Изабеля Сова
Вкус свежей малины

Малине, Иоле и Эве – за то, что дали мне ключ к своему миру.

Маме и папе – за то, что научили меня, как им пользоваться.

IZABELA SOWA

Smak świeżych malin

2002

Izabela Sowa © Издание на русском языке. Storyside, 2022

© Цывьян Л. М., наследники, перевод на русский язык, 2022

© Белов. И. Л., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

* * * 

5.01. Теперь все будет по-другому. Да что я говорю – по-другому! Все будет лучше. Конкретные доказательства уже скоро.

10.01. Это произошло три дня назад. И было совсем не больно, может, чуточку потом. Первым делом мне велели раздеться догола. Я лежу и жду, вся на нервах. И вдруг вижу. Такой, каким я видела его в мечтах, – не слишком длинный и прямой-прямой. И я закричала:

– Еще нет! Минуточку!

Коваль склонился надо мной:

– Ну? В чем дело?

Я показала пальцем на блондина слева:

– Вот этот вот идеальный.

Коваль усмехнулся и говорит:

– Как пожелаете, разве что у меня пила соскользнет.

– Как вам не стыдно, доктор! – вмешалась брюнетка справа. – Девочка зеленая со страху, а вы ей про пилу. Вы же будете работать долотом.

Если бы я не была голая, удрала бы с иглой в вене. Брюнетка велела мне медленно считать до десяти. Я начала: «Один, два, три, четыре, пять…» – и тут почувствовала странное онемение. А краем глаза увидела гипсовый клюв. Что, все уже кончено?! Брюнетка велела мне продолжать считать, но уже наоборот. А потом стала проверять мое знание таблицы умножения. Пятью шесть, девятью восемь…

– Не смей спать! Ты должна говорить, говорить, говорить…

Ну, я и говорила, а верней, бормотала, потому что вся верхняя губа у меня была как из жести. Продолжение клюва.

В тот же день Эва отвезла меня домой. У бабушки, когда она увидела меня, была такая испуганная мина, но она быстренько включила на лице улыбку.

– Не так уж и страшно. Я в сорок девятом, когда меня покусали пчелы, выглядела куда хуже.

Мама провела меня в ванную (потому что там всего светлей) и с минуту оглядывала меня со всех сторон.

– Теперь я иначе буду относиться к Джексону, – объявила она. – Как он, бедняга, настрадался. Да он – истинный мученик.

Ирек, мой младший брат, лишь увидел меня и сразу закрылся у себя в комнате, заявив, что он не голоден. Во вторник я глянула в зеркало в передней, потому что там темней всего. Громаднющий клюв из гипса, в ноздрях тампоны, а вокруг глаз фиолетовые круги. Белки же краснющие. А вдруг не пройдет?

14.01. Пройдет. Так сказал доктор Коваль. Сегодня меняли повязку. Клюв сняли, оставили только шины вдоль носа. Выгляжу я почти нормально, как после рядового несчастного случая. Фиолетовый цвет сменился желтым. Вот только запах… Застарелая кровь. Может, так я буду чувствовать себя в гробу?

18.01. Через три дня бинты снимают. Интересно, узнаю я себя в зеркале? А другие узнают? Заметят новый нос? Он действительно будет прямой? Изменится ли моя жизнь? Вернется Рафал?

Рафал

Это мой бывший. Мы были женихом и невестой ровно неделю. Первого января, через шесть минут после полуночи, мы решили (решил Рафал) понизить наши отношения до уровня дружбы. А все из-за моего папаши.

Мой папаша

Он исчез как раз перед моим первым причастием. Я примеряла платье из кризисного прозрачного нейлона, а он закурил сигарету «Спорт» и сообщил, что отъезжает в Австрию.

– Это единственный шанс, лапушка. Сейчас я еще могу получить убежище. Прикинусь, будто я по политике.

– С каких это пор за то, что торчишь у пивного ларька, дают политическое убежище?

– Ты никогда не верила в меня! Потому я и не сумел реализоваться. Но я больше так не могу, я задыхаюсь, мне необходим простор…

– Слышите, дети? Папа ищет простора и потому улетает от нас.

– В космос? – поинтересовался Ирек.

– Почти что да, потому что какая разница – Луна или Вена? – Мама заплакала. – И именно сейчас, перед первым причастием дочери. Ты всегда был такой. Чем важней событие, тем нелепей он откалывает номер. На свадьбе он напился и кричал, что хочет все повторить. «Потому что водка была теплая!»

– Лапушка, ну перестань, все было не так…

– На крестинах он пошел ремонтировать машину, – продолжала мама, не обращая внимания на протесты отца. – А теперь уезжает. За три дня до первого причастия!

– А что делать, если мне только вчера выдали паспорт?

– У тебя всегда найдется оправдание. Интеллектуальный плут! Жизнь мою загубил, а теперь бросаешь! – Мама уже рыдала.

– По крайней мере я больше не смогу губить твою жизнь, – попытался пошутить папа, но тут же получил тряпкой по голове.

– Вот я завтра пойду в милицию и все им расскажу! Никуда ты не поедешь, и дети не останутся сиротами!

– Какими сиротами?! Я же хочу обеспечить вам лучшую жизнь! Вот заработаю на «полонез» и вернусь.

– А что, на Луне есть «полонезы»? – заинтересовался Ирек.

– Ирек, марш в комнату! – завопила мама. – И ты тоже! – приказала она мне.

* * *

На следующий день отец уехал. Прислал одну посылку, а потом растаял в пространстве. И вдруг в конце сентября неожиданно позвонил.

– Малинка? Ну здравствуй, это папа звонит.

– Папа? Папа Эдек? – крикнула я на всю квартиру.

– А тебе известен другой?

Естественно, нет.

– Как ты? Откуда ты звонишь? Дать тебе маму или Ирека?

– Нет. Я с тобой хотел поговорить.

Я почувствовала, как у меня перехватило горло.

– Ты где сейчас?

– У себя. Значит, в Германии, в Гамбурге, – уточнил он. – Слушай, Малинка, я буду краток, потому как счетчик стучит.

– Слушаю, папа.

– Понимаешь, я купил себе видео и…

– Поздравляю, – вмешалась мама с другого аппарата.

Отец не сразу это понял: даже знакомые часто путают наши голоса.

– Да брось ты, ничего особенного, – ответил он. – Но понимаешь, доченька, инструкция написана на японском и на английском. Выпендрились, желтопузые. А я знаю только немецкий. Перед моим отъездом ты начала ходить на английский. И вот я подумал, может, ты покумекаешь там немножко.

Ответить я не успела. Мама опередила меня:

– И как там твои успехи?

– Прекрасно, – ответил он слишком поспешно и как-то слишком уверенно. – А что?

– А то, что найми себе переводчика и поторопись найти хорошего адвоката.

– Кто это? Кто? Малинка, это ты?

– Нет, голос правосудия.

– Лапушка… – простонал папа.

– Я засекла твой номер, – соврала мама, – и завтра звоню в Интерпол. Пусть они тебе напомнят, что у тебя двое детей.

– Ты меня Интерполом не пугай! – возмутился папа. – Я помню про детей. Но мне сначала надо было обжиться, заработать.

– На «полонез». Как же, помним. «Полонез», простор и свобода. Ни стыда у тебя, ни совести. Даже жалких десяти марок за пятнадцать лет не прислал. А у твоей дочки в праздники помолвка. Бедная сиротка.

– Мама, да какая я сирота! – запротестовала я.

– Вот именно, – подхватил отец, – я ведь жив, и я помню. Когда помолвка?

– На святого Щепана[1].

– Ты от темы-то не уходи, – атаковала мама. – Если до субботы не придет перевод, в воскресенье на рассвете жди налета полиции.

– Никакой полиции не будет. Я сейчас же звоню своему консультанту. С утра вышлю тебе чек.

– Для тебя же лучше, если так и будет. А иначе в субботу я звоню своему консультанту и посылаю к тебе киллеров с Украины. Они покруче немецкой полиции.

– Обойдемся без них, лапушка. Малинка, так что будем делать с этим текстом?

– Отдай его своему консультанту! – крикнула мама и швырнула трубку.

Через три дня пришел чек на 1500 марок, по 500 на каждого. А сам отец явился на мою помолвку. И все пошло кувырком.

Помолвка

Праздники. Елка на полкомнаты, и лампочки мигают на ней, как на авто шерифа. В общем, полный парад. Белые блузки, жесткая от крахмала скатерть. Все прикинутые: мама в жемчугах, Рафал с бабочкой, его старик весь расфуфыренный. Я как раз режу кофейный торт. Вдруг звонок. Меня словно что-то кольнуло, но я как ни в чем не бывало иду к двери. Открываю. А передо мной пирамида из фруктов. Причем сплошная экзотика. Я даже названия всех не знаю. Наверху ананас. Я раздвигаю листья, и что же я вижу? Отцовский фейс. Никаких изменений, только более загорелый, и неизменный перманент. Американская улыбка, подвешенная к ушам. А на шее шелковый шарф цвета ecru[2]. Я пригласила его войти. Он вошел, поставил поднос, потом вернулся за коробкой со спиртным. Запыхавшись, притащил ее и прямиком попер в комнату.

– Приветствую родителей будущего зятя, – протянул он руку отцу Рафала. На безымянном пальце у него поблескивал томпаковый перстень с искусственным рубином размером со сливу. Папаша обожает дешевые эффекты. Он уселся за стол и подмигнул маме.

– И такие дрянные вина вы пьете на помолвке моей наследницы?

У родителей Рафала глаза стали, как у карпа на столе в Сочельник.

А папаша, ничуть не смутившись, обратился к Рафалу:

– Чем занимаешься, юноша?

Рафал, заикаясь, проблеял, что заканчивает финансовый.

– Это хорошо, сынок, – папаша одобрительно кивнул. – Я как раз ищу, кто бы смог управлять моими финансами. Сейчас ко мне плывут на корабле двадцать миллионов долларов в золоте. Мне нужно будет с ними что-то делать. Как-то инвестировать.

И он так вздохнул, словно проблема денег нагоняет на него страшную тоску. Богач. Мама знай подливает себе вина. А меня так трясло, что я едва попадала вилкой в котлету. В конце концов я не выдержала и сбежала в ванную. Вытащила из-под ванны бутыль шведского бальзама из трав и глотнула. Горько как! Еще два глотка. Ну, капельку полегче. Я вернулась в вертикальное положение и в комнату, где папаша как ни в чем не бывало беседовал с родителями Рафала. Вдруг он замолчал. А потом промолвил:

– Послушайте, дети. У меня счета в банках вдоль германо-французской границы. С ними что-то надо делать. Может, на вас переписать?

– Да ну, папа, не надо.

– Может, и мне устроить какую-нибудь помолвку? – вмешался мой брат.

– Тебе, Ирусь, тоже достанется. Есть у меня фабрика…

– Наверно, на Луне, – буркнул под нос Ирек.

Родители Рафала не услышали, папаша тоже.

– Она ждет тебя, получи только образование.

– Но не обязательно астрономическое? – осведомился мой любимый братик.

– Ирек! Замолчи! – прошипели мы с мамой.

– Можно астрономическое, но лучше все-таки дипломатическое. Я устрою тебе теплое местечко на Бали или на этой, как ее, на Ямайке. Посол Польши на Ямайке. Звучит, а?

– Я предпочел бы в Новой Зеландии, – стал капризничать Ирек. Словно у него и вправду был выбор.

– Это мы устроим, – объявил папаша. – Ну, за здоровье будущих новобрачных.

– За здоровье! – повторили все хором.

– В таком случае все ясно, – отец вернулся к теме банков. – Встречаемся на свадьбе, потом подписываем бумаги и приветствуем вас в бизнес-классе.

В этот момент мама не выдержала и захихикала. Все умолкли.

– Извините, это от волнения. Для вас большое счастье, дети, что вам не придется начинать с нуля. Еще раз ваше здоровье и за ваше будущее.

Все чокнулись. Отец развалился в кресле и стал рассказывать. В Польше последнее время он не бывает, сообщил он, так как у него важная должность в Германии. Он был одним из тех, кто выдвинул идею разрушить Берлинскую стену.

– Сейчас мы сели на хвост бельгийской мафии, – доверительным тоном добавил он. – Они отравляют продукты. Слышали о цыплятах, которых кормили отходами с бензозаправочных станций? Это они. Или грибок в газированных напитках. Тоже их работа. А афера с педофилами? То же самое.

– Господи! – ужаснулась моя будущая свекровь. – Но зачем? Для чего они это делают?

– А вот этого, – покачал головой папаша, – я вам не могу сказать. Секрет. Я и так уже слишком много наговорил.

Какое-то время мы молча попивали вино.

– Нет, дорогие мои, – прервал молчание отец, – мы не должны грустить. Все-таки это помолвка Малинки. Праздник должен продолжаться.

И он продолжился.

20.01. Это сегодня. Если не получится прямой, я брошусь в Вислу и разобьюсь о лед. А если получился, то что дальше?

22.01. Не писала целых два дня. Привыкаю к Новому. Новый пока что ничего не чувствует. Когда я глажу его по спинке, ощущения, будто я притрагиваюсь к картону. Хуже всего у основания около перегородки, где наложили шов. Прикосновение я ощущаю, как сквозь слой изоляции. Не понимаю, чем так восхищался доктор Коваль. «Ну, красиво выпилили. И хрящи тоже вырезаны аккуратненько». Он подал мне зеркало, и я увидела жирного (оттого что не мытого две недели) урода между двумя желтыми подковами под глазами. Если так выглядят аккуратно вырезанные хрящи, то как же выглядят вырезанные неаккуратно? Коваль увидел ужас в моих глазах и стал меня утешать:

– Это что за выражение лица? Такой красивый носик, а ты плачешь.

– Но вы же обещали, что он будет как у того блондина, – совершенно раскисла я.

Коваль не выдержал и засмеялся:

– Деточка, ты думаешь, нос – это пряник? Вынимаешь его из формы, и готово? Это тело, которое две недели назад еще пилили, резали, зашивали. Оно имеет право быть опухшим и онемевшим. Подожди месяц-другой и тогда увидишь результат. А пока тебе предстоит массировать и растирать его. А иначе он засохнет и отвалится, – пошутил под конец он.

Вот я сижу и растираю. Растираю и массирую. Хорошо, что идет снег, хорошо, что холодно. Хорошо, что нет занятий. Хорошо, что Рафал не видит меня.

8.02. Последние недели я посвятила массажу и магистерской работе. Скоро защита, а у меня готова только исследовательская часть. Теперь я ищу теорию. А когда устаю, остервенело массирую. Втираю мазь с арникой и жду. Уже чуть лучше. От синяков не осталось и следа. А главное, я начинаю узнавать себя в зеркале. В общем, изменения небольшие, может, заметней всего в профиль. Вчера пришла Эва. Я открываю, а она, как увидела меня, в крик. Якобы так испугалась.

– Не валяй дурака. Когда ты меня забирала после операции, я выглядела гораздо хуже.

– Это был вопль восторга! Я думала, мне открыла сама Памела Андерсон. Ну, покажись. Улыбка. Наклони голову. Теперь в другую сторону.

– Ну и как? – спросила я.

Эва никогда не станет врать и приукрашивать, но и по больному никогда не бьет. За это я ее и люблю. И за то, что поддержит в трудную минуту, не отвернется. Несколько раз она спасала меня. Впервые два года назад, когда я сдвинулась на почве похудания.

Сдвиг на почве похудания

А началось все так. Я вошла в брючный магазин. Взяла несколько пар и направляюсь в примерочную.

– Куда это вы с этими «эсками»? – преградила мне дорогу продавщица, Размер XXS. – Порвать хотите?

– Почему? – невинным голосом поинтересовалась я.

– Потому что вы носите «эмку», на глаз не меньше тридцать восьмого, а после пиццы так небось даже сороковой.

В тот день я и приняла решение сесть на диету. Ждала я какой-нибудь значительной даты – тогда легче начинать. Первое мая, последний день года, именины месяца. О, есть: 15 декабря. День рождения Эвы. Я заранее скупила полмагазина здоровой пищи. Хлопья из отрубей. Чай из коры крушины, сыр тофу, ксилит, хрустящие хлебцы. На трудные минуты шоколад без сахара. И два литра пепси-макс. Всего несколько калорий, а живот набивает не хуже бигуса. Потом я произвела измерения. 90 бюст, и пусть так и остается; 66 в талии, а желательно – 60; 94 в бедрах, а должно быть 89. Для начала даю себе месяц, до сессии. Я установила распорядок диеты. Утром хлопья на соевом молоке. Стакан пепси. Потом обед: яйцо плюс стакан пепси. Полдник: тофу и стакан пепси. Ужин… Какой ужин?

Два дня я ходила гордая и бледная. На третий сломалась. Заодно выяснилось, что у меня аллергия на сою. После соевого молока у меня трещала голова. А у сыра тофу был вкус гипса, замешанного на воде из-под крана. На третий день я встала на весы. Ни грамма не убавилось. Столько мук понапрасну. Бурчание в животе. Кошмары на тему взбитых сливок, слюна до земли при виде горячих оладушек. Мучительные грезы о хрустящей горбушке ржаного хлеба с маслом и помидором. Трясущимся пальцем я набрала номер «Телепиццы». Заказала большую со всеми добавками. У них как раз была рекламная акция, и я получила в качестве премии еще одну большую – «маргариту» с оливками. Я сожрала обе, запивая пивом. А потом лежала, развалившись, как такса. Лежала полная пиццы и презрения к себе.

Очередную попытку я предприняла после праздников. Дома нет никакой возможности худеть. Тем более со Сташеком, сожителем мамы. Стоит оставить на тарелке не до конца обглоданную куриную косточку, и он тут же заводит проповедь о голодающем населении Северной Кореи. Когда в Сочельник я попыталась пропустить фаршированного карпа, Сташек демонстративно извлек клетчатый носовой платок размером с салфетку и утер незримую слезу.

– Ну я правда больше не могу, – объясняла я. – Я и так уже набита до ноздрей.

А он промокнул второй глаз.

– Если я проглочу еще хоть кусочек, у меня из ушей полезет. И вообще я лопну поперек шва.

Сташек указал пальцем на пустую тарелку, для стран ника.

– Быть может, Он не постучал в нашу дверь, потому что Ему не хватило сил дойти до нас.

– Но это вовсе не причина обжираться за Него, – вступился за меня Ирек.

– Само собой, нет. Я говорю только, что одни умирают с голоду, как девочка со спичками, а другие пренебрегают великолепным карпом. Капризничают, видите ли.

Я сдалась. Сделала три глубоких-глубоких вдоха и приняла вызов Сташека.

После Нового года я взвесилась. Четыре килограмма лишку. Нужно как можно срочней предпринимать решительные действия. Я полезла в календарь. Есть! Шестое января. На царей-волхвов. Хорошая дата. Я нашла совершенно новую диету. Ешь каждый час, благодаря этому больше сгорает, и к тому же каждый час что-то кладешь в рот. Выдержала я неделю. Никогда в жизни я не смотрела столько на часы. Едва съем сухарик – и тут же начинаю считать секунды до очередного кормления. Салат из трех помидоров и двух ложек йогурта нулевой жирности. Помидоры уже приготовлены. Чтобы чем-то занять руки, я порезала их на двадцать тонюсеньких лепесточков. Йогурт уже открыт. Еще двадцать минут. Я опустила в него чайную ложку. Даже не знаю, когда я все съела. И только в этот миг ощутила голод. Но я еще боролась. Погубили меня рогалики с вареньем.

Прошла неделя диеты. Я решила куда-нибудь сходить, чтобы не смотреть все время на холодильник или на часы. Пошла к Иоле. А она как раз испекла замечательные рогалики с вареньем. Румяные, они лежали на блюде, и я не могла отвести от них глаз. Видно, Иола это заметила, потому как пододвинула мне блюдо прямо под нос.

– Угощайся, я их напекла килограмма два.

– Я не хочу есть, – безразличным тоном ответила я, и в этот момент в животе у меня как заурчит.

– Давай я положу тебе на тарелку.

Какой аромат! Свежее масло, ваниль и благоухание розы. Ладно, отломлю только малюсенький кусочек. Сколько калорий может быть в таком кусочке? Двадцать? Ну еще один. Итого сорок. Ну еще чуть-чуть. Что, уже весь?

– Видишь, какие вкусные? – Иола положила мне следующий рогалик.

Я снова отщипнула кусочек с одного краешка. Потом с другого, потом бочок. Ладно, доем уж. Стыдно выбрасывать, когда в Африке люди умирают от голода. В Кракове, между прочим, тоже.

Хорошо Виктор пришел, и мне пришлось оставить влюбленных. Я успела сожрать четыре рогалика. 800 калорий. Восемьдесят процентов моей диеты. Я кое-как выдержала, но уже утром сожрала 300 калорий. Привет, норма превышена на 100. Ну, если уж падать, то до дна. До девяти я посетила кондитерскую, китайскую обжорку и супермаркет. А завершила все плиткой шоколада. Потом я подсчитала: в сумме 5840 ккал. М-да, диета лесоруба.

В следующие дни я набивала брюхо всем, что попадалось под руку. Смешивала не хуже, чем алхимик. Шоколадный батончик, запитый пивом, квашеная капуста, политая пахтой, лапша с майонезом. От одних воспоминаний печень начинает увеличиваться. А когда спустила половину стипендии, то твердо сказала себе: пора делать третью попытку. День старта – девятнадцатое января. Для разнообразия никаких ассоциаций ни с чем. Из-за горестного состояния финансов я выбрала грушевую диету. Заготовки из груш – это все, что осталось в кухне после гастрономических излишеств последних дней. Я установила распорядок диеты. Утром полбаночки грушевого пюре. Ланч – банка компота. Обед – тарелка груш в сиропе. Полдник – снова компот. На ужин маленькая баночка грушевого мармелада, чтобы как-то подсластить жизнь. В сумме 1240 калорий. Ела я эти груши целую неделю. Поглощенная наукой и зачетами, я как-то смирялась. Двадцать шестого января я сдала последний экзамен. А на следующее утро достала шестьдесят четвертую банку грушевых заготовок. Но я даже не успела открыть ее. Меня вырвало от одного вида желто-коричневого месива, нашпигованного палочками гвоздики. И это был конец диеты. Еще до полудня я истратила все сэкономленные деньги. Легко догадаться, на что.

Меня понесло. Как раз началась сессия. Но поскольку мне удалось сдать все досрочно, я была свободна. Из дому я выходила только за продуктами или вынести мусор. В конце каникул ко мне забежала Эва.

– Боже, да ты выглядишь как жертва насилия в семье, – горестно воскликнула она, увидев меня.

Действительно, я себя немножко запустила. Засаленные волосы, тренировочный костюм в пятнах, синяки под глазами и желтое лицо. Спасательный круг жира в том месте, где раньше была талия. Да и вокруг все выглядело не лучше. В раковине громоздится грязная посуда. Пригоревшая сковорода, плита, покрытая всем тем, что у меня убегало. А убегало много, так как все эти дни я знай жарила, пекла, варила.

– Малина, вылезай из тренировочного костюма. Даю тебе пятнадцать минут, чтобы одеться и взять самое необходимое. Переселяешься ко мне.

– Прямо сейчас?

– Через неделю ты в дверь не пролезешь. Давай, давай!

Я заколола волосы, почистила зубы, смела в сумку что попало под руку. Эва все это время что-то писала на листке бумаги.

– Чего это ты там карябаешь?

– Регламент пребывания в моей клинике. Прочтешь по дороге. Готова? Тогда давай мне ключи. Кому-то ведь нужно будет поливать тут цветы.

В трамвае Эва вручила мне листок. Ни фига себе! Сплошные запреты.

Запрещается входить в кухню и есть в городе. Запрещается угощаться у сердобольных подруг. Запрещается говорить о диете и рассматривать поваренные книги.

Запрещается пересчитывать все на калории.

Запрещается есть в одиночку.

Запрещается покупать слишком тесную одежду (дескать, я же скоро похудею).

Запрещается до конца пребывания вставать на весы.

Я прожила у Эвы больше двух месяцев и только благодаря этому не вешу сейчас, как слониха.

* * *

– Ну, говори наконец, как нос, – набросилась я на нее.

– Горбинка исчезла. Когда улыбаешься, кончик носа с левой стороны чуть прогибается и ты становишься похожа на Брюса Уиллиса.

– Заливаешь!

– Да нет, правда. Но разве Брюс не симпатичный мужик? Справа нормально. Нос очень даже неплохой, прямо как по линеечке. Хотя… – засомневалась она.

– Что хотя?

– Просто я думаю, может, можно было потратить те пятьсот марок, которые прислал тебе отец, с большей пользой?

– И что?

– А сама ответь.

11.02. Сделала ли бы я это еще раз? Конечно. В течение 26 лет я была большущим мешком комплексов, и все из-за носа. Что из того, что у меня красивые глаза и белые зубы, если на первый план выступал Он. Большой, вздернутый и с горбинкой. Зимою красный, как клюв аиста. Летом залитый потом. Весной распухший от насморка и слез (по причине депрессии). Осенью мокрый от дождя и слез (по причине очередных каникул без любви). А хуже всего он смотрелся в профиль. От ночника тень от него падала на полстены. Снять его с близкого расстояния – отлично пошел бы в титры «Сирано де Бержерака».

«Что такое счастье? Это прямой нос длиной от четырех до пяти сантиметров и шириной не более дюйма» – так начинается мой дневник десятилетней давности. Сейчас я достала портновский сантиметр. Размеры в точности те. А где счастье?

12.02. Я пошла к доктору Ковалю. Нет, ничего не случилось. Просто я хотела, чтобы он взглянул. А кроме того, этот шрам посередине, небольшие утолщения у перегородки. Нельзя ли их чуточку уменьшить?

– Нет.

Нет так нет. Как-нибудь переживу. По мнению Эвы, это совсем незаметно. Я опять цепляюсь к миллиметрам.

Но ведь красота – это вопрос миллиметров. Вот, например, губы. Достаточно трех миллиметров, и ты превращаешься в вулкан секса. Кстати, губы… Как-то я стояла перед зеркалом и подумала, что они могли бы быть попухлей.

13.02. Сегодня вечеринка по случаю дня святого Валентина. Я все время думала, что им скажу. Признаваться насчет носа или нет? Может, как-то отвлечь от него внимание, например, подстричь волосы или сделать кричащий макияж?

– А я бы ничего не стала делать, – посоветовала Эва. – Никто и не заметит. Вот увидишь.

Я вся в нетерпении. Будет множество парней. И Рафал. Мы не виделись с декабря, когда он принял решение изменить характер наших отношений.

Изменение характера наших отношений

– Когда ты ему скажешь? – спросила Эва перед Новым годом.

– А что я должна сказать?

– Что твой отец сочиняет. Что у него нет счетов и что он не разрушал Берлинскую стену.

– Ты думаешь, надо?

– А как долго ты собираешься это скрывать?

– Не знаю. Сколько получится.

– И ты думаешь, ваш брак будет удачным?

– Господи, Эва, у каждого свой скелет в шкафу. – Я слегка занервничала. – Я понимаю, ему надо сказать. Только…

– Боишься, что он разорвет помолвку? Ты бы разорвала?

– Хорошо, завтра и скажу.

– Малина, ты можешь не говорить.

– Могу, но тем не менее скажу. – Мы сидели у меня в кухне. – Все равно после свадьбы это откроется. Отец никаких бумаг ведь не привезет. Разве что справку из дурдома. Но если Рафал разорвет помолвку, это будет на твоей совести.

– Если разорвет, значит, он недостоин тебя.

* * *

Я все рассказала Рафалу. Сперва выпила целый пузырек пассиспазмина и половинку маленькой бутылочки мелисаны. Вышло дороже, чем два «малибу» со льдом, но эффект тот же. Мы стояли во дворе дома, где я снимаю хату. Я даже не заметила, когда зажглись фонари. Рафал слушал и рыл носком свежий снег.

– В корабль я тоже не поверил, – произнес он, помолчав. – Кто сейчас возит золото на кораблях?

– Не мой отец, это точно.

– Но откуда ты знаешь насчет счетов? Он же прожил в Германии пятнадцать лет.

– Рафал, я не рассчитывала бы ни на какие счета.

– Жаль. Но мир от этого не рухнет.

– А что будет с нами?

– Ну что ж, неудавшаяся богатая наследница, я приду за тобой тридцать первого, – улыбнулся он.

Ура! Все будет хорошо.

* * *

Новый год мы встречали в горах. Сразу же после первых петард и победоносной борьбы с пробкой шампанского Рафал подошел ко мне с пожеланиями.

– Всего самого лучшего тебе, Малинка. – Мы чокнулись. – Чтобы нас всегда соединяла дружба.

– За дружбу, Рафал, и за любовь.

– Любовь приходит и уходит, а дружба остается.

– Что это ты все о дружбе?

– Видишь ли, я все обдумал и считаю, что нашим отношениям нужно придать другое измерение. Ты была откровенна со мной.

– Это плохо?

– Нет. Совсем нет, – заверил меня Рафал. – Я благодарен тебе, что ты не скрыла от меня правды. Я долго думал о нас и пришел к выводу, что самый лучший друг, какой у меня есть, это ты. И наш брак мог бы все испортить.

– Что ты этим хочешь сказать? – занервничала я, несмотря на то что выпила уже несколько порций достаточно крепких напитков.

– Малинка, ответь мне на один вопрос. Что лучше: настоящая дружба или неудавшийся брак?

– Неудавшийся брак, – проблеяла я.

– Вот именно за это я и ценю тебя. За откровенность и чувство юмора.

– Ты хочешь разорвать помолвку?

– Ну почему сразу разорвать? Просто придать иной характер нашим отношениям. Я все обдумал и понял, что я еще не готов к тому, чтобы вступить в брак. Но я не хочу потерять тебя. Не хочу потерять такую чудесную, умную девушку с чувством юмора. Потому…

– …ты предлагаешь мне дружбу. – Я стиснула кулаки, чтобы не разреветься. Но это плохо помогало.

– Да, самое прекрасное чувство, какое соединяет мужчину и женщину.

– А я думала, самое прекрасное чувство – это любовь.

– Ох уж эти исполнители диско поло. «Я люблю тебя». «Я жить не в силах без тебя». «И я тоскую по тебе смертельно». Нет, Малинка, самое прекрасное чувство – это дружба…

– А где же поцелуи под дождем? Прогулки по только что выпавшему снегу и первый танец вдвоем?

– Ты не дала мне закончить. Говоря «дружба», я имел в виду чувство, обогащенное эротическим элементом. То есть эротическую дружбу. Идеальную в нашей ситуации. Что скажешь?..

* * *

– …И что ты сказала? – деловито осведомилась Эва. Она прибежала сразу же после моего отчаянного звонка.

– Сказала, что мне нужно подумать.

– Ничего себе.

– Что ничего себе? Что ничего себе?! – завопила я. – Я хотела выйти из этой ситуации, сохранив лицо.

– Надо было бросить ему в рожу обручальное кольцо и хлопнуть дверью!

– И замерзнуть в горах? Мне нужно было дождаться утра. Из Закопане я уехала первым поездом. Все остались. Наверное, сейчас сплетничают, что, мол, я слиняла. Всякие домыслы строят.

– Вот уж впрямь главная проблема, – фыркнула Эва. – Домыслы…

– Нет, главная проблема – это разрыв с Рафалом. Из-за тебя, – разрыдалась я.

– Малина, это был тест. Он ушел, потому что не любит тебя. Понятное дело, Рафал, а не тест.

– Но я люблю его! У меня сердце болит, в желудке жжет, руки дрожат.

– Сколько кофе ты выпила? – поинтересовалась Эва.

– Пять. И три чая. Рассказать тебе все мое меню?

– Это никакая не любовь, а кофеин. Возможно, еще страх перед пустотой. Как определила бы Иола.

– Да мне плевать, как это называется! Я чувствую, что люблю его и умру, если он не женится на мне!

– У тебя же у самой были сомнения, выходить за него или нет, а сейчас вдруг ты впадаешь в такое отчаяние.

– А может, до меня только сейчас дошло, что это Он!

– Если бы это был Он, то не испугался бы отсутствия счетов у твоего отца.

– Он нисколько не испугался. Ведь когда он делал мне предложение, он вовсе не рассчитывал ни на какие счета, потому что еще не знал моего отца.

– Он, должно быть, боится, что у твоего старика не все в порядке с головой.

– А разве не так? – закричала я. – Разве твой отец рассказывает о кораблях, груженных золотом?

– Нет, потому что он знает только пять фраз: «Когда обед?», «Когда ужин?», «Где газета?», «Освободи уборную» и «Переключи на новости».

– По крайней мере он предсказуем. И не ломает тебе личную жизнь.

– Мне – нет, скорей маме. Малина, да не плачь ты. Может, Рафал вернется. Может, он просто тогда слишком много выпил.

– Он почти совсем не пил.

– Или слишком мало. Еще не все потеряно. Ведь люди не разрывают помолвку одним махом. Тебе нужно подождать.

Я выдержала три дня. Потом позвонила, якобы хочу отдать обручальное кольцо.

– Малинка, а я как раз собирался звонить тебе. Спросить, как ты себя чувствуешь.

– Нормально, – выдавила я, тронутая его несказанной добротой.

– Это здорово. Ты все обдумала?

– А ты?

– Я? – удивился он. – Я это уже сделал раньше. И хотел бы зайти к тебе.

– Хорошо, когда? – Мы с ним спокойно поговорим, и, может, он поймет, какую совершил ошибку.

– Завтра. Представляешь, я могу вернуть кольцо, и с меня удержат только пятнадцать процентов.

– Классно…

Почему это прозвучало так жалобно?

– Ты – настоящий друг. Другая бы торговалась, может, даже мстила бы.

– Можешь быть спокоен, Рафал. За что тебе мстить? За то, что ты разорвал помолвку, причем на праздновании Нового года?

– Ну ты же знаешь, какие бывают девушки. Приходится прикидываться. А с тобой не нужно.

Еще минута, и я не знаю, что с ним сделаю.

– Ладно, приходи завтра, так как потом я ненадолго уеду.

Он пришел, забрал кольцо и ушел. А я решила что-то сделать со своей жизнью. И начала с носа. Сейчас я продемонстрирую его миру и Рафалу. Рафал. Увидев меня, он сразу услышит ангельский благовест.

15.02. Не услышал. Он пришел с какой-то пышнотелой бабищей. У нее был здоровенный носяра и цветастое платье. Со мной он поздоровался чуть ли не между прочим. И как тут не верить в тринадцатое число!

Эва, как всегда, была права. На мой нос никто не обратил внимания. Сейчас каждый занят собственным. Люди думают о защитах, о работе, о деньгах. Мне тоже пора начать, иначе запахнет переносом срока защиты. Ладно, начинаю с понедельника. А на Рафала мне глубоко наплевать.

29.02. Удивительный день. Добавочный, високосный, последний в этом столетии. Очень хорош для раздумий и обетов. Но какой я могу дать себе обет, если не знаю, чего хочу? Хочу быть счастливой.

– Не слишком конкретно, – оценила Иола, та самая, что угощала меня рогаликами с вареньем. – Ты должна точно определить, что тебя осчастливит. Экстравагантность или простая жизнь? Карьера? Любовь? Деньги? Все вместе?

Откуда ж я знаю? Иола считает, что пора бы уже. В августе мне стукнуло четверть века, а счетчик продолжает крутиться. И все быстрей. Оглянуться не успею, как мне уже будет сорок. Господи, сорок лет! Еще недавно, в лицее, я была уверена, что не доживу до тридцати. Остановите кто-нибудь эти страшные часы!

– Эй! Очнись! – услышала я Иолу. – Так чего же ты, собственно, хочешь, двадцатилетняя женщина?

3.03. Именины месяца. Тоже неплохой день для размышлений.

– Когда ищешь оправдания собственной лени, каждый день хорош.

– Какой лени? – обрушилась я на Иолу. – Это серьезные размышления над целью жизни.

– И что? Дошла уже до чего-то конкретного? Уже знаешь, что для тебя важнее?

* * *

Чего, собственно, я хочу? В минуты депрессии – Рафала. А еще чего? Когда мне было семнадцать, мне казалось, что я спасу мир. Придумаю вакцину от рака, полечу на Марс или стану знаменитостью, звездой. У меня было ощущение, что я могу все, мне все удастся. Наивная девчонка с ангельскими крылышками, витающая в облаках. После каждой неудачи я теряла несколько перышек, а первые университетские годы окончательно спустили меня на землю.

Сперва я сдала на «Историю искусства». «И что ты будешь делать, когда закончишь?» – спрашивали у меня знакомые приземленцы. В качестве объяснения: приземленец (термин Эвы) – это тот, кто видит только прозу жизни. Сплошная приземленность. У него не мечты, а конкретные, приземленные планы: заработать на телевизор, купить машину помощней, выбрать хорошую специальность.

А я выбрала историю искусства. Организую галерею высокого класса, мечтала я. Никакой халтуры. Только Высокое Искусство, именно с большой буквы. Окружу себя художниками, отгорожусь от грязи жизни. Буду курить сигару и свысока поглядывать на ничтожные проблемы приземленцев. К счастью, я познакомилась с Анкой. Анка закончила «Живопись» с отличием, а сейчас «делает» солдат для игры «Fire, fi re, fi re!». Сперва она рисовала фон, потом элементы одежды, сейчас уже фигуры – снайперов, борцов, мутантов. Растет.

Когда я с ней познакомилась, она уже месяц была безработной, как и большинство из ее выпуска. Попытки рисовать шаржи на Рынке закончились угрозами со стороны конкурентов, так что Анка решила поискать что-нибудь другое. В ту пору по причине безденежья она жила налетами: налетала к знакомым и съедала все, что удастся. Как-то появилась она и у меня.

– Привет, Малина? Помнишь меня? Мы были вместе на вечеринке у Эвы. Я проходила мимо и решила заглянуть. Ой, какой запах!

– У меня шарлотка сгорела. Угощать стыдно.

– А я не откажусь.

– Я нарежу, а ты проходи в комнату.

– Ты знаешь, я предпочла бы посидеть на кухне. Как-то уютней. У тебя, может, найдется что-нибудь попить?

Ну, посидели мы за шарлоткой. Я рассказывала ей об учебе. До планов об устройстве галереи я дойти не успела.

– Если хочешь через несколько лет сидеть в нищете, продолжай, – равнодушно бросила она, оглядывая полки. – О, йогуртовый крем в порошке. И вкусно?

Голодные глаза Анки и ее безразличие к искусству дали мне пищу для размышлений. Но окончательное решение я приняла во втором семестре. У нас появился новый предмет – «Библиография». Мы должны были вызубрить перечень книг для прочтения на все пять лет. Автор, название, издатель, год издания. И тогда я решила: все, конец. И вовсе не потому, что это превышало возможности моих извилин. Нет, просто если на пороге XXI века студентов прославленного вуза заставляют заучивать на память названия устаревших книг, значит, что-то не так. И я ушла. Сейчас заканчиваю «Управление». Тоже глупость.

7.03. Все, берусь за работу, так как руководитель интересуется следующей частью диплома. Пока что он получил только вступление, реферат и оглавление.

– Выглядит обещающе, но хотелось бы увидеть хотя бы полглавы.

– Я не успела отпечатать, но у меня все в компьютере.

Ложь, опять ложь.

– Все так говорят, – усмехнулся руководитель. – Итак, перед нами будущее?

И вот я пишу. Целыми днями читаю умные книги и стучу по клавишам. Защита в июне, если успею. А потом? Я стану по-настоящему взрослой. Найду работу и цель в жизни.

…Первое июля. Я, длинноногая и в меру загорелая, в белом бикини, отдыхаю после защиты на яхте. Рядом Рафал, мускулистый, с золотистым загаром. Он подает мне полный бокал и небрежно спрашивает: «Может, поженимся все-таки?» А я сперва спокойно отпиваю глоток шампанского, а потом так же небрежно отвечаю: «Почему бы и нет?» Такие мы – внешне равнодушные, однако влюбленные. А через неделю свадьба и…

– Дальше как в рекламе маргарина.

– Зря смеешься, Эва, – вмешалась Иола. – Например, мы с Виктором решили, что поженимся в сентябре после моей защиты и его экзамена на юрисконсульта. Потом мы едем в длительное свадебное путешествие. А в октябре начинаем работать. Виктор уже нашел себе место в юридической конторе.

– У папочки. Долго искать не пришлось! – фыркнула Эва.

Иола пропустила ее слова мимо ушей.

– Через три года мы хотим купить квартиру. Когда цены немного упадут. Виктор считает, что сейчас нет смысла переплачивать. Так что сначала машина, потом квартира. Обставим ее, тогда и ребенка можно будет завести. А после тридцати, когда малыш пойдет в садик, начнем строить дом за городом, в Крыспинуве. Мои родители уже участок купили.

– И что дальше? – скучающим голосом поинтересовалась Эва.

– Как это что?

– Уже к сорока годам вы добьетесь всего, что следует заиметь в этой юдоли. Вот я и спрашиваю: а дальше? Еще больший дом? Еще один ребенок? Еще одна тачка?

– А в чем дело? – раздраженно бросила Иола. – Разве плохо, что я планирую свою жизнь, что хочу иметь хорошую семью?

– Так ты говоришь о семье? Карьера, дом, вилла, контора Виктора, машина. Точные слова для определения семейного тепла. А ты, сумасшедшая, – обратилась Эва ко мне, – тоже мечтаешь о подобной идиллии?

– Не знаю.

– Зато Эва знает, как должно выглядеть счастье. – буркнула Иола. – Никаких яхт, белых платьев и шампанского, это банально. Сценарий таков. Ты обмываешь сданный экзамен. Идешь на танцы. Там знакомишься с темпераментным красавчиком. Вы месяц гуляете. Ты подзалетаешь. Живете вы в одной квартире с его родителями. Свекрови все в тебе не по нраву, все она критикует. И вареники не те, и чересчур ты красишься. Но вам хорошо. Живете вы по инерции, планов не строите, ни о чем большом не мечтаете. Потом красавчик теряет работу и в подавленном настроении залегает перед телевизором. Однако депрессия не мешает ему заделать тебе очередного ребенка. После тридцати у вас уже четыре спиногрыза, обшарпанная комнатенка и собственный шкафчик в кухне. Красавчик (уже утративший красоту) будет подсчитывать долги и упущенные возможности, а ты – синяки и остатки волос, еще не вырванных тобою в отчаянии…

– Девочки, вы обе прекрасно знаете, что я имею в виду. И зря ты, Иола, рисуешь такую трагическую картину. Будь счастлива. Но только помни: жизнь – это не карамельный телесериал.

– А я все сделаю, чтобы моя жизнь стала именно такой, как в карамельном сериале, – довольно агрессивно ответила Иола.

Иола только так говорит. Она прочно стоит на земле. Никаких сказок, все разложено по полочкам. Каждый фрагментик мозаики на своем месте. Полный контроль. Потому ее два года назад так напугал мой сдвиг на почве похудания. Да, я забыла сказать, что Иола тоже пыталась мне тогда помочь. По-своему, холодно и деловито.

Помощь Иолы

– Малина, меня беспокоит твой аппетит, – объявила Иола как-то вечером. Она неожиданно пришла ко мне в начале каникул и застала меня за жаркой лепешек. Вода, мука, соль – размешать и на горячую сковородку с маслом.

– Все под контролем. Я просто играю со сковородкой, чтобы обмануть мозг. А потом все выбрасываю в ведро.

– Хотелось бы верить, – с сомнением покачала она головой. – По моему мнению, тебе необходима помощь специалиста.

– Ты имеешь в виду себя?

Я подбросила лепешку под самый потолок.

– Нет, я ведь всего на третьем курсе. Кроме того, меня не интересует клиническая психология. Но я могу устроить тебе встречу с группой людей, у которых подобные проблемы.

– Только не с группой. Ты ведь знаешь, до чего я недоверчива. Анка мне говорила, что они это записывают, а потом развлекаются.

– Они – это кто?

– Ну, не смотри на меня, как на дуру. Ты же прекрасно знаешь, что они – это не Чужие-3, а студенты-стажеры. Сидят по другую сторону зеркала и помирают со смеху.

– Студентов на стажировку не берут, – бросила Иола.

– Ну тогда выпускники, стажеры, практиканты. Без разницы. Они. Ни с какой группой я встречаться не буду.

– Почему?

– Я уже сказала. И потом, я не считаю, что у меня какие-то проблемы.

– Так говорит каждый, попавший в зависимость.

– Если ты не прекратишь, со мной и вправду не знаю что произойдет.

– Хорошо, хорошо, все. Пообещай только, что покажешься специалисту.

– Какому?

– Это друг нашей семьи, психиатр.

– Никаких знакомых! Потом он придет к вам на чашку чая и станет рассказывать твоей маме, что подруга ее дочери жрет сырой рис и запивает водой из унитаза.

– Да, ты и впрямь недоверчивая, – признала Иола. – Сдаюсь и ни с кем не буду устраивать тебе встречу. Ты сама сходишь.

– Куда?

– К психиатру из университетской поликлиники. Обещаешь?

Я кивнула.

Иола вздохнула:

– Тебе, Малина, жутко трудно помочь.

Всю следующую неделю я не решалась дойти до поликлиники. Нет, не сегодня. Еще чуток поем. Завтра. Нет, я сама справлюсь. К тому же что я ему скажу? А если меня кто-то увидит? Наконец через два дня после переселения к Эве я набралась храбрости. Мы пошли вместе с Эвой. И вот я лицом к лицу с университетским психиатром.

Университетский психиатр

– Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.

Я оглядела кабинет. Низкая скамья, два кресла горчичного цвета и кушетка. Пресловутая кушетка психоаналитика! На нее, наверно, ложатся пациенты и позволяют себя потрошить.

– Мне лечь?

– Нет, это всего лишь бутафория, чтобы выглядело профессиональней, – объяснил скучающим голосом доктор Губка. У него была бородка с проседью, очки в тонкой металлической оправе и усталые глаза пятидесятилетнего мужчины. Типичный психиатр.

– Вот моя медицинская книжка.

– Малина, – прочел доктор. – Аппетитное, вкусное имя. Ну и в чем у нас, Малина, проблемы?

– Именно с аппетитом. Заглатываю все, как пылесос. Двадцать четыре часа в сутки я мечтаю о том, чтобы есть, жрать, хавать, лопать, трескать, уминать…

– Мгм, – кивнул головой доктор Губка. – Вот так? И что же?

– И ем. – Я громко сглотнула слюну.

– Интересно.

Он снял очки и принялся тереть веки. Потом, опершись локтями на стол, закрыл лицо ладонями. Посмотрел на меня сквозь раздвинутые пальцы. Мне захотелось засмеяться. Что я тут делаю? Выворачиваюсь наизнанку перед усталым человеком, который изображает заинтересованность.

– Это совсем неинтересно. Наоборот, отвратительно. Я встаю ночью, жарю, а потом жру, как волк-оборотень, пока не начинаю дышать с трудом. Но стоит проглоченному чуть умяться, и я опять открываю холодильник и мечу в себя что попало.

– И когда ты начинаешь «метать»?

– Около восьми вечера. Утром я еще верю, что выдержу.

– А что ты утром ешь?

– Да почти ничего не ем, потому что начинаю борьбу, но вечером уровень мотивации у меня падает.

– Может, он не падал бы, если бы ты съела нормальный завтрак?

– Каждый нормальный завтрак у меня – это прелюдия к обжорству. Потому я и стараюсь начинать есть как можно позже. Если бы я начинала с завтрака, то уже давно бы не помещалась в мамины платья, которые она носила во время беременности.

– И это бы тебя очень огорчило?

– А вас не огорчило бы?

– То, что я не помещаюсь в платьях мамы периода беременности? Деточка, ты посмотри, как я выгляжу. Если бы я и смог выиграть какой-нибудь кастинг, то только для мультипликационного фильма, и это меня ничуть не огорчает. За пятьдесят лет можно привыкнуть.

– Но мне-то еще нет пятидесяти! – взорвалась я. – Зато у меня есть проблемы и я ищу помощи!

– И ты очень удачно попала. Я дам тебе лекарство, так как вижу, что наши дела немножко вышли из-под контроля. Но сама-то проблема гораздо глубже. Аппетит – это только вершина айсберга. Я не слишком напугал тебя?

– Еще не знаю. Я всегда реагирую с запозданием.

– Вот и хорошо, завтра ты будешь уже в состоянии заторможенности. Ты склонна огорчаться?

– Еще как. Причем с детства. В детском саду я огорчалась, что вот-вот придется пойти в школу. В первом классе задумывалась, что будет с моими куклами, когда я вырасту. Меня постоянно что-то грызет.

– В этом больше уныния или нервозности?

– Когда как. Иногда я чувствую подавленность, а иногда не могу заснуть от нервов.

– И тогда ты ешь.

– Тогда я ем особенно много. Но больше всего я сжираю, когда мне грустно. Вот как сейчас.

– Ну что ж, определенная схема у нас есть. Попробуем ее развить. Для начала полдоксин. – Он полез в ящик стола за печатью. – Через неделю снова ко мне. Посмотрим, попал ли я в точку.

– А если не попали?

– Такое тоже может быть. – Доктор как-то лениво почесал голову. – В конце концов, у нас только схема данного случая. Если лекарство не подействует, придешь послезавтра, и мы продолжим работу над полной картиной. И тогда я выпишу тебе что-нибудь другое. Так, а теперь рецепт. Как твое имя?

9.03. Вчера ждала весь день. Может, он позвонит, принесет какую-нибудь сухую веточку или хотя бы положит открытку под половик. Но я для него уже перестала быть женщиной. Я всего лишь поблекшее воспоминание. А у воспоминаний нет пола.

Как обычно, вспомнил только Лешек. Потому я и ненавижу Женский день. Что это за праздник, который приносит столько разочарований?

12.03. Теперь я уже знаю. Я недостаточно сексуально притягательна. Полная противоположность Эвы, которая выглядит как младшая сестра Сальмы Хайек. С этим надо что-то делать. В смысле не с Эвой, а с самой собой. Когда-то мне казалось, что самая большая проблема – это нос. «Если бы не он, я записалась бы на шейпинг». «Начну кокетничать после операции». «Вот укорочу его и наконец-то выберусь на дискотеку». Все потом. Но вот наступило это «потом», проблема носа исчезла, и я вдруг увидела себя во всем своем «великолепии». Бесцветная блондинка с признаками начинающегося целлюлита. Я должна уничтожить его. Размассировать, растворить, сжечь.

– Ну, теперь у тебя появилась цель до конца жизни, – сделала вывод Эва.

19.03. Цель в жизни. Все ищут ее, эту маленькую точку на горизонте, к которой можно будет стремиться. Без нее ты кружишь, плутаешь, топчешься на месте. Теряешь время впустую, как считает Иола, и постоянно чего-то ждешь. Чуда.

– Цель – это лишь половина успеха, – заметила она, подсев ко мне и Эве. А мы уже больше часа сидим в кафе, ожидая чуда. – Я услыхала ваш бред еще в дверях.

– Вовсе это не бред, а серьезные раздумья, – возразила я.

– Ладно, пусть будут раздумья, – согласилась Иола. – Но вернемся к теме… Не менее важен выбор пути, то есть способ продвижения к цели.

– Иначе говоря, стиль жизни? – уточнила Эва.

– Можно это определить и так, – кивнула Иола. – Но мне важны не дефиниции.

– Да? – удивились мы с Эвой. – С каких это пор?

– Да, я люблю дефинировать и не стыжусь этого.

Вот это и есть асертивная, сиречь утверждающая, позиция. Об этом я узнала от Иолы.

– Ладно, закончи с путем, – бросила Эва.

– Я имею в виду, что важен весь путь, а не только последние метры. Потому-то меня так раздражают сладенькие обращения в американских фильмах из серии «Правдивые истории». Герой издевался над женой, бил детей, пинал единственную собаку. Неожиданно у него обнаруживают рак в десятой стадии. «Вам осталось жить две недели и три дня», – с точностью вычисляет доктор Джон Эксперт.

– Как это умеют только эскулапы в сериалах, – встряла Эва. – Но вернемся к главному герою.

– Тот, выслушав приговор, – продолжила Иола, – полностью преображается. Он просит у всех, включая родину и президента, прощения. Впервые в жизни на лице у него появляется кроткое выражение, и он начинает заниматься глубоким самоанализом. А семья просто не может утешиться. Жена, вся еще в синяках после последней «дискуссии», прощает его. Сын, у которого после недавнего разговора с папочкой рука в гипсе, всхлипывает: «I love you». На похоронах все восхищаются, как он красиво отошел в мир иной. И оказывается, что шестьдесят лет гнусной жизни не важны, значение имеют только эти две недели, так как они оказались в конце.

– Но, может, он только перед смертью осознал, что заблуждался.

– Эва, его жизнь не стала лучше только потому, что без пяти двенадцать он упал на колени.

– Лучше поздно, чем никогда, – заметила я. После второго пива я люблю выдать что-нибудь глубокомысленное.

– А вы не задумывались, почему так бывает?

– Что? – спросили мы, подавляя зевоту.

– Почему люди смотрят на конец, а не на всю жизнь? – уточнила Иола. – Вот представьте себе супругов. Счастливая пара. Муж верный, как лебедь, и вдруг единственный раз в жизни он скакнул налево. И тут у него случается инфаркт, и он умирает в чужой постели. Как поступает типичная жена? Закрывает глаза на случившееся?

– Еще бы. А как иначе? – с иронией произносит Эва.

– А вот другая пара. Он не проспал в своем доме и двух ночей подряд. Не ездил с женой в отпуск. Не ходил с нею ни в кино, ни на праздники. Пропадал с другими бабами. Дома его не бывало. Так он прожил семьдесят лет. Но тут инсульт, паралич и инвалидная коляска. Безумства кончились. Оказавшись в полной зависимости от жены, он присмирел. «Как хорошо, что я выбрал тебя». «Какое счастье, что ты осталась со мной». А что жена? Украдкой вытирая слезу, она приходит к выводу, что стоило терпеть. Представляете? Она полвека мучилась, а теперь счастлива.

– Ты предпочла бы, чтобы она не была счастлива? – отозвалась из-за пивной кружки Эва.

– Да ясное дело, нет. Просто та, у которой жизнь была по-настоящему удачная, сокрушается. Почему люди замечают только самый конец?

– Причин существует много. – Иола удобнее устроилась на стуле. Сейчас начнется лекция. – Защитные механизмы, не допускающие мысли, что наши страдания были напрасными, а тяжелая жизнь – бессмысленной. Они могли подействовать в случае жены Плейбоя. Кроме того, эффект контраста, некие претензии или самоисполняющееся предсказание.

– Как в случае пани Лебедь? – спросила я, хотя на причины ее страданий мне было плевать.

– Это вполне возможно, особенно в сочетании с депрессией, – подтвердила Иола, – хотя, разумеется, могли действовать и другие факторы.

– А мне кажется, – заметила Эва, – что иногда конец оказывается таким важным именно потому, что приходится на конец. Ну чего вы смеетесь?

– Да с чего ты взяла? – запротестовали мы. – Просто у нас такое выражение лиц по причине приближающейся весны.

– Тогда выслушайте меня и поправьте, если я ошибаюсь. В течение всей жизни мы переживаем какие-то огорчения, минуты счастья, маленькие и большие драмы.

– Ничего против не скажу. – Иола взяла соленую палочку.

– Предположим, ты влюбилась со взаимностью. Ты чувствуешь легкий хмель, эйфорию, порхание бабочек в животе. И в эту минуту ты не думаешь о прошлых поражениях и неудачных связях.

– А я вот думаю. Я бы даже сказала, что огорчаюсь.

– Ты, Малина, будешь огорчаться даже в раю, – вынесла приговор Иола. – По моему мнению, ты страдаешь неврозом навязчивых состояний. Хотя нельзя исключить и других форм психастении.

– Могу я закончить? – напомнила о себе Эва. – Так вот. Когда мы что-то переживаем, то переживаем именно это, а не старые истории столетней давности. Может, у нас и мелькнет какая-нибудь мысль, сомнение или надежда, но переживание останется переживанием. «Я сейчас несчастна, – думает пани Лебедь, – и меня не интересует, что было когда-то». «Наконец-то я счастлива», – думает пани Плейбой, поглаживая мужа по парализованной ноге.

На секунду Эва умолкла.

– И вот наконец, – вновь загремел ее голос, – одно из переживаний становится тем самым последним. Ничто больше не встретит нас, по крайней мере здесь, на Земле. Может, потому мы и переоцениваем его значение. И, быть может, потому соглашаемся с тем, чтобы наша жизнь была похожа на холодный жидкий кисель, при условии, что на самом верху этой жижи нас будет ждать малюсенькая вишня в шоколаде. Ну что, радостно? Разве я не права?

– К сожалению, частично права, – признала Иола.

– Почему «к сожалению»?

– Потому что твое объяснение доказывает, что очень немногие люди способны поставить себе цель в жизни. Они живут от события до события. Плывут по течению, как бревна, позволяя жизни тянуть себя за шиворот. Не хочу вас огорчать, но вы совершаете ту же самую ошибку.

– А ты?

– Я, в противоположность вам, все взяла в свои руки. Я поставила себе цель и стремлюсь к ней.

– А может, тебе это только кажется, а на самом деле ты плывешь вместе с другими бревнами?

– Эва, я знаю, чего хочу, – стояла на своем Иола. – А вы знаете? Если нет, то, значит, вы впустую потратили еще один день.

21.03. Что, собственно, значит впустую потратить жизнь? Надо будет поговорить с доктором Губкой. Я хожу к нему примерно раз в месяц. Мы продолжаем работать над картиной моего случая. Я рассказываю о себе, а Губка подправляет эскиз и при случае жонглирует лекарствами.

Работа над картиной

Я пришла к нему ровно через два дня после первого визита. Я еле-еле доползла, до такой степени меня умиротворило. Первую таблетку я проглотила вечером и спала до полвторого. В полубесчувственном состоянии я доплелась до ванной. Взгляд в зеркало. Ой! А еще говорят, будто сон – самая лучшая косметика.

– Губка явно не попал, – заметила Эва, взглянув на меня поверх книжки. – Сколько ты должна глотать этой дряни?

– Три таблетки ежедневно. Утро я уже пропустила, так, может, в обед принять две?

– А может, мне сразу вызвать «скорую»?

– Без паники. Наверно, это первая реакция. Организм не привык…

– Ты хочешь сказать, что еще не попала в зависимость? Я бы пошла к Губке и попросила что-нибудь другое.

– Ладно, завтра схожу, а сегодня еще попробую. Только приму пораньше. Чтобы не дрыхнуть до двух.

Я приняла таблетку и пошла в магазин. Она начала действовать, когда я подошла к кассе. Расплачиваясь за покупки, я обнаружила, что забыла проездной билет. Большое дело, поеду зайцем. И тут, как нарочно, контролер. Но у меня ни намека на стресс.

– Тридцать злотых штрафа плюс сумка с покупками, оставленная в трамвае, – закончила я свой рассказ Эве. – Впишу их в расходы на лечение. А сейчас я валюсь с ног и потому пошла баиньки.

* * *

На другой день я появилась у Губки.

– Здравствуйте. Садитесь.

– Доктор, я позавчера была у вас…

– Да? – насторожился он. – И в чем проблема?

– В том, что я ем, трескаю, жру.

– Ну и? – Те же усталые глаза, глядящие сквозь пальцы.

– Ну и вы мне выписали полдоксин, но он сшибает меня с ног. Я в полубессознательном состоянии, сплю по четырнадцать часов. Я пришла попросить что-нибудь другое… Вы обещали, что мы будем экспериментировать.

Губка все время кивал и говорил, что аппетит – это только вершина айсберга.

Я умолкла. Губка глянул в мою карточку.

– Мгм. Нарушения с едой, невроз навязчивых состояний, проблемы с засыпанием, – медленно прочитал он. – Огорчается. Это важно. И из-за чего ты огорчаешься?

– Я уже говорила. Из-за всего. Сомнительное будущее. Прошлое, которое невозможно изменить. Когда-то я боялась, что не сдам вступительные, теперь боюсь каждой сессии. Огорчаюсь из-за мамы и из-за того, что она огорчается из-за меня.

– Ну что ж, у нас есть некий эскиз.

– Эскиз? Но эскиз уже был у вас два дня назад.

– То был неверный след. На этот раз мы попробуем оксазепам. Он легонько тебя успокоит…

– А не будет сшибать с ног?

– Нет, вызовет лишь небольшую заторможенность. Полдоксин действует как антидепрессант, но в некоторых случаях и как снотворное. А зато оксазепам действует гораздо мягче. – Я вслушивалась в его спокойный голос. И вот мне уже легче. Он должен рассказывать о лекарствах и записывать кассеты. – А через неделю придешь ко мне, и мы будем дальше набрасывать эскиз. Как тебя зовут?

* * *

Через неделю я пришла.

– Здравствуй. Садись. Что нас сюда привело?

– Вы мне сказали явиться с контрольным визитом.

– Да? И как тебя зовут? Малина, вкусное имя. Ну и с чем у нас проблема?

«Со склерозом», – подумала я.

– С чрезмерным аппетитом. Вы помните? Я ем, уписываю, пожираю. Кроме того, огорчаюсь и иногда не сплю по ночам.

– Да, да. Я уже сверяюсь в карточке. Действительно, от всего огорчаешься. Ну и как полдоксин?

– Сшибал меня с ног, и теперь я принимаю оксазепам.

– Ага, я забыл записать. И как себя чувствуешь?

– Чуточку лучше. А откровенно, разницы почти не ощущаю.

– Отлично. Я выпишу тебе тиоридазин.

– А что с нашей картиной?

– С картиной? А! С картиной. – Он кашлянул. – Работаем, работаем. У меня уже есть определенная концепция. Я бы сказал, эскиз. Все идет в верном направлении. Нам нужно только распутать проблему огорчений, но это уже через неделю. А сейчас рецепт.

* * *

Два месяца я у него не появлялась. Да и зачем? Сессия сдана, в доме тишь да гладь, дракон диеты усыплен. Не было причин загружать Губку работой. Но где-то под конец марта я стала тыкаться из угла в угол. Все бессмысленно. Чего ради стараться? Чего ради вставать с постели? Зачем я вообще живу? На одних депрессия нападает осенью, а я сламываюсь весной.

– Это никакая не депрессия, – возразила Иола, – а всего лишь пустота. У тебя нет цели.

– Зимой у нее тоже не было, – заметила Эва.

– Зимой праздники, карнавал, сессия. Нет времени думать о пустоте. Весна – это начало нового. Человек задумывается, что изменить, какую дорогу выбрать, и вдруг осознает, что у него нет цели. Он не знает, чего хочет. Пустота.

– Но я знаю, чего хочу. Хочу мужчину.

С последним я порвала еще в ноябре. Он клеился к Эве, пытался назначить ей свидание.

– Это не цель. Это бегство от пустоты. Ты хочешь ее заполнить чем-нибудь или кем-нибудь. Это не тот путь.

– Так что же мне делать?

– Посоветуйся со специалистом. Я не могу тебе ничего диктовать. Это твоя жизнь.

* * *

К Губке я пришла сразу после Пасхи. Меня добили праздники в родном доме. Мама только что рассталась с очередным мужчиной ее жизни.

– Все мужчины – мерзавцы, кроме тебя, Ирусь, – обратилась она к моему брату.

– Сташек ушел, – сообщил мне брат, приканчивая на экране очередного монстра.

– Ты выгнала его? – удивилась я. – Но ведь он все за тебя делал. Убирал, готовил.

– Если бы только, – отозвался Ирек. – Пек, жарил, вышивал салфетки, рисовал на стекле. Ну ты же знаешь, какой был Сташек.

Знаю, редкостный был экземпляр.

Сташек, редкостный экземпляр

Мама познакомилась с ним в супермаркете. Они стояли в очереди в кассу.

– На вашем месте я положил бы это мороженое, – обратился к ней высокий брюнет. – Его невозможно разрезать ножом, пахнет оно несвежим молоком, а шоколад не тает во рту. Я могу показать вам, какое мороженое хорошее.

– Правда? – обрадовалась мама.

– Идемте к морозильным витринам. – Мужчина деликатно потянул ее за руку. – Сейчас. Оно должно быть тут. Я спрятал его под рыбными палочками. Ну где же это мороженое? Видно, кто-то уже слямзил.

– Я могу взять другое, – робко предложила мама.

– Нет, вы возьмете то. Мне нужно только докопаться. Я тут замаскировал еще одну коробку. – Он принялся перекладывать пакеты с заморозками, пачки мороженого, банки. Искал он с таким пылом, что чуть не свалился в витрину.

– Вот оно. Вы позволите мне заплатить за него?

– Но только в том случае, если вы согласитесь зайти ко мне на порцию мороженого. – Моя мама покрылась свекольным румянцем.

– Ну, если такая дама приглашает… У меня просто нет выбора.

Через месяц Сташек переселился к нам.

– Это настоящее сокровище. Я не могу позволить ему ускользнуть, – объясняла нам мама.

Они подходили друг другу, как два маковых зернышка. Предшествующие мужчины не выдерживали нажима. И речь шла вовсе не об обычных в семье вопросах вроде «Опять носки на полу?», «Почему не спустил воду?», «Когда ты наконец вынесешь мусор?». В нашем доме окна моют раз в месяц, мебель переставляют раз в полгода, а ремонт продолжается, в сущности, беспрерывно. Едва кончится в кухне, как уже надо менять кафель в ванной, потом панели в коридоре. И все должно стыковаться до миллиметра, сходиться до секунды. Когда я возвращалась с какого-нибудь праздника, мама встречала меня на пороге с часами в руке.

– Ты же обещала, что вернешься в десять. Я умирала от беспокойства.

– Мама, но ведь еще только семь минут одиннадцатого.

– А тебе бы хотелось умирать целых семь минут? Даже висельник мучается не так долго.

Спорить не имело смысла. Я это терпела, Ирек тоже, но мамины мужчины – нет. Зато Сташек почувствовал себя у нас, как рыба в воде. Он вставал в шесть и сразу брался за приготовление завтрака. По три тоста для каждого. Свежий кофе, для меня чай. Потом он подготавливал мамину одежду и косметику, даже выдавливал пасту на зубную щетку. Около восьми он чистил картошку или же бегал за покупками. Сташек был пенсионер и подрабатывал в больнице санитаром. Это занимало у него пять-шесть часов в день, так что он всегда находил время навестить маму на службе. Он забегал к ней как минимум дважды в день. Приносил второй завтрак и цветы, которые воровал с окрестных клумб. А когда она возвращалась домой, он встречал ее в передничке с надписью «Приятного аппетита!» и сразу же кричал, чтобы она снимала туфли.

– Ванна ждет. На этот раз мятная, потому что жара, – сообщал он ей, принимаясь за чистку ее туфель. – Куда-нибудь заходила по пути?

– А что?

– Да на каблуке у тебя чуточка серой глины, а на дороге к нам только песок. Изменяла мне с кем-нибудь?

– Нет, просто я заглянула к Лиде. Она живет у леса, – отвечала мама, обрадованная обнаруженным у Сташека чувством собственника.

– Завтра обследую тамошнюю почву. А сейчас прошу в ванную, потому что обед уже перегрелся.

Хуже всего было по субботам. Я приезжала домой на уикенд, чтобы отдохнуть и отоспаться после всех недоспанных ночей, а тут Сташек устраивал побудку и в пять утра затевал уборку. Сперва мытье окон, потом выбивание дорожек и смена постельного белья.

– Ирек пройдется пылесосом, а Малинка займется стиркой, – распределял он обязанности.

– А я? – игриво спрашивала мама.

– А ты отдыхай. Ты должна беречь себя. На три часа я записал тебя к парикмахеру. Только возвращайся сразу же, потому что в пять полдник. Пылающее мороженое.

* * *

– У Сташека явно с чердаком не в порядке, – сказал мне однажды Ирек. – Он почти не спит.

– Откуда ты знаешь?

– Да как-то я несколько раз вставал отлить. Было уже здорово после полуночи, а он сидит перед телевизором, в руке пульт, и скачет с программы на программу. За десять минут он переключился сто двадцать раз. – И, увидев мою удивленную мину, добавил: – Ты же знаешь, я все считаю.

– Но это еще не симптом болезни. Я имею в виду, разумеется, Сташека.

– Если бы он только каналы переключал… – вздохнул Ирек. – Ты ведь долго не приезжала и не знаешь, что тут происходит.

– Пожалуйста, конкретные данные, – использовала я любимую формулу Иолы.

– Началось это в сентябре, когда я вернулся с каникул. Сташек жил с нами почти пять месяцев и пока что вел себя нормально, если не считать идиотств с уборкой в шесть утра и ежедневной ванны для мамы. Но пришел сентябрь и с ним урожай груш. Как-то нас навестила сестра Сташека и между делом брякнула, что у нее некому собрать груши. Она уже наконсервировала их в разных видах на десять лет вперед. Скупщики платят гроши, так что нет смысла уродоваться. И если кто-то не сжалится и не оборвет их, они сгниют. Сташек бросил только: «Завтра я оборву». Меня это слегка удивило, потому что к семи тридцати ему надо было на работу. А поскольку он работал теперь по две смены, то пришел бы поздно вечером. В сентябре же, как тебе известно, в девятнадцать тридцать уже темно. Разумеется, зависит, идет речь о начале или о конце месяца. А было это третьего сентября.

– Слушай, переходи к фактам, – попросила я. Ирек иногда любит растекаться мыслью.

– Так это и есть факты. На следующий день я встаю в седьмом часу, а Сташек в переднике заканчивает чистить очередную порцию груш. «Когда ты успел их собрать?» – спрашиваю я. «Между четырьмя и шестью», – отвечает. «А когда же ты туда поехал?» – «Поездом в три пятнадцать, а вернулся пассажирским в шесть ноль две».

– Но в сентябре в это время темно. Как он рвал?

– Взял с собой докторский фонарик. Он спер его в больнице, как, кстати, и некоторые другие вещи, но об этом чуть позже. Возвращаемся к грушам… В тот же самый день он сделал сто восемь банок компотов и всяких других заготовок. Через неделю он повторил свой подвиг. В тот день на работу он не шел и потому обернулся до полудня. Результат: сто двадцать четыре банки грушевых заготовок. Дня через три следующий набег. И опять сто двадцать четыре банки. В сумме триста пятьдесят шесть штук. Результаты этой его деятельности мы ощущаем до сих пор. К каждому обеду порция солнца в банке, как говорит Сташек.

– Даже не вспоминай! – взвыла я.

– Ладно, слушай дальше. Недавно он поссорился с мамой.

– Серьезно поссорился?

– Ну-у… Мама не выдержала бездеятельности. Раскричалась, что сойдет с ума, потому что ей нечего делать. Что умирает от скуки, что это не жизнь. Сташек ничего не сказал. Забрал какие-то свои вещички и вышел. Было это в понедельник утром. Он взял сорокавосьмичасовое дежурство в больнице. Ночь он мог нормально спать: кровать ему выделили.

– И он спал?

– Да ты что! Мать Петрека, она там медсестра, рассказывала, что Сташек сменил всем больным на этаже белье, снял занавески, повесил свежие, потом вымыл пол в холле и во всех ванных. Спустился в амбулаторию и помогал накладывать гипс. А когда работы совсем не стало, он упросил медсестер научить его делать уколы. И не спал ни единого часа. Домой он вернулся под утро с кустом роз, и ты думаешь, лег спать?

– Догадываюсь, что нет.

– Он начал сетовать, что в доме пыли, как в крестьянской хате за печью. Прошелся мокрой тряпкой и стал печь пирог – на примирение. Спать он отправился только в полночь. Говорю тебе, Малина, ему кто-то подкрутил регулятор на повышенные обороты.

– Ну, мама ничего не имеет против.

– Хуже всего, что он постоянно проводит расследования и страшно командует. Из больницы он стащил хирургические халаты и заставляет нас ходить в них дома. Впрочем, сама увидишь. О, приперся. Слышишь ключ?

– Малинка? – Сташек заглянул в кухню. – Хорошо, что приехала. Обувь помыла? Давай ее, чего она стоит. Ты как шла со станции? – поинтересовался он, перекрикивая шум воды. – Такая красная глина…

– А я что говорил? – толкнул меня локтем Ирек. – Начинается следствие.

– Да я заглянула еще на Старувку и шла через лесок.

– Тогда все ясно. А чего ты туда ходила? Все уже куплено.

– Подарок подруге искала, – соврала я.

– Которой? Может, я вы́хожу тебе чего-нибудь подешевле? А то еще переплатишь.

– Это не я плачу, вся группа, – продолжала я врать.

– Тем более. Я подыскал бы что-нибудь элегантное. Вы же знаете, дешевки я не терплю.

– А халаты из больницы? – бросился в атаку Ирек.

– О! – вспомнил Сташек. – У меня для тебя, Малинка, есть домашний халатик. Его сам ординатор надевал, когда принимал роды.

– А ты откуда знаешь?

– А я его пометил маркером. Смотри, материал какой прочный. А какой зеленый цвет. Сейчас он в моде.

– Сейчас в моде фиолетовый, – сказала я.

– Зеленый тоже. Я вчера ночью видел по каналу, где моду показывают. Ну-ка померь. Идеально. Ординатор невысокий, твоего роста, я сразу решил: будет как будто на тебя пошит.

– Сташек, где я буду ходить в этом халате? К тому же краденом.

– Мы все ходим. Вечером каждый надевает…

– …и выглядим, как бригада скорой помощи, – докончил Ирек.

* * *

И тут вдруг разрыв.

– Почему ты выгнала его? – снова спросила я.

– Потому что шила в мешке не утаишь. Оно и вылезло.

– У него что, была другая баба?

– Хуже, – сказал брат. – На прошлой неделе Сташек потерял сознание. Его увезли на скорой. Полное истощение организма. Выяснилось, что он принимает какие-то больничные таблетки, смешивает с каким-то «Тигром» и пьет вместо кофе. Вот что его так накручивало.

– А я думала, что любовь! – снова зарыдала мама. – Ну почему у меня ничего не получается? Нет со мной рядом мужчины!

– Извиняюсь! – возмутился Ирек.

– И еще тебе, Малинка, не везет. Ты одинока, а у твоих подруг уже давно мужья, дети…

Большое ей спасибо за напоминание.

– А может, я не хочу замуж, – резко прервала я ее.

– Ты так говоришь, потому что у тебя никого нет. Как будто ты такая гордая.

Ну зачем же так пинать по больному месту?

– Лучше быть такой гордой, чем убиваться из-за наркомана.

Я тоже умею пнуть и тоже по больному!

– Унижай мать, унижай! Вот благодарность за то, что я в муках вас родила. За то, что в одиночку растила, всю себя посвятила вам. Отказывала мужчинам.

– Мама, не надо преувеличивать, – вмешался Ирек. – А дядя Лешек, а Сташек и остальные?

– Будешь попрекать меня краткими мгновениями счастья?

– Нет, я просто говорю, как было. Таковы действительные факты.

– Не говорят «действительный факт»! – закричала мама. – Факт всегда действительный. Чему вас только в школе учат? И подумать только, что через месяц у тебя выпускные экзамены.

– Ладно. Таковы факты, – согласился Ирек, возвращаясь к теме одиночества. – При тебе всегда был какой-нибудь мужчина.

– Ах вот как!

– Ирек, успокойся, не спорь… – вмешалась я.

– …с этой дурой, ты хотела сказать? – перебила она. Не хотела, но кто мне поверит? – Вот какой благодарности я дождалась за свои заботы! Мне остается только одинокая могила, потому что здесь я никому не нужна. Никому! Но вам уже недолго ждать. По вечерам у меня болит сердце. Как будто в него иголку вонзили. Так что скоро это случится и вы избавитесь от меня.

Вот в такой атмосфере прошли праздники. Ничего удивительного, что мне захотелось посетить Губку.

Работа над картиной (продолжение)

– Здравствуйте. Садитесь. С чем у нас проблемы?

– Расстройства с едой, невроз навязчивых состояний, проблема с засыпанием, депрессия, – безучастно перечислила я. – Началось с вечерней прожорливости, но вы решили, что это только вершина айсберга и что нам нужно экспериментировать. До сих пор были: полдоксин, оксазепам и тиоридазин. А сейчас я хочу что-нибудь от весенней депрессии.

– Мгм. Сейчас поглядим в карточке. Да, все точно. И что сейчас произошло, пани…

– Малина.

– Вкусное имя, – произнесли мы одновременно. Губка улыбнулся.

– Проблемы в семье. Маму оставил ее жених, брат с десяти лет переживает трудный период созревания. А я снова ем. По мнению подруги, я хочу окружить себя защитной стеной жира. И это все из-за отсутствия опоры.

– Интересная концепция. Надо будет над ней поработать. На будущей неделе, потому что на этой я страшно занят. – Он кивнул в сторону двери. – Очередь, как за бананами во времена социализма. Так что через неделю. Мы поговорим о причинах твоих беспокойств. А пока что я дам тебе первоклассное лекарство… – Он порылся среди бумаг на полке. – Вот оно. Я получил его от представителя фирмы «Черный Тигр». Тигр в прыжке выдавлен даже на таблетке. Концентрат энергии. Похоже, этот препарат произведет революцию на фармацевтическом рынке. Он поднимает настроение и вызывает желание работать. В самый раз против весенней депрессии. Значит, до пятницы.

* * *

По дороге я зашла к Эве.

– Я возвращаюсь к себе. Губка дал мне новое лекарство, и завтра я начинаю курс. – Я помахала у нее перед носом упаковкой «Черного Тигра». – Новая жизнь, новая я. Ты довольна?

– Я была бы довольна, но что-то не доверяю этому Губке. Слушай, я, пожалуй, забегу к тебе завтра утречком.

В этом вся Эва. А я еще, бывает, хнычу, что никто обо мне не заботится.

Я собрала сумку – и в дорогу. Вечером первая таблетка. Через час я почувствовала нарастающее беспокойство. Не страх, не тоску, а какое-то возбуждение, немножко похожее на то, какое бывает после кофе. Надо бы чем-то заняться. Вытереть, что ли, пыль? Нет, уж лучше помою пол и надраю до блеска всю ванную. Собственно, я ведь еще не бралась за весеннюю уборку. Может, приняться сейчас, раз у меня такой настрой? Я закончила мыть окно в кухне. Но остановиться не смогла. Может, подмести на лестничной площадке? Стоп! Который час? О, уже полночь. Нет, не буду я бродить там, как привидение. Знаю! Пересажу цветы. Нет, это слишком спокойная работа. Лучше бы, конечно, наколоть дров или вскопать огород. Нашла! Займусь-ка я плитой и кухонной посудой. Можно от души скрести, полировать, драить проволочной мочалкой.

К утру я начистила до блеска все кастрюли, сковородки, ножи, ложки, вилки. Обошлось практически без потерь, если не считать одной тарелки и кофейной ложечки. В пылу надраивания я согнула ее черенок. Я кончала гладить постельное белье (пожалуй, впервые в жизни), когда пришла Эва.

– Как ты себя чувствуешь? – Она огляделась. – Ну и ну. Какая чистота… Ты что, наняла бригаду гномов?

– Нет, воспользовалась магическим эликсиром. Достаточно одной таблетки, а результат сама видишь.

– Вижу. Ты хоть минутку подремала?

– Нет, и мне совсем не хочется. Я бы еще чего-нибудь сделала, в тренажерный зал сходила бы, что ли, или в бассейн.

– Может, уберешься у меня на чердаке?

– С удовольствием. И на участке, и в гараже, а потом пойдем в бассейн.

Четверо суток энергии во мне было, как у атомной электростанции средних размеров. Первым делом я произвела уборку у Эвы и Иолы, а потом еще раз у себя. Во второй день вымыла всю лестничную клетку в нашем доме и полезла на чердак. На третий день я вскочила в пять утра после четырех часов сна. А напряжение… Я что-то должна делать, иначе меня разнесет. Все, еду к бабушке убрать ей квартиру. Вот он – труд, соразмерный моей энергии.

Бабушка

Антоний, второй муж бабушки, оставил ей в наследство отличную стометровую квартиру в стильном довоенном доме. Когда бабушка въехала туда перед самой свадьбой, там только что закончился ремонт. Пахло краской, и голос эхом отражался от пустых стен. Через пятнадцать лет бабушкина обитель напоминала нечто среднее между антикварной лавкой, «Цепелией», «Хербаполом»[3] и оптовым складом восточных товаров.

– Мне нужно чем-то заполнить пустоту после смерти Антония, – объясняла бабушка.

Они прожили вместе три чудесных года. Я не видела больше ни одной такой влюбленной пары. Они души друг в друге не чаяли, глаз не сводили друг с друга. Мир для них мог бы не существовать. Пара подростков в осеннем возрасте. Но настал день, когда сердце Антония не выдержало такого обилия эмоций и остановилось, отослав его высоко-высоко за облака. Бабушка осталась одна.

– Вы должны переехать ко мне, – позвонила она нам сразу же после похорон. – Я не вынесу этой тишины.

– Мама, но ты же знаешь, что это невозможно. Мы с тобой переругаемся уже через неделю. У меня должна быть чистота, как…

– …в операционной… – закончила бабушка. – Вот у тебя и будет поле деятельности. Я предоставляю тебе сто метров пола, который ты сможешь мыть, скрести и дезинфицировать.

– Ты же прекрасно знаешь, что дело не только в дезинфекции. Я не переношу все эти картины, килимы, каплички[4]. – Мама всегда была приверженкой минималистского стиля «Икеи». – Не переношу весь этот хлам, все эти тысячи дурацких безделушек.

Разговор этот происходил двенадцать лет назад. С того времени количество дурацких безделушек увеличилось в несколько раз. На каждой стене – десятки картин и фотографий в красивых рамках. На любом предмете мебели – канделябры, лампы, серебряные сахарницы и множество фигурок святых. Каждая вещица неповторима, но все вместе как-то сочетается. Лубяная корзинка для ягод и бордовые витражи в окне. Православная икона и стены, выкрашенные как в мексиканской гасиенде. Лампа в стиле модерн рядом с простой деревянной капличкой, купленной у татранского горца. Букет искусственного дельфиниума и рыбацкая сеть, повешенная на окно вместо занавески. Будет что начищать. У меня уже руки чешутся.

– Малинка! – обрадовалась бабушка. – Заходи. Я как раз пекла пирожок. Покажу тебе новое покрывало. Только поосторожней с этим столиком у окна.

– Я только на денек. Решила помочь тебе с весенней уборкой.

– С чем? Что это ты такая беспокойная? Дома какие-нибудь проблемы?

– Дома, на работе и вообще везде. Как обычно, – махнула я рукой.

– Я знаю, как тебе помочь. Говорила я тебе про святого Антония?

Бабушка всегда чуточку преувеличивает. Антоний был прекрасный человек, но чтобы сразу святой…

– Иногда кое-что рассказывала. Его что, уже к лику святых причислили?

– А! Ты подумала о моем Антонии? Нет, я имею в виду настоящего святого. На самом деле его звали Фернандо, он жил в Испании и сейчас творит чудеса.

– Это тот, который по безнадежным случаям?

– Не только. Он помогает во всем: найти работу, хорошо сдать экзамены.

– Жаль, что я не знала про него в феврале. А то я схватила две четверки.

– Ничего. У тебя же еще в июне сессия. И еще он помогает найти жениха. Для тебя просто идеальный святой.

– А откуда тебе известно, что у меня нет парня?

– Потому что в такой день ты целовалась бы с ним в парке, вместо того чтобы пугать бабушку уборкой. Шучу, Малинка, шучу. Я очень рада, что ты пришла.

– В таком случае с чего я могу начать?

– Тебе так уж охота? – Бабушка обвела взглядом комнату. – Да с чего угодно.

– А где ты уже убирала? Чтобы не проходить по второму разу.

– Как тебе сказать, – зарделась бабушка. – Еще нигде. То есть я собиралась, но подумала, что все равно такой хаос. Слишком уж маленькая квартира.

– Тебе бы во дворце жить.

В глубине души я уверена, что и это ничего бы не изменило.

– Антоний то же самое говорил. Но вернемся к этому святому с первым именем Фернандо… Достаточно произнести одну литанию в день – и все будет в порядке.

– А тебе он помог?

– Еще бы. Я теперь только к нему и обращаюсь. Благодаря ему я и нашла это покрывало. Сейчас тебе покажу. Где же оно?

Она принялась заглядывать во все ящики. Потом стала рыться в комоде и бельевом шкафу. Наконец взялась за буфет.

– Вот чертово покрывало. Все из-за недостатка места. Куда же я его засунула?

И в этот миг с верхней полки на пол свалился сверток веревочно-серого цвета.

– Вот видишь? Это святой Антоний.

– Действительно красивое, – согласилась я, развернув сверток, который оказался расшитым покрывалом. – Тот, кто делал его, наверное, потратил года два.

– Год и три месяца, по четыре часа каждый день. У старушки ушло больше семи килограммов бечевки.

– Откуда ты знаешь? От нее самой?

– Нет, от ее младшей сестры. Сейчас я тебе все расскажу. У старушки умер муж. От инфаркта, как мой Антоний. Не странное ли совпадение?

– Бабушка, в Польше большинство людей умирают от инфаркта или инсульта.

– Слушай дальше. Он умер, а она не могла с этим смириться. Но хуже всего то, что она не могла плакать. Через неделю после похорон она дала себе обет, что выразит свое горе с помощью покрывала. Каждый цветочек, каждый кружочек – это одна слезинка. Ежедневно одиннадцать слезинок. Она закончила покрывало и через месяц умерла.

– А почему ее сестра продала его?

– Да потому что она такая же, как ваша мать. Стол, кровать, два стула и никаких сувениров. Как на космическом корабле. Правда, она объясняла тем, что не хочет смотреть на покрывало, потому что вместо бечевочных цветков макраме видит пять тысяч шестнадцать слезинок своей сестры, но кто ее проверит?

– Много взяла?

– Всего сто злотых. «Я не могу зарабатывать на горе сестры», – объяснила она, но я добавила еще сорок на мессу за упокой души. Понимаешь, чтобы она ко мне не являлась.

– И как?

– Тихо. Думаю, что без Антония Фернандо тут тоже не обошлось. Я просила его поддержать меня, и, видимо, он объяснил ей, что покрывало попало в хорошие руки. Старушка видит с неба, что кто-то оценил ее работу. А знаешь, что мне еще рассказала ее сестра?

– Ну?

Я взялась за сахарницу. Пока бабушка говорила, я надраила латунный подсвечник и шесть десертных ложечек.

– Цитирую: «Пани дорогая! Да если бы ее муженек был хотя бы порядочным человеком. Где там! Субботы не проходило, чтоб он не напился. Вы скажете: „А какой мужик нынче не пьет?“ Но он нажирался, как свинья. Полпенсии у него уходило на водку, а вторая на соленые огурцы и простоквашу для борьбы с похмельем. Утром он припирался и еще скандал устраивал. Орал, что живет с неумехой, у которой руки из одного места растут». Когда она мне это рассказывала, у нее даже красные пятна по всему лицу пошли. А потом она бросила: «Сейчас я как посмотрю на это покрывало, на каждый цветочек, и как подумаю, что это траур по пьянчуге, который и свечки бы за мою Марысю не поставил, так мне сразу хочется схватить нож и разрезать его на кусочки».

– Счастье, что она решила его продать. – Я как раз полировала медную корзиночку для яиц. – Но в то же время поразительно, что такие красивые вещи создают в честь какого-то негодяя.

– Ну да, – задумчиво промолвила бабушка, – памятники, изваяния, дворцы. А потом приходит другой негодяй и объявляет, что предшественник этого недостоин, поэтому все нужно разрушить, снести, стереть с лица земли. Глупость. А все потому, что люди не умеют правильно смотреть на произведение.

– А как, по-твоему, нужно?

– Не надо обращать внимание на то, в чью это честь. Ну что такое покрывало говорит о том пьянице? Что он был добрый? Красивый? Умный?

– Да, пожалуй… – я засомневалась, – пожалуй, ничего не говорит.

– Вот именно. Говорит только об авторе, о Марысе. Что для нее этот пьянчуга был смыслом всей ее жизни.

– Интересно, стану ли я смыслом чьей-нибудь жизни? – размечталась я, вытирая пыль с очередной рамки.

– Ты должна найти свою Марысю.

– Как это просто, – бросила я, не скрывая иронии.

– Достаточно обратиться к Антонию. Он там, на Небе, только и ждет, чтоб ему дали какое-нибудь задание. Но спустимся на землю. Малинка, что ты будешь есть?

– По правде сказать, у меня нет аппетита. – Когда в последний раз мне случалось произнести, что у меня нет аппетита? Сто лет назад? В предыдущей жизни?

– Наверно, это невроз. Пей шведский травяной бальзам. Помогает от всего.

В этом вся бабушка. Три месяца назад она восхищалась мелисаной. Каждый получил в подарок на Рождество по большой бутылке.

– А от чего конкретно?

– От всего. От невроза, от депрессии, от отравления и простуды. А я вот мажу себе в ухе и лучше слышу.

– Может, это святой Антоний?

– Нет, шведский бальзам. Святому Антонию я даю совсем другие задания.

– А как насчет святого Иуды? – Полгода назад бабушка его усиленно всем рекомендовала. На все случаи жизни.

– Он не такой эффективный. Пока что я отказалась от его услуг.

– Провалил что-нибудь?

– Нет, нет. Просто я нашла лучшего. И тебе тоже, Малинка, рекомендую… Слушай, мне не нравится, как нервно ты вытираешь пыль. С какой-то ненавистью.

Мы поболтали еще часок, а потом я побежала на станцию.

* * *

На четвертый день я встала на весы. Шести килограммов как не бывало!

– И шестью годами больше, – язвительно бросила Эва. – Ты посмотри на свое лицо. У тебя глаза бегают, как у хамелеона.

– Ты просто мне завидуешь, что я вмещаюсь в «эску», – отрезала я, наклоняясь перед зеркалом и застегивая молнию на джинсах, которые носила еще в школе. – Маленькое esss, то есть sophisticated, sexy[5] и…

– …stupid[6]. Ты под действием таблеток, так что я тебя прощаю. Можешь не извиняться.

– И не буду. Зато могу вскопать тебе огород. Для примирения.

Днем я пошла на прием к Губке. На сей раз мне не пришлось ничего напоминать. О чудо, он сразу меня узнал.

– Малинка!

Мой вид так подействовал на него, что он схватился за сердце.

– Здравствуйте, я пришла за очередной порцией таблеток. У вас, наверно, что-нибудь еще осталось.

– Нет ни одной таблетки.

– Ну ничего, можно выписать рецепт.

– Да нет. – Губка озабоченно потер подбородок. – Не то я тебе лекарство дал, Малина. Я говорил, что у меня есть несколько таблеток от представителя фирмы «Черный Тигр»? Он принес это лекарство около года назад. Таблетки спокойно лежали у меня в ящике. А третьего дня я читаю, что «Черный Тигр» объявил о банкротстве. Открылось, что они жутко химичили, составляя лекарства.

– Бросали в котел, что попадет под руку? – пошутила я, хотя мне было не до смеха. Мне вдруг вспомнился Сташек. Когда он взвинчен до предела, то готов врезать, хуже того, может забрать с собой на тот свет пару человек, начиная с Ирека. Если бы я подольше попринимала «Тигра», пострадал бы кто-нибудь от моих рук? К примеру, Эва?

– Спроси лучше, чего там не было, – донесся до меня удрученный голос Губки. – Разве что обрезанных ногтей. Ты даже не представляешь, как я беспокоился. Все выходные на сигнопаме. Хорошо, что ты пришла.

– За очередной порцией…

– Все, с этим лекарством конец! Больше я не клюю ни на какие новинки, даже если мне предложат отпуск на Самоа. Поэтому сейчас ты получишь прамолан. Проверенное средство. Он успокоит, расслабит, смягчит депрессию.

Прамолан попал в восьмерку. Может, даже в девятку. Ну, Губка – молоток. Мы продолжаем работать над общей картиной.

25.03. Дождливая суббота. Никто не звонит, только дождь стучит в окна. А мне холодно. Нехватка сахара и любви. Сделаю-ка себе обертывание из водорослей. Я купила вчера целое ведро. Смешиваешь зеленый порошок с горячей водой, потом намазываешь резиноподобной мазью стратегические места (определение продавщицы), плотно обматываешь пленкой и спокойно ждешь, когда водоросли выиграют войну с целлюлитом. Якобы одна процедура – и ты меньше в бедрах на полсантиметра. После трех процедур целлюлит уменьшается на порядок.

1.04. Фига с маслом. Не уменьшился он ни на волосок, хотя я провела пять процедур. Покупать пришлось, естественно, целое ведро. Полторы сотни в грязь в прямом и переносном смысле.

– На эти деньги ты могла бы купить полторы тонны поваренной соли, – оценила Эва. Мы сидели у моей бабушки и любовались ее новым приобретением. Вырезанные из дерева фонарики прямо из Сибири.

– И эффект был бы тот же. Кожа высохла и потрескалась. И что меня дернуло?

– Ты искала цель жизни.

– Опять какая-нибудь проблема? – осведомилась из кухни бабушка.

– А у вас и впрямь улучшился слух.

– Потому что я каждый день мажу уши амолом. Он помогает от всего. От целлюлита, невроза, отравления…

– И в отыскании цели жизни, – шепнула я Эве.

– А для цели жизни лучше всего святая Кинга, – сообщила бабушка. – Вон та, из розового кристалла, на столе у окна. Достаточно короткой молитвы каждый день. Результат гарантирован.

– Да, лучше, чем фен шуй, – признала Эва, – не требует таких затрат.

– Не сравнивай святую Кингу с какими-то китайскими фокусами.

– Извините. А вы нам погадаете?

– В субботу не получится. Да еще первого апреля! Нет, это бессмысленно.

– Ну просто для развлечения. Наперекор всему. Сжальтесь над двумя жаждущими любви женщинами, – упрашивала Эва.

– Ну, тебе-то, наверно, не приходится жаловаться на отсутствие успеха, – заметила бабушка.

– А кто сказал, что успех означает счастье в любви? Что мне все эти мужики, если я чувствую себя одинокой?

– От одиночества карты не помогают, тут нужна святая Кинга. – Бабушка принялась осматриваться. – Ну что с вами поделать? А где карты? Все у меня пропадает.

– Надо попросить о помощи святого Антония, – посоветовала Эва.

– Со святым Антонием я уже год как не разговариваю, – отрезала бабушка.

4.04. Жизнь, однако, бывает чудесной. Достаточно одного известия – и мир сразу меняется. И ты вдруг замечаешь первые листья и зеленую траву. И откуда на улицах столько машин цвета весны?

– Расскажи еще раз.

– Ну, ты меня замучаешь, Малина, – вздохнула Иола. – Ладно. Я шла по Висляной в сторону Плянтов.

– И остановилась, чтобы раскрыть зонтик.

– С алыми сердечками, подарок от Виктора на день святого Валентина. – Без этой информации я бы уж как-нибудь обошлась. – Раскрыла, иду дальше, и вдруг со мной кто-то здоровается.

– Рафал.

– Угу. Он был в коричневой кожаной куртке и коротко подстрижен.

– Раньше ты говорила, что очень коротко.

– Он был очень коротко подстрижен, – промолвила усталым голосом Иола. – И на нем были новые очки в металлической оправе. Интересный фасон, надо бы сказать Виктору. У него, правда, все в порядке со зрением, но в его работе нюансы – это главное.

– А дальше?

– Он спросил, как у меня дела. Я сказала, что скоро защита.

– Это можешь пропустить.

– Благодарю. А потом спросил про тебя.

– Правда? – я все никак не могла поверить.

– Да. Спросил: «А как там Малина? Уехала?»

– Ну да, как-то я ему запустила такую дезу, – припомнила я. – И что дальше? – Я была похожа на карапуза, который требует любимую сказку.

– Ничего. Просил передать тебе привет, даже поцеловать, и сказал, что скоро позвонит.

– А когда? Как ты думаешь?

– Позвони бабушке, – пожала плечами Иола. – Она специалист по гаданию на кофейной гуще.

На картах, хотелось мне уточнить, добавив, что настоящие профессионалки, такие, как бабушка, не заморачиваются по поводу дат. Но в такой чудесный вечер мне не хотелось препираться с Иолой. Главное, что Рафал позвонит. И может быть, даже вернется ко мне!

5.04. Пока не позвонил.

– Может, он просто так сказал, – предположила Эва. – Ляпнул, чтобы отделаться.

– Его же никто за язык не тянул. Ведь это он окликнул Иолу, а мог бы обойти ее стороной, словно тележку с бубликами. Она бы и не заметила, любуясь своим зонтиком с сердечками. Говорю я тебе, Рафал позвонит, – уверенно сказала я. – А если нет, я сама позвоню. В конце концов, у нас равноправие…

Эва только вздохнула.

– Ты вспомни, как он порвал с тобой. Через неделю после помолвки. Если ты позвонишь, ноги моей у тебя больше не будет.

Ну ладно, послушаюсь ее, шантажистку этакую. Подожду. Должен же он позвонить. Такие, как он, не нарушают данного слова.

9.04. Воскресная тоска. Рафал по-прежнему не подает признаков жизни. Иола видела его с пышнотелой.

– Ее отец – владелец юридической конторы. Я от Виктора знаю. Только ты, Малина, не переживай.

– Что не переживать? Что мой жених таскается с богатой телкой, а мне еле-еле хватает до первого числа? – Я потянулась за чипсами, но Эва треснула меня по руке.

– Тебе нужно найти работу.

Иола редко проявляет оригинальность.

– Знаю, потому что иначе меня ждет голодная смерть. Еще немного – и мне останется только грушевый компот.

– Что, папаша ничего не отвалил тебе от тех двадцати миллионов золотом? – поинтересовалась Эва.

– Они все еще плывут.

11.04. Я заканчивала переписывать библиографию к диплому, как вдруг врывается Эва:

– Представляешь, что произошло? Ну и денек! У тебя пиво найдется?

– Рассказывай!

– Ну как тут не верить картам? Помнишь, что мне выпало? Проблемы с брюнетом, казенный дом, то есть академия. Якобы в шутку.

– Ну, ну, и что? – занервничала я. Эва учится в Сельскохозяйственной академии седьмой год, и, может, там решили, что хватит? – Тебя вышибли?

– Пока нет. Дай-ка пива, мне надо успокоиться.

– Я тоже возьму: ты меня страшно разнервировала. Рассказывай же.

– Помнишь, как в ноябре мы выпивали в «Зингере»?

– По правде сказать, не очень.

– Ну, вспоминай, вспоминай. Это был такой девичник перед анджейками[7]. Вы уже назначили день помолвки, и мы пошли обмыть это событие.

– Погоди, погоди. Что-то туманно припоминается. – Я прикрыла глаза. – Середина ноября. Ты наконец сдала тот экзамен по йогуртам.

– Ну наконец, – обрадовалась Эва. – Правда, тот экзамен был по плесневым сырам, но кисломолочные продукты туда тоже входили. Из «Зингера» мы пошли на Рыночную площадь и около Сукенниц встретили Рыся из «Клана». Ты же знаешь, как он мне нравится.

– Еще бы. Вот сейчас уже вспоминаю.

– Мы сразу к нему.

– Ты хотела получить его автограф.

– Да, но у меня при себе были только зачетка и проездной. Ну, он и расписался в зачетке.

– Ну как же! Помню. Он расписался там, где зачеты.

– Предмет «Дистилляты и производные», фамилия, оценка: «отлично». А тут сегодня ловит секретарша и объявляет: «Пани Эва, обязательно зайдите к директору». Я – ради бога, потому как совершенно забыла об этом автографе. Вхожу в кабинет, а там рядом с директором Оточак, который преподает дистилляты. Брови грозно нахмурены. Первое слово ему. «Кто вам поставил зачет? Ведь вы еще даже не написали курсовую». Я пыталась объяснить, но Оточак дико взъярился: «Это преступление! А знаете ли вы, чем чревата подделка подписи?»

– Бог ты мой! Нет, я открою еще одно пиво. И ты что?

– Я подумала: это конец. Но не валяться же мне у него в ногах. Я решила держаться с достоинством. И вот, глядя Оточаку в глаза, я, значит, рапортую: «Раз это преступление, то, наверно, расстрелом». Директор усмехнулся и говорит: «Пан доктор, я хотел бы поговорить со студенткой лично. Вы не оставите нас на минутку?» Оточак, бросив мне убийственный взгляд, вышел. А директор спрашивает: «Пани Эва, что там за недоразумения с этой подписью?» Я учуяла какое-то дуновение симпатии и объясняю: «Я поспорила с подругами, что если в течение часа мы встретим какого-нибудь артиста, то я к нему подойду и попрошу расписаться в зачетке. Не моя вина, что пан Петр вписал мне этот предмет. Ничего не поделаешь, за дерзость надо расплачиваться», – закончила я.

– С этим спором ты немножко перехватила.

Эва закатила глаза.

– А что директор?

– Спросил: «Пани Эва, сколько вам лет?» Я ему: «Восемнадцать уже исполнилось. Можете спокойно назначать мне свидание». Он только строго посмотрел на меня и говорит: «Сделаем так. Я на эту историю закрою глаза. А вы напишете заявление о переводе вас в другую группу, потому что доктор Оточак скорей удавится, чем поставит вам зачет». – «А как мне вас отблагодарить?» – спрашиваю я. «Я над этим подумаю. Если что-нибудь придумаю, вы узнаете первая».

– И что теперь?

– Остается ждать. Может, я успею прежде защититься, – сказала Эва. Но как-то без всякой уверенности.

– Послушай, подруга, не хочу тебя расстраивать, но припомни, что выпало тебе дальше. Неприятности с брюнетом из-за шутки, а потом большие огорчения из-за большой любви.

– Тебе обязательно нужно довести меня до стресса? – Эва принялась сосать кончик большого пальца. Она всегда так делает, когда обеспокоена.

– А директор-то красивый?

– Примерно как твой Губка.

– Ты же всегда говорила, что красота – это не самое главное. Важнее содержимое головы и штанов. Хорошо, хорошо, больше не буду, – добавила я, увидев гримасу Эвы. – В крайнем случае перейдешь в другой институт.

– В третий раз?

– А может, предсказание не исполнится.

– Пока что все исполняется.

– Послушай, Эва, – оживилась я, – это же значит, что Рафал позвонит! И что он захочет встретиться! Помнишь, что говорила бабушка?

Эва только уныло помотала головой. Стыдно сказать, но я тоже немногое помню из того, что нам тогда нагадали. Разве только то, что мужчина моей жизни попытается со мной увидеться.

14.04. Только вот когда это будет? Завтра? После дождичка в четверг? И перестанет ли он моросить прежде, чем стены этого дома покроются плесенью?

17.04. Весна, а у меня, как обычно, ступор. От депрессии это отличается только тем, что я чаще принимаю душ. И еще экзамены на носу. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, я снова отправилась на прием к Губке.

– Я только за рецептом, – уже с порога объявила я, – так как вижу, что у вас полно работы.

– Приветствую, Малинка. Что на этот раз?

– То же самое, весенний упадок настроения. Лежу в постели, гляжу в потолок и беспрерывно думаю о сладостях. Словом, депрессия. Потому и пришла к вам за килограммом прамолана.

– Прамолан, – задумался он, рассматривая ногти на левой руке, – хорошее, проверенное лекарство, но, быть может, мы попробуем что-нибудь новенькое?

– Можем попробовать, – пожала я плечами, – лишь бы не продукцию «Черного Тигра».

– О боже! Даже не вспоминай, – схватился за голову Губка. – Как подумаю, что я мог тебя загубить…

– Ну, сразу уж и загубить. Просто я немножко побегала по стенам. По крайней мере, у бабушки генеральную уборку произвела. А сейчас… Мне рукой неохота шевельнуть, не то что метлу взять.

– Погоди. Вот начнешь сейчас принимать флуоксетин…

– Прозак? – удостоверилась я. Губка кивнул. – Отлично. На праздники мне будет в самый раз чего-нибудь покруче. Нутром чувствую, что будет нелегко.

25.04. И было. Во-первых, из-за Рафала. Он уже не позвонит, потому что дело, которое у него было ко мне, отпало. Это все, что я могла вытянуть из Иолы. Она опять его встретила (почему всегда она?). Он вновь спрашивал про меня. Иола напомнила ему о звонке: «Ты собирался ей позвонить». – «Это уже неактуально», – ответил он, но развивать тему не стал.

Что и почему неактуально? Стоит ли мне жалеть, что я послушалась Эву? Может быть, если бы я ему позвонила, мы снова были бы вместе? Я думала об этом все праздники. Изводила себя, расстраивалась. Не помог даже прозак, тем более что возникла еще неприятность в обличье папаши. Я знала, что он опять все напортит. Знала, едва он к нам вернулся.

Возвращение блудного отца

– Хеня, я всего лишь задала тебе вопрос. – промолвила бабушка. – Не надо сразу устраивать истерику.

– Но я хочу!!! – взвизгнула мама.

Если бы папаша ее сейчас увидел… К сожалению, он отправился в Германию за своими шмотками. Я сидела в комнате Ирека. Мы подслушивали бабушкины попытки поговорить с мамой. Ей тоже не понравился план с возвращением папаши. Впрочем, с тем же успехом она могла бы попытаться отобрать у тонущего последнюю соломинку.

– Ну хорошо, поплачь, поплачь, – сдалась бабушка.

– Благодарю за разрешение. – Мама высморкалась в платочек.

– Бабушка не хочет тебе ничего плохого, – выглянул из комнаты Ирек. – Просто мы все беспокоимся. Отец однажды уже оставил тебя без гроша…

– А сейчас у него есть шанс восполнить это! Знаешь ли ты, что чувствует одинокая женщина с двумя детьми?

– Не очень, у меня нет детей, – отвечал Ирек.

– Не знаешь, – продолжала мама, – и даже представить себе не можешь. Борьба за выживание, помощи ниоткуда, поддержки никакой нет. Мать, которая не понимает тебя.

– Вот это-то как раз я могу себе представить, – пробурчал братец и быстренько ретировался в спальню.

К счастью, мама, всецело под впечатлением трагической картины своей одинокой жизни, не уловила намека.

– И с мужчинами мне не везло. Сперва Марек, научный сотрудник, а в свободное время художник. – Слово «художник» мама произнесла с нескрываемым презрением. – Но главное, жуткий кобель. Стоило ему увидеть юбку, и он сразу пускал слюни, как голодный бульдог. Но если бы дело кончалось только слюнями. Возвращаюсь я как-то домой, а он в кухне с Кабатовой. Он в моем переднике, а эта толстуха лежит в одних босоножках на столе на кухонной доске и вся в муке. Рядом скалка.

– Ей что, обязательно все это рассказывать? – шепнул мне Ирек.

– Тихо, – зашипела я, – не мешай. Я почти ничего не слышу.

– Ты шутишь, – изумилась бабушка. – С Кабатовой?

– А ты спроси ее, как в восемьдесят седьмом она с Мареком лепила вареники. Увидишь, как она краской зальется. Теперь-то ей стыдно. А тогда? Кабатова сразу сбежала к себе наверх. Я в слезы, кричу: «Ты, извращенец!»

– А Марек?

– Марек надел брюки, отряхнулся от муки и спокойно так отвечает: «Я же тебе говорил, что каждый художник – извращенец». – «Но не каждый извращенец – художник», – парировала я. «А ты не могла бы не устраивать сцен? Мещанка». – «Это я устраиваю сцены? Я?» – заорала я. А он: «Я тут ничего не могу поделать, это природа. Тебе что-нибудь говорит теория эгоистического гена?» – «И поэтому ты должен был завалить Кабатову? На мою кухонную доску? Этому ни в какой теории оправдания нет!» Я схватилась за скалку и как замахнусь. Он едва успел в туфли вскочить. И оставил меня одну с детьми. Жуткий эгоист.

– Ненадолго, потому что в восемьдесят восьмом ты в отпуске познакомилась с Лешеком, – напомнила ей бабушка.

– Грязнуля, – возмущенно бросила мама. – Сколько раз я его просила, чтобы он облегчался на работе. «Ты что, не можешь подождать до семи? Тебе обязательно нужно провонять всю квартиру?» – говорю я ему утром. А он с обиженной физиономией отвечает, что не собирается мучиться. Полчаса, видишь ли, не мог потерпеть. В лагерях люди и не столько терпели. Если бы ему грозил расстрел, то и сутки бы вытерпел.

– Но, может, он и вправду не мог, – вступилась за него бабушка. – Может, у него, к примеру, понос был.

– Так пусть бы жрал рис, – закричала мама. – Когда хочешь, от всего можно найти средство! Но он не хотел! Предпочел сбежать!

– В очередной раз физиология одержала верх над любовью, – философски заметил Ирек.

– А потом был Юзефат, – продолжила перечисление мама. – Страшно капризный. Я подаю ему обед, а он ковыряет вилкой и рассматривает каждое зернышко. «Что это за рис? – передразнила она тоненький голосок Юзека. – А мясо какое? Свинина? Я ее не ем. С какой стороны ты нарезала огурец? С темной? Вот потому он горький. А что, морковку нельзя было еще кривей порезать?»

– Ну, ты ему тоже дала прикурить.

– Большое дело, стукнула разок ложкой по голове. Размешиваю я яичницу, а он: «Зачем ты столько масла кладешь? Не знаешь разве, что это холестерин?» Ну, я не выдержала и как врежу ему ложкой по лбу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

26 декабря.

Вернуться

2

Ecru – небеленое полотно (фр.).

Вернуться

3

«Цепелия» – сеть магазинов, где продаются, в частности, изделия народных промыслов. «Хербапол» – магазины, где продаются лекарственные и душистые травы, а также украшения и безделушки.

Вернуться

4

Килимы, каплички – изделия народных промыслов, представляющие собой модели часовенок с распятиями.

Вернуться

5

Сверхэлегантная, сексуальная (англ.).

Вернуться

6

Глупая (англ.).

Вернуться

7

Анджейки – народный обряд с гаданием накануне Дня святого Анджея (Андрея), 10 декабря.

Вернуться