Наталья Поваляева
Издержки профессии, или Перемена Участи

Усы

Однажды у мистера Оливера Броуди, исполнявшего роль Второго Гостя в пьесе миссис Августы Смитсон «Венера с Портобелло-роуд», прямо на сцене отклеились усы.

«Ну и что? – скажете вы. – Подумаешь! В театре это обычное дело, там что ни вечер – то либо усы отклеятся, либо фестон оторвется, либо еще какой конфуз приключится. А в Опере, говорят, вообще был недавно скандальный случай: от золотой колесницы, в которой на сцену выезжала прима мисс Фелиция Тонбридж, отвалилось колесо, отчего все сооружение завалилось набок, отдавив ногу Третьему Пажу и распугав массовку. Прима же и вовсе заработала себе вывих левого лучезапястного сустава и новую фобию (вдобавок к восьми уже имевшимся). А вы говорите – усы отклеились!».

Однако случай с мистером Броуди особенный.

У Оливера Броуди были две причины для постоянного уныния: во-первых, главный режиссер театра «Котомка пилигрима» мистер Руперт Паттерсон-Уэст не давал ему главных ролей, а во-вторых, у Оливера Броуди не росли усы. А чтобы играть хотя бы второстепенные роли, усы нужны были непременно – такое было у мистера Паттерсона-Уэста видение второстепенных ролей. Он был режиссер-экспериментатор, этот Паттерсон-Уэст, и считал, что если ты играешь, скажем, Дворецкого, или Второго Гостя, или Случайного Попутчика, или другую какую малозначительную роль – изволь обзавестись усами, для эффектности образа. А главные роли, напротив, режиссер видел чаще всего в безусом исполнении, отчего с некоторыми актерами у него вышел непримиримый конфликт.

Оливер Броуди однажды решил было поговорить с режиссером напрямую – мол, раз вам на главные роли нужны безусые, а у меня усы как раз не растут, то отчего бы вам, вместо того, чтобы подвергать страданиям знойного усача мистера Филиппа Инглиша, не взять меня? Но режиссеры-экспериментаторы простыми путями не ходят, и потому мистер Оливер Броуди как пришел на прием к мистеру Паттерсону-Уэсту безусым исполнителем усатых второстепенных ролей, так в том же качестве и ушел.

В общем, мистеру Броуди постоянно приходилось наклеивать усы, а он это дело очень не любил. Потому что боялся, что однажды отклеятся эти усы прямо не сцене! И не зря боялся – гримерша, старая мисс Кинзли, пила горькую, воровала реквизит и разбавляла клей (а ворованные усы, бороды и парики вместе с «удержанным» клеем она относила старьевщикам на рынок в Спиталфилдс).

В общем, в тот роковой день, о котором мы рассказываем, страхи мистера Броуди осуществились. Правда, поначалу казалось, что пути к спасению еще не отрезаны. В тот самый момент, когда отклеившиеся усы, совершив непродолжительный полет, приземлились у штиблет Оливера Броуди, последний стоял к публике спиной. Так режиссер придумал – Второй Гость, обидевшись на реплику Первого Гостя, отворачивается спиной к публике и нервно теребит салфеточку на кофейном столике. Переживает. А Первый Гость тем временем окутывает Венеру (ту, что с Портобелло-роуд) своим обаянием.

Ну, мистер Броуди (никогда еще спина обиженного Второго Гостя столь зримо и достоверно не передавала глубокие переживания героя!) так решил: сделаю вид, что Второй Гость в расстроенных чувствах уронил запонку, наклонюсь, незаметно усы подберу и как-нибудь на место пристрою.

Но не тут-то было.

Первый Гость, гнида, каким-то чудом заметил аварию, случившуюся со Вторым Гостем, и ровно в ту секунду, когда Оливер Броуди наклонился за воображаемой запонкой, подошел и наступил прямо на усы! Тут надо сказать, что мистер Броуди с Первым Гостем – то есть, с мистером Лоуренсом Барретом – давно были на ножах из-за разногласий в трактовке пьес Ноэла Коуарда. Но чтобы так низко пасть!

Возмущение ослепило мистера Оливера Броуди, и он, забывшись, выкрикнул:

– Ах ты, гад! Отдай усы!!!

В зале воцарилась мертвая тишина. Второй Гость повернулся к зрителям лицом и, указывая рукой на Первого Гостя, выкрикнул вторично:

– Он на усы мои наступил! Я убью тебя, скотина!

Последняя реплика адресовалась уже не публике, а Первому Гостю. Сдернув с кофейного столика салфеточку (китайская вазочка с драконами при этом упала и разбилась вдребезги, вызвав овацию в первых рядах), Оливер Броуди смазал ею по лицу Лоуренса Баррета и объявил:

– Я вызываю тебя! Выбирай оружие!

Зал моментально оживился и стал принимать горячее участие в действии.

– Эй, безусый, вмажь ему в челюсть, чего тянуть волынку!

– Подсечку левой!

– Давайте на шпагах!

– Принесите мушкеты!

Актриса, играющая Венеру, обхватив голову руками, бросилась за кулисы, а вместо нее из кулис появился румяный бутафор, несущий две шпаги. Неловко всучив оружие дуэлянтам, он отвесил поклон публике и под бурные аплодисменты удалился (впоследствии выяснилось, что вынос шпаг был экспериментальным экспромтом мистера Паттерсона-Уэста, который следил за развитием конфликта из кулис).

Засим последовала дуэль. Оказалось, что Оливер Броуди – отличный фехтовальщик (не зря, не зря он потратил один фунт, пять шиллингов и четыре пенса на уроки мистера Карла фон Геймлица!), чего нельзя было сказать о мистере Лоуренсе Баррете. Вскоре вероломный Первый Гость был повержен, усы вызволены из-под гнета, а мистер Броуди сорвал самые громкие в своей жизни овации.

Но это еще не финал истории!

После того, как смолкли аплодисменты и разошлись последние зрители, а истыканного бутафорской шпагой Лоуренса Баррета увезли в лазарет, в гримерку к Оливеру Броуди зашел невысокого роста лысый человечек в сером костюме с белой гвоздикой в петлице. Человечек этот оказался продюсером самой крупной кинокомпании «Пикчерс», и выяснилось, что компания эта готовит съемки картины про знаменитого фехтовальщика месье Труаве из Лилля. И вот – поверите ли? – в компании в этой все никак не могли найти актера на главную роль. Слишком уж измельчало великое искусство фехтования нынче, молодые актеры совсем не умеют драться задорно, с выдумкой. «Вот как вы сегодня дрались!» – сказал человечек Оливеру Броуди и предложил ему главную роль в будущем фильме.

И с того дня жизнь Оливера Броуди переменилась. Он уволился из «Котомки паломника», блестяще снялся в роли месье Труаве из Лилля (что характерно – усы во время съемок ни разу не отклеились!), получил массу предложений на дальнейшие съемки, женился и купил себе «Маудслей».

А Лоуренса Баррета разжаловали в актеры второго плана, и теперь Второго Гостя в пьесе «Венера с Портобелло-роуд» играет именно он. Рассказывают, что уже трижды во время спектаклей у него отклеивались усы, и что якобы зрители перед началом представления заключают пари: отклеятся или не отклеятся на этот раз? Также поговаривают, что это – очередная экспериментальная находка режиссера: мол, он специально подговаривает миссис Кинзли время от времени разбавлять клей сильнее обычного, а та и рада стараться.

Ну, кто знает, кто знает…

Джонни Макгилл в стране чудес

Однажды Джонни Макгилл по прозвищу «Финнеган» свалился с лесов. Кто-то, возможно, скажет: «Экая невидаль! Подвыпивший строитель с лесов навернулся!» Действительно, о таком событии «Таймс» не сообщит на первой полосе, да и на последней – скорее всего, тоже.

А все же история Джонни Макгилла заслуживает внимания.

Джонни был, в общем-то, хороший малый – никто лучше него не замешивал раствор, никто не клал ровнее кирпич, а слышали бы вы, как он пел «Долог путь до Типперари»! Однако мало кто из знавших Джонни-Финнегана близко, мог похвастаться, что когда-либо видел его трезвым.

Утро Джонни начиналось с пинты темного, а ланч не мыслился без стакана джина. Завершив дневные труды, Джонни и его товарищи шли в паб «Рога и трилистник», где Джонни выпивал еще пива и еще джина, исполнял пару патриотических песен, после чего неизменно падал под стол. Иногда перед падением под стол Джонни принимал участие в общей потасовке, каковые в стенах «Рогов и трилистника» случались нередко и были чем-то вроде оздоровительной гимнастики для завсегдатаев заведения.

В тот день, о котором мы ведем повествование, Джонни работал на строительстве доходного дома по левой стороне Беркли-Роуд. Дело было после ланча, и в багаже Джонни была уже пинта темного и два стакана джина. Не бог весть какая нагрузка для человека с кличкой «Финнеган», скажете вы – но стояли жаркие августовские дни, послеполуденное солнце пекло немилосердно, и Джонни сморило. Нагнулся он за мастерком – да и завалился на бок, снес хлипкое ограждение и рухнул вниз.

– Финнеган, ты чего, черти меня раздери?! – услышал Джонни голос Патрика Конли по кличке «Рябой», а потом что-то твердое и холодное ударило его по голове, и свет погас…

…а потом снова включился.

Джонни сел, осторожно потрогал голову (вроде целая) и огляделся. Он сидел на полу комнаты, из которой во все стороны расходились длиннющие коридоры. Прямо напротив Джонни в стене была дверь, по обеим сторонам от которой висели фотографии. Очень много фотографий. Среди них Джонни признал Пата Конли (мелькнула мысль: «И чего это рожа Рябого тут висит?»), свою покойную бабушку Аделину (которая за всю жизнь ни разу не сфотографировалась) и хозяина булочной, что на углу Арлингтон-роуд и Миллер-стрит.

Вдруг дверь отворилась, и в комнату вбежал крохотный человечек с несоразмерно большой головой, на которую был надет коричневый блестящий цилиндр, расшитый золотой нитью и бисером. Человечек трижды обежал комнату по кругу и, пригласительно взмахнув правой рукой, бросился в один из коридоров. Джонни испытал некоторую досаду от того, что ему не дали досмотреть фотографии, но интуиция подсказывала, что пренебречь приглашением никак нельзя.

Он поднялся и бросился вслед за человечком, которого мысленно уже успел окрестить Головастиком. Головастик бежал весьма проворно, и поспевать за ним на первых порах было нелегко. К тому же коридор выделывал головокружительные повороты и причудливые петли. Однако Джонни заметил, что чем дольше он бежит, тем больше бег становится похож на полет. Достаточно было раз хорошенько оттолкнуться ногами от пола – и ярдов двадцать-тридцать свободного полета обеспечены. А вскоре прикасаться к полу и вовсе стало не нужно – лишь время от времени Джонни отталкивался руками от стен, чтобы вписаться в очередной крутой поворот.

Гонка по коридору определенно понравилась Джонни-Финнегану, однако от постоянных поворотов слегка закружилась голова. Внезапно коридор закончился, и Джонни на полной скорости вылетел на широкую площадь, в центре которой стояла высокая колонна. Головастик, набирая высоту кругами, взлетел на самый верх колонны, встал на постамент и окаменел, при этом его цилиндр превратился в треуголку.

– Так это ж Трафальгарская площадь! – обрадовался Джонни. – Тут недалеко остановка омнибуса должна быть! Доеду до Беркли-Роуд.

И точно – была остановка. На ней стояли два слона на высоченных тонких, словно бы паучьих ножках. Раздался звук клаксона, и появился омнибус. Когда он подъехал к остановке, ноги у слонов сложились, как подзорные трубы, а сами слоны превратились в двух полноватых господ, одетых в одинаковые цилиндры и фрачные пары.

Вместе с бывшими слонами Джонни вошел в омнибус и сел у окна. За окном, однако, вместо городских улиц образовалась водная гладь. Джонни принялся нервно грызть ноготь на большом пальце (плавать он не умел). Вскоре омнибус растворился в воздухе вместе со всеми пассажирами, и Джонни оказался один в объятьях волн. Но не успел Джонни начать тонуть, как слева от него выросла гигантская стена воды, впоследствии оказавшаяся огромной рыбиной. «Черти меня раздери!» – процитировал Джонни своего коллегу Пата Рябого, и моментально был проглочен морским чудищем.

– Вот и конец, – подумал Джонни, но ошибся.

Внутри чудища обнаружилась комната, обшитая дубовыми панелями и устланная ковром с длиннющим ворсом, в котором, словно в океанских глубинах, безвозвратно тонул всякий звук. Посреди комнаты стоял массивный стол с зажженной керосиновой лампой и письменным прибором, а у стола – стул с длинной зубчатой спинкой в средневековом стиле. В дальнем конце комнаты, за тяжелыми бархатными драпировками, угадывалась дверь. Как только Джонни ее приметил, дверь отворилась, и в комнату бесшумно вошел дрозд, одетый в цилиндр и строгий, наглухо застегнутый сюртук. Подмышкой дрозд нес мелко исписанные листки писчей бумаги.

Подойдя к столу, дрозд отодвинул стул и сел. Достал из кармана сюртука пенсне, пристроил на клюв. Сверился с записями. Затем поднял глаза на топтавшегося возле стола Джонни и спросил:

– Джонни Макгилл, также известный как Финнеган?

– Да, – кротко ответил Джонни дрозду.

– Сколько миль до Типперари? – далее спросил дрозд, чем сперва поставил Джонни в тупик. Однако Джонни быстро совладал со смущением и ответил:

– Это смотря откуда считать, сэр. Если, скажем, от Килкенни идти, так выйдет недалеко, а если…

– Пьешь, Джонни? – перебил его дрозд.

Джонни от неожиданности аж задохнулся, а затем, разглядывая ворсинки на ковре, промямлил еле слышно:

– Ну, пью…

– Ты кончай это, Джонни Макгилл, а не то! – сказал дрозд, но не пояснил, что именно – «а не то». После чего подбросил в воздух свои бумаги, которые тут же превратились в белых мотыльков и скрылись где-то под потолком, встал из-за стола и потушил керосиновую лампу.

Настала тьма.

А потом включился свет.

– Гляди-ка, шевелится, – послышался голос Пата Рябого. – Черти меня раздери!

– Ишь ты, не убился! – выразил изумление Вуди Пруфрок.

– Чудеса, да и только, – вторил ему Билли Косой.

Джонни-Финнеган открыл сперва левый глаз, затем правый, осторожно огляделся по сторонам и сел. Он снова был на Беркли-Роуд, вокруг него валялись обломки лесов и перевернутая лохань с раствором («Неслабо же я летел!» – подумал Джонни), а трое закадычных друзей участливо склонились над ним.

– Кажись, неслабо я летел! – уже вслух произнес Джонни, к великой радости аудитории.

– Живой, паршивец! – сказал Вуди и хлопнул Джонни по плечу.

– Черти меня раздери, – добавил Пат.

Тут Джонни посмотрел на Пата, сощурив глаза, и вдруг сказал:

– Кстати, Пат, а где та конторка, что осталась тебе от бабки?

Патрик Рябой вытаращил глаза и даже забыл обратиться к чертям со своей традиционной просьбой.

– В ло… ломбарде, уж третья неделя пошла, как снесли, – пробормотал, наконец, он. – Бетси сказала – дома толку от ней все равно никакого, а если она вдруг старинная окажется, так может, удастся выручить гинею или даже две…

– Так беги скорей и выкупай назад! – вскричал Джонни, все еще сидя на мостовой. – В той конторке есть потайной ящичек, а в нем – семьдесят три золотых соверена!

– Черти меня… – промямлил Пат и сел на мостовую. – А ты как прознал?

– Да бабка твоя сказала, – отмахнулся Джонни и стал с кряхтением подниматься.

Вуди и Билли синхронно покрутили пальцем у виска, а Пат попытался слабо возразить в том смысле, что бабка его уж тридцать лет как покойница. Однако Джонни его не слушал – он был занят своим гардеробом. Брюки были очень уж нехороши – все в строительной пыли и щепках. Джонни потянул из кармана носовой платок, но вытащил не один, а целую гирлянду разноцветных платков, длиною никак не меньше пяти ярдов. Вуди и Билли бочком, как бы никуда не спеша, перешли на другую сторону Беркли-Роуд и там припустили бегом, а Пат Рябой отправился прямиком в ломбард. Джонни же осмотрел полуразрушенные леса, покачал головой и пошел домой.

С того дня произошло несколько знаменательных событий. Патрик Рябой выкупил из ломбарда конторку, в которой, после нескольких часов поисков, был-таки обнаружен потайной ящичек, а в нем, как и обещал Джонни-Финнеган, лежали семьдесят три золотых соверена и серебряный наперсток времен королевы Анны. Пять соверенов Пат отдал Джонни, и последний распорядился деньгами так: два соверена положил в банк, еще два спрятал в носок – на черный день, а на пятый соверен купил себе твидовый костюм и разместил во всех газетах, включая «Таймс», объявление следующего содержания:

Джон Финнеган Макгилл

Спиритические сеансы,

поиск пропавших вещей и домашних животных,

фокусы и волшебства.

Спрашивать по адресу: Мейден-лейн, 18.

Стоит ли добавлять, что с тех пор Джонни не брал в рот ни капли спиртного!

Кисть, перо и пуанты

Однажды танцовщица кордебалета Нора Лейн попала пуантом в глаз приме-балерине Констанции Вуллерби. «И что с того? – скажете вы. – В мире балета, где зависть и тщеславие пляшут нескончаемый танец не только за кулисами, но и на самой сцене, таким событием никого не удивишь!»

Однако же случай Норы Лейн отличается от множества схожих происшествий тем, что юная Нора не хотела попадать в глаз Констанции Вуллерби – ни пуантом, ни чем-либо еще. Честное слово! Вот вы не верите, а зря.

Дело было так. На вечерней репетиции в Ковент-Гардене «прогоняли» второй акт «Лебединого озера», и как-то сразу всё не задалось. Сначала долго не могли успокоить Зигфрида – мистера Персиваля Стоукса, в личную гримерку которого забыли принести букет фиалок, а без фиалок артист – по его собственным словам – никак не мог «настроиться на волну прекрасного». Затем мисс Вуллерби (еще без фингала под глазом) в кулуарной беседе с работницей пошивочной мастерской миссис Блайнд обозвала хореографа «мерзким стручком», а хореограф это услышал и парировал выпад примы, назвав ее, в свою очередь, «хромой цаплей», что повлекло за собой двадцатиминутную перепалку с попыткой (к счастью для всех, неудавшейся) рукоприкладства со стороны мисс Вуллерби. В довершение всего работник сцены Билли Пилфри, будучи в подпитии по случаю сердечной раны, упал в оркестровую яму и, хоть сам чудом не пострадал, нанес легкие повреждения мисс Диане Роуз и ее виолончели.

Когда же, наконец, всеобщими усилиями удалось успокоить безутешного мистера Стоукса, усмирить разбушевавшуюся мисс Вуллерби, умаслить обиженного хореографа и распутать колтун из сомлевшего Билли Пилфри, перепуганной мисс Дианы Роуз и ушибленной виолончели, случилось это. Прямо во время танца у мисс Норы Лейн развязалась ленточка, и левый пуант отправился в свободный полет. Всё произошло так стремительно, что поначалу никто не усмотрел связи между вскриком «Ой!» танцовщицы кордебалета и потоком ругательств, которыми внезапно разразилась мисс Вуллерби. Однако вскоре связь была установлена. Прима, левой рукой закрывая ушибленный глаз, а правой потрясая подобранным со сцены «снарядом», обещала собственноручно четвертовать ту, которая посмела совершить это коварное злодеяние. Внимательно оглядев уцелевшим глазом ноги танцовщиц кордебалета, мисс Вуллерби безошибочно определила виновницу и собралась тут же, на месте, привести свою угрозу в исполнение. Лишь слаженные действия всех участников постановки позволили не допустить кровопролития, и пока Зигфрид (впоследствии укушенный за запястье) с тремя танцовщицами кордебалета и хореографом удерживали жаждущую отмщения мисс Вуллерби, остальные уводили в безопасное место рыдающую Нору Лейн.

С этого момента жизнь Норы Лейн сделалась невыносимой.

Наутро после инцидента Нору вызвал директор труппы, внимательно и даже, казалось, сочувственно выслушал ее перемежающиеся всхлипами оправдания, но ясно дал понять, что от последствий сего прискорбного случая он ее оградить не сможет.

А последствия не заставили себя ждать.

Мисс Вуллерби, понятное дело, в театр не явилась, однако на своем столике в гримерке Нора обнаружила черную увядшую розу и уведомление от адвоката примы-балерины о том, что последняя подала на Нору иск в суд о злонамеренном членовредительстве. Коллеги, плохо скрывая ликование по поводу фингала под глазом всеми нелюбимой примы, всячески выказывали Норе поддержку, но от этой поддержки ей становилось только хуже.