Юлия Алейникова
Ангел Смерти

Глава 1

Лена сидела, прижавшись лбом к холодному дребезжащему стеклу, и смотрела на залитые солнцем улицы, словно бы и не видя проплывавших за окном трамвая домов.

Прошел уже месяц из отпущенных ей трех, а она так ничего и не придумала, а время неумолимо утекает – по минутам, часам, дням. И такое напряжение!

Лена прикрыла глаза, вновь вспоминая тот вечер, когда ее чудесная, идеальная, счастливая жизнь разбилась вдребезги.

Всю свою сознательную жизнь Лена гордилась собой – и не без оснований. Она была умна, красива, имела прекрасное образование. У нее были успешная карьера, счастливая полноценная семья и дом – полная чаша.

Ее супруг, Анатолий Игоревич, состоял в должности главврача одной из крупнейших больниц города. Лена работала старшим научным сотрудником в фонде графики музея истории города, она организовывала выставки, готовила новые экспозиции, писала научные статьи и при этом была безупречной женой и хозяйкой. Ее жизнь была полна гармонии и достоинства. В свои тридцать девять лет Лена сохранила подтянутую фигуру, она всегда тщательно следила за внешностью и одевалась со сдержанной элегантностью, приличествующей ее возрасту и статусу. С такой женщиной не стыдно появиться в гостях и на приеме, ее приятно представить начальству. И Лена была уверена, что в успехах мужа есть и ее немалая заслуга. Это она создала ему условия для карьерного роста, она так устроила дом, полный красоты и уюта, поддерживала в нем чистоту. Она, Лена, воспитала двух прекрасных детей, которые не хамили взрослым, читали книги, уважали родителей. Дочь училась в музыкальной школе, сын играл в теннис, оба усиленно занимались иностранными языками. В их доме никогда не разговаривали на повышенных тонах, не оскорбляли друг друга, и в этом также была заслуга Лены. Она незаметно распределила сферы ответственности, в которых каждый из супругов имел решающее слово. Лена занималась детьми и хозяйством: выбирала школы, искала репетиторов, составляла планы семейного бюджета. Анатолий обеспечивал семью. Он выделял сумму на семейный отдых, а она решала, где именно они будут отдыхать. Муж приобретал квартиру и находил ремонтную фирму, а Лена занималась дизайном и покупкой мебели. Это не значило, что они никогда не советовались друг с другом, просто каждый заранее знал, в каком случае за кем остается решающее слово. И все были счастливы.

Друзья и знакомые искренне восхищались их семьей, считая Лену и Анатолия идеальной парой. Так же считала и Лена – до того самого вечера, когда муж, поздно вернувшись домой, пригласил ее в гостиную и, прикрыв за собой дверь, сообщил своим обычным спокойным голосом, что он подал на развод.

В первые несколько секунд ей показалось, что она неправильно расслышала или не поняла, о чем именно он хочет ей сообщить, а поняв, решила, что это шутка.

– Это не шутка. Сегодня я отнес заявление в ЗАГС. У нас дети, так что разводиться будем по суду. Он состоится через три месяца. Материальные вопросы я уже решил. Квартира и дача останутся вам, на детей я буду выплачивать алименты, по двадцать тысяч рублей ежемесячно на каждого.

– Сорок тысяч получается? – автоматически повторила Лена. – Но этого будет мало, мы не сможем жить на такие деньги.

– Ты забываешь о своей зарплате, – сухо напомнил ей муж.

Действительно! Свою зарплату Лена привыкла тратить на себя. Салон красоты, косметика, подарки родным и прочие шпильки-булавки.

– Если у тебя больше нет вопросов… – проговорил, направляясь к двери, муж.

И тут Лена спохватилась.

– Но почему?! Толя, что случилось?! Я ничего не понимаю! – Она почувствовала, что впервые в жизни близка к настоящей истерике. – Как же так?! А отдых? Наш отпуск?.. А юбилей?!

В сентябре у родителей мужа должен был состояться юбилей – золотая свадьба, и Лена, со свойственной ей предусмотрительностью, уже загодя занялась подготовкой, искала ресторанный зал, продумывала меню, список гостей, прикидывала, что подарить…

– Какое это имеет значение? – пожал плечами муж, глядя на нее с каким-то презрительным сожалением.

– Действительно… Прости. – Лена попробовала собраться с мыслями. – Толя, я не понимаю – почему? У нас же все так хорошо… Мы же с тобой счастливы? – Последняя фраза прозвучала скорее как вопрос, как-то жалко и неуверенно.

– Ты – да, счастлива, – подтвердил он. – А мне надоело жить, как на обложке глянцевого журнала, изображать члена великосветского семейства, разговаривать шепотом и надевать к ужину галстук!

Да, Лена всегда стремилась поддерживать в доме определенный стиль, а потому ужинали они всегда в гостиной, с парадной сервировкой и опрятно одетые. Она не допускала ношения в доме вытянутых на коленях спортивных штанов и рваных вылинявших футболок. Ей всегда казалось, что Анатолию импонирует ее стремление к эстетике, к культуре быта.

– Мне надоела жизнь в семье «высокой культуры быта», – словно в ответ на ее мысли бросил муж. – Я не социалистический плакат образцового семьянина, я живой человек, и я хочу живых отношений, а не чопорной показухи, я хочу любви, а не заезженного ритуала – по часам, два раза в неделю, с секундомером в руке.

– Толя, это… невозможно! Я так старалась, я думала, ты счастлив! Толя, это пройдет! Ты просто устал! – торопливо заговорила она, пытаясь осмыслить брошенные ей в лицо обвинения. – У нас же дети. Что они скажут?! А соседи?.. Друзья?.. Толя, так нельзя. Умоляю тебя, не делай этого! – Глупый, бессмысленный испуг охватил все ее существо. Это какой-то кошмар. Это жуткий сон… Это неправда! Такого просто не может быть. Это шутка! Глупая, жестокая шутка!

– Лена! Мы разводимся. Я все решил. Разговор окончен. – Голос мужа звучал четко, решительно, как на производственном совещании.

– Я не дам тебе развода! – вдруг выпалила Лена. – Не дам!

– Напрасно. Я рассчитывал на твое благоразумие, – глядя на нее равнодушными, холодными глазами, ответил муж, опускаясь в кресло. – Развод я все равно получу, но ты из-за такого своего поведения можешь сильно проиграть. Я советую тебе еще раз подумать.

Он встал и ушел в спальню. А Лена осталась в гостиной. Она опустилась на стул возле обеденного стола, рядом с прибором мужа, и просидела на этом стуле всю ночь.

Утром она вышла в кухню, накормила детей завтраком, проводила Анатолия, потом позвонила на работу и отпросилась по семейным обстоятельствам. А затем пошла в спальню и долго лежала на постели, глядя в потолок. Ей не хотелось ни есть, ни пить, ни двигаться. К трем часам дня, когда дети должны были вернуться из школы, она приказала себе встать, умыться, переодеться и накрыть на стол. Она уже все обдумала. Это просто недоразумение, кризис среднего возраста. Это пройдет. Надо только потерпеть. Никакого развода не будет! Толя обязательно успокоится, извинится перед ней, и они будут жить как прежде, никогда не вспоминая об этом кошмарном происшествии. Главное – вести себя как ни в чем не бывало. Не устраивать скандалов, не выяснять отношений, готовить его любимую еду, следить за его одеждой, и все наладится. И так она и сделала.

Все шло гладко. Анатолий поздно возвращался домой, она не лезла к мужу с вопросами, старалась вообще пореже обращаться к нему. Детям Лена объяснила, что в больнице идет министерская проверка, поэтому папа задерживается допоздна на работе и к нему лучше не приставать. Постепенно Лена успокоилась. Все шло своим чередом, пока спустя две недели она не заглянула в ящик секретера, куда муж клал два раза в месяц деньги на хозяйственные нужды, и не обнаружила там тех самых сорока тысяч и ни копейкой больше.

Это было почти втрое меньше, чем сумма их обычного месячного бюджета. Лена задумалась. А может, она слишком легкомысленно отнеслась к происходящему? А вдруг все это вовсе не шутка? Вдруг Анатолий действительно решил развестись? Как бы абсурдно это ни звучало.

Лене вспомнились ее разведенные подруги и приятельницы, в одиночку тянувшие детей на жалкие алименты. Она всегда им сочувствовала, но в душе с неким затаенным самодовольным превосходством считала их неудачницами, не сумевшими удержать в доме мужей, создать подходящую атмосферу в семье. Обеспечить мужу комфортный уют. Теперь, вспоминая свои глупые, горделивые, недостойные мысли, она даже покраснела. Оказывается, сколько ни старайся создавать «уют и атмосферу», от подобных несчастий не застрахован никто. Даже она! Но сейчас ее мысли были заняты не столько самобичеванием, сколько воспоминаниями о постоянном финансовом цейтноте у подруг-разведенок. Денег в таких семьях всегда катастрофически не хватало. О господи! А ведь и Полина, и Никита, какими бы воспитанными они ни были, ужасно избалованы. К тому же им нужны репетиторы, иностранные языки, одежда, всякие там гаджеты… Они привыкли уезжать на отдых в Европу…

Европа! Лена вздохнула. Она уже начала разрабатывать маршрут, по которому они должны были поехать путешествовать этим летом. Составила список достопримечательностей, которые им следовало осмотреть, и ресторанов, в которых стоило пообедать. Теперь ничего этого не будет.

А образование? Еще недавно они с Толиком говорили о том, что детей нужно отправить учиться за границу. Толик предлагал Америку, Лена – Европу. Европа ближе, туда можно примчаться на помощь детям в любую минуту… Но теперь ни о какой Европе и речи быть не могло. Или Анатолий будет оплачивать их учебу отдельно? А если он не захочет этого делать?..

– Господи, ну почему он решил со мной развестись?! – Этот вопрос, заданный Леной самой себе вслух, помог ей сосредоточиться на самом главном. До сих пор размышляя о причинах его решения, она копалась в себе, придумывала оправдания его поступку, списывая все на гормоны, перестройку организма, нервные перегрузки; вспоминала всю их совместную жизнь, копалась в мелочах, но теперь ей впервые пришла мысль о том, что причина-то может быть и в другом. Не в их общей жизни. Мужья ее подруг всегда уходили из семьи к другой женщине. – О господи!..

Лена вскочила. Официально рабочий день мужа заканчивался в шесть часов вечера. Сейчас было четыре. Лена привела себя в порядок, дождалась детей, накормила их, проводила на занятия и выскочила из дома.

Машину она не водила, считала это чисто мужским занятием, предпочитая ездить на работу на общественном транспорте, изредка – на такси, а за продуктами они ездили вместе с Толиком. Но сегодня, когда время поджимало, она пожалела о своих предрассудках. Теперь, в ее новой жизни, машина им понадобится.

Глава 2

Анатолий Игоревич вышел из дверей больницы под руку с высокой стройной блондинкой в короткой норковой шубке и в высоких сапогах на шпильке. Мэрилин Монро с мозгами. Так определила типаж своей соперницы Лена. Увиденное ее ужаснуло. Ее муж, ее Толик, изменил ей! Нет!.. Еще хуже!.. Он предал ее, бросил ради другой женщины! Лена почувствовала такую горечь, обиду и опустошенность, что не заметила, как привалилась к красной кирпичной стене больницы и зарыдала в голос. Она стояла и ревела… Может быть, час, а может, и дольше. Никто не обращал на нее внимания. Она стояла за углом корпуса, в стороне от основной аллеи, и никто, кажется, не видел ни ее горя, ни ее унижения. А потом она поехала домой и всю дорогу думала: что же ей дальше делать? Как теперь жить?

Как он мог?! Этот вопрос бесконечно, сотни, тысячи раз возникал в ее голове – и не находилось на него ответа. Как ей теперь жить? Что делать? Куда возить детей на отдых? Как выезжать без машины на дачу? Что она скажет знакомым? Родителям? Друзьям?..

Она вспомнила всех их знакомых, которые так любили бывать у них в доме, хвалили ее как хозяйку, делали комплименты их семье, завидовали, ненавидели, презирали. Да, да! Раньше она, ослепленная собственным самодовольством, ничего этого не понимала, но теперь! Боже, какой стыд! «Лучше бы он умер, чем… так!» – в отчаянии подумала Лена. Ведь тогда она бы осталась всеми уважаемой вдовой. Ее бы жалели, ей бы помогали, сочувствовали. Конечно, тогда она лишилась бы тех самых сорока тысяч в месяц, зато сохранила бы самоуважение. К тому же у них, точнее у мужа, на счетах в разных банках – он не любил хранить деньги в одном месте – имелись значительные накопления. Господи! А ведь у нее даже на черный день ничего нет! Она так безгранично ему доверяла! Была так в нем уверена!

«Предатель! Мерзавец! Чтоб он сдох!..» Черные, неведомые ей прежде слова и мысли выплывали из глубин подсознания, наполняя ее мозг зловонным туманом ненависти, растекаясь в душе, словно чернильное пятно, выпущенное каракатицей.

Лена ехала в битком набитом автобусе, не замечая толкавшихся рядом с ней людей. Она представляла себе похороны мужа: торжественные речи, поминки, себя – всю в черном, стоящую у гроба. Да, если бы он умер до развода, они были бы спасены от позора, от нищеты, от унижения. Но Толик в прекрасной форме. Ему не грозят ни инфаркты, ни инсульты. Он их всех переживет! Он обыгрывает Никиту в теннис, регулярно ходит в бассейн, занимается в спортзале. Раньше Лена им гордилась, но теперь эта забота мужа о собственной физической форме вызвала в ней приступ ненависти и глухого раздражения. В этот момент она сама была готова его убить. Она вспоминала, как он поцеловал блондинку, стоя у машины, как та по-хозяйски кинула сумочку на заднее сиденье и устроилась на ее – Ленином – месте, рядом с ее – Лениным – мужем.

Убила бы его! Убила! И это спасло бы… все!

А ночью она лежала в постели рядом с Анатолием. Он продолжал спать в их общей спальне, но под отдельным одеялом. Лена чувствовала, что, ложась с ней в кровать, он словно бы опускает между ними стальную заслонку. И вот ночью, лежа с ним в кровати, она вдруг поняла, что ей нужно делать. Ей надо убить его!

Только сделать ей это следует самой. Лично. Никаких посторонних, никаких… киллеров. Свидетели ей не нужны! Лена повернулась на бок и взглянула на мужа. Он спал, лежа на спине, и на фоне освещенного фонарями окна она хорошо видела его профиль. Конечно, это должно быть что-то… безобидное. Разбить ему голову или ударить его ножом она не сможет. А значит, ей остается проверенный веками, исконно женский способ: отравление.

Лена отвернулась от мужа и вновь легла на спину. Главное – не допустить очевидных промахов и остаться вне подозрений.

Лена поняла, что больше она не может лежать, притворяясь спящей. Она тихонько встала и пошла в кухню.

Что помогает полиции найти убийцу? Наличие мотивов, возможностей… свидетели и орудие убийства. Мотив у нее есть – развод. Но об этом еще никто не знает. Даже дети. А следовательно, если она будет вести себя как ни в чем не бывало, никто об этом мотиве никогда не узнает. Главное – держать лицо, что она, к счастью, и делала. Дальше… Умереть он должен не дома, лучше всего – на работе. И яд надо достать действенный, но общедоступный. Чтобы полиция не могла потом выйти на нее через продавца. Это будет самым сложным… От этих черных мыслей Лена испытала такой подъем, что даже грядущие сложности не испортили ей настроения.

В первые три дня после принятия этого судьбоносного решения она себя чувствовала почти счастливой. Коллеги по работе даже стали интересоваться, что с ней произошло, пришлось ей придумывать какие-то оправдания, но аккуратно: потом, после убийства, ее коллег спросят, не заметили ли они в Лене каких-то странностей, те вспомнят о перепадах ее настроения и приведут придуманные ею оправдания, а полиция примется все проверять, и вот тут накладок быть не должно.

– Чепуха. Стыдно говорить, – краснея, тихим шепотом отвечала коллегам Лена. – У нас с Толиком сейчас словно второй медовый месяц начался. В нашем возрасте это настоящее безумие!

Коллеги ее уверяли, что она еще молода, что с таким мужем ей просто повезло и что при таких отношениях еще и родить можно – и тут же теряли к ней интерес.

По вечерам Лена усиленно искала в компьютере полезную информацию о ядах, об их составах, о способах отравлений, об эффективности и методах получения ядовитых веществ. Дети спокойно учились, муж жил своей новой жизнью, ожидая дня развода. Но, к счастью, жил он в их квартире и попыток рассказать детям о грядущих переменах в их жизни не предпринимал, что Лену полностью устраивало. Что ее удивляло в этот период, так это полное равнодушие детей к происходившему в доме, в семье. Раньше они не реже четырех дней в неделю ужинали всей семьей. Теперь же Анатолий появлялся дома лишь поздно вечером и, как правило, абсолютно сытый. С Леной они почти не разговаривали, и даже его общение с детьми стало каким-то отстраненным, натянутым.

Никита с Полиной ничего не замечали. Они учились, бегали на тренировки и дополнительные занятия, сидели в Интернете и словно бы не видели, что творится в доме, но Лене и это было на руку. Плохо было другое. Время шло, а никакого решения проблемы она не находила.

Существовало огромное количество действенных современных ядов, действовавших медленно и эффективно, или мгновенно и эффективно, и даже таких, которые полностью распадались в организме после смерти жертвы, так что их никак нельзя было бы выявить. Но все они были труднодоступны. Нет, их можно было купить, но Лена уже вывела аксиому о том, что обнаружение такого яда неизбежно выведет полицию на продавцов, а они сдадут ее. Впервые в жизни Лена пожалела, что она не химик. В Интернете давалась куча рекомендаций, как получить то или иное снадобье, приводились формулы… Но она совершенно ничего в этом не понимала, а самое главное, понятия не имела, где достать исходные вещества.

Время шло. Выход не находился. Лена теряла уверенность. Она с ужасом смотрела на календарь, считая в уме дни и недели. Она не могла делать никаких заметок, не могла ни с кем поделиться, даже постоянно нараставшее внутреннее напряжение ей приходилось держать под контролем. Все должно быть как всегда, твердила она себе, как мантру. На работе за ней наблюдали коллеги, дома – дети. Единственное место, где она чувствовала себя свободно и могла расслабиться, был транспорт. Иногда она мечтала сесть утром в трамвай и ехать на нем куда угодно до самой ночи. Но плакать в транспорте тоже было нельзя. А плакать хотелось, все чаще и чаще Лена чувствовала приступы невроза, иногда она была готова сорваться, ей стоило огромных усилий сохранять привычное, ровное свое отношение к окружающим. Каждая мелочь грозила вывести ее из себя, чиркала по нервам, словно медиатор по струнам гитары.

Дошло до того, что ей пришлось купить сильнодействующее успокоительное, переложить таблетки в пачку из-под мезима и принимать потихоньку от окружающих.

Она с трудом заставляла себя встречаться c подругами, но отказать им было нельзя. Это нарушило бы обычный ход ее жизни. Ссылаться на вымышленные болезни тоже было нельзя, у полиции не должно будет возникнуть никаких подозрений. Она не должна лгать. Даже мелкая ложь может повлечь за собой большие неприятности. Например, она откажется от встречи с подругой, сославшись на плохое самочувствие, а полиция, поговорив с ее детьми или коллегами, выяснит, что в этот день Лена чувствовала себя хорошо и никому ни на что не жаловалась. Она, чтобы оправдаться, скажет, к примеру, что просто забыла о встрече, а полиция заявит, что это невозможно, она же сама отменила встречу. Ах да, скажет Лена, запутываясь все больше, я ходила по магазинам, забыла о встрече и вспомнила, когда уже было поздно. А что вы купили, спросят в полиции, и ей вновь придется выкручиваться и что-то врать. Этого нельзя было допустить. Вся мировая детективная литература учит, что убийцы попадаются именно на мелочах, а еще чаще – на вранье. Поэтому врать нельзя ни в коем случае. Мелкое вранье рождает большие подозрения.

И Лена тянула лямку, улыбаясь, изображая всем своим видом веселье, беззаботность и безоблачное счастье, испытывая все большую ненависть к собственной жизни и к человеку, который эту самую жизнь отравил, превратил в ад, сам при этом выйдя сухим из воды.

Да, теперь Лена ненавидела мужа, ненавидела по-настоящему. Еще никогда в жизни она не испытывала такого сильного, всепоглощающего чувства. Теперь ей стало казаться, что она вполне может ударить его – камнем, ножом, молотком – и смотреть ему в глаза, наслаждаясь видом его страданий и боли. Ее мутило от ненависти, когда ночью она лежала рядом с ним в одной кровати, глядя на его спокойное лицо, освещенное лучами фонарей, пробивавшимися сквозь задернутые шторы. Эта ненависть мешала ей спать. Она боялась не сдержаться и наброситься на него, спящего.

Если вначале его убийство было продиктовано «производственной необходимостью», холодным расчетом, было вынужденной мерой, то теперь оно превратилось в физическую потребность, острую до боли, с которой было все труднее бороться. Лена чувствовала себя так, как, наверное, чувствует себя наркоман в период ломки, которого ежечасно дразнят дозой. Как завязавший алкоголик, которого заперли связанного в комнате с бутылкой хорошей выпивки, как умирающий от голода при виде пищи, которую нельзя тронуть. Последние два месяца так страшно изуродовали ее психику, что Лена сама начала себя бояться. Она волновалась: сможет ли она потом, когда все будет кончено, стать прежней? Стать человеком… И от этого она еще больше ненавидела его. Она удивлялась его слепоте, другой человек давно бы заметил или почуял что-то неладное и перестал бы приходить домой, оборвав все семейные связи, но Анатолий был настолько слеп – или ослеплен любовью к той бабе, – что ничего не замечал, то ли считая напускное спокойствие жены истинным, то ли он уже настолько потерял интерес к бывшей семье, что совершенно перестал обращать на них внимание.

Неизвестно, чем бы закончилась эта внутренняя борьба, сумела ли бы Лена сохранить свой рассудок, если бы не милосердная судьба, решившая их общую участь.

Глава 3

В выходные Лена приехала к родителям. Мама попросила ее помочь – надо было разобрать антресоли. Они давно собирались это сделать, но все откладывали, и вот там, в самом углу, за старой корзинкой с садовыми перчатками, Лена нашла железную банку, в какой раньше хранили крупу. Банка была ржавой и помятой, внутри был скрученный, пожелтевший от старости полиэтиленовый пакет. Лена взглянула на банку повнимательнее и, торопливо захлопнув крышку, задвинула ее обратно в угол. Это был мышьяк. Когда-то давно мама где-то раздобыла его для травли крыс на даче. Одно время они буквально атаковали их садоводство из-за разросшейся неподалеку спонтанной свалки. И свалку, и крыс давно ликвидировали, а жестянку засунули на антресоли и забыли о ней.

Дождавшись подходящего момента, Лена слезла со стремянки и спрятала банку в свою сумку. Ну вот, все и решилось.

Теперь она знала, что делать. Анатолий регулярно принимал лекарство от изжоги, предпочитая в последнее время «Орантол». Лекарство было в капсулах, их следовало принимать курсом, в течение двух недель. Раньше Лена с уверенностью могла бы сказать, как давно муж начал прием, сколько таблеток у него осталось, но теперь она не имела ни малейшего представления о его жизни, хотя, по примерным подсчетам, он должен был начать курс несколько дней назад. Ее план был очень простым и логичным. Анатолий больше не ест дома, разве что пьет кофе по утрам, следовательно, он примет свои таблетки где угодно, только не дома. А если ей повезет, то и загнется он в том же месте. Сколько времени потребуется, чтобы отравленный мышьяком человек умер, Лена с уверенностью сказать не могла, информация в Интернете была расплывчатой и неточной. Смертельная доза вещества была крайне мала, аптекарских весов у нее не имелось, поэтому надо максимально полно набить им капсулу. В любом случае нескольких часов должно хватить… К тому же такая смерть сопровождается болезненными симптомами, вряд ли Анатолий решится ехать домой с плохим самочувствием. Наверняка умрет на работе. А именно это Лене и требовалось. В пользу этого плана имелось и еще одно обстоятельство.

За долгие годы совместной жизни Лена приучила мужа к тому, что по-настоящему стильный, элегантный, состоятельный человек проявляется в мелочах. Не в дорогом костюме и «Ролексе», на которые можно накопить деньги, а в мелочах: в белье, в носках, галстучных булавках, ручках, в брючных ремнях и прочих аксессуарах. Анатолий впитал ее философию и пристрастился к дорогим безделушкам. Так, два года тому назад, в Венеции, они приобрели в средневековой аптеке антикварную безделушку: крошечную серебряную коробочку, украшенную эмалью, для хранения пилюль. Толик тогда еще в шутку спросил, не принадлежала ли она кому-нибудь из Борджиа? В таких изящных вещицах хорошо хранить яд. С тех пор он регулярно перемещал лекарства, которые должен был принимать вне дома, из фирменной упаковки в эту коробочку. Об этой его привычке знали многие, потому что Толик считал особым шиком достать ее и, демонстративно щелкнув крышечкой, принять таблетку. Пижон! Впервые в жизни Лена почувствовала отвращение к собственному мужу. Прежде он всегда казался ей почти что безупречным.

Ночью, когда муж спал крепко и безмятежно, словно честный человек, чья совесть не отягощена таким грузом, как разбитая жизнь его жены и двоих детей, Лена закрылась в ванной и, надев медицинские одноразовые перчатки, принялась за дело. В коробочке, которую она загодя вытащила у мужа из кармана, лежали восемь капсул. Начинять все она не рискнула, отложила лишь три штуки. Рано или поздно, но он их все равно примет. Проявляя максимальную осторожность, пытаясь преодолеть дрожь в руках, Лена опустошала их и наполняла капсулы ядом. Закончив работу, она прибралась, бросила в мусорное ведро перчатки и вернула на место коробочку с лекарством. Потом она легла в кровать и до самого утра не сомкнула глаз, решая, какой должна быть ее реакция на смерть мужа.

День тянулся бесконечно, каждый стук в дверь, каждый телефонный звонок заставлял ее вздрагивать, обливаться холодным потом, Лена все время убеждала себя, что надо расслабиться, довериться судьбе, что смерть мужа может наступить и через пять, и через шесть дней, но нервное напряжение не отпускало ее. Темные глубокие тени под глазами невозможно было скрыть никаким тональным кремом, руки ее подрагивали, она то словно впадала в ступор, то вдруг ее охватывало неестественное оживление. Сотрудницы начали обращать внимание на ее состояние, задавать ей вопросы. Лена понимала всю опасность ситуации, ведь сейчас ей, как никогда прежде, надо было сохранять полнейшую безмятежность. Проведя очередную бессонную ночь, она придумала ложь, подсказанную ей, по сути, ее же коллегами. Это вранье после смерти мужа лишь добавит трагизма ее положению и не заставит ее выкручиваться, запутываясь все больше. На следующий день Мария Вениаминовна, старейшая сотрудница их фонда, давно и искренне симпатизировавшая Лене, решительно взяв за локоток, отвела Лену в сторонку и, заглянув ей в глаза строгим внимательным взглядом, спросила:

– Елена Сергеевна, что случилось? Вы сама не своя, у вас произошло какое-то несчастье? Что-то в семье? – Видя, как Лена краснеет, отводя глаза, она смягчила тон и проникновенно продолжила: – Елена Сергеевна, я спрашиваю не из праздного любопытства: я очень хорошо к вам отношусь и просто не смогу спокойно смотреть, как вы себя изводите. Сейчас же признавайтесь, в чем дело, и мы вместе поищем выход.

– Неужели так заметно? – растерянно проговорила Лена. Она ожидала чего-то подобного и успела заранее подготовиться.

– Еще бы, голубчик! – самодовольно кивнула Мария Вениаминовна. – Так в чем дело?

– У меня задержка… уже две недели! – покраснев еще сильнее, прошептала Лена. – Это в моем-то возрасте! – И она взглянула на коллегу полными смущения и растерянности глазами.

– Что? Задержка? – Мария Вениаминовна фыркнула и снисходительно взглянула на Лену: – Ну, вы даете, ангел мой! В какие еще ваши годы? Да вы же молоды, здоровы, счастливы в браке, что вы дергаетесь? Идите к врачу и рожайте. Или это у вас уже гормоны играть начали?

Лена поздравила себя с правильно выбранной стратегией. Женские проблемы всегда вызывают весьма умеренное любопытство окружающих, без лишнего ажиотажа, а уж чужая глупость и вовсе вдвойне приятна. Поэтому ее поведение в данной ситуации вызовет идеальную, с ее точки зрения, реакцию окружающих.

– Но у меня же двое взрослых детей! Как они отреагируют на это? – кусая губы, пролепетала Лена.

– Дети! А муж что говорит?

– Он еще не знает. Вот, пытаюсь набраться мужества и сдать кровь на анализ, а уж тогда…

– Вот и не затягивайте, и нечего изводить себя по пустякам, – похлопала ее по плечу уже потерявшая всякий интерес к Лене Мария Вениаминовна и, окликнув проходившую мимо молодую сотрудницу, удалилась.

Больше к Лене никто особенно и не приставал. Она продолжала нервно вздрагивать, сидя на своем рабочем месте. На четвертый день Лену охватила непривычная ей глубокая апатия. Видимо, организм ее достиг предельного уровня выносливости и поставил спасительный блок.

Лена вяло разбирала старые фотографии для готовившейся новой экспозиции, посвященной очередной грани общественной жизни царской семьи Романовых, когда зазвонил ее мобильник. Даже не взглянув на дисплей, она вяло взяла телефон и без всяких эмоций произнесла «алло», почти не задумавшись о том, кто же ей звонит.

– Елена Сергеевна, вас беспокоит секретарь вашего мужа.

– Добрый день, Кайса Робертовна, – поздоровалась Елена, рассматривая кружевные оборки на платье великой княжны. До чего же изящно смотрелись кружева на старинных нарядах, сейчас они почему-то утратили всякую элегантность… – Что-то случилось?

– Да. Извините, что беспокою вас, но стряслось страшное несчастье. – На этих словах секретарша сделала паузу, словно собиралась с духом, а Лена наконец ожила и оторвала глаза от фотографии. Ее сердце вдруг бешено заколотилось, дыхание стало сбивчивым и поверхностным, а зрачки расширились. Эти перемены не остались незамеченными окружающими. Находившиеся в комнате дамы обратили взоры к эпицентру надвигающейся трагедии.

– Что случилось? – ледяным от избыточных эмоций голосом спросила Лена.

– Анатолий Игоревич только что скончался у себя в кабинете, – исполненным сочувствия и переживаний голосом произнесла секретарша и вновь сделала паузу.

– Что он сделал? – глупо переспросила Лена. Неужели… все произошло? Все сработало?! Она смогла?! – Что с ним?.. Вы меня слышите?.. Как?! Как это случилось?! Да не молчите вы!

Лена уже кричала – визгливо, безобразно, тряся трубку, чтобы как-то расшевелить молчавшую секретаршу. Таких срывов с ней никогда не случалось, ни при каких обстоятельствах. Но что удивило потом Елену, когда она, уже оказавшись дома, ночью вспоминала этот дикий день, это то, как все уместно и естественно получилось. Ее реакция выглядела верной, ожидаемой. Убитая горем вдова! Еще минуту назад – счастливая женщина, чей мир рухнул в одночасье. Подобные слова и фразы Лена потом слышала краем уха от шептавшихся вокруг людей. А их на ее вопли сбежалось немалое количество…

Весть о смерти Лениного мужа степным пожаром разнеслась по музею. Все сбежались, начали ее жалеть, соболезновать, помогать… А она – то выла, то смеялась, то беззвучно плакала, тряслась, задыхалась, выпуская наружу копившийся в душе месяцами нервный стресс и нечеловеческое напряжение. В итоге коллеги вызвали «неотложку», врачи вкололи ей успокаивающее, уложили ее в кабинете директора, а вечером, когда Лена немного пришла в себя, отвезли домой.

Дома ее уже ждали родители, свекор со свекровью, дети, две подруги, двоюродная сестра с мужем, тетя Тамара, сестра отца, и тетя Лена, сестра матери. Ей что-то говорили, обнимали ее, гладили по голове, жалели, все вокруг плакали. Лена отыскала глазами детей. Они были как-то удивительно спокойны. Серьезны, но спокойны. А Никита даже время от времени что-то такое делал в планшете. Она подошла, обняла их, молча прижала к себе. Они ей ответили таким же крепким молчаливым объятием. А потом – она словно сквозь туман это помнила – ее отвели в спальню и вновь уложили.

Проснулась она уже глубокой ночью, с абсолютно ясной головой. Спокойная и счастливая. Лена с удивлением поняла, что испытывает чувство небывалой легкости, освобождения и глубокой спокойной радости. И тут по ее щекам тихо заструились слезы. Лена подождала, пока они все не выльются, не высохнут, встала, накинула халат и тихонько вышла из комнаты.

Глава 4

Андрей Петрович Усов сидел за рабочим столом и, подперев щеку рукой, смотрел на большой яркий плакат, висевший на противоположной стене. Белоснежный круизный лайнер скользил по бирюзовой глади моря, вдали, на горизонте, маячил поросший пальмами тропический остров.

Жена выдала ему этот плакат семь месяцев тому назад и велела повесить его в кабинете, чтобы у Андрея Петровича развивалась здоровая тяга к путешествиям и комфортному отдыху. Потому что извращенная натура Андрея Петровича всю его сознательную жизнь испытывала противоестественную тягу к средним и мелким водоемам средней полосы России, кишевшим комарьем и мухами, а также к покосившейся деревянной избе в деревне с лирическим названием Жмотовка, доставшейся ему по наследству от бабушки с дедушкой.

Проведя семь отпусков подряд в Жмотовке за чисткой щучек и окуньков, супруга Андрея Петровича выдвинула ультиматум: или они едут в этом году в круиз вокруг Европы – вынужденная жесткая экономия прошлых семи лет позволяла им это сделать, – либо она едет одна, но по возвращении ставит жирную точку в их семейной жизни.

Последнего Андрей Петрович никоим образом допустить не мог, потому что обожал супругу еще со школьной скамьи, добивался ее взаимности без малого пятнадцать лет подряд, ждал, пока не развалится ее первый брак, и лишь после ее развода и незапланированной беременности смог затащить ее в ЗАГС, где и сбылась его детская мечта. Он женился на Ирочке Крошкиной, первой красавице их класса! Так что вид белого парохода символизировал для Андрея Петровича начало какого-то нового этапа в их семейной жизни, пугающего его общей неизвестностью и даже респектабельностью.

До отпуска оставалось не больше полутора месяцев, которые Андрей Петрович планировал тихо проскрипеть, подтягивая старые хвосты, но – не тут-то было. Вчера вечером на голову Андрею Петровичу свалилось новенькое свежее дело об отравлении главврача крупной городской больницы. Дело было скверное. Во-первых, убитый – большая шишка, и кто знает, чьи интересы все это дело заденет? Во-вторых, способ убийства – отравление. В таком месте, как больница, такое под силу каждому. Медикаментов пруд пруди, и все вокруг – образованные, что делать с препаратами, знают прекрасно. Это вам не отравление с помощью сложного химического соединения одинокой пожилой вахтерши носочно-чулочной фабрики, чей племянник – кандидат химических наук. Тут все – сами себе на уме, каждого надо под подозрением держать.

Андрей Петрович вздохнул и открыл пока еще тоненькую папочку с материалами дела.

Бурмистров Анатолий Игоревич. Сорок два года. Женат. Двое детей. Морда у покойника, даже на фотографии, сытая, холеная. И до отвращения самодовольная. Видно, при жизни тот еще фрукт был! Учитывая должность покойного, врагов у него наверняка имелось предостаточно, плюс возможны «зигзаги» в личной жизни. Так что, дорогой Андрей Петрович, легкой жизни вам в ближайшее время ждать не приходится, а Ирочка как раз начала составлять список необходимых для круиза покупок. Шорты, плавки, купальники… и наверняка она захочет, чтобы он бегал вместе с ней по магазинам.

Андрей Петрович еще раз вздохнул, потер ладонью чистый высокий лоб и погрузился в работу.

Итак, умер господин Бурмистров на службе, почти в самый разгар рабочего дня, а именно в шестнадцать тридцать – шестнадцать сорок пять, и ни одна живая душа помочь ему не попыталась.

Преданная секретарша, проработавшая с ним без малого восемь лет, обнаружила его в рабочем кресле. Говорит, он еще дышал, но пока она бегала за помощью – на звонки в реанимации не отвечали, – начальник скончался. Андрей Петрович вспомнил статную, высокую, монументальную, как древняя валькирия, Кайсу Робертовну Калдвее. Да… По всему видно: покойный был эстетом и выпендрежником. Кайсе Робертовне было уже хорошо за сорок, она была крашеной блондинкой с уложенными в гладкую прическу волосами. Строгая, значительная, величавая, как скандинавская королева. Разговаривала она с легким, едва заметным эстонским акцентом. Это вам не банальное длинноногое создание в мини-юбке, двадцати лет от роду, со жвачкой за щекой. Тут чувствовался шик.

Так вот, секретарша именно в это время провожала на консультацию к эндокринологу приехавшую к ней из Пярну родственницу. О своей отлучке она заранее предупредила шефа и лишь после этого отправилась по личным делам. Не было ее около часа.

За это время к Бурмистрову заглядывал на несколько минут зав. второй хирургией. В кабинет не вошел, говорил с начальством с порога. Вспомнил, что Бурмистров был бледен, угрюм, и завотделением предпочел зайти к нему в другой раз. Потому что его вопрос было бы лучше решать в спокойной обстановке.

Еще был один телефонный звонок. Звонили из бухгалтерии, по вопросам нового оборудования. Разговор был коротким, Бурмистров, сославшись на свою занятость, пообещал перезвонить позднее. Скорее всего, ему уже стало плохо, но по какой-то причине он не попросил о помощи.

Странно. Врач – и умер в больнице от отравления средь бела дня! Андрей Петрович вновь взглянул на белоснежный лайнер, скользивший по бирюзовому морю.

Прежде отравление считалось исконно женским способом убийства. Ныне оно широко применяется для устранения конкурентов, свидетелей, информаторов и так далее, то есть вышло на новый престижный уровень.

Что ж. Начнем с простейшего: с личной жизни покойного. А потом будем расширять круг поисков, собирая по крохам факты, сплетни, детали. Глаза боятся, а руки делают, подбодрил себя Андрей Петрович, твердо знавший, что не сможет уйти в отпуск, оставив дело нераскрытым. Значит, придется ему поднажать…

Глава 5

Начать Андрей Петрович решил с Кайсы Робертовны. С ней он уже беседовал.

Застал он секретаршу на рабочем месте. Кайса Робертовна, в строгом черном костюме и белой, лишенной малейших признаков кокетства блузке, разбирала папки в кабинете покойного шефа. Увидев на пороге сотрудника следственного комитета, удивления или досады она не выказала, а, сухо поздоровавшись, предложила для беседы пройти в приемную. Андрей Петрович согласился.

– Кайса Робертовна, с момента смерти Анатолия Игоревича уже прошли сутки, и у вас было время обдумать случившееся. В связи с этим мне бы хотелось спросить, не появилось ли у вас собственных версий происшедшего? Кто и почему отравил Бурмистрова? Ваше мнение, предположения, догадки.

– Андрей Петрович? Я не ошибаюсь? – со свойственным ей приятным акцентом уточнила Кайса Робертовна.

Усов кивнул.

– Разве я похожа на легкомысленную болтушку, бездумно разбрасывающую необоснованные обвинения в адрес окружающих?

Достаточно было мельком взглянуть на сидевшую напротив него женщину, чтобы получить ответ: нет! Она не была легкомысленной болтушкой. Прямая спина, строгое лицо, крупные руки, сильные, почти мужские, и открытый решительный взгляд. Она, наверное, мастерски прикрывала шефа и наверняка пользовалась его безграничным доверием.

– Хорошо. Вопрос мой прозвучал… некорректно. Больше этого не повторится. И все же вы, как никто другой, знали Анатолия Игоревича. У него были неприятности в последнее время? Личные, служебные? Может, имелись недоброжелатели или произошел какой-то конфликт в недавнем прошлом?

– Анатолий Игоревич был корректным человеком и опытным руководителем. Он не допускал конфликтных ситуаций и никогда не обижал людей. Он умел преподнести даже самую неприятную информацию доброжелательно и тонко. Он уважал людей, – взвешивая каждое слово, проговорила секретарша.

«Да: жил-был ангел! – усмехнулся про себя Андрей Петрович. – Крепкая штучка, но разговорить ее надо».

– Странно, что на пути к столь высокой должности Анатолий Игоревич умудрился не нажить врагов. Вы работаете в удивительном месте: таким человеколюбием, какое царит в вашем заведении, не всякая обитель похвастаться может, – насмешливо проговорил Андрей, провоцируя госпожу Калдвее на всплеск эмоций.

– Не вижу повода для иронии. Да, у нас работает порядочный коллектив, и хотя конфликтные ситуации порою случаются, за восемь лет моей работы в больнице не произошло ни одного убийства. – Кайса Робертовна говорила со свойственной ей неторопливостью, едва заметно растягивая согласные, отчего ее речь обретала дополнительную весомость. – Вас это, наверное, безмерно удивляет?

Легко смирившись с поражением – в конце концов, найти в больнице достаточное количество сплетниц задача несложная, и так или иначе он о местных подводных течениях все выяснит, – Андрей Петрович решил зайти с другой стороны:

– А что вы можете сообщить о семейной жизни вашего покойного начальника? Вы знакомы с его женой?

– Разумеется, мы встречались на корпоративных вечерах, как это теперь называют. Иногда я общалась с ней по телефону. Но не более того.

– И как вы считаете, господин Бурмистров был счастлив в семейной жизни?

– Безусловно. Елена Сергеевна была ему идеальной женой. За все годы знакомства я ни разу не видела, чтобы Анатолий Игоревич пришел на службу в несвежей рубашке, с пятном на костюме или в неопрятной обуви.

– И при чем тут счастье в семейной жизни? – подчеркнуто заинтересованным тоном спросил Андрей, пытаясь «раскачать» эмоциональный фон своей собеседницы.

– При том, что только хорошая жена может приучить мужа к опрятности. Хорошая – значит заботливая, внимательная и аккуратная. Носовые платки у Анатолия Игоревича всегда были исключительно свежими, на работу он приходил в неизменно ровном расположении духа. Все разговоры с женой он вел вполголоса. За все время нашей совместной работы он ни разу не повысил на жену голос. А значит, Елене Сергеевне удалось создать для мужа максимально комфортную домашнюю обстановку. К тому же у них растет двое детей, и я, опять-таки, ни разу не слышала от Анатолия Игоревича ни единой жалобы на них и не видела озабоченности на его лице при упоминаниях о его детях. Это была крепкая, можно сказать, идеальная семья.

Андрей Петрович продолжал с выражением легкой иронии на лице кивать политкорректной Кайсе Робертовне, когда дверь приемной распахнулась и на пороге появился новый персонаж.

– Кайса Робертовна, добрый день. Мне сказали, что вы беседуете с представителем следственного комитета.

– Добрый день, – холодно поздоровалась секретарша, и ее суровое лицо с крупными четкими чертами выразило еще большую нордическую непреклонность. – Вас правильно информировали, а потому я прошу вас зайти позже и не мешать работе сотрудника правоохранительных органов.

Андрей оживился. Ситуация обещала сюрпризы. Вошедшая дама обернулась к Андрею Петровичу и, решительно протянув руку, представилась:

– Скобелева Ирина Владиславовна. Юрисконсульт больницы. У меня есть важная информация по убийству Бурмистрова Анатолия Игоревича. Мы можем пройти ко мне в кабинет?

Андрей Петрович с интересом взглянул на юрисконсульта. Дама выглядела многообещающе. Высокая, с пышной белокурой шевелюрой, которая мгновенно рождала ассоциации с Мэрилин Монро, но черты лица юрисконсульта были тоньше, выражение лица – жестче, фигура, хотя и безупречная, не имела присущей американской актрисе мягкости линий. Точно: жесткость явно была главным и, возможно, единственным недостатком внешности Скобелевой Ирины Владиславовны, в остальном дама выглядела безупречно.

– Конечно, я готов выслушать вас немедленно, – поднимаясь со стула, ответил Андрей Петрович и взглянул на Кайсу Робертовну.

Лицо скандинавской королевы было грозным, как штормовое небо. Либо она хронически не выносила Скобелеву, либо догадывалась, о чем та собиралась поведать Андрею Петровичу, и была этим обстоятельством крайне раздосадована.

– Извините за отнятое время, Кайса Робертовна, если вы не возражаете, мы продолжим нашу беседу в другой раз.

– Не возражаю. К тому же у меня будет время еще раз как следует обо всем подумать. Возможно, я сумею вспомнить что-нибудь полезное, – последняя фраза прозвучала с едва уловимой ноткой угрозы, что крайне удивило Андрея Петровича. Неужели между юрисконсультом и секретаршей ведутся военные действия или имеются некие скрытые мотивы, исходя из которых Кайса Робертовна решилась угрожать Железной блондинке, как окрестил про себя Скобелеву Андрей?

В любом случае Скобелева замечание Кайсы проигнорировала, просто молча покинула кабинет и устремилась вперед по коридору, показывая дорогу своему спутнику.

Глава 6

– Я знаю, кто убил Анатолия Игоревича! – с места в карьер заявила юрисконсульт, едва они вошли в ее кабинет и сели за стол.

Андрей Петрович обратился в слух. Конечно, он не вообразил, что дело уже раскрыто, но в том, что далее последует безусловно важная и интересная информация, он был уверен.

Ирина Владиславовна достала из ящика стола дорогой изящный портсигар и, вытянув оттуда тонкую сигарету, протянула портсигар собеседнику.

– Благодарю, я давно бросил курить, – смущенно улыбнулся Андрей, автоматически выбирая линию поведения, наиболее приятную для собеседницы.