# Опасная фамилия

Антон Чиж

Знаменитый полицейский Санкт-Петербурга, любимец дам Родион Ванзаров, едва переступив порог двадцатипятилетия, берется за очередное расследование: при щекотливых обстоятельствах зверски убит известный государственный чиновник. В убийстве подозревают его сына Сержа – успешного «бизнесмена», занимающегося строительством железных дорог. Кажется, перед нами классическое преступление на почве семейных конфликтов и Ванзаров – в шаге от поимки убийцы. Но раскрывая одно убийство, он вызывает к жизни старое, не завершенное расследование, начатое еще… Львом Толстым!

## 1

– Однако как славно летит время. Не успеваешь оглянуться, как уже наступает нечто новое. Как это все-таки замечательно и чудесно: чувствовать бег времени, наблюдая за ним несколько философски, – говорил Степан Аркадьевич Облонский, более известный как Стива, в высшем свете двух столиц. Он устроился в плетеном кресле так, что ноги его в лакированных ботинках не касались мокрой от росы травы. Его холеное и немного располневшее тело, затянутое в модный этим летом цветастый жилет, возлежало на подушках, распространяя среди сада аромат бодрящего парфюма. – Сколько же лет прошло? Десять, нет, позволь, никак пятнадцать?

– Девятнадцать лет, одиннадцать месяцев и двадцать три дня, – отвечал Алексей Александрович. Не глядя на гостя, он сосредоточенно наблюдал за шевелением в кустах. Болтовня Стивы не мешала ему думать, хотя отвечал он всегда аккуратно, чтобы не обидеть невпопад сказанным словом. Повадки Стивы Алексей Александрович выучил так давно, что мог заранее угадать, что скажет его родственник.

Стива фыркнул, как упитанный мерин, и подправил узел галстука.

– Двадцать лет! Не может быть, – сказал он, впрочем, настолько мягко, чтобы показать удрученность и своей забывчивостью, и горестным воспоминанием заодно. – Как стремительно пролетели годы. Не проходило и дня, чтобы я не вспоминал нашу бедную Анну. Буквально каждую неделю. И Долли ее все вспоминает частенько.

Каренин не стал ставить в неловкое положение гостя. Он закрыл глаза, слушая, как ветки крыжовника потрескивают без ветра. Стива принял вежливое молчание за нахлынувшие воспоминания и смутился оттого, что испортил такое утро неловким словом. Надо было сменить тему, чтобы не бередить рану, но Стива не нашелся, как избежать болезненных воспоминаний.

– Моя бедная сестра! Она ничего не увидела, – продолжил он, понимая, что не следовало бы этого говорить, но уже не в силах остановиться. – Ничего! Как это печально. Как вырос и возмужал мой дорогой племянник. Однако у Сержа такая коммерческая жилка проявилась, что просто чудо. Ни Сережу-маленького… Позволь, кем же он мне приходится? Если Сережа-маленький сын моего родного племянника, то он мне кто?

– Двоюродный внук, – ответил Каренин, прислушиваясь к шуму в кустах.

– Вот видишь! – воскликнул Стива, смахивая пушинку с лацкана. – Анна ничего этого не узнала. Она была бы бабушкой. Впрочем, Долли тоже бабушка, у Маши и Лили такие внуки чудесные, и она этим в целом счастлива. Как и должна быть счастлива женщина ее лет. Погружается в мелкие хлопоты с детьми. Признаться, никогда из них толком и не выходила. А вот мне как-то дико, когда меня называют дедом. Не могу к этому привыкнуть. И скажу тебе, Алексей Александрович, не хочу. Чувствую еще достаточно сил, чтобы жить собственной жизнью, не растворяясь в детях и внуках. Но тебе-то дедом ощущать себя проще.

Алексей Александрович не считал тему достойной обсуждения. Естественный ход вещей тем и хорош, что от него невозможно избавиться, хочешь не хочешь…. Желание человека здесь имеет столь же мало значения, как и в любом проявлении судьбы. Он неторопливо кивнул, чтобы Стива мог продолжить беззаботную болтовню.

– Да, летит время! – повторил Стива, словно его об этом просили. – Как хорошо у вас теперь в семье: мир, покой и гармония. Серж счастлив в браке, ты пользуешься почетом и уважением, вполне заслуженными…чего я искренне понять не могу. Как можно быть счастливым с одной женщиной: жена стареет, а ты еще полон жизни. Так все это запутанно… Да, что же я. И ты весь в почете прошлых дней, заслуженно почиваешь на лаврах. Только Анна всего этого не видит. Но не будешь же ты уверять меня, что оттуда… – Стива ткнул пальцем с тяжелым перстнем в наползавшие тучи, – …она все видит и следит за нами. Надеюсь, ты не фанатик.

– Ты знаешь мое отношение к религии, и я просил бы тебя не касаться этой темы, – ответил Алексей Александрович, пошевелившись в кресле и щелкнув пальцами. – Тебе же могу напомнить старую истину: копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Надеюсь, ты меня понял.

– Очень рад это слышать! – воскликнул Стива веселым победителем. – А то знаешь, теперь только и разговоров, что о потусторонних силах. Столько развелось любителей поговорить с загробным миром, что уже скучно. Меня тут как-то затянули к одному спириту, так знаешь…

– У вас в министерстве позволяют приходить на службу, когда вздумается? – спросил Каренин.

Стива звонко хлопнул себя по лбу, обнаружив, что, заглянув по-соседски на утренний кофе, он не заметил, как опять пролетело два часа. Когда он доберется из дачного Петергофа, будет уже неприлично поздно.

– Все! Спешу немыслимым образом! – сказал он, лениво поднимаясь из кресла и с наслаждением потягиваясь, играя мышцами крепкого тела, тела мужчины, только-только шагнувшего за пятьдесят. – Расцелуй за меня Сережу-маленького. Он такой очаровашка. Чудесный ребенок и так похож на Анну. Поверишь ли, Серж, когда был чуть постарше Сережи, тоже походил на мать, а теперь вот совсем другой, взрослый мужчина. Но Сережа – копия Анны. Он мне ее живо напоминает. Ах, Анна, Анна, как много горя ты нам принесла… Надеюсь, что Господь помилует тебя и простит тебе грехи твои. Так прощай же, Алексей Александрович, заглядывай к нам, старушка Долли будет тебе рада. Развлеки ее разговором, она и за то будет тебе благодарна.

Помахав чистой ладошкой, Стива отправился по тропинке, неторопливо переставляя ноги в лакированных ботинках и насвистывая легкий мотивчик. Каренин не провожал его взглядом. Его внимание занимали кусты. Там происходило что-то чрезвычайно важное, судя по тому, как резво вздрагивали прутики, покрытие клейкими листками. То ли зверек размером с зайца боролся с капканом, то ли птица запуталась в ветвях. Алексей Александрович терпеливо ждал.

Куст распахнулся, как занавес, из него выскочил мальчик лет семи, перемазанный землей, в порванной рубашке. Он еще не вынырнул из отчаянного приключения, какое выпало ему в глухой чаще, лицо его раскраснелось, он тяжело дышал, но глаза светились озорным восторгом. Заметив взрослого, сидящего в кресле, он замер на полушаге, словно наткнулся на невидимую преграду, и так и стоял с раскрытым ртом и удивленным испугом на мордашке. Каренин поманил его к себе. Сережа потупился и стиснул драный край сорочки, что вывалился из панталончиков. Но подойти все же не посмел. Он знал, что такие шалости будут иметь печальные последствия.

– Молодой человек, разве вам нужно особое приглашение?

Голос деда был тонок, но суров. Такому нельзя противиться. Хочешь не хочешь, а берет он за шкирку и тащит, куда хочет. Сережа сделал шажок, как по льду, и заставил себя подойти. Из кустов выскочил его воспитатель, увидел, к чему привела его рассеянность, и предпочел остаться в стороне, не оправдывая недостойного поступка.

Сережа занял место в некотором позволительном отдалении, острые коленки деда смотрели ему в лицо строго и как будто с упреком. Так, что глаз поднять не было никакой возможности. Он знал, что заслужил суровый урок, и не было силы, которая спасла бы его. Деда Сережа видел редко, он всегда казался ему каким-то непостижимым существом, воплощением самой дисциплины, правил и порядка, перед которыми мальчик был бессилен, и только нечастое появление Алексея Александровича в жизни Сережи спасало от того, чтобы он стал хорошо воспитанным мальчиком. Дед был настолько непостижимым существом, из какого-то невообразимого мира, что Сережа не мог для себя решить: любит ли его безмерно или боится до ужаса. Он по-своему старался проникнуть в глубину этой молчаливой загадки, которая скрывалась за всегда чистыми стеклами круглых очков.

– Как понимать ваше поведение, милейший Сергей Сергеевич? – сказал Каренин, приподняв подбородок преступника холодными пальцами. Он хотел напомнить, что молодому человеку надо больше времени уделять урокам, а вовсе не путешествиям по кустам. Намерениям его не суждено было осуществиться.

Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза Сережи смотрели на него дружелюбно и внимательно. Чернокурчавая головка, взлохмаченная, с застрявшими веточками в волосах, запрокинулась. Алексей Александрович держал в ладонях это родное и такое знакомое лицо и не находил в себе сил читать нотацию. Какой в ней толк, когда чудо надо прощать уже за то, что оно есть. За то, что оно именно чудо.

Едва касаясь сухой ладонью, Каренин погладил непослушные завитки Сережи, с некоторым усилием нагнулся, троекратно расцеловал раскрасневшиеся щеки, пахнувшие соком листьев, и легонько подтолкнул внука в плечо, тем отменяя наказание. От неожиданности Сережа не шелохнулся, не в силах угадать, какое волшебство спасло его от неминуемой грозы. Он улыбался победительно и нежно, смотря на Алексея Александровича взглядом, бесконечно смутившим его.

– Идите и займитесь уроками, молодой человек, – сказал он достаточно громко, чтобы напомнить учителю о его обязанностях. Сережу немедленно подхватили за локоть и увели.

Оставшись в одиночестве, Каренин погрузился в размышления, привычно сцепив пальцы замком. Больше всего ему сейчас требовалось душевное спокойствие и ровность мыслей. Но мысли вертелись запутанным вихрем, увлекая в опасные водовороты, о душевном же спокойствии можно было только мечтать. Внешне Алексей Александрович казался спокойным, как всегда, но это кажущееся спокойствие давалось ему с трудом, хотя за долгие годы он приучил себя скрывать чувства. Мира не было ни в душе, ни в сердце его. Хуже всего, что Каренин стал сомневаться в себе: хватит ли сил пережить все, что неумолимо надвигалось на него.

## 2

Майская ночь, светлая и тихая, растянула белесые небеса над столицей, укрыв улицы и проспекты особенной летней тишиной, что бывает в самой спелости белых ночей, когда окна открыты, воздух почти недвижим, свет не зажигают, его и так достаточно, и за каждой одернутой шторой кто-то сумерничает, разглядывая небо, дома или лениво хлюпающую воду Невы, мечтая о чем-то невозможном, вдыхая волны дневной теплоты, уносимые от брусчатки легчайшим ветерком.

Большая Морская улица, известная особняками и строгими подъездами с фонарями на цепях и швейцарами в ливреях, утонула в белых сумерках. Газовые фонари не горели, тротуары были темны и пусты. Редкие городовые на углах топтались в ленивом оцепенении. Изредка стучала колесами поздняя карета, или пешеход нетвердой походкой двигался домой. И опять становилось тихо и сонно.

На углу с Невским проспектом остановилась пролетка. С нее сошел худощавый господин невысокого роста в темном костюме, наглухо застегнутом под воротник, – возраст его или черты лица было разобрать едва ли возможно. Он заметно прихрамывал, как от застарелой болезни, на которую махнули доктора, а страдалец свыкся, передвигался медленно, при этом держась поближе к фасадам, но при этом уверенно, явно знакомой дорогой. Миновав несколько домов и не замеченный городовым, впавшим в дремоту, он остановился у старинного дома с массивной резной дверью, темневшей стеклами теплого тамбура. Господин не притронулся к шнурку электрического звонка, а вынул ключ и провернул его на три оборота. Потянув за медную ручку, вытертую до блеска не усердием прислуги, а множеством рук, он вошел и плотно затворил за собой дверь. За тамбуром начиналась обширная прихожая с гардеробной направо и парадной лестницей. В левом углу еле виднелась приоткрытая дверь в швейцарскую, из которой доносилось раскатистое похрапывание.

В доме было темнее, чем на улице. Однако господин не кликнул швейцара и не зажег свечей в канделябре. Нащупав мраморные перила, он поднимался, занося вперед больную ногу. Ковер, натянутый на ступеньках, приглушал осторожные его шаги. Одолев два пролета, он оказался в бельэтаже, разделенном коридорами. Выбрав ближний, господин коснулся стены, чтобы не потерять ориентира, и двинулся, нащупывая путь. Он минул несколько дверных проемов и наконец добрался до нужных ему дверей. Они были не заперты. Зайдя и тщательно затворив створки, господин пошарил у портьеры и наткнулся на рычажок, которым легонько щелкнул. Комната залилась желтым электрическим светом.

Господин и не думал скрытничать, задергивая шторы на окнах. Свет их был приметен на всю улицу. Он тяжело опустился в ближайшее кресло и огляделся. Кабинет содержался в строжайшей аккуратности. Пыль тщательно вытерта, хрустальная пепельница вычищена, ряды книжных корешков выстроены как по линейке, на письменном столе нож для бумаг, пресс-папье, чернильница и стопка бумаги занимали строго отведенные для них места. Только широкий ящик стола нарушал порядок – он был немного выдвинут. Господин легким толчком задвинул ящик. Теперь все было как надо.


Бронзовые часы с бойкими амурами отзвенели полночь. Господин с усилием поднялся с кресла, сильно оттолкнувшись от подлокотников. Первый шаг дался ему с трудом, уставшая нога подвела. Он поморщился, но отмахнулся от боли, не позволяя себе слабость. Уловив равновесие, постоял, собираясь с силами, потер высокий лоб, встряхнул головой, как бы отгоняя лишние мысли, и шагнул куда уверенней. Упорство его как будто вдохновлялось девизом: «Без поспешности и без отдыха», что изрядно выручало сейчас.

Проковыляв к стене, на которой идеально прямыми рядами висели разнообразные снимки в золоченых рамках, он вынужденно оперся о стену рукой. Накатил приступ боли нестерпимой. Сжав губы, он не застонал, только поморщился.

– Ничего, ничего, бывали скачки и труднее, – сказал он вполголоса.

Ему потребовалось снять сюртук. Каждое движение отдавалось в ноге. Господин аккуратно повесил сюртук на спинку кресла и вернулся. Он еще расстегнул запонки, тщательно закатал рукава сорочки. Занятый своими хлопотами, он не обращал внимания на то, что делалось у него за спиной.

В кабинет вела еще одна дверь. Створка, затворенная неплотно, тихо вздрогнула и приоткрылась.

Господин этого не заметил. Он был занят трудным делом, на которое уходили все силы. Требовалась аккуратность, чтобы не испортить начатое. Он был так занят, что не услышал резкий щелчок, пробивший тишину комнаты. Только ощутив резкий удар, еще успел подумать: отчего это пол так стремительно летит прямиком в него. И как же такое возможно, чтобы ковер прыгал в глаза.

## 3

Чрево Царскосельского вокзала напоминало внутренности кокона гигантской бабочки. Ажурная сеть металлических балок, крашенных в грязно-зеленый цвет, сцепила несметное множество стекол-чешуек, сквозь которые падали столбы пыльного света, – казалось, крыша держится именно на них.

В этот час перроны пустовали. Редкие фигуры бродили между уступами арок, клепанных стальными заклепками наподобие переборок крейсера.

Кирилл Алексеевич зашел в вокзал не с главного входа, а сбоку, через багажное отделение, поднялся на третий этаж, прошел насквозь зал ожидания третьего класса и вышел из него в той части вокзала, где железнодорожные пути упирались в отбойники и начинались ряды перронов. Он вынул часы на крепкой цепочке и сверился с вокзальными. Часы шли точно. У него в запасе оставалось не менее получаса.

Оглядевшись, он поманил мальчишку-газетчика, лупившего чугунную тумбу каблуком. Раскрыв утренний выпуск «Листка», он, как обычно, начал с конца, просмотрел известия о бегах и результаты велосипедных заездов на велодроме в Стрельне, пробежал рецензии на последние спектакли, ознакомился с разделом городских происшествий и напоследок заглянул в официальные сообщения и депеши. Осведомленный в том, что творится в городе, он каждое утро начинал с газет, сравнивая известные факты с изложением репортеров. Порой это его развлекало.

Сунув в карман газету, ставшую бесполезным мусором, Кирилл Алексеевич повел плечами и ощутил приятное чувство силы молодости, что бывает до некоторых лет. Не так давно ему исполнилось двадцать три, он служил, службой был доволен, и им были в целом довольны, так что не было причин для уныния. Да и вообще, это чувство ему было решительно незнакомо.

Юный граф Вронский имел тот счастливый характер, что позволял ему с легкостью относиться и к невзгодам, и к радостям. Невзгоды его были незначительны, а радости разнообразны и нескончаемы. Он давно и сразу усвоил, что человеку его воспитания, положения в обществе, окруженному родней и связями, особенно не о чем беспокоиться. Достаточно оставаться милым, приятным, славным и немного легкомысленным юношей, то есть таким, каким он и был на самом деле, чтобы все в жизни устроилось само собой. Случись трудная ситуация – и тут нечего беспокоиться, ему помогут выбраться с такой легкостью, какая не снилась простому смертному. Вся его жизнь наглядно показывала: нет таких преград, какие он не смог бы преодолеть, – при желании. Перспективы карьеры, немного туманные вначале, теперь снова сияли чистым горизонтом. Обязательства жениться и заводить семью над ним не тяготели. Он пребывал в том счастливом периоде жизни, когда кажется, что все вокруг служит одной цели: поставлять развлечения или забавные приключения. Вронский имел множество друзей и знакомых, на которых щедро тратил свободное время, частенько урывая его у службы, ради изучения все новых и новых развлечений. Он изыскивал новые забавы, – в столице на этот счет было много предложений, особенно для единственного наследника значительного состояния. Вронский щедро делился всеми радостями с друзьями, не жалея, за что его любили и ценили. Начальство смотрело на его легкомысленный образ жизни с возможной снисходительностью, не столько надеясь на будущие его заслуги, сколько отдавая дань заслугам его отца и дяди, заслуженных генералов в отставке.

Мимо прошла барышня в светлом платье, стрельнула глазками и задержала взгляд чуть дольше, чем полагается в публичном месте. Барышня засмотрелась не случайно. Вронский приманивал женские взгляды, не стараясь и не делая для этого ничего особенного. Невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом, всегда вызывал интерес у дам. В его лице и фигуре, от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до костюма с иголочки, все было просто и вместе изящно.

Кирилл Алексеевич в другой день непременно последовал бы за незнакомкой, – кажется, она была совсем не против, судя по манящей улыбке. Но сегодня это было невозможно. Он был связан обязательством, если не сказать долгом. А что такое долг, Вронский знал отлично, поэтому он только вздохнул и улыбнулся не случившемуся.

На ближней платформе началось движение. Рабочие притащили ковровую дорожку и под команды господина в железнодорожной фуражке стали раскладывать ее по платформе, путаясь и расстилая не туда, куда требовалось. Снова скатав, они наконец угадали место положения, которое господин в фуражке лично отмерял шагами, и растянули ее вдоль перрона. Тут же у красного ковра был поставлен невзрачный господин, которому было приказано отгонять кого не следует. Что он и принялся исполнять с полным равнодушием.

Кирилл Алексеевич был настолько заинтригован, что поманил к себе дежурного жандарма. Рослый унтер-офицер как-то сразу поверил, что неизвестный господин в летнем пальто и с бутоньеркой имеет на это право. Подойдя, он убедился, что не ошибся, и отдал честь. Вронский дружелюбно расспросил его, что значат эти приготовления. Ответ его вполне удовлетворил. Нечто подобное он предполагал. Для его дела это никак не могло стать помехой.

До прибытия поезда оставалось еще четверть часа. Стоять на одном месте наскучило. У него был выбор между прогулкой по платформе или визитом в буфет. Смотреть на перроне было нечего, а водку с утра Вронский не пил. Еще раз осматривая перрон, он заметил несколько странных личностей, на которых не обратил внимания. Где-то вагона за два от ковровой дорожки стоял одинокий встречающий. В фигуре и одежде его не было ничего запоминающегося, совершенно серый, неприметный тип. Странно было другое: человек этот не выглядел ни любящим супругом, ни слугой, ни отцом семейства. Даже букета нет. Ведет себя так, словно делать ему на перроне решительно нечего, забрел от скуки, да и только. Внимания не привлекает, для окружающих решительно незаметен.

Продолжая наблюдение, Вронский отметил еще одну невзрачную фигуру, застывшую в самом начале платформы. Что любопытно: третий незаметный субъект бродил мимо них тенью туда и обратно, при этом из всей тройки никто не делал малейшей попытки обменяться взглядами или оценить проходящего мимо. Что так естественно для скуки ожидания. Это было чрезвычайно интересно.

Вронский осмотрелся и сразу заметил еще двух господ, прятавшихся за зеленой аркой. Один из них был почти скрыт железной конструкцией, второй же выглядел откровенно нелепо: воротник пальто закрывает пол-лица, шляпа опущена до ушей, на носу черные очки. Лица его разобрать было невозможно, но это и не требовалось, – такой маскарад выдавал его с головой.

Все эти случайные господа, скорее всего, находились на вокзале по какому-то особому делу. В чем оно заключалось, Вронский и знать не хотел. У него и своих хлопот было предостаточно. Оставалось не обращать на них внимания и завершить то, зачем пришел. Однако если этот поступок станет известен, а подобная глупая мелочь всегда становиться известна, его не одобрят. В этом сомнений не было. Как ни жаль было оставлять поле боя, Вронский счел, что в данной ситуации лучше послушаться голоса рассудка, чем долга. И выбрать не самый приятный, зато наверняка правильный путь. Взглянув на вокзальные часы, он отправил газету в урну и неспешно пошел к залу ожидания третьего класса.

## 4

Госпожа Красовская, владевшая салоном модного и свадебного платья, изучила женский характер столь глубоко, что дала бы сто очков вперед любому профессору психологии. Ее салон был не самым дорогим в столице, но и не самым доступным, располагался не на помпезном Невском проспекте, а чуть подальше от него, на Кирочной улице, то есть предназначен был для клиенток особых.

Барышни и дамы, что заглядывали сюда, не имели безграничных возможностей для удовлетворения своих прихотей. Но и шить модные платья где попало уже не желали. Они хотели получить самое лучшее и модное, но за разумные деньги, и считали не зазорным поторговаться, радовались, если им уступали рублей шесть-семь, и могли заплатить не только помятыми банкнотами, но и мелочью. Чеков они не выписывали. Зато каждая клиентка, довольная ценой и обслуживанием, не только приходила еще, но и нередко рекомендовала салон подруге. Клиентки покидали Красовскую, только если мужья их неприлично быстро богатели на биржевых спекуляциях или получали место на государственной службе.

Но сегодня утром госпожа Красовская столкнулась с неожиданной загадкой. Такой клиентки у нее еще никогда не было. Барышне было никак не больше двадцати двух, лицо ухоженное и чистое, говорила с легким акцентом, даже немного равнодушно, как будто взрослая, опытная дама. Одета в строгое серое платье с воротничком под горло, какое среди барышень ее возраста считалось приличным для несчастных горничных. Особо занимал Красовскую резкий контраст между холодной бледностью лица и блестящими черными глазами, выдававшими, по ее мнению, страстную натуру. Вдобавок к таким страстным глазам барышня была черноброва и черноволоса и в целом удивительно хороша. И все же на красоту ее будто была наброшена вуаль, приглушавшая яркие черты. Кажется, сама она, представившаяся как Ани, не вполне осознавала, каким богатством владеет.

Красовская не могла взять в толк, откуда в Cеверной столице появился такой необычный цветок. Больше всего модистку смущало то, что Ани, не капризничая, сразу соглашалась на то, что ей предлагали. Впервые она видела невесту, которой было совершенно все равно, как выглядит ее подвенечное платье. Не какой-нибудь вечерний наряд, который и перешить можно, а платье, что одевается только раз и бережно хранится до старости, и, чего доброго, передается дочке или внучке. Разве можно быть равнодушной к свадебному платью?

Однако Ани не только не сообщила, о каком платье мечтает, не взглянула в модный журнал, но сразу же согласилась с первым нарядом, что вынесла Красовская. Модистка была так сражена поведением барышни, что посоветовала ей попробовать еще варианты. Ани согласилась. На второе и третье платье она была готова с такой же легкостью. Красовская не знала, что ей делать. С клиенткой не было ни матери, ни тетки, ни хоть какой-нибудь родственницы, с которой можно было посоветоваться, ни даже подружки. В угловом кресле сидел молодой человек, не иначе жених, который наблюдал за выбором платья с мрачным спокойствием. Он прекрасно владел лицом, но Красовская поняла, как нелегко это ему дается.

Чтобы выйти из затруднительного положения, Красовская решилась на чрезвычайный поступок: выбрать свадебное платье по своему усмотрению. Что и предложила в крайне деликатной форме. Ани и с этим была целиком согласна. Модистка разложила журналы парижских свадебных мод, но тут спутник Ани попросил оставить их на несколько минут. Что было очень кстати. Красовской требовалась передышка после стольких волнений.

Стоило модистке удалиться, плотно затворив дверь, Ани забыла про журналы и принялась смотреть в окно. Жених хотел было подойти и взять ее за руку, но руки ее лежали так спокойно, что трогать их он не решился. И только пересел на место, оставленное Красовской.

– Анна Алексеевна, быть может, вам здесь не нравится? – спросил он, стараясь заглянуть ей в глаза.

– Я просила не называть меня так, если вас это не очень обяжет, Андрей Викторович, – ответила она, не отрываясь от окна.

– Как вам угодно… Ани. Позвольте мне кое о чем переговорить с вами.

Ани была готова как слушать, так и молчать.

– Я допускаю, что у вас не было возможности ознакомиться с нашими обычаями. Вы привыкли к другим порядкам. Вы слишком долго были оторваны от родины. Жизнь в столице требует определенных условностей. Мы живем в обществе и не можем игнорировать мнения общества. С другой стороны, ваше поведение, разумеется, выше всяких похвал, я не могу не оценить этого, – Андрей Викторович никак не мог поймать нужную мысль, и это приводило его в раздражение так, что он отбросил журнал.

Ани перевела на него глаза, блестящие чернотой.

– Вы можете сказать совершенно прямо, что хотите от меня, – сказала она.

– Не хочу, обстоятельства вынуждают, – ответил он, тщательно подбирая слова. – Поймите… Анна… Ани, мое положение таково, что требуется определенная значимость. Свадьба – это не только соединение двух сердец, это еще и важная часть моего служебного положения. Приглашены влиятельные лица, от которых зависит моя будущность, и нельзя не замечать этого обстоятельства. По жене судят о муже. Как у нас говорят. Вы меня понимаете?

– Что я должна сделать? – спросила Ани так, как не всякий послушный ребенок способен.

– Как это трудно, однако… Не думал, что вот так придется. Ну, что ж, скажу вам напрямик. Я стерпел, что вы указали на первый салон, мимо которого мы проезжали, даже не пожелав заглянуть в достойное заведение. Я стерпел, что вы выбрали самые простые кольца и отказались от всех украшений. Но немыслимо, чтобы вы были совершенно равнодушны к платью невесты. Что обо мне подумают! Ани, прошу вас одуматься. У нас принято потакать любым капризам невесты. Это самое счастливое и радостное время в жизни девушки. Любые желания ее немедленно удовлетворяются. И я готов…

– Я совершенно счастлива, – сказала Ани и отвернулась.

– Вы ведете себя немыслимо, – продолжил Андрей Викторович, не в силах остановиться. – Мало того, что ничего не просите, ни подарков, ни украшений, ни конфет, ни развлечений, так еще это! Если сами не можете решиться, у вас есть свояченица. В конце концов, обратитесь за советом к моей сестре или матушке. Только не экономьте! Всему же есть свой резон. Издержите столько, чтобы всем были видны мои… наши возможности.

Ани взяла верхний журнал, развернула его на середине и указала на модель со шлейфом. Голову модели украшала лучистая коронка с крупными камнями.

– Будет достаточно дорого для вашей невесты?

Андрей Викторович скрипнул зубами, но улыбнулся. Ему пригодился долгий опыт чиновничьего восхождения, когда надо уметь подстроиться к любой человеческой слабости высшего начальника.

– Дорогая, если вам оно нравится, я буду счастлив…

– Вот и чудесно, – сказала Ани, бросив журнал. – Только прежде позвольте один вопрос. Или у вас не принято, чтоб невесты задавали вопросы?

Жених выразил покорность.

– Вот вы, господин Ярцев, упрекаете меня, что я равнодушна к украшениям и прочим радостям… Простите, но я не закончила… Благодарю вас. Вы упрекнули, что у меня нет желаний, приличных для невесты чиновника с такими перспективами, как у вас. Так вот, я желаю знать: вы меня любите, Андрей Викторович?

Ярцев оказался в положении человека, который ждал, что ему кинут мяч, а прилетел пудовый камень. Долгое молчание и поиск, что бы сказать, были самым худшим из ответов. Ярцев отчетливо понимал это, но на язык не шло ничего полагаемого в таком случае романтического или приятного для дамы.

– Разумеется, как же иначе, – быстро сказал он и сам почувствовал, насколько это должно выглядеть в ее глазах нелепо, и от того сильнее разозлился. – Как вы можете спрашивать меня об этом! – продолжил он с напором, каким старался стереть промашку. – Ежели я просил вашей руки, как может быть иначе…

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказал она тихо.

– Анна! Ани! Анечка… Что же вы такое говорите! Если изволите… Да, я люблю вас, хотя мужчине в моем положении это не совсем прилично говорить в открытую, тем более в подобном месте. Вам этого достаточно?

– Андрей Викторович, вы умный человек, иначе не сделали бы карьеру на государственной службе. Прошу вас, подумайте и взвесьте еще раз: стоит ли то, что вам обещали, скучной и бесполезной жизни с нелюбимым человеком. Серой, лживой и, возможно, долгой.

– Кто вам сказал… – начал Ярцев, но вовремя сообразил, что любое продолжение будет хуже молчания. – Я буду самым счастливым человеком, когда вы станете моей женой, – сказал он. – У нас будет счастливая семья, которой все будут втайне завидовать. А вы станете чудесной супругой, я уверен.

– Стерпится – слюбится. Так у вас говорят? – спросила она.

Ярцев не нашелся, что ответить.

– Будем считать, что счастье – это привычка, – сказала Ани, вставая. – Выберите на свое усмотрение самое дорогое платье, здесь или в любом салоне. Я прибуду на примерки столько раз, сколько потребуется. Я действительно в этом ничего не понимаю. Сейчас мне надо идти. Пожалуйста, не провожайте, я возьму извозчика.

Она вышла так быстро, что Ярцев не успел даже встать перед дамой, а не то что раскрыть перед ней дверь.

Красовская, пребывая за стенкой, нашла ответ на свой вопрос, но решила не появляться до тех пор, пока колокольчик в руке жениха не лопнет от натуги. А лучше всего – пусть он уйдет без прощаний. Такого клиента она потеряла бы без всякого сожаления.

## 5

В это утро Сержа раздражала любая мелочь. Шум и крики вокзала отдавались эхом и врезались в затылок занозой. Смех носильщиков в белых фартуках и с ремнями, перекинутыми через плечо, казался издевкой. Встречающие мельтешили перед глазами. Ковровая дорожка, расстеленная в начале перрона, у которой собралась толпа генералов и полковников вперемежку с господами в штатском, казалась глупой и неуместной. Но особенно – военный оркестр, тихонько продувавший трубы. Вонь солярки и сырого металла омерзительно лезла в нос. Его несильно толкнули и не извинились. На перроне уже собралась толпа встречающих, глазевшая на торжественное собрание военных. Через нее предстояло пробираться. Все это было глупо, ненужно и чрезвычайно досадно. И особо глупо, что забыл портсигар, и теперь желание выкурить утреннюю сигару настигло и саднило занозой. Всегда спокойный и сдержанный, Серж был близок к тому, чтобы спустить раздражение на первого встречного. Ему настолько не хотелось тратить время на такую ерунду, что, всегда пунктуальный до секунды, он чуть было не опоздал и появился на вокзале за десять минут до прихода киевского поезда.

Стараясь никого не задеть, он брезгливо пробирался по перрону, держась самого края, тем рискуя оказаться на рельсах от сильного толчка. Цифры на перроне указывали остановку вагонов, до нужного оставалась дюжина шагов. Серж остановился, чтобы пропустить бесцеремонных господ, встречающих пассажиров второго и третьего класса, как всегда, крикливых и взволнованных, как будто их бесценные друзья и родственники потеряются или уедут обратно, если они опоздают хоть на пару мгновений. Он счел за лучшее оставаться, где стоял, поближе к официальной делегации, которой сторонились, дождаться прибытия поезда и уже тогда подойти.

Серж заложил руки за спину и стал бесцельно смотреть по сторонам, но везде натыкался на что-то грязное, глупое или ничтожное. Иного и быть не могло. Он машинально повернулся влево и заметил, что из суеты перрона за ним наблюдают. Господин, что ощупал его цепким взглядом, тут же отвернулся. Но Серж был отчего-то уверен, что объектом наблюдения был именно он. Господин, позволивший себе такой вызывающий, по его мнению, поступок, был ему не знаком. С первого взгляда он казался крепким, ладно сбитым и скорее подтянутым, чем полноватым. Одет в добротный черный костюм, правильно облегающий тело. Перчатки тонкой кожи, строгая заколка в галстуке и легкая шляпа модного фасона говорили о том, что незнакомец если не принадлежит к высшему обществу, то, во всяком случае, держит себя джентльменом. Словно ощутив интерес, он повернулся и посмотрел Сержу прямо в глаза. И хоть между ними было не менее десяти шагов, Серж смутился, отвел взгляд и окончательно разозлился. Было во взгляде незнакомца что-то такое странное, словно наставленный холодный клинок, который еще не коснулся горла, но при любом неловком движении вонзится без жалости. К тому же незнакомец был счастливым обладателем роскошных усов.

Серж упрямо смотрел на генералов и оркестр, но успел заметить рядом с усачом комический персонаж. Господин невысокого роста кутался в пальто до ушей, нацепил на нос черные очки и выглядел шпионом с газетных карикатур. Но нелепость его вида не отменяла тревожного чувства, что возбуждал его спутник. Серж ощущал затылком его взгляд, или так казалось. Посмотреть в глаза ему не хватило духу.

Паровоз устало свистнул и вкатился под крышу вокзала, кутаясь в клубы пара, как кокетка в меховом манто. Замедляя ход, состав шел вдоль перрона. Самые нетерпеливые из встречающих побежали за ним. Произошла обычная в таких случаях суматоха, – к счастью, вдалеке от вагонов первого класса. Стоило паровозу встать, обдав перрон салютом пара, как генералы выстроились полукругом у подножки вагона, а оркестр грянул марш «на встречу», фальшивя в меди и духовых. Только барабаны били в такт.

Увидев, что его вагон встал, где надо, Серж позволил себе немного полюбопытствовать. Со ступенек сбежал проводник, стремительно протер поручни и исчез. А на верхней ступеньке уже появился полный генерал, строгий до последней щетинки седых усов. Он оглядел воинство, застывшее в почетном карауле, остался доволен и, лениво вскинув руку к козырьку, тут же взялся за поручни и стал боязливо спускаться. Несколько рук подхватили его и мягко поставили на землю.

Военные церемонии всегда развлекали Сержа. Но даже этот маленький парад не рассеял его хандры. Оркестр играл уж больно громко и отчаянно. Он пошел к вагону, из которого показались первые пассажиры. Неприятный господин с фальшивым инкогнито куда-то исчезли. Встав напротив выхода, Серж желал только одного: поскорее убраться из этой вокзальной кутерьмы.

Дама задержалась на верхней ступеньке, осматривая толпу поверх голов. Серж помахал, чтобы она его заметила, и шагнул вперед. Надежда Васильевна, в своем обычном жесте, чуть склонила голову к плечу и наконец улыбнулась. Придерживая юбку, она с опаской поставила ботиночек на ступеньку. Проводник подхватил ее под локоть и помог спуститься.

– Как мило, что вы здесь, – сказала она, разглядывая его и улыбаясь.

– Разве могло быть иначе? – ответил Серж. – Вы прислали телеграмму, просили вас встретить, как я мог поступить иначе. Первым поездом из Петергофа сюда.

– Как Сережа?

– И вот награда за мою преданность, – сказал Серж.

– Преданность? Ах, извините, я так устала в дороге, – ответила Надежда Васильевна, подавая руку в тонкой кружевной перчатке для поцелуя.

Серж коснулся губами тонкого кружева и, еще не разогнувшись, увидел рядом того самого неприятного господина, который теперь нагло пялился на его встречу с женой. Инкогнито держался у него за спиной и тоже, кажется, шпионил. Следовало бы проучить его, но под грохот оркестра, провожавшего маленького генерала, это показалось невозможным.

– Послать за вашими вещами в багажный вагон? – спросил Серж.

– Все в купе, – ответила Надежда Васильева. – Пусть заберут из третьего.

Серж понял, что пытка, от которой никуда не деться, продлится еще, и поманил носильщика. Надежда Васильевна оправила шляпку и улыбнулась. Надо было что-то говорить, все-таки они не виделись больше недели, но подходящий случаю легкий разговор никак не ладился, слишком мешало раздражение. Серж только улыбнулся в ответ. И стал тщательно смотреть по сторонам, чтобы ненароком не попасть в усатого господина.

В проеме вагона показалась молодая женщина в строгом дорожном костюме, в маленькой шляпке, под густой вуалью. В руках у нее была черная сумочка, вышитая бисером. Она остановилась на первой ступеньке, изучая толпу в поисках того, кто ее встретит, но, не найдя, легко спустилась вниз. Проводник даже руки не успел подать. Стоило ей оказаться на перроне, произошло странное происшествие. Около нее объявились неприметные личности, словно возникли из воздуха, и схватили ее за руки так крепко, что она пошевелиться не смогла, хотя начала дергаться и вырываться.

– Пустите! – закричала дама. – Что вы себе позволяете! Господа, помогите!


Стоящие на перроне оборачивались. Несколько мужчин, кажется, готовы были вступиться. Но тут неприятный господин, так и державшийся около Сержа, выступил вперед.

– Господа, кто ехал с этой дамой в купе? – громко и требовательно спросил он.

Послышались возгласы: «а что такое», «в чем дело» и прочее, но никто не отозвался. Сама же пойманная все еще надеялась вырваться и боролась с двумя мужчинами, извиваясь и громко постанывая.

– Повторяю вопрос: кто ехал с этой дамой? – еще строже спросил господин и повернулся к Сержу, глядя мимо него.

Надежда Васильевна опустила глаза.

– Если вам так угодно, с этой милой дамой в купе ехала я, – ответила она.

– Прошу проверить: что у вас пропало из сумочки. В первую очередь драгоценности, деньги, украшения, – потребовал неизвестный господин. Мистер инкогнито следил за происходящим у него из-за плеча.

– Да помогите же! – закричала дама в вуали и повисла на крепких руках.

Публика не отозвалась на призыв о помощи. Все внимание было приковано к Надежде Васильевне. Совершенно смутившись от такого публичного скандала, она торопливо раскрыла сумочку, поискала и быстро захлопнула.

– У меня ничего не пропало, – заявила она. – Отпустите мою соседку. Это становится неприличным.

– Прошу вас проверить еще раз, – не унимался господин. – Особенно перстень с левой руки.

Надежда Васильевна схватилась за руку, словно хотела защитить ее. И тут Серж заметил, что под перчаткой действительно кое-чего не хватает.

– Надя… – только и мог сказать он.

– Это ложь! Я ничего не брала, – закричала пойманная дама.

– Проверьте у нее в левом кармашке, – сказал господин.

К ней подошла барышня, по виду ничем не примечательная, и быстрыми, ловкими движениями стала ощупывать одежду.

– Какой позор! Как вам не стыдно обыскивать честную женщину! – кричала та на весь перрон, стараясь привлечь на свою сторону кого-нибудь из собравшейся толпы пассажиров и встречающих, сразу позабывших о своих делах.

Из левого кармашка был извлечен батистовый платочек. А вот из правого цепкие пальцы вынули перстень с крупным камнем, сверкающим кровяными блестками.

– Прошу свидетелей запомнить для протокола, где был спрятан украденный перстень, – громко сказал господин.

Толпа стала редеть. Упоминание о протоколе явно умерило народное любопытство.

– Это ваш перстень? – спросил господин, протягивая его Надежде Васильевне, но не выпуская.

Она только кивнула и отвернулась, переживая такой скандал.

Серж поспешил исправить невежливость.

– Да, этот перстень принадлежит моей жене, – проговорил он, мучаясь на каждом слове. – Без всяких сомнений.

– Полагаю, вы с ним давно и хорошо знакомы, – сказал господин так, будто знал больше, чем говорил. – Фамильная драгоценность?

– Перстень моей матери, я подарил его супруге в день нашей помолвки. Его можно получить обратно?

– Непременно. Только перед этим вам, а лучше вашей супруге, заехать в сыскную полицию и подписать кое-какие бумаги, – ответил господин и дал знак подручным, державшим даму.

– Не виновата я, не резала перстенька! – закричала она, слабо отбиваясь. Что не помешало подхватить ее и увести с перрона.

Серж понял, что обязан как-то выйти из неловкой ситуации. Он попросил господина отойти на пару слов. Все равно Надежда Васильевна утирала глаза платочком, а носильщик топтался в нерешительности.

Они отошли к краю платформы. Инкогнито увязался следом.

– Моя фамилия Каренин. Я бы хотел знать, кому засвидетельствовать не только свою благодарность на словах, но и, так сказать, более существенным образом. Эта вещь слишком много для меня значит. Я вам признателен и глубоко обязан. И поверьте, умею быть благодарным.

Господин протянул руку, в которой Серж ощутил скрытую силу. Взгляд его, до тех пор колючий, стал мягким и удивительно простым, если не сказать добродушным, светящимся мальчишеским задором.

– Какие пустяки, – сказал он. – Вашей жене не повезло оказаться рядом с этой дамой в одном купе. Ах, да… Родион Георгиевич Ванзаров, чиновник для особых поручений при сыскной полиции.

Серж был уверен, что никогда не встречал этого чиновника, но фамилия ему была странно знакома. Он еще раз выразил свою благодарность.

– Мои заслуги не так велики, как вы о них говорите, – ответил Ванзаров. – Лучше поблагодарите моего напарника, который первым заметил эту даму.

Инкогнито сдвинул черные очки к кончику носа и хитро улыбнулся. Серж сразу понял, кто перед ним. В газетах сообщалось, что в столице гостит кронпринц одной маленькой, но дружественной державы, известный любитель путешествий, охоты, приключений и тому подобного. Наверняка это он. Будучи светским человеком, Серж знал, как себя вести с особами королевской крови. Он склонил голову, но в то же время поклонился чуть-чуть, выказывая уважение к секретному статусу высокого гостя.

– Для меня большая честь оказаться в чем-то полезным вашей светлости, – сказал он по-немецки.

Инкогнито погрозил пальцем.

– Вы меня с кем-то путаете, – ответил он, впрочем, таким довольным тоном, что сомнений не осталось.

– Было очень приятно, господин Каренин, с вами познакомиться, но мы с коллегой… – Ванзаров отдал легкий поклон инкогнито, – …должны спешить. Нас еще ждет незабываемое общение с дамой из поезда. Напомните вашей жене заглянуть к нам на Офицерскую[1], да хоть завтра до полудня.

– Только один вопрос! – попросил Серж, что ему тут же позволили. – Как вы узнали про перстень, господин Ванзаров?

– Ваша жена носит кружевные перчатки. Они так плотно облегают руку, что имеют свойство принимать форму руки и украшений, которые носят на пальцах. На левой руке перчатка была чуть вздута, но на пальце ничего не было. Простая наблюдательность.

– Поразительно, – честно признался Сергей Алексеевич.

– Я много чего замечаю, господин Каренин, – сказал Ванзаров и подмигнул. – Такая у меня странная привычка: наблюдать и делать выводы.

Он вежливо кивнул и пропустил инкогнито вперед. Чиновник полиции с кронпринцем бесследно затерялись в вокзальной толчее.

Носильщик уже вернулся из вагона и терпеливо дожидался с чемоданами на плече и шляпной коробкой, которую на всякий случай держал двумя пальцами.

Серж предложил руку, Надежда Васильевна взяла его под локоть, они пошли к выходу через главный зал вокзала.

– Поразительная история, – сказал он. – Мамин перстень…

– Это просто чудо, – ответила Надежда Васильевна. – Никогда не думала, что полиция умеет так ловко ловить преступников.

Серж посмотрел на нее, но от замечания воздержался. Он вдруг вспомнил, где слышал фамилию Ванзаров. Ему рассказывали, что в столице появился новый сыскной талант, на который в Департаменте полиции возлагают чрезвычайные надежды.

## 6

Митя Левин имел счастливую наружность, унаследовав обаяние матери, урожденной княгини Китти Щербацкой, и прямоту и упорство отца. В мать Митя вышел стройностью тела и тонкостью рук, а от Левина взял упрямство, доходящее до фанатизма, и особую нервность характера, выражавшуюся в том, что мог взорваться неистовым бешенством по любому пустяку. Он мог ходить мрачный, понурый, что-то обдумывая и рассуждая сам с собой, а потом в один миг развить бурную деятельность. Беда Мити была в том, что с детства ему внушили слишком высокое мнение о своих талантах, – что случается с долгожданными первенцами. Митя так искренно верил, что дело, за которое он возьмется, должно неминуемо разрешиться полным успехом, что брался за любой проект. Как только проект проваливался с треском, Митя обвинял в этом кого угодно, но только не самого себя. Он считал, что делает все правильно, и мешают ему только обстоятельства, козни врагов да счастье конкурентов. Особенно его возмущала удача, что всегда была на стороне тех, кто, по мнению Мити, палец о палец не ударил. Таких счастливчиков он люто ненавидел, говорил о них в презрительном тоне и никогда бы не признался, что постыдно завидует их счастью.

Все эти мелкие враги были для него лишь сором, мусором под ногами. Настоящий, закоренелый, жуткий, мерзкий и совершенно неуязвимый враг был у Мити один. Враг этот был столь успешен, что Мите оставалось только локти кусать, наблюдая, как враг его богатеет неимоверно, и все у него выходит, как будто родился в золотой сорочке. Враг этот повлиял на жизнь Мити, и потому с ним у Мити были давние счеты. Митя давно подумывал, как бы ловчее подобраться к тому источнику, что исправно кормит его врага. Для этого он предпринял нешуточные усилия. Он просил, умолял, унижался, и наконец ему помогли устроить приватную встречу с одним нужным чиновником.

С самого утра Митя не мог ни есть, ни пить, ожидая, когда наступит полдень. Около Министерства путей сообщения, где было назначено свидание, он прогуливался уже с час, не меньше. Когда до назначенного времени осталось каких-то пять минут, он счел, что может пойти в назначенное место. Поднявшись в отдел, ведавший строительством новых железных дорог, он спросил, где найти чиновника Михаила Вертенева. Ему указали на крохотную комнатку. Митя вежливо постучал, ему предложили войти.

Господин Вертенев оказался чрезвычайно приятным молодым человеком лет тридцати, гладкого вида, при исключительно мягких манерах. Он сразу вспомнил, что его попросили о встрече, и даже был польщен этим обстоятельством. Он разрешил называть себя по-простому Михаилом, на что Митя ответил взаимностью. Чиновник предложил чаю и вообще вел себя чрезвычайно дружелюбно. Теща Вертенева – Долли Облонская – приходилась родной сестрой матери Мити.

Семьи Левиных и Облонских находились в запутанных отношениях. Никакой ссоры не было, сестры любили друг друга, а Стива порой забегал к Левину по старой памяти. Но больших семейных встреч отчего-то не случалось. Возможно, виной тому был характер Константина Дмитриевича Левина, который говорил все, что думает, обо всех, без разбору. В результате Вертенев и Митя были лично не знакомы. В начале беседы они позволили себе несколько минут приятного общения, нащупывая родственные нити.

Злоупотреблять драгоценным временем чиновника Митя не рискнул и быстро перешел к делу. Проект его заключался в том, чтобы получать некоторую информацию, касающуюся железных дорог. Информация была столь ценная, что обладатель ее мог довольно быстро разбогатеть, имея определенную твердость характера и свободные деньги. Мите давно хотелось подобраться к лакомому пирогу, от которого враг его уже откусывал здоровенные куски. Мите же мало было собрать крошки с чужого стола, он рассчитывал проглотить сразу и много, обогатившись в один миг. Он искренне считал, что такое благородное желание Вертенев поддержит. Не без собственного интереса, само собой.

Выслушав Митю, чиновник печально улыбнулся.

– Это прекрасная мысль, Дмитрий, идея отличная, – сказал он. – Вот только одно есть препятствие к осуществлению вашего плана.

– Какое же? Назовите! – потребовал Митя.

– Я ничего не могу, я связан вот так… – Вертенев показал руки, сложенные накрест. – Мой тесть и благодетель, Стива Облонский, является моим начальником. Без его ведома и согласия пальцем пошевелить не смогу.

– Но почему же?! Тут же столько может быть для вас выгоды!

– Потому что эта честь принадлежит совсем другому лицу. Вам известному.

– И ничего невозможно сделать?

Вертенев признался в полном бессилии, пока ситуация не изменится.

– А ежели я переверну эту проклятую ситуацию? – спросил Митя.

– Вот тогда и поговорим. Искренне рад началу нашего знакомства… – сказал Вертенев, изобразив улыбкой полную покорность судьбе.

## 7

Взяв извозчика, Серж с тоской наблюдал, как мужик, кряхтя и сопя, пытается увязать багаж половчее. Борьба с вещами закончилась полной победой веревки, которая в три обхвата перетянула чемоданы, и все равно они кренились так, что при повороте могли выскользнуть.

Терпение Сержа было на исходе. Надежда Васильевна поставила шляпную коробку рядом с собой, заняв весь диванчик, и ему пришлось сесть на откидную скамеечку напротив. Пролетка тронулась, чемоданы жалобно скрипнули, готовые вырваться на свободу.

Каренин ждал, что Надежда Васильевна расскажет о поездке, о том, как поживают ее друзья, и о прочих мелочах, которые обычно мало его волновали, но сейчас отчего-то стали важными и даже нужными для успокоения странной дрожи, никак не отпускавшей его сердце.

– Как же это могло случиться? – вдруг спросил он, совершенно не желая начинать подобный разговор.

Надежда Васильевна гладила пальчиками по фанерной крышке коробки.

– Нет, я не могу объяснить тебе этого, Серж, – ответила она, переходя на «ты», как всегда, когда они оставались между собой.

– Ты не почувствовала, как у тебя с пальца стягивают перстень?

– Наверно, я заснула или отвлеклась. Не представляю, когда она так изловчилась. Она была такая милая, мы так славно болтали обо всем на свете. Я бы с нею объехала вокруг света и не соскучилась бы. Она одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить, и помолчать приятно. Я и подумать не могла, что она воровка. Такое хорошенькое личико.

– Как же ее зовут?

– Кажется, Полина… Впрочем, она могла назваться выдуманным именем. А ведь показалась мне дамой самого лучшего воспитания.

– И все-таки не могу понять, – сказал Серж. – Как она могла тебя обмануть? Ума не приложу…

– Ты знаешь, как я дорожу этим перстнем, – ответила Надежда Васильевна. – Это не только память о нашей помолвке, но и память о твоей матушке, а это для меня священно…

– Да-да, конечно, спасибо Наденька. Когда ты надевала перчатку, разве не заметила, что перстня нет?

– Ах, боже мой! Серж, это было какое-то колдовство, не иначе. Я ничего не заметила, не обратила внимания, не мучь меня, пожалуйста, я страдаю не меньше тебя. – Надежда Васильевна отвернулась.

– Слышал, что ловкие мошенники умеют так пыль в глаза пустить, что и себя забываешь. Но не думал, что придется испытать это на себе, – сказал Серж. – Прости, забыл спросить: как твоя поездка.

– Алина собирается замуж. Только об этом и говорили.

– У нас тоже все благополучно. Сережа подрос, бегает по саду, гувернер еле за ним поспевает. В нем я невольно вижу черты матушки…

– Я по нему скучала. А кто в доме из прислуги остался?

– Только швейцар. Остальные в Петергофе.

– Это ужасно. Ни одной горничной. Придется пить чай в кофейне. Ладно, все равно сегодня вечером поедем в Петергоф.

– Господин Ванзаров ждет тебя завтра, – напомнил Серж.

– Ничего, если немного подождет. Я хочу увидеть сына. Кажется, вечность его не видела. Надо ему купить в городе подарков.

Пролетка подъехала к старинному особняку на Большой Морской улице. Извозчик взялся за борьбу с чемоданами. Каренин подал жене руку, чтобы сойти. Она сама подхватила шляпную коробку. Серж взялся за звонок и дергал так долго, что чуть не оторвал шнур, пока за стеклом не появилась заспанная физиономия Василия Лукича, бывшего гувернера, разжалованного в швейцары по возрасту и развившемуся пристрастию к спиртному.

Василий Лукич кланялся и бормотал что-то сумбурное, от него пахло застарелым потом и старым матрасом. Каренин дал извозчику чаевые, чемоданы внесли в дом, Надежда Васильевна отправилась привести себя в порядок.

– Хорошо, что все так счастливо кончилось, но это испытание отняло у меня все силы, – сказал она, уходя наверх.

Серж тоже пошел наверх. В этот час ему бы уже следовало быть на службе или хотя бы поторопиться туда. Но он не спешил, из головы не шло странное происшествие, так внезапно начавшееся и кончившееся, и это необыкновенное везение, пославшее Ванзарова. Давняя привычка Сержа доводить любое дело до конца, любой задаче находить решение, сколько бы ни потребовалось времени, заставляла его в который раз анализировать происшедшее в поисках причины. Никаких логичных или осмысленных доводов он не нашел. И все же сошелся на одном: если позарятся на драгоценность, украдут хоть у спящего, хоть бодрствующего. Такой хороший урок следовало запомнить накрепко, могло пригодиться.

# Примечания

1

На Офицерской улице, д. 28, размещалось Управление сыскной полиции Санкт-Петербурга.