Алексей Аберемко
Хроники Великих Магов. Абрамелин

Пролог

Девочка бежала легко, высоко перепрыгивая корни вековых буков. Длинные светлые волосы развивались в прохладном утреннем воздухе. Вокруг уже зацвели колокольчики, но любоваться их красотой было недосуг. Она даже не запыхалась, чего нельзя было сказать о бежавшей рядом женщине. Арбалетный болт пробил легкое навылет. Одна стрела попала в спину, ещё одна – в бедро. Кровь вытекала из ран, унося драгоценные капли жизни. Воздух выходил кровавой пеной из пробитой груди и спины. Нога отдавалась болью при каждом шаге. Залечивать раны было некогда, погоня поотстала, но не прекратилась. Две убитые камнем собаки, хотя и разорвали платье и плоть на руках, но заставили своих сородичей жаться ближе к вооруженным людям. Далеко сзади слышался их лай, сливающийся с криками людей в общую какофонию, уничтожившую утреннюю тишину леса. Среди деревьев можно было разглядеть факелы. Уже светало, но огонь не тушили. Он нужен был, чтобы придать уверенность догоняющей толпе. Как символ борьбы и как оружие в этой самой борьбе. Муж и сын, принявшие бой и погибшие на пороге их жилища, дали беглянкам время, чтобы спастись. Теперь оставалось только перевалить через холм. За холмом в лощине густо произрастал ельник, дальше начинались горы, в пещерах и расщелинах которых легко спрятаться.

Нападение началось ещё до рассвета. Семья жила в лесу, подальше от людских поселений, потому что не понаслышке знала, как простые жители относятся к тем, кто выделяется из толпы. Человеческое мышление таково, что представление о природе вещей оно чертит по уже имеющимся у него лекалам. Легко и приятно жить в мире, где всё ясно и знакомо. Всё то, что не попадает в мерки прокрустова ложа привычных взглядов, либо вытягивается до нужного стандарта, либо нещадно отсекается. Явления, которые не поддаются подобной стандартизации, определяются либо как божественные, либо – враждебные и дьявольские. Те немногие единицы мыслящих существ, кто не признаёт эти правила, пытается досконально разобраться, и постичь суть непонятного, тоже признаются врагами. Ибо, нечего считать себя умнее других.

Группа объединённых страхом и злобой людей насчитывала около четырёх дюжин особей. В основном, это были взрослые мужчины, но встречались и подростки и даже две женщины. Вооружены люди были привычным инвентарём. Вилы, топоры, рогатины и кузнечный молот в умелых руках могут оказаться не менее опасными, чем меч или алебарда. Из дальнестрельного оружия имелись четыре охотничьих лука и один арбалет. Освещался поход факелами, а освящался шедшим в хвосте отряда немолодым священником. Двигались крадучись, стараясь не производить лишнего шума, но для тренированного уха топот множества ног по траве, тихие переругивания и треск горящих факелов в предутреннем лесу звучали не тише иерихонских труб. Собаки, сопровождавшие хозяев, вообще не признавали конспирации, тявкая на каждую вспорхнувшую птичку.

Когда процессия подошла к жилищу, вся семья была уже снаружи. Мужчина и сын-подросток стали перед входом. Глава семьи что-то коротко сказал женщине и та, прижимая к груди девочку, начала уходить вверх по склону, пытаясь скрыться в лесу. Тут стало понятно, что нападающие пришли не спонтанно, заранее обсудив тактику боя. Одна за другой тренькнули четыре тетивы, сухо щёлкнул арбалет. Три стрелы и арбалетный болт полетели в женщину, и только одна пролетела мимо цели. Беглянка опустила девочку на землю, обломила древки торчащих стрел и продолжила бегство, уже держа девочку за руку.

Последняя стрела предназначалась главе семьи. Мужчина отбил её молниеносным, едва заметным глазу движением руки и бросился в атаку. За ним последовал и сын. Этой отчаянной бесполезной битвой они пытались выгадать немного времени для любимых беглянок. Оружия семья не признавала, так как верила, что приняв помощь заострённой стали, теряешь поддержку природы. А природа помогала, причем, весьма заметно, давая недоступную обычному человеку силу.

Именно такой, нечеловеческой силы рывок, бросил мощное тело в гущу толпы. Раскинутые в стороны руки сделали движение, напоминающее взмах крыльев взлетающей птицы. Сразу несколько человек упало на землю. Растопыренные пальцы рук сомкнулись, сминая всё, что в них попало. В правой руке оказался вырванный из горла пищевод. Пальцы левой руки вошли в чей-то рот и глаз и, сомкнувшись, отделили половину лица от головы орущего от боли тела. Один из людей, по-видимому, охотник, догадался упереть в землю и направить на несущееся тело рогатину. Вовремя заметив препятствие, мужчина сделал круговое движение всем телом, скользнув рёбрами по острию. Двое лучников выпустили стрелы практически в упор. Один промазал, лишив жизни нападавшего с другой стороны односельчанина. Вторая стрела достигла цели, попав в мускулистую грудь. Мужчина с рычанием вырвал стрелу из тела. Мгновения замешательства хватило одному из крестьян, чтобы вонзить вилы в бок врагу и, через такое же короткое мгновение, умереть от мощного удара кулака.

Рядом с отцом бился и сын. Его стройное сильное тело вертелось наподобие веретена, одновременно разя всеми конечностями. Вокруг подростка уже лежало несколько недвижных тел. Ещё с полдюжины отползло с повреждениями различной степени тяжести. Один дровосек додумался подставить под траекторию летящих по кругу конечностей секиру. Налетев на препятствие, одна рука юноши переломилась под неестественным углом и отделилась от оставшейся на теле культи. Из раны брызнул пульсирующий фонтан крови.

Защитники сражались ещё некоторое время. Последнюю жертву мужчина загрыз зубами. Сопротивляться хорошо вооруженным и значительно превосходящим числом противникам не было никакой возможности. Однако время для бегства женщин было получено. Ещё некоторое время толпа рубила и пинала мёртвые тела, затем бросилась в погоню за женщиной.

Беглянки уже достигли вершины холма, за которым начинался пологий спуск. В нос ударил запах гари. В лесу от такого запаха ничего хорошего ожидать не приходилось. Уже на опушке стала видна катастрофичность положения: спасительный ельник пылал, а вдоль него цепью расположились враги. Оставалось только бежать по открытой местности к морю, в надежде найти укрытие среди прибрежных скал. Когда беглянки преодолели половину пути, слева из-за скалы появился конный отряд, прижимая вконец обессиливших жертв к реке, свергающейся в море с крутого обрыва бурным водопадом.

Спасения ждать было неоткуда. Женщина схватила девочку на руки и, боясь передумать, бросила в ледяную, несмотря на начало лета, воду водопада. Потеряв всякую волю к сопротивлению, израненное тело матери рухнуло в свежую траву.

Суда не было. Никто о нём даже не задумался. Не дали умереть и как животному, смертью быстрой. Женщину приволокли, привязанной длинной верёвкой к лошади и бросили на площадь перед сельской церквушкой, на которой были заготовлены четыре деревянных столба. Крестьянки сносили и складывали под основания этих нехитрых сооружений вязанки хвороста. Погоня уже вернулась. Тела погибших односельчан сложили перед входом в церковь, накрыли дерюжными полотнами. Истерзанные трупы мужчины и мальчика принесли, сложили на хворост, не забыв ни одной отделённой от туловища части тела. Головы отрубили и воткнули на шесты рядом со столбами.

Отгоняя пытающихся поучаствовать в расправе особо рьяных односельчан, два дюжих мужика подняли притащенную женщину с земли, сорвали жалкие остатки одежды с окровавленного тела, подтащили к столбу. Ей завернули назад руки и, ломая суставы и кости, завязали узлом позади столба. Казалось уже ни на что не реагирующая жертва, дико закричала. С криком ушли последние силы, она потеряла сознание. Сползающее тело закрепили, вбив сквозь плечи железные штыри. Собравшаяся вокруг толпа, одобрительно загудела:

– Так этой твари и надо, скольких христианских душ извела!

– Жаль, не всех живьём взяли! Легко умерли.

– Живьем не давались. Много наших положили, пока я подоспел с косой.

– Да не ври! Это я первый топором ударил!

– Мелкую гадину нужно по берегу поискать. Может, жива. Оклемается, тогда сжечь и её.

– Искали, не нашли. Должно быть в море унесло. Жаль.

Тем временем, к кострам подошёл священник и те же два человека, что тащили женщину. У одного в руках был факел, другой принёс ведро солёной морской водой. Воду плеснули в лицо жертве. Голова слабо приподнялась. В толпе одобрили:

– Хворост намок, не так быстро гореть будет. Дольше нечисть помучается!

Священник начал читать:

– Экзорцизмус те омнис иммундус спиритус омнис сатаника потескас омнис инкурсио инферналис адверсарии омнис легио омнис конгрегацио ет секта диаболика ин номине ет вуртуте Домини Ностри Йесу Кристо ерадикаро ет еффугаре а Деи Еслесия аб анимабус Деи сондитис ас претиосо дивиниАгни сангвуэ редемптис¹…

Мужчина с факелом поднёс огонь к хворосту. Сначала робко и неспешно, потом смелее, языки пламени переползли на сухие ветки, обжились там и стали давать потомство, охватывая всё новые просторы костра. Так же были подожжены костры и под трупами.

Женщина стала инстинктивно подтягивать ноги вверх, спасаясь от жара костра. Голова поднялась, глаза испуганно забегали по горящему хворосту. Жертва застонала, но тут же зашлась кашлем от удушливого дыма. Ноги стали опухать на глазах. Кожа на голенях покраснела, потом начала пузыриться. Пламя мелкими вспышками прошло по волосам ног и взорвалось маленьким фейерверком в паху. Из груди вырвался уже не крик, а животный вой, тут же поддержанный ликующим ором толпы. Женщина ещё некоторое время судорожно дёргалась, потом обвисла чёрным человекоподобным силуэтом, чётко различимым в языках разбушевавшегося пламени.

Под пустым столбом, предназначавшимся девочке, тоже пылал огонь. Но не судьба было ей сгореть в этом пламени. Не погибла девочка и в водопаде. Видимо, предопределена ей была другая участь.

* * *

Много лет спустя.

Странный проводник, несмотря на то, что номинально считался в этих местах хозяином, не решился идти до страшного места, издалека указав путникам на их конечную цель, а сам остался с лошадьми. Экспедиция, если считать по внешним признакам старшинства, состояла из старика, мужчины средних лет с лицом любителя крепких напитков, невысокого молодого юноши и худенькой то ли девочки-подростка, то ли молоденькой девушки, возраст у невысоких и стройных сразу и не разберёшь.

Компания, пригнувшись, дошла до огромного поваленного дерева. Расположившись в этом естественном укрытии, осмотрелись. На поляне, над связанным телом молодого человека, лежащего на большом камне, склонилась женская фигура. Узнать в этом существе девочку, которая когда-то падала со скалы, увлекаемая струями водопада, было нелегко. Из-под разорванного платья виднелось немытое худое тело. Всклокоченные светлые волосы были покрыты грязью и пылью, из-за чего казались совсем седыми. Глаза, лишённые зрачков, горели красным светом. Из-за неграциозно ссутулившейся спины, тело казалось горбатым. Позвонки сквозь кожу торчали хребтом древнего пресмыкающегося. Не стриженые ногти были настолько плотными и острыми, что напоминали когти хищного животного. Картину завершало полное отсутствие под криво порванным подолом платья ступней. Вернее, они были, но представляли собой копыта, наподобие конских!

– Мама! – юноша пытался выбраться из-за дерева, но был остановлен неожиданно сильной рукой старика.

– Мне кажется, что это уже не твоя мать! Похоже, ею управляет вселившаяся какая-то посторонняя сущность. Демон, если хочешь. Твоей матери уже не существует!

– Отпусти меня, колдун! – неожиданно непочтительно огрызнулся юноша и стал полезать через ствол. – Я заберу её с собой, вылечу. Мы уйдём в горы!

Женщина на поляне не слышала разговоров за деревом, она зажгла огонь в каком-то углублении камня. В воздухе ниоткуда начало звучать заклинание на каком-то непонятном языке. Мужчины наблюдали, чем закончится встреча юноши с матерью. Девушка, воспользовавшись этим и тоже перемахнула через ствол.

Как будто почувствовав живую душу, существо повернулась и растянула рот в жуткой улыбке, обнажив два ряда острых зубов. Звук читаемого заклинания, волшебным образомнаростал, возникая прямо из воздуха.

Мужчина с пропитым лицом заметил атаку девочки:

– Твою ж мать! – то ли констатировал он родство юноши и существа на поляне, то ли ругнулся. – Доча! – теперь обозначил он своё родство с девочкой и кинулся вслед за непутёвым отпрыском.

Часть 1 Генрих

Глава 1

Сочельник года 1444 от Рождества Христова всё-таки наступил. Все-таки, потому что многие в начале года предрекали очередной конец света, связывая троекратно повторяющуюся четверку с пришествием четырех всадников Апокалипсиса. Но конец света так и не случился.

Городок Шлеттштадт находился на западной окраине Священной Римской Империи, на границе Швабии и Лотарингии. Герцог Швабии Фридрих II Одноглазый, еще триста лет назад даровал Шлеттштадту статус свободного города. По договоренности с Рудольфом I, королём Германии, вокруг города построили стену. Кому и зачем нападать на городок, никто не знал, но если построить стену, проходящее рядом войско обязательно обратит на неё внимание. Ведь, если есть стена, значит, есть что за ней прятать, и есть для чего применить осадные орудия. Тогда город точно попадет в историю. Поэтому решили строить. Тем более, что деньги уже были выделены и частично разворованы. То ли вследствие этого самого воровства, то ли потому что король Рудольф в последний момент пожалел отдаваемых земель и слишком скупо очертил границу запертой за стеной свободы, но охватить такую большую территорию, какую в свое время забрала за свои стены Флоренция, вольному городу не удалось. Не было здесь ни просторных садов и парков, ни обширных площадей, дома теснились один к другому, вырастая в вышину и почти уже соперничая по высоте с куполом Церкви Святого Георга, в которой всю ночь шла праздничная служба. А на утро наступил главный день года – Рождество Христово.

Погода в Шлеттштадте и окрестностях стояла тихая, безветренная. Падал редкий снег. Вообще, в этом году зима особо снегом не баловала, лишая ребятишек всех сословий бесплатных забав катания с горки, лепки из снега всяческих фигур и битвы в снежки. У крестьян, без снежного покрова на полях, могли померзнуть посадки. Хотя и мороза особого еще не было.

Генрих Крамер, паренёк, ещё не доросший до звания «молодой человек», сын местного менялы Отто Крамера, кутаясь в короткий овчинный кожушок, шёл по узкой улице в сторону площади перед ратушей. Улица была настолько узкой, что на ней с трудом разминулось бы три человека. Был праздничный день, народу на улицу вышло много, но скорости продвижения это никак не мешало. Во-первых, Генрих был весьма тщедушен и ростом не очень высок, во-вторых, все двигались в том же направлении, стремясь поглазеть на разыгрываемые праздничные представления.

На площади было людно. Приезжие актёры ставили ширму для кукольного театра. Местные мастеровые, заручившись одобрением городского совета, соорудили по периметру палатки и наскоро сколоченные из неструганых досок прилавки, покрытые полотном и украшенные цветными лентами. Продавались игрушки. Были даже такие, которые управлялись деревянными рычажками и верёвочками. Они двигались как живые, вызывая восторг у детворы и взрослых. После говений рождественского поста горожанам предлагались разнообразные угощения. Здесь были булочки, пирожки, вафли, политые сиропом, печёные в меду фрукты. Была одна палатка из дорогой крашеной ткани, где для особо состоятельных горожан продавали сладости, привезённые с востока: цукаты, лукум, пахлаву, халву и много того мысль о котором непроизвольно вызывает слюноотделение у любого европейского ребенка.

Отец друга Генриха, Жака, пекарь Жан Пьер Бодуан, держал лавку не где-нибудь, а в самом центре города, на улице святой Варвары Илипольской. Он специально к Рождеству придумал новый десерт: трубочки из теста набивал творогом, смешанным с фруктовым сиропом, и клал на лед. Несмотря на зиму, холодный десерт очень понравился горожанам. Трубочки так задорно хрустели на зубах, а сочетание холода и сладости вполне соответствовало духу Рождества.

Сын изобретателя сладких трубочек, Жак, тоже не был в тени невнимания. Сегодня блистала вся мужская часть семьи. Жака народным голосованием выбрали Рождественским епископом. На его крупное, вскормленное выпечкой тело надели самодельную далматику² из крашеной ткани. На голову мальчика водрузили тиару³ из того же материала и выпустили а таком виде на подмостки, специально сооружённые для праздничных выступлений циркачей и комедиантов.

Настоящая Рождественская месса состоит из двух частей. Первая из них – Месса оглашенных читается для всех пришедших на мессу. Потом остаются люди крещённые, и начинается Месса верных. Это было заведено со времен зарождения христианства, когда в церковь мог прийти каждый. В просвещённом пятнадцатом веке в Священной Римской империи в церковь ходили люди только крещёные, но названия месс такими и остались.

Жак с очень важным видом начал Мессу оглашённых. За его спиной стояли еще трое мальчиков, помладше. Они нестройным хором спели «Господи, помилуй!»⁴, затем «Слава в вышних богу!»⁵.

Когда Рождественский епископ начал читать проповедь, Генриха кто-то сильно толкнул в спину. Он повернулся, готовясь обругать обидчика. За спиной стоял и улыбался во весь рот, полный на зависть ровных зубов Маркус, еще один друг Генриха.

Они были одногодки, но различались и ростом, и статью. Маркус, сын скобяных дел мастера, Доминика Бёлера, с детства помогал отцу в кузне и в лавке и был высоким и широкоплечим. Одевался он всегда модно и нравился девушкам. Вот и сейчас он был в пурпурном вамсе⁶, на голове – зеленый шаперон⁷, на ногах – башмаки с модными длинными носами. Парень был добр, но любил подшучивать над окружающими. Этим самым окружающим шутки казались грубыми, но учитывая силу Маркуса, это были их проблемы.

Мальчишки познакомились в счётной школе, куда их отправили родители, чтобы позднее научить вести семейные дела. Счётная школа была организована при латинской школе ордена Доминиканцев. В последней готовили особ духовного звания, и все уроки преподавались исключительно на латинском языке. В счётную школу каждый горожанин за умеренную плату мог отдать своего отпрыска, дабы тот постиг основы арифметики, мог писать на немецком языке, худо-бедно понимать латынь и французский язык. В качестве дополнения, раз в неделю, старый монах, брат Юлиан, преподавал историю Священной Римской империи. Среди нудных повествований про Пап и бесконечных епископов случались и захватывающие внимание мальчиков истории крестовых походов, войн и сражений.

Обучение в школе длилось три года. Учились здесь дети мастеровых. В прогрессивном пятнадцатом веке без грамоты вести свое дело было трудно. Обычно в счётную школу отдавали мальчиков лет четырех-пяти, так как в семь лет учиться было некогда, нужно уже было в полную силу работать в мастерской, либо в лавке. Девочек не брали, считая, что их разума должно хватать только на кухню, детей и молитв Богу, остальное – дела мужские. Случались переростки, которых отдали в школу в более позднем возрасте, когда глава семьи осознавал, что без грамотного помощника трудно, либо только теперь собрал достаточно средств для обучения. Такими переростками и были наши друзья Генрих, Жак и Маркус.

Сначала в школе подростки не замечали друг друга. Точнее, старались не замечать настолько, насколько их можно было не замечать среди малышни, как трёх гусей среди уток. Над пятилетками уже начинавшие вытягиваться фигуры торчали как три пугала над скошенным полем. Простые сверстники из ремесленных кварталов насмехались над школярами, всячески пыталясь их поддеть.

Как-то раз, возвращаясь из школы по переулку, Генрих стал свидетелем того, как четверо подростков из Кожевенного квартала поймали Жака. Они толкали сына пекаря один другому как тряпичную куклу:

– Что, жиробас, на папиных кренделях отъелся?

– В школе учишься, как ловчее простой народ обдирать?

– А давайте, с него штаны снимем, пусть по всему городу своими булками светит.

Мальчишки начали претворять свою идею в жизнь. Генрих сначала спрятался за угол дома и уже хотел убежать. Младший Крамер не отличался смелостью. Нельзя сказать, что он был законченным трусом. Нет, наверное, можно и нужно так сказать. Однако голова у мальчика работала очень быстро, обрисовывая будущие страхи, которые наступят, если не победить нынешний. И когда ещё не наступивший страх был страшнее, теперешний переставал быть страшным. В эти моменты откуда-то изнутри приходили такие силы и возможности, о которых Крамер и не подозревал. Всё логично объяснялось, хотя со стороны выглядело странно и пугающе. Генрих, из-за боязни, что преподаватель пожалуется отцу, выходил отвечать на, казалось бы, невыученный урок. И ведь отвечал. Мозг сам где-то в своих неведомых глубинах находил забытые знания и подкидывал для ответа. Бывали такие приступы, когда Генрих вступал в битву с заведомо более сильными противниками. А один раз, чуть не разорвал здоровенного пса, кинувшегося на его брата Карла из прорехи в палисаде богатого дома. Если бы пес бросился на самого Генриха, он, может быть, и побежал, а пёс бы его догнал и покусал. Здесь снова боролись два страха. И страх за любимого человека одержал верх. Брат даже шутил, что однажды отдаст Генриха монахам, чтобы они изгнали из него Дьявола, за что больно получил от матери тряпкой: «Не накаркай!».

Сейчас юноша разозлился на то, что теперь придется искать другую дорогу домой, на мальчишек, которые и ему не давали прохода, на Жака, который даже не сопротивлялся, на себя, за свою трусость. Он боялся, что если сейчас не решить этот вопрос, придется забивать голову своим страхом очень долго. А хотелось думать о чем-то более приятном. И Генрих бросился в бой. С громким криком он выскочил из-за угла, на ходу хватая старую метлу, прислонённую к стене дома и занося её над головой наподобие боевой секиры. Когда секира уже была поднята в свою верхнюю точку и готова была обрушиться на головы врагов, оказалось, что выброшена был инструмент из-за надломленного древка, которое и переломилось от резкого взмаха. Прутья веника с половиной ручки упали на спину Генриха. В несостоявшийся удар было вложено столько силы, что мальчик с половиной своего грозного оружия по инерции просто рухнул под ноги своим предполагавшимся жертвам, которые, обернувшись на крик, теперь недоуменно смотрели на лежащую на мостовой фигуру. Парни отвлеклись от перебрасывания Жака и стали рассматривать новую игрушку. Один неуверенно пнул Генриха ногой. Крамер поймал эту ногу и резко дёрнул. Парень упал.

Жак под шумок стал двигаться бочком по стеночке в сторону улицы, но навстречу ему появился Маркус. Сын скобаря со старинным боевым кличем «Наших бьют!» бросился в атаку. Ростом и силой он превосходил хулиганов. Маркус сразу сбил одного из кожевенников с ног, а второму наотмашь заехал кулаком в ухо. Видя, что перевес уже на стороне школяров, Жак тоже решил вступить в бой. Он, как ветряная мельница крыльями, размахивал руками, нанося не меткие, но сильные удары по обидчикам. Месть доставляла ему почти физическое удовольствие. Генрих уже поднялся с мостовой. Он до сих пор держал ногу кожевенника в своих руках и не знал, что с ней делать. Тот, к кому эта нога была приделана, видя перемены в ходе битвы, рывком высвободился от захвата. Он не стал помогать товарищам, а рванул в сторону улицы, сначала на четвереньках, потом распрямился и побежал во всю прыть. Остальные мастеровые, отбиваясь, последовали за ним.

Так Генрих, Жак и Маркус подружились. Несмотря на все различия, в них была общая черта – они были романтиками. При наличии двух старших братьев, Маркус особенно не надеялся унаследовать лавку и кузню. Разве что, их домашнего кота. Работать у братьев приказчиком, так себе мечта для молодого парня. Маркус мечтал стать рыцарем. Понятно, что такая стезя доступна только мальчикам из благородных семей. Сначала нужно было побыть пажом в каком-нибудь замке, потом, оруженосцем рыцаря, проявить себя в бою, а после уже надеяться на посвящение в рыцари. Но у Маркуса был План. Он решил начать сразу с пункта «Проявить себя в бою». Для этого нужно было утаить от отца немного железа, выковать себе доспехи и оружие. Он уже понимал толк в кузнечном ремесле и знал, что с мечом справится только опытный мастер, поэтому решил ковать боевой молот, секиру или моргенштерн⁸. Из доспехов можно было для начала ограничиться нагрудником и набрюшником. Остальное нужно добывать в бою. Но сначала надо было добыть бой. Разных военных конфликтов в Европе хватало всегда. А если не хватало в Европе, можно было подрядиться в крестовый поход на неверных в более жаркие страны. Маркус свято верил, что нужно только пристать к какому-нибудь войску, а уж там он себя обязательно покажет, а другие заметят и обрадуются такой возможности заполучить его в оруженосцы. Потом он героически спасёт своего хозяина или даже сюзерена своего хозяина. И тогда его опояшут мечём и посвятят в рыцари.

Маркус так часто размышлял вслух о своих планах, что и Генрих, и Жак постепенно стали верить, что всё это осуществимо. А ещё они стали верить, что тоже хотят себе такой судьбы. И стали готовиться к ратному походу. Пока только мысленно. Эти мечты и связывали компанию. Генрих верил в это беззаветно и уже видел себя мчащимся на боевом коне на неверных, захвативших Гроб Господень, или командующим осадой замка. Жак в глубине души понимал, что ему, старшему брату у двух сестёр, перейдёт и пекарня, и довольно прибыльная лавка отца, но, за компанию, тоже верил, что станет рыцарем.

– Привет, Жидовская харя, – поздоровался Маркус, – видал как наш пекаришка поднялся? Сейчас ему всяких вкусностей надарят, Эльзе отнесем.

– Я не еврей! Прекрати меня так называть! И шутки у тебя дурацкие, – огрызнулся Генрих, – а зачем мы подарки Эльзе понесем? Их же съесть можно.

– Меняла, значит – еврей, – заключил Маркус тоном, не допускающим возражений, – смотри, Жак уже заканчивает. Пошли поближе!

Друзья стали проталкиваться к сцене. Народу было много, и Генрих сам вряд ли пробился, но Маркус шел как боевой конь латного рыцаря сквозь строй вражеской пехоты. Вскоре они были совсем рядом с подмостками. Рождественский епископ заканчивал свою проповедь:

– Оглашенные, изыдите из храма Господня! Мессы же для верных сегодня не будет. Ибо я вижу только оглашенных, – Жак воздел руки к небу, и вся толпа грохнула хохотом.

На сцену вышел представитель городского совета. Он поблагодарил мальчишек за представление и вручил награду: хористам по большому пакету с угощениями, а епископу – целый мешок. Жак, сияющий как полуденное солнце, спустился по лестнице с подмостков и подбежал к друзьям. Смотрелся он комично: в обнимку с мешком, в крашеных тряпках, в тиаре, сбившейся на затылок круглой головы. Подбежав, парень сразу выпалил, обращаясь к Маркусу:

– Ну что, с Эльзой виделся?

– А то! –похвастался здоровяк, – Пошли, пока в трактир люди не повалили. Потом её не отпустят.

Маркус взял у Жака мешок и легко закинул себе на плечо. Генрих понял, что он один ничего не понимает:

– Может мне кто-нибудь объяснит мне, что происходит?

Маркус с мешком уже проталкивался сквозь толпу. Жак схватил Генриха за рукав и потянул следом, объясняя на ходу:

– Эльза обещала, в честь Рождества и по дружбе, за мешок еды ублажить нас как мужчин.

Генрих оторопел. Какая-то холодная слабость возникла в голове и спустилась по позвоночнику к ногам, делая их ватными.

Эльза, дочь хозяина корчмы Вильгельма Бретца, была неотъемлемой частью их дружной шайки. Её взяли в компанию за боевитый характер и простоту общения. Относились к девочке как к другу. Вернее, теперь относились. В начале знакомства её скорее опекали. Девочка была старше мальчишек, а девочки всегда взрослеют раньше, но её старались защищать, как должны защищать девочку настоящие рыцари. Однако, обладая боевым характером, она вскоре доказала свое равное положение. После нескольких удачных налетов на окрестные сады и победоносной драки с мальчишками из еврейской общины, Эльза перешла в разряд «свой парень», коим и числилась до сих пор. Или уже не числилась? Генрих совсем запутался. В последние несколько лет Эльза не показывалась в компании. Она стала совсем взрослой. При встрече приветствовали друг друга, даже общались, но собрания на задних дворах девушка посещать перестала. Забот у неё прибавилось. Эльза помогала отцу, содержащему корчму и рано овдовевшему, вести хозяйство.

Тем временем, толпа на площади не расходилась, на подмостках стали выступать приезжие жонглёры. Потом обещали пьесу. Возле лавок с едой толпились кучки проголодавшихся, а может, просто желающих порадовать себя или близких долгожданным после поста угощением. По стайке младшей детворы можно было безошибочно определить лавку с игрушками. Генрих засмотрелся на рождественскую идиллию и, не заметив, столкнулся с девочкой лет двенадцати, стоявшей рядом с матерью. По одежде можно было определить, что семья не бедствует. На девочке был надет яркий кафтанчик из гобелена и бархатный берет. На женщине – платье–роб⁹ и рысья жилетка, на голове – горж¹⁰ со шлейфом. И мать и дочка оказались блондинками. Но если женщина была какая-то бесцветная, с бледной кожей, волосами цвета соломы, водянистыми серыми глазами и почти незаметными бровями, то лицо девочки иначе как ангельским назвать было трудно. На курносом лице в обрамлении золотых кудряшек ярко сияли синие глаза и коралловые губы. Мать грозно посмотрела на налетевшего мальчика. Девочка же ничуть не разозлилась, даже улыбнулась:

– Меня Катарина зовут. Мы недавно в этот город переехали.

Генрих покраснел. С ним не часто заговаривали ангелы. Он сразу не смог ничего сказать. Сказала мать девочки:

– Катарина, девочке неприлично на улице первой заговаривать с незнакомцами!

– А я и пытаюсь познакомиться. Как же он перестанет быть незнакомцем, если мы не познакомимся?

Жак, уже отбежавший на изрядное расстояние, заметил, что Генрих не следует за ним, вернулся, крепко схватил друга за руку и снова потянул с площади:

– Побежали. Эльза весь день ждать не будет.

На окраине площади народу было не очень много, и друзья перешли на бег. Оглянувшись на ходу, Генрих крикнул девочке:

– Меня Генрих зовут. Генрих Крамер.

Катарина помахала ему рукой вслед.

Мальчишки уже добежали до улицы Бычков. Там, опустив мешок на мостовую, ждал Маркус. Поднимая ношу на плечо, парень поинтересовался:

– Генрих, ты теперь с ведьмами водишься?

– С какими ведьмами? – не понял Крамер.

В разговор вступил Жак. Ему захотелось первым выдать интересную информацию:

– Эти, с которыми ты разговаривал – Эленча фон Штетенкорн и дочка ее Катарина. Они колдуньи.

– На самом деле колдун – отец Катарины, медикус Рейнмар фон Штетенкорн, местный хирург и аптекарь, – вмешался в разговор Маркус, – и это, не настоящая его фамилия. Поговаривают, что он под фамилией жены сбежал из Богемии, где его приговорили к сжиганию на костре за колдовство. У них аптека на улице Рыцарей. Ну ладно. Пошли к Эльзе, – перевел он разговор на более важную тему, взвалил мешок на плечо и первым двинулся по улице.

– А как вы вообще с Эльзой сговорились?

– Не мы, а я, – похвастался сын пекаря, – я принёс как-то в корчму, что на Мельничной улице, к её отцу Вильгельму Бретцу, свежие булочки. Он у нас всегда заказывает хлеб к обеду и булочки рано утром. Для постояльцев, что у него заночевали. Корчма, как вы знаете дорогая, останавливается не абы кто. А благородные господа любят себя по утрам булочкой побаловать.

И Жак поведал следующую историю.

Как всегда, ещё до рассвета, принёс он лоток свежевыпеченных булочек. Шёл Рождественский пост, поэтому булочки испекли постные. Зашёл, как водится, не через главный вход, а сзади, с улицы Кожевенников, через кухню. Возле дверей стояла телега. Повар с поварятами принимали свежие овощи и рыбу, привезённые из одной окрестной деревни. Жак привычно прошёл через кухню и начал выгружать выпечку в корзину на столе в обеденном зале. Тут он услышал какую-то перебранку наверху, где находились комнаты постояльцев. Жак был мальчиком любопытным и любил рассказывать всякие интересные истории. Он решил послушать, о чём и с кем ругается богатый гость. Может, будет, что рассказать вечером товарищам. А если ничего интересного, можно немного и дофантазировать.

Тихо поднявшись по деревянной винтовой лестнице, пекарёнок осторожно выглянул из-за верхней ступеньки. Колпак он предусмотрительно снял, чтобы он не торчал над уровнем пола, выдавая притаившегося шпиона. Всё тело распласталось по ступенькам, стремясь, стать с ними одним целым. В коридоре второго этажа одна из дверей была приоткрыта, и из неё доносился грозный шепот господина Бретца:

– Господин Курцман, Вы самый уважаемый мой клиент, я и помыслить никогда не мог, что такой благородный человек может совратить невинное дитя!

– Скорее она меня совратила, – неуверенно оправдывался другой мужской голос, – Ваша дочь пришла застилать мне постель. И на дитя она не очень…

– Как бургомистр посмотрит на то, что Фолькер Курцман обижает простых горожан?– как будто не слыша собеседника, перебил его первый говоривший, – Разрешит ли глава города и дальше Вам торговать замечательными доспехами из Баварии? И как расценит Его Преосвященство Архиепископ Кёльнский прелюбодействе с юной христианкой? Как отреагирует госпожа Курцман на то, что её муж портит маленьких девочек?

– Может как-то можно…

– А ведь девочке еще жениха себе искать! – начал заламывать рука несчастный отец. – Кто возьмет замуж жертву насилия?!

Жак не был дураком, и понял, что речь идет об Эльзе, так как других дочерей у господина Вильгельма не было. В это время эта самая жертва насилия выглянула в коридор. Жак не успел спрятаться, и Эльза его заметила. Она выскользнула из комнаты, плотно прикрыла дверь и показала рукой Жаку, чтобы он вышел на улицу. Сама пошла следом. Одета девушка была в отцовский распашной упленд¹¹ поверх её нижней рубашки. Из-за разницы в росте с отцом, казалось, что на девушке длинное платье со шлейфом и рукавами, по новой моде, длиннее рук. Только прорезей от локтей не хватало, поэтому рукава пришлось закатать. Копна вьющихся тёмно-русых волос ещё не была убрана в причёску.

На улице в столь ранний час никого не было. Эльза, прикрыла входную дверь, схватила Жака за плечи и прижала к стене. Роста они были почти одинакового, а такой силы, с которой её руки толкнули шпиона, вряд ли можно было ожидать от молодой девушки. Жертва насилия заговорила громким шепотом:

– Ты что видел, Хлебный мякиш?

Хлебным мякишем Жака называли в компании.

– Вообще ничего не видел, – с невинным видом сказал парень. Эльза успокоено ослабила хватку, а Жак уточнил, – к тому времени, когда я пришел, уже всё закончилось. Зато услышал предостаточно!

Девушка снова усилила железный захват:

– Я сейчас отца позову, и он тебя убьет!

Жак вообще не сопротивлялся. Он не боялся одного из лучших своих друзей – Эльзу, Жаку было весело:

– Пока ты побежишь за отцом, я убегу и всем всё расскажу. А будешь орать, разбудишь людей, и я опять же всё расскажу, – рассудительно предложил варианты развития ситуации юный шантажист, – а вы с отцом всех постояльцев так грабите, или только очень богатых? И со сколькими ты кувыркалась? Детей ещё не завела?

Последние слова сын пекаря уже прохрипел, так как руки девушки сомкнулись на шее говорившего. Если бы взгляд действительно мог жечь, на голове Жака уже бы появились два не предусмотренных природой отверстия. В душе Эльзы боролись демоны. В этот момент она была способна на многое. Жак по-настоящему испугался, но девушка ослабила хватку и устало опустила руки. Она села на ступеньку входа и спокойно сказала:

– Отец всегда приходит, когда всё ещё не закончилось, – она снизу вверх посмотрела на Жака, – чего ты хочешь?

Парень сначала хотел сказать, что всё нормально, они друзья и ничего не нужно. И уже почти сказал. Однако взрослеющий организм как-то бурно реагировал на всю эту историю. Отец же приучил будущего наследника семейного дела, что в получении собственной выгоды друзей не бывает. Жак, решившись, выпалил:

– Хочу побыть с тобой как с женщиной!

Прыжком рыси вскочила девушка со ступеньки и не останавливая движение, наотмашь ударила обидчика по уху. Жак рухнул, как от удара кистенем¹² или боевым пражским цепом¹³. Девушка испугалась, что убила насмерть, склонилась над пострадавшим, начала трясти, бить по щекам. Парень медленно открыл глаза:

– Не тряси, и так голова раскалывается. Я же пошутил, дура.

– А я согласна. Потом, если трепаться станешь, скажу, что ты это придумал, чтобы не жениться. Наследство у тебя неплохое наклёвывается. На крайний случай и такой жених сгодится.

– Да не надо! Не расскажу я никому, – пошел на попятную кавалер. Такая перспектива его не радовала.

Эльзе же понравилась своя идея. Отступать она уже не собиралась:

– На Рождество, когда тебе дадут мешок с угощениями, принесёшь их мне. Отец меня отпускает погулять, приду к задней двери вашей пекарни, после выступления, каким ты хвастался. Твой отец на площади торговать будет, никто не помешает. Всё, иди.

Жак встал с мостовой и быстро пошел прочь. Вдруг глаза девушки загорелись идеей. Она догнала друга:

– Маркуса с собой возьми. Мы же все друзья, – добавила она довольно странный довод.

Парень снова заспешил по улице, а девушка прижалась спиной к стене и мечтательно прикрыла глаза. Маркус ей нравился.

Такую вот историю и поведал Жак, пока друзья шли вдоль улицы Бычков. Только он конец изменил. Сказал, что это он настаивал и предлагал угощения. И не уточнил, что кроме него Эльза звала только Маркуса. Она же сказала про дружбу, а Генрих тоже был другом. Так за разговором они подошли к задней двери пекарни. Эльза уже нетерпеливо мерила ширину улицы шагами:

– Где вы ходите? Отец только на час отпустил. Открывай, Жак, тут она заметила Генриха, – О! А ты что тут делаешь?

И Генрих и Эльза одновременно посмотрели на Жака. Эльза – возмущенно, Генрих – ища поддержки. Сын пекаря сделал вид, что в башмак ему попал какой-то посторонний предмет, и стал сосредоточенно переобуваться. Маркус же был поглощен разглядыванием Эльзы. Раньше он воспринимал подругу только как приятеля по играм. Сейчас же он видел перед собой вполне сформировавшуюся девушку. Теперь на лице больше бросался в глаза не нос, напоминавших раньше репку, а большие карие миндалевидные глаза, взгляд которых завораживал любое живое сердце. Губы, ранее казавшиеся излишне пухлыми, теперь казались созданными исключительно для поцелуев. Лицо в обрамлении вьющихся волос цвета весенней темной соломы уже не казалось излишне круглым.

Одета Эльза была по-праздничному нарядно. Голову, по последней бургундской моде, венчал омюсс¹⁴. Волчий полушубок был накинут на плечи. На девушке было белое нижнее платье, сверху – зеленое сюрко¹⁵. Удивительным в наряде было то, что нижнее платье, подобно верхнему тоже имело глубокое декольте, так что можно даже было увидеть большую родинку на левой части груди. Или, на левой груди. Смотря, какой смысл вы вкладываете в это слово.

На эту родинку обратил своё внимание и Генрих. «Она похожа на сердце, над которым и расположена. Это знак любви», – мечтательно подумал он. Потом, не дождавшись поддержки от друзей, проговорил:

– Жак сказал, что ты всех друзей зовёшь.

Взгляд девушки был настолько материален, что ударил Генриха в лоб. Он даже отшатнулся. Сначала Эльза от возмущения не могла произнести ни слова, а только открывала рот, как только что выловленная рыба. Потом её взорвало:

– Ты что, Цыплячья шея, меня за падшую женщину из веселого дома держишь? Да я вообще не представляю себе ту девушку, которая тебя хоть куда-нибудь позовёт! Иди к проституткам, плати им деньги, может, снизойдут, – потом девушка нагнулась к самому лицу Генриха и злобно прошипела, – а если проболтаешься, что здесь узнал, Маркус свернет твою цыплячью шею. Она повернула голову к Маркусу, тот еле заметно кивнул. Потом Эльза повернулась к Жаку, – а ты, чтобы не болтал лишнего, будешь последним. Пошли.

Жак открыл дверь пекарни, пропустил Эльзу и Маркуса, потом зашёл сам, закрыл дверь и задвинул засов.

Генрих остался стоять на улице. Он понимал, что только что у него стало на трёх друзей меньше. Это было грустно, а если учесть то, что их до этого было всего три, арифметика складывалась и вообще печальная. Пошёл снег. Сначала отдельными снежинками, потом сильнее и сильнее. Наконец, начался настоящий снегопад. Генрих, так и не очнувшись от грустных мыслей, медленно побрёл домой.

Дома уже готовился стол для праздничного ужина. Мать Генриха, Хенни Крамер, щуплая женщина невысокого роста, который казался еще ниже из-за привычки постоянно склонять голову, расстелила праздничную скатерть, расставляла приборы. Из кухни долетали запахи готовящейся снеди. Отец ,Отто Крамер, сидел в конторе, приводя в порядок записи в большой книге и подводя баланс ушедшего года. Карл, старший брат Генриха, ещё не вернулся с гуляний. Генрих прошел в комнату, которую делил с Карлом, сел на кровать и бездумно уставился в стену. Так и просидел, пока не вбежал весёлый и румяный после гуляния брат:

– Привет, Генрих! Что такой хмурый? Праздник ведь! Мы с друзьями пробежались переодетыми по домам. Пели гимны за подарки. Я полмешка принес. Вон, в углу положил. Потом с тобой разделим. А ты что, с компанией своей разругался?

Карл был на три года старше Генриха. Это было единственное живое существо на свете, которое по-настоящему его любило. Во всяком случае, так казалось самому Генриху. Но даже брату он не мог рассказать причину своего мрачного настроения. От необходимости объясняться спасла мать, позвав сыновей к столу.

Меняльное дело семьи Крамеров переживало не лучшие времена. Они нажили немалый капитал во время разгара Столетней войны и крестовых походов на гуситов, ссужая деньги на военные нужды и деря с вернувшихся с добычей рыцарей втридорога. Если же должник не возвращался, церковь или богатые соседи, не рискнувшие играть в лотерею войны, охотно скупали векселя, чтобы прирезать себе земли кредитора. Также удалось урвать на падении курса серебряных денег во время военной неразберихи, спекулируя золотом. Да и золотые монеты были разными. Их чеканили многие правители, стараясь золота применять поменьше, а курс устанавливать побольше. Знающий меняла на этом тоже мог неплохо нагреть руки. А Отто Крамер был знающий меняла.

Однако наступили мирные времена, и курсы постепенно стабилизировались. Люди стали жить лучше, ссуды брать не желали, обходясь собственными средствами. А если кому и нужны были деньги срочно, шли в заведения, созданные по примеру венецианских и флорентийских крупных меняльных контор, называемых на зарубежный манер «банками». За счёт большого оборота, банки имели возможность назначать низкие проценты. Они умудрялись давать ссуды даже главам государств, так как доходы банкиров в сотни раз превышали доходы королей. От прибыли крупных флорентийских банков в Священной Римской Империи могли отщипнуть только банки еврейских общин. Этот богоизбранный, всеми гонимый народ быстро умел приспосабливаться к меняющейся ситуации. Особенно там, где дело касалось денег.

Церковь тоже не оставалась в стороне. Пытаясь тоже получить свой кусок пирога, она объявила кредитные организации греховными, ибо Иисус Христос призывал гнать менял из храмов. Приходилось банкирам жертвовать и на нужды Церкви. Сами же каноники и епископы не гнушались давать деньги в рост на богоугодные дела, считая проценты некоторым видом пребенды¹⁶.

Мелким ростовщикам, таким как Отто Крамер оставались лишь рискованные предприятия с криминальным миром или мелкие ссуды сомнительным предприятиям, с которыми банки не хотели иметь дело. Постоянными клиентами были раубриттеры¹⁷ замка Кёнигсбург из славных, но обедневших ветвей родов Ратзамхаузенов, Гогенштауфенов и Хохенштейнов замок находился в полутора больших немецких милях¹⁸ от Шлеттштадта. Зачастую, прибыль приходила в виде товара, иногда краденого, иногда мало ликвидного. А иногда, у разорившегося клиента и взять было нечего. Небольшой, но постоянный доход всё ещё приносил обмен денег. Купцы, приезжавшие в вольный город, везли золото, так как его было легче прятать, и меняли на серебро, более удобное для мелких расчётов. Разбойники же, наоборот, любили золото. Они обманывали себя мечтами, что будут копить золото в сундуках, разбогатеют, и каждый из них будет иметь своё поместье и по несколько сёл, а может и небольших городишек. Но золото проматывалось с ещё большей скоростью, чем добывалось. Доблестные рыцари снова выходили на большую дорогу, а потом снова покупали дорогое их сердцу золото.

И даже с той небольшой прибыли необходимо было отчислять на нужды города, такие как содержание городского совета и лично бургомистра, ремонт городской стены, дорог, улиц и площадей, устроение праздников. Хотя жители и понимали, что значительная часть денег разворовывалась и опять же шла на содержание городского совета, бургомистра и их семей. Жизнь в городе становилась дороже, а доход от меняльной конторы – ниже. Поэтому-то родные всё реже и реже видели главу семьи в хорошем настроении.

Прошли времена, когда на столе Крамеров красовался рождественский кабанчик. Зато был большой пирог с мясом, испеченный в виде кабаньей головы. Были ещё белые силезские колбаски вайсвурст, фаршированная щука, каравай белого хлеба, овечий сыр, квашеная капуста и мочёные яблоки. В честь праздника кроме пива выставили кувшин мозельского вина. На десерт мать испекла пряники в меду и заморозила сладкий творог.

Сели за стол. Отец в честь Рождества прочитал молитву «На помощь и защиту», потом, благодаря Бога за угощение, все хором прочитали короткую молитву «Перед едой». Глава семьи взял нож, разрезал пирог. Мать разложила куски по тарелкам. Она обратилась к мужу:

– Вам какой кусок положить?

Хенни всегда обращалась к мужу на Вы и всегда уточняла насчет порции, иначе глава семьи обязательно придирался к предложенному куску. Когда же старший Крамер был не в настроении, уточнение тоже не всегда гарантировало отсутствие недовольства:

– Ты что, дура, сама не соображаешь? Конечно из середины, где начинки больше!

Потом ели молча. Из всей семьи только у Карла было праздничное настроение, и он решил поднять его окружающим. Вернее, Генриху, так как от родителей взрыва бурного веселья он и не ожидал:

– Представляете, на площади давали представление на библейские сюжеты про Рождество, так Свен Келлер, тот, что привозит муку в пекарню господину Бодуану, уже хорошенечко отметив праздник, полез на сцену, чтобы предупредить Христа-младенца о будущем предательстве Иуды. Его стал увещевать монах из Ордена, да так громко, что все подумали, что это – часть представления и очень смеялись. А Жак, сын того самого Бодуана, дружок нашего Генричека, такую мессу шутейную отслужил, животики от смеха надорвёшь!

Несмотря на все усилия Карла, атмосфера за столом и не думала улучшаться. Мать, Хенни Крамер, вообще была женщиной тихой и кроткой. Она даже ходила, опустив голову, только изредка поднимая пугливые глаза на мужа. Говорила только по необходимости. Когда мать смотрела на мальчиков, её грустный взгляд наполнялся теплом, в уголках глаз появлялись морщинки, придавая выражению лица лёгкий намёк на улыбку. Хенни любила, когда муж был занят в конторе, прийти в комнату сыновей и просто немного посидеть, глядя на них.

Отто Крамер взял Хенни из села ещё в четырнадцать лет служанкой. Ему к тому времени уже минуло тридцать лет. Хотя семья девочки жила бедно, дома её любили, она была весёлой и задорной. В пятнадцать лет у Хенни был первый выкидыш. Когда ей было шестнадцать, Отто, любивший простые решения и не хотевший озадачивать себя поисками жены, обвенчался со служанкой. Они потеряли еще троих детей. Муж говорил, что это из-за того, что Ханни – грешница и нещадно бил её за это. Ханни не могла понять, за какие грехи её наказывают Бог и муж, но истово молилась. Наконец, появился Карл. Отец в старшем сыне души не чаял. У Хенни появилась надежда. Она думала, что в семью пришел мир и покой. Потом родился Буссо. Он прожил всего годик и умер от скарлатины. К тому времени войны стали потихоньку стихать и начались проблемы в меняльном деле. Отто снова стал мрачным, как будто устал радоваться жизни. Рождения Генриха он, казалось, не заметил вовсе.

Чем хуже шли дела в конторе, тем реже приходило к Отто Крамеру хорошее настроение. Да и эти моменты замечали далеко не все. Только Хенни, тело которой немного отдыхало от тычков, щипков и побоев. Некоторое подобие улыбки, а иногда и незамысловатую шутку отец дарил только старшему сыну. С ним обсуждал дела, давал поручения, оставлял за себя в конторе. С Генрихом общался редко, по необходимости. Занимаясь большую часть своего времени в школе или гуляя с друзьями, Генрих редко занимался делами семьи. Карл пытался исправить это положение. Он всеми силами пытался наладить семейное дело, и в этом ему нужен был помощник. Да и с братом всегда веселее. Старший брат давал младшему мелкие поручения, учил заполнять книги, объяснял стоимость монет. Генрих уже начал разобраться, как вести себя с разными клиентами, кто за обол¹⁹ удавится, а с кого и пару лишних серебряных крейцеров²⁰ или пражских грошей²¹ стрясти не грех.

Сегодня на душе Генриха было особенно тоскливо. Он всегда ждал Рождество, любил угощения, гуляния, петь гимны под дверями зажиточных горожан и получать за это сладости, играть в снежки и кататься с горки возле ратуши, просто бездельно гулять с друзьями по улицам, разглядывая украшенные дома. О друзьях думать вообще не хотелось. Мальчик знал, что если он что-нибудь не придумает, не изменит ситуацию, его голова взорвется от мрачных мыслей, повредив осколками окружающих. Генрих решился и заговорил с отцом:

– Отец, я уже заканчиваю школу. Пора мне о будущем подумать. В Конторе Карл справляется. Я решил стать военным. Поеду на восток, в Венгрию. Вступлю в Орден Дракона²² ландскнехтом²³, буду в крестовых походах биться. Мне бы только денег немного на дорогу, да на снаряжение. Я потом все верну, наёмники много зарабатывают. Не считая добычи.

Вначале пылкая речь Генриха, под взглядом отца становилась все неуверенней и тише. Взгляд мог означать, что обладатель этого лица только что наелся незрелого терновника и закусил клюквой, Отто слушал грозно сдвинув брови и скривив рот, потом неожиданно расхохотался, чего домашние не видели уже много лет:

– Посмотрите, я вырастил нового Фридриха Барбароссу²⁴! Я думал, как поправить дела? А Генричек всё решил! Привезёт три воза добычи, и мы богаты! Конечно же, я куплю тебе баварские доспехи, двуручный меч и андалузского жеребца, – отец отхлебнул вина из кружки и разорвал руками щуку. Хенни тут же снова наполнила кружку мужа.

– Тогда отдайте меня на обучение в университет, в Кёльн, – Генриху не хотелось оставаться в Шлеттштадте. Он решил идти до конца, – я узнавал, там обучение для бедных два гроша стоит за половину года.

– Отпустите его, отец, – поддержал брата Карл, – мы с Вами в конторе сами справимся, а Генрих после обучения уважаемым человеком станет, знакомство заведет. Может он в церкви служить будет, или в ордене, так нам поборы поможет снизить.

Отто задумался, съел кусок рыбы, потянулся за колбасой. Карл знал, какие струны нужно задеть в душе отца. После долгого молчания, глава семьи проговорил, обращаясь, как всегда, только к старшему сыну:

– Ты прав, в конторе от Генриха толку никакого нет. Я смотрел сегодня книги. На прошлой неделе он умудрился за яблочный гульден²⁵ отсыпать серебра как за венгерский дукат²⁶. Так мы быстро по миру пойдём. Однако в Кёльн ещё добраться нужно. Да и жизнь там дорогая. Проездит зря, да не примут в университет. Там поумнее поступают, чем из счётной школы, – Отто наконец посмотрел на Генриха, – пойдёшь в местную латинскую школу при ордене доминиканцев. Там или священником станешь, они на нашем горбе неплохо поживают, или до университета доучишься.

– Но, отец!

– Об этом разговор закончен.

Ночью Генрих вышел из комнаты по малой нужде. Проходя мимо комнаты родителей, он услышал тихий разговор. Мальчик остановился. У него, как у любого существа, попавшего в ситуацию, когда поток жизни смывает его с места, которое, может быть, и не было настолько уютным, но было привычным, зародилась надежда, что сейчас всё исправиться и пойдет по-прежнему. Генрих прислушался. Он, как любой ребёнок в своём детском эгоизме, думал, что мать именно сейчас защищает его перед злым отцом. Но разговор шёл совсем о другом. Говорил отец:

– Если ты позволишь себе стонать и улыбаться, как в прошлый раз, я тебя снова поколочу.

Голос, явно принадлежавший матери, отвечал:

– Но мне приятно быть с тобой. Я рада доставлять удовольствие своему господину.

– Доставлять удовольствие, а не получать! Удовольствие от соития получают только шлюхи, совокупляющиеся с Дьяволом. Ты, видимо, ведьма. Так я из тебя демона и вышибу.

Потом послышалась серия глухих ударов. Потом слышны были только плач Хенни и тяжелое ритмичное сопение Отто.

Глава 2

Пасха в 1461 году от Рождества Христова выдалась ранняя и пришлась на 7 апреля. Снег на полях уже почти подтаял, оставшись только грязными пригорками в тени леса и по северным склонам оврагов. В городе Шлеттштадте не осталось ни упоминания о прошедшей зиме. Небо не жаловало солнышком, но и осадков из низких серых туч не посылало. Пасхальные торжества отгремели и жизнь снова потекла своим чередом.

Генрих Крамер открыл тяжелую дубовую дверь и зашёл в Пробство святого Доминика, находящееся рядом с церковью святого Георга. Здесь же находилась и латинская школа, войти в которую можно было через главный вход с улицы святой Варары Илипольской. Настроение было отвратительным. У городской стены, там, где к ней примыкала улица Кожевенников, шёл нескончаемый ремонт городской стены, тяжёлыми телегами из мостовой выбило несколько камней. Когда таял снег и разлились сточные канавы, ямка наполнилась продуктами жизнедеятельности горожан. Вот в эту ловушку и шагнула нога Генриха. Теперь ноге было холодно, а вокруг распространялся характерный запах.

Мужчине уже минул тридцать первый год. Роста он был среднего. Телосложение не то чтобы грузное, но какое-то рыхлое. Покатые плечи, тонкая шея и уже наметившееся брюшко не позволяли заподозрить мужчину в склонности к физическому труду или ратным забавам. Балахон белой монашеской рясы, подпоясанный кожаным ремнем, скрывал недостатки фигуры. Хотя Генрих не давал обет и официально монахом не был, тонзуру на голове выстриг. Она скрывала раннюю лысину. Школу Генрих уже закончил, но уходить было некуда. Родители умерли. Брат Карл не выдержал конкуренции с крупными компаниями в уже повсеместно называемом на флорентийский манер банковском деле, разорился и спился. Он скончался прошедшей зимой, замёрзнув на пороге заложенного за долги дома. Благо, что семьёй обзавестись не успел. Ещё задолго до того хозяин лавки Гельмут Ланг, к дочке которого Карл сватался, узнал о бедственном состоянии будущего зятя. Он внес щедрое пожертвование в Церковь Святого Георга и, заручившись одобрением Преподобного Йохима Риттера, расторг помолвку.

Так и остался Генрих Крамер у доминиканцев и не монахом, и не вольнонаёмным, а так, терциарием²⁷, вольным послушником, продающим индульгенции и выполняющим другие идущие на пользу ордену поручения. Будучи прилежным учеником, Генрих мечтал передавать свои знания будущим поколениям и не раз подавал прошения о назначении его младшим преподавателем теологии в латинскую школу. Преподавателей не хватало, и ему вначале охотно давали часы и в латинской и в воскресной школах. Однако, по какой-то неизвестной Крамеру причине, уроков становилось все меньше и меньше.

Сдав брату–келарю²⁸ опечатанную печатью приора²⁹ деревянную сумму для сбора оплаты за индульгенции, Генрих прошел мимо приятно пахнущей предобеденными ароматами столовой. Пост закончился, и хотя монахов особо не баловали кулинарными изысками, на кашу со шкварками, а то и на колбаски, можно было рассчитывать. На второй, лекционный этаж латинской школы, вела широкая лестница из холла главного входа. На третий этаж, где находились помещения живущих при школе монахов, преподавателей и послушников нужно было подниматься по узкой каменной лестнице, освещаемой бойницами в стене. Генрих хотел ещё поваляться часок на жёсткой скамье кельи перед ноной³⁰. Мечтам сбыться было не суждено. Как раз в тот момент, когда продавец индульгенций снял серый шаперон³¹ с пелериной (погода стояла еще довольно прохладная) и остался в рясе, в келью без стука ворвался брат Николас:

– Брат Генрих! Тебя срочно вызывает отец Фарамонт, – выпалил он не утруждая себя приветствием. Потом повел носом, – ну у тебя и воняет. Поторопись, приор уже два раза тобой интересовался, – добавил Николас, закрывая за собой дверь и удаляясь быстрым шагом.

Брат Николас, молодой монах, ещё недавно бывший служкой в церкви, перешёл в Орден Святого Доминика. Обучался в школе вместе со всеми, но при любом удобном случае старался попасть на глаза местному приору Ордена – отцу Фарамонту. За мелкую мзду и подхалимаж выпрашивал у брата – келаря работу в кабинете преподобного начальства. Не гнушался никакими поручениями. Убирал, прислуживал за столом, готовил компрессы для больных суставов приора. Занимался и более интеллектуальной работой: переписывал тексты, составлял под диктовку документы. Так как мальчик был грамотный и аккуратный, вскоре Николас стал незаменим и приобрел статус секретаря приората. Пользуясь покровительством отца Фарамонта, к остальной братии секретарь относился как к сословию низшему, подчинённому. Разговаривал грубо, свысока. Двигался быстро, показывая, как у него много дел и мало времени. В подтверждение этому в руках секретаря постоянно был какой-нибудь свиток. Создавалось впечатление, что к тебе он забежал по пути, выполняя более важное по сравнению с тобой задание.

Делать было нечего. Кряхтя как старый дед, Генрих размотал обмотки с замёрзших ног. В кельях окна были узкие и не застекленные. На зиму их просто закрывали специальной деревянной вставкой. Приходилось выбирать, или свет, или тепло. Монах встал на табурет и попытался вывесить грязные обмотки за окно, прижав заслонкой, но нога соскользнула. Тряпки сверглись вниз снаружи, Генрих с табурета – внутри, подобно падшему ангелу. Такое высокое сравнение пришло мужчине в голову уже во время полёта. «Наверное, Вельзевул тоже вонял, когда падал, – пришла в голову не достойная служителя веры мысль, – за то и сбросили». Поднявшись с пола, Генрих ополоснул грязную ногу и испачканный табурет водой из кувшина, снова завязал тесемки сандалий. Ходить в башмаках по городу не позволял дух святого Доминика, исповедавшего отречение от земных удобств, а совсем в одних сандалиях было очень холодно. Вообще-то, как считал Генрих, самоотречение было более присуще духу святого Франциска, но приор считал, что и для доминиканцев оно, самоотречение, будет не лишним.

В окно влетела привлечённая запахом первая весенняя муха, села на ногу. Монах тряхнул стопой. Муха пыталась взлететь, но запуталась в складках рясы и стала ползать в поисках выхода. Пройдя тёмным коридором, Генрих поднялся по винтовой лестнице в мансарду, совмещённую с башней, где и находились небольшая часовня и кабинет приора. Башня по уровню была выше мансарды, что подчеркивало превалирующее положение главного монаха. Преодолев несколько широких ступеней, посетитель через обширную арку без дверей, сначала попадал в полукруглую библиотеку с высоченными книжными шкафами, поставленными между узкими бойницами окон башни. Перед шкафами стояла передвижная лестница-стремянка для доступа к верхним полкам. В библиотеке перед кабинетом за высоким столом-кафедрой с многочисленными ящичками для канцелярских принадлежностей уже стоял брат Николас и усердно скрипел пером по пергаменту. Стол был завален всякого рода свитками и раскрытыми книгами, что должно было подчеркивать огромную занятость работающего. За ближайшим шкафом Генрих усмотрел высокий табурет с положенными на него двумя толстыми фолиантами. Было понятно, что когда никто не видит, секретарь на них присаживается, давая отдых ногам. Николас не поднимая головы, указал вошедшему на дверь в кабинет. Генрих вошел.

Кабинет был обставлен скупо, однако мебель была добротная, сделанная искусными мастерами. Слева возле высокого узкого окна стояла кафедра для чтения с раскрытой книгой. На стене напротив висело распятие в пол человеческих роста. По обе стороны кафедры располагались подсвечники для чтения в тёмное время. Справа находился секретер, побольше, чем в библиотеке и для сидячего письма. Ещё было два разновеликих шкафа и сундук. У входа в стену встроен камин, отапливающий одновременно и кабинет и библиотеку. В камине весело потрескивали горящие поленья. Перед камином стояли два кресла для беседы и столик на низких ножках. На железной решётке над дровами подогревался медный чайник. Посередине комнаты стоял массивный дубовый стол, вокруг которого стояло шесть стульев и одно кресло.

Крамер вошёл и замер перед дверью, покорно склонив голову. Приор Ордена святого Доминика, пробощ³² Шлеттштадтского пробства³³, он же директор латинской школы, отец Фарамонт занимал эти должности ещё задолго до прихода Генриха в школу. Лет ему было уже за шестьдесят. Телосложением был тучен, что при высоком росте и широких плечах вызывало трепет у всех учеников, да и у большинства монахов. Сейчас приор стоял спиной к двери, смотрел в окно на улицу. Одет он был так же, как и другие братья ордена – в белую тунику с серой пелериной. Вот только шерсть рясы была настолько белая, что казалось, что светится, а на груди красовался деревянный крест из драгоценного палисандра. Услышав звук открываемой двери, Фарамонт постоял ещё немного, потом повернулся. Почувствовав неприятный запах, повел мясистым носом, но не стал акцентировать на этом свое драгоценное внимание, перейдя к главному:

– Брат Крамер, – обратился по фамилии, подчеркивая, что разговор предстоит официальный, – ты уже давно окончил школу. Мне бы хотелось услышать, как ты планируешь жить дальше.

Голос у мужчины был низким, насыщенным обертонами. Хотя он говорил всегда тихо, слышно было на значительном удалении. Эта особенность голоса приора особенно сильно воздействовала на учеников и прихожан, когда он проповедовал или вел службу. Казалось, что с тобой его устами говорит сам бог. Генрих хотел что-то сказать, но приор продолжил:

– Не перебивай! Я знаю, и ценю твое рвение преподавать в школе. Однако, твои толкования трудов Исидора Севильского³⁴, Блаженного Августина³⁵ и Петра из Блуа³⁶ я бы назвал, весьма радикальными. Ко мне обратилась Сюзанна фон Шустер, жена нашего бургомистра. Их сын Гюнтер посещает занятия в воскресной школе. Она просила разъяснить, действительно ли в трудах богословов и теологов указано, что женщину бог создал хуже любого животного, немного полезнее гадов ползучих и место её у ведра для дойки коровы, приложением к которому она и является. Я негласно послушал несколько твоих лекций. Мне они больше показались похожими на проповеди перед крестовыми походами на еретиков.

Тем временем муха под рясой пересела на спину смиренно стоящего послушника и стала ползать. Фарамонт подошел и сел в кресло за стол. Крамеру сесть не предложил. Минуту или две рассматривал вошедшего, потом продолжил разговор:

– Я противник всякой ереси, однако, думаю, что нужно разделять иноверцев по рождению и воспитанию, колдунов, вредящих христианам своими малифициями³⁷ и одержимых Дьяволом. После Гуситской еретической бойни и столетней войны империя ослабла. Многие заколебались. Чуть перегнешь палку, новая бойня. С еретиками нужно бороться, но не поднимать на это целую войну. Хотя работаешь ты прилежно, продавать индульгенции могут и старшие ученики. Его преосвященство, архиепископ Кёльнский, преподобный Вильгельм фон Генек, довольно умеренно выделяет средств на содержание школы. И хотя, следуя заповедям святого Доминика, монахи не требовательны к мирским удобствам, содержание бесполезного рта в школе менее предпочтительно, чем закупка новых книг, или приглашение грамотного преподавателя.

Говоривший сделал паузу. Генрих снова хотел заговорить, но тут открылась дверь. Вошёл Николас, приблизился к камину, взял чайник, достал из шкафа простой серебряный кубок, налил в него из чайника парящую жидкость и подал приору:

– Выпейте, ваше преподобие, – сказал он почти повелительно, – перед обедом лекарь велел пить. Для желудка, – промолвил парень уже смиреннее.

Щекотание мухи на спине становилось невыносимым. Генрих про себя стал читать молитву мученика Тифона³⁸ против мышей и насекомых. Приор медленно, обжигаясь, выпил поданное лекарство, вытер крупные губы поданной салфеткой и продолжил, снова обращая внимание на стоящего послушника:

– Наша школа приветствует глубокое изучение теологии и закона божия. К наукам у тебя, как я понял, способность своеобразная. Изучая труды великих мыслителей, выхватываешь мысли радикальные, без привязки к нынешнему развитию общества, добавляя максимализм любимых тобой рыцарских романов. Так теологом не станешь, а преподаватели изящной словесности нам не надобны. Можешь идти в мир, но там ты скорее по миру пойдешь, – шутка получилась грубой, ни говоривший, ни слушавший не улыбнулись, – предлагаю тебе перейти в монастырь Конк³⁹. Там каждому дело найдут. Что ты об этом думаешь? Сопроводительное письмо я напишу с лучшими рекомендациями.

Генрих стоял ошарашенный новым поворотом своей судьбы. До этого он особо не задумывался о своём будущем. Получая еду и кров, а также небольшое, но стабильное жалование, бывший ученик прилежно брал в библиотеке школы книги великих теологов Фомы Аквинского⁴⁰, Блаженного Августина. Книги прилежно изучались и менялись в положенное время. Вот только читал Генрих еще и другую литературу. Друг детства Жак, перенявший управление отцовской пекарни, стал зажиточным горожанином господином Бишо. Он мог позволить себе быть любителем дорогущих приключенческих романов. После прочтения Жак снабжал ими друга, поэтому вместо наук, в свободное время терциарий Генрих изучал «Песнь о Роланде»⁴¹, «Роман о Тристане и Изольде»⁴², книгу о своём знаменитом тезке «Бедный Генрих»⁴³. Особенно же ему нравилась «Жизнь Мерлина»⁴⁴ о великом колдуне прошлого. То, что об этом известно приору, было сродни удару молнии в ясный день. Воистину, у стен есть не только уши, но и глаза.

В эту самую секунду решалась вся дальнейшая судьба Крамера. Слухи про монастырь Конк ходили разные. Говорили, что нравы там жёсткие. Среди монахов установилась негласная иерархия, в которой, чтобы добиться комфортного места, нужно себя чем-то зарекомендовать. Причем зачастую место на вершине достигалось не упорным трудом и молитвами, а грубой силой. Новичкам же доставалась самая тяжёлая и неприятная работа. Такой порядок негласно поддерживался и Аббатом и настоятелями монастыря, потому что это действительно был порядок, и он не доставлял старшим монахам хлопот. В пробстве Генрих тоже не был на лучшем счету, и тоже подвергался нападкам со стороны некоторых монахов, но здесь их было значительно меньше. Нужно было срочно что-то придумать. Думать мешала муха, ползающая по спине. Благодаря нечеловеческому усилию воли мозг активизировался. Генрих, не успев обдумать пришедшую мысль, выпалил:

– Направьте меня в Кёльнский университет. Или в Гейдельбергский. Я дальше хочу учиться! Хочу дальше развивать знание Закона Божия. А к романам с этой самой минуты я и не прикоснусь!

Отец Фарамонт внимательно, даже с удивлением, посмотрел на Генриха, потом произнёс:

– Для студентуса ты пожалуй уже староват. Ну ладно, послушай годик лекции по теологии, не помешает, – потом задумался, встал и начал медленно прохаживаться по кабинету.

Через несколько минут размышления его лицо осветилось принятым решением. Он повернулся к Генриху:

– Твоему рвению в борьбе с ересью мы найдем применение. После университета поедешь в Инквизицию. Но для начала направлю тебя в город Аррас. Там вальденсы⁴⁵ распоясались. Инквизитор Яков Гоостратен палку перегнул. Готов половину города в ведьмы записать. Костры непрерывно горят. Волнения начались. На Вознесение Господне⁴⁶ готовится суд над ведьмами. Архиепископ сам инквизитором выступит. Посмотришь, поучишься. Если поймёшь, что не твоё, предложение про монастырь остается в силе. Отправляйся завтра же. Возьми мерина на конюшне. Утреню⁴⁷ соверши пораньше и двигайся, чтобы к приме⁴⁸ быть на тракте. Дни сейчас длинные, к Комплеторию⁴⁹  будешь уже в Люневиле, а послезавтра заночуешь в Вердене. Дней через десять будешь на месте.

– Ваше преподобие, может не через лес, а по тракту, через Страсбург и Мец? – робко поинтересовался Генрих, – Там же замок Кёниксбург, лихое место.

В замке и правда проживала компания рыцарей-раубриттеров, грабивших проезжающих под предводительством хозяина, Якоба Ратзамхаузена.

– Бог не даст в обиду. Да и взять с тебя особо не чего. Кругом поедешь, дня три потеряешь. Тем более, в Меце сейчас епископом Георг фон Баден, молодой человек твоих лет.. Сейчас затеялся ещё и за Майнцкое епископство бороться. Как бы еще и на войну тебе не попасть. Да и в больших городах соблазнов больше. На постоялых дворах обдерут не хуже разбойников. В других городах до Реймса останавливайся по своему усмотрению. В Реймсе архиепископом сейчас Жан Жувенель дез Юрсен. У него Аббат есть, Доминик Зольберг, мой приятель по университету. Письмо ему напишу, поздравлю с назначением. Передашь, может, чем поможет.

Генрих хотел ещё что-то возразить, но приор остановил его жестом руки. Подойдя к письменному столу, он дёрнул за шнур, свисавший с потолка. Вошел брат Николас и замер в ожидании указаний. Они последовали:

– Скажи келарю, пусть накормит мерина, того, пегого. Да пребенд пусть выдаст Генриху одну марку крейцерами, еще сто сорок геллеров. Еще индульгенций на марку, их уж точно не украдут, грех. Продашь, выручку потратишь, – добавил приор, уже обращаясь к Генриху, – после Арраса поедешь в Кёльн, туда я тоже письмо подготовлю, Николас передаст. На процессе точно будет кто-нибудь из тамошней профессуры, к ним пристанешь в компанию. Все, иди, – и отошел снова к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Чувствуя, что бурная река жизни подхватила его как щепку, и покоя уже не будет, Крамер, опечаленный грядущими переменами и измученный мухой, поплелся из кабинета. Выйдя на лестницу и закрыв дверь, почувствовал сильный, но мягкий удар в спину, с меткостью лучника поразивший зловредное насекомое под рясой. Внизу под лестницей стояли молодые монахи брат Ганц и брат Фриц, записные весельчаки. Сегодня они выполняли послушание по переборке оставшихся в кладовой после зимнего хранения овощей и фруктов. Некоторую часть испорченного провианта шутники сокрыли от отправки свиньям в пользу бомбардирования ротозеев. В основном таких, которые не могли дать сдачи. Таких, как Генрих. Почувствовав огромное облегчение от освобождения от мухи, недавний мученик поблагодарил:

– Спасибо, братья! Воистину святой Тифон послал мне вас.

Парни, ошарашенные подобным смирением жертвы, тихо удалились. В это время зазвонили к ноне. Тщательно отмыв ноги, Генрих пошёл в церковь.

После службы в общей столовой давали свиные потроха с гречневой кашей. Но даже это не могло поднять настроение изгоняемому монаху. За трапезой его снова пытались поддевать брат Ганц и брат Фриц:

– Ну что, жену бургомистра научил корову доить?

– Скольким ведьмам индульгенции продал?

Обычно Генрих пытался неуклюже огрызаться, и это вызывало новые шутки. Теперь же так посмотрел на обидчиков, что они резко замолчали. Второй раз за день Генрих удивил своим поведением , поэтому его решили не трогать и переключились на другой объект издёвок.

Утром, еще за темно, навьючив мерина, которого не мудрствуя называли Валлах⁵⁰, худым мешком, спрятав выданные деньги под рясу и в башмак поровну, тронулся в путь. Шел по окраинным улицам. Сначала по улице Рыцарей пройдя по улице Кожевенников, остановился у злосчастной лужи вздохнул, думая о превратностях судьбы, пошёл дальше. До городских ворот вёл коня в поводу, потом поехал верхом.

* * *

Глубоко в лесу, сокрытая густыми зарослями ельника, стояла хижина. Даже не хижина, а землянка, вросшая в яму от выворотня, вывороченного из земли корня, упавшего под тяжестью лет нереально огромного дуба. Окон землянка не имела, на единственной стене помещалась только низкая деревянная дверь. Больше стен не было, потому что двускатная крыша своими краями доходила до земли. И крыша, и стена, и дверь настолько густо поросли мхом и лишайником, что совершенно сливались с окружающим пейзажем. Заметить строение нелегко было даже с нескольких шагов. И дело было не только и не столько в естественной природной маскировке. Хижину защищала Магия. Это не была магия друидов⁵¹, близкая обитателям леса. В силе, источаемой этим местом было что-то грозное, изначальное, а потому, страшное. Землянку десятой дорогой обходили не только люди и звери, но и разные Альпы⁵², Дриады⁵³, Лесные жёны⁵⁴, даже Леший⁵⁵.

Перед землянкой, строго на восток, стоял навес из поставленной на еловые столбы тёсовой крыши. Внутри навеса на полу из сосновых досок стоял цельный кусок дуба в три фута высотой с выдолбленной полостью. Внутри располагался стеклянный флакон с янтарной жидкостью, жезл в два фута длиной и золотая корона. Пол внутри навеса был засыпан на три пальца речным песком. Посредине стоял алтарь из необработанного куска гранита. В обожжённом углублении сверху алтаря лежала кучка свежего пепла от трав и благовоний. Под потолком висела масляная лампа и пучок засушенных трав.

На рассвете Страстной пятницы, дня Венеры, из землянки вышел высокий старик. Старик, не потому, что он выглядел старым человеком, его черные волосы и бороду только тронула седина, это слово само возникало на языке, от него так и веяло древним Знанием. Легко можно было нафантазировать, что этот мужчина не только построил древнюю землянку, но и посадил жёлудь, из которого вырос дуб, под чьими корнями эта землянка и располагалась. Ещё можно было угадать профессию вышедшего. На землепашца или рыцаря старик похож не был. Он мог быть служителем древнего культа, а мог оказаться магом. Только фантазировать и угадывать вокруг было некому. Мы же для удобства мужчину будем считать волшебником.

На старике была надета длинная льняная сорочка и туника, тоже из льна, на ногах надеты сандалии, которые он снял прежде, чем войти под навес. Не думал Маг, что ему снова придется выполнять Операцию, но видно от этого уже никуда не уйти. Ещё перед началом Великого поста во сне явился Ангел-хранитель и указал перстом за спину смотрящего. Тот повернулся. Посреди пустыни стоял демон Белиал⁵⁶, обликом прекрасный. За спиной Главенствующего духа тьмы стояли подчиненные ему Князья, Балзебуд⁵⁷, в облике огромной мухи и Амаимон⁵⁸, с четырьмя лицами и четырьмя руками. Демоны насмешливо смотрели на сновидящего, потом повернулись и пошли прочь, постепенно увеличиваясь в размерах, пока не закрыли весь горизонт сплошной тьмой. Волшебник повернулся к Ангелу-хранителю, тот тоже уходил, но не увеличиваясь подобно демонам. Он просто уходил не оглядываясь. Потом взмахнул крыльями и улетел за горизонт.

После этого видения маг уже не знал покоя. Он пытался обращаться к Ангелу-хранителю, но тот был нем к призывам. Весь Великий пост волшебник истово молился, уединившись от людей. Теперь настал момент узнать истину. Старик взял жезл и острым концом начертал на песке квадрат. Расчертил его пятью строками и пятью же столбцами. В каждый из двадцати пяти малых квадратов вписал по букве. Жезл положил на алтарь. Взял пепел из углубления, посыпал себе голову. Растёр. На освободившееся место налил масло из склянки. Запахло миро⁵⁹, корицей и оливой. Сверху положил пучок трав. Совершив все эти действа, маг стал на колени и сотворил молитву:

– О, Господь Бог милостивый; Бог, Терпеливый, благословенный и щедрый; Тот, Кто дарует свою милость тысячью способами тысячам поколений; Кто прощает проступки, грехи и преступления людей, в Чьем присутствии никто не является невинным, Кто карает за преступления отцов детей и племянников трёх и четырёх поколений, я осознаю свою ничтожность и я не достоин того, чтобы предстать перед Твоим Божественным Величием, и даже, чтобы просить и умолять Твое великодушие и щедрость о скромной милости. О Господь Господ, источник Твоей щедрости так велик, что и те, кто стыдятся своих грехов и не смеют приблизиться, призваны и приглашены, чтобы испить Твоей милости, О, Господь мой Бог, сжалься надо мной. Отгони от меня все беззаконие и зло, очисти мою душу от всех нечистот греха, обнови во мне мой дух и утешь его, чтобы он смог стать сильным и способным понять Таинство Твоего Великодушия и Сокровища Твоей Божественной мудрости. Освяти меня также маслом Твоего освящения, которым Ты освящал всех Твоих пророков, и очисти все, что есть во мне, чтобы я стал достойным общения с Твоими святыми ангелами и достойным твоей Божественной мудрости, и одари меня властью, которой ты наделял своих пророков над всеми злыми духами. Амен! Амен!⁶⁰

Закончив молитву, старик встал с колен, надел золотую корону, чиркнув огнивом, запалил лампу под потолком и масло на алтаре, взял в руки миндальный жезл и окрепшим зычным голосом провозгласил:

– Ориенс , Паимон, Аритон и Амаимон⁶¹! Призываю вас подчиниться и показать мне будущее!

В ответ прозвучал голос, еще более громогласный:

– И по какому праву ты, смертный грешник, языческим обрядом, еврейской верой, отвергнутой самим Богом, повелеваешь моими князьями?

Стало понятно, что говорит сам Люцифер. Это был ритуал, который повторялся много лет. Тут нельзя было давать слабину. Маг ответил:

– Даже если являюсь я грешником и последним негодяем, Бог сам оценит и простит мои грехи, какую бы религию я не исповедовал. Я не желаю знать и понимать никого другого, кроме как Великого и Единого Бога, Бога Света, чьей Силой, Полномочием и Властью я вынуждаю вас повиноваться!⁶²

Сверкнула молния. Громыхнул гром. Повалил дым. В дыму сторонний наблюдатель, если бы таковой здесь очутился и не умер от страха, мог различить образы монаха, маленького мальчика, горящих на кострах людей, красивой знатной дамы, мальчика ещё поменьше, чем первый. Образы смутные и не ясные, но маг был опытен, в вызывании такого вида предсказаний и увидел угрозу. Хитрые демоны показали далеко не всё. Как справиться с напастью, понятно ещё не было. Нужно было подумать. На раздумья оставалось три дня, ведь, как известно, наиболее важные Операции с магией предписано начинать в первый день, после празднования Пасхи.

Глава 3

Переход к новой жизни всегда сопровождается грустью. Грустью о том, что осталось там, за плечами. Человеческая память избирательна и всегда предоставляет только самые лучшие моменты. Вот и кажется, что оставленное место было лучшим на свете. К тому же мозгу приходится обрабатывать ворох новой информации. Сонмы новых мыслей прилетают в голову. Ленный организм покидает состояние комфорта и ему становится страшно перед новым и неизведанным. Лиха беда – начало, а там уж и конец близок. Уже потом, после удачно завершенного дела, оглядываешься и не понимаешь, почему боялся и сомневался.

За всю свою тридцатилетнюю с хвостиком жизнь, Генрих Крамер… нет, у Генриха на самом деле хвостика не было, имеется в виду, что хвостик был у жизни, вернее, у тридцати лет был хвостик в виде еще одного года. Короче, за тридцать один год жизни Генрих Крамер почти не покидал свой родной город Шлеттштадт, за исключением поездок по окрестным деревням с целью заготовки продуктов. Настоящим путешествием он считал единственную экспедицию в Стасбург за пергаментом для письма.

Проехав несколько деревень, монах на пегом мерине углубился в лес. Конь (а Генриху больше нравилось думать, что под ним не пожилой мерин из конюшни приората, а резвый конь, способный унести от любой погони) трусил спокойно, но седоку в предрассветных сумерках было немного жутковато. И не из-за диких зверей или разбойников, встреча с которыми была вполне обычна. Фантазия подкидывала другие картинки. Вспоминались рассказы про всякую лесную нечисть: Лешего, Альпов, Гоблинов⁶³ и Огров⁶⁴. Это были не детские сказки. Многие свидетельства указывали на жуткие последствия встреч с такими существами. Вот только живых свидетелей оставалось не много. Значительно меньше, чем после встречи с медведем или грабителем.

Перед рассветом запели птицы. К началу мая те, которые зимовали в тёплых краях, уже вернулись на родину, вили гнезда или латали старые, пытались с помощью песен привлечь пару и завести семью. Некоторые, особо нетерпеливые, уже отложили яйца. Все готовились к месяцу птенцов – июню. От ощущения присутствия живых существ, не пытающихся на тебя напасть, становится как-то спокойнее. Когда же первые солнечные лучи осветили молодую листву, страхи мгновенно улетучились. Мысли стали светлыми и лёгкими. Появилось волнительное ожидание новых впечатлений. Мерное постукивание копыт по утоптанной земле дороги убаюкивало. Генрих впал в полудрёму.

Вывел монаха из благостного состояния посторонний звук. Прислушавшись, он определил, что это стук копыт коня, приближающегося откуда-то справа. Первой мыслью было – повернуть назад и бежать, второй – затаиться. Они были отвергнуты. Во-первых, если он услышал другого всадника, то наверняка и другой всадник уже услышал его. Догнать полудохлого мерина с неуклюжим седоком на спине может и свинья. Разве только у того неизвестного всадника конь хуже, чем у Генриха, а таких надо ещё поискать. Спрятаться с конём в лесу, не имеющим подлеска, было негде. А, во-вторых, по звуку было слышно только одного коня, а если пугаться каждого встречного, никогда никуда не доедешь.

Через некоторое время сквозь пространство между деревьями можно было различить путника. Всадник ехал один и неспешно. Оба эти факта успокаивали. Еще через время, за которое Крамер не успел бы прочитать и самую короткую молитву, наездники встретились на перекрестке, имеющем вид рогатины, где обе дороги сходились в одну.

Попутчик ехал на дорогом вороном жеребце. К седлу были приторочены два дорогих кожаных кофра⁶⁵, простая холщёвая сума и палка в два фута длиной из миндального дерева. Палка могла быть древком копья, алебарды⁶⁶ или гизармы⁶⁷, но не оканчивалась ни чем. Просто палка. Одежда коню не соответствовала: одет наездник был как простолюдин: в длинный до пят упленд⁶⁸ из грубой коричневой ткани, черный плащ и черную же шляпу с широкими полями. Смуглое горбоносое лицо путника обрамляла черная с проседью борода. Волнистые волосы до плеч были того же цвета. Лет ему можно было дать от пятидесяти до семидесяти. Мужчина приблизил своего коня к Валлаху и, натянув поводья, чтобы сравнять скорость коня со скоростью мерина, поехал рядом.

– Авраам Иаков бен Моисей ха Леви Моэллин. Великий маг, – представился подъехавший и скромно добавил, – можно просто Абрам.

– Вы – еврей? – как-то вырвалось у Генриха.

– Боже мой! – всплеснул руками Абрам, – И как же вы догадались? Постойте, ничего не говорите. Я тоже проявлю чудеса провидения, – он притворно задумался, закрыв глаза, наморщив лоб и прижав ладонь ко лбу. Потом просиял, указал на Генриха, – вы – монах! Доминиканец.

– Да, я присягнул ордену святого Доминика. Зовут меня Генрих Крамер – признался Генрих, поправляя белую доминиканскую рясу, и зачем-то добавил, – я инквизитор.

– Значит, вы меня немедленно сожжете на костре, – весело провозгласил Абрам, – потому, что я волшебник, а у вас, у инквизиторов есть такая чудесная привычка – жечь волшебников на кострах.

Говорил человек, назвавший себя волшебником громко, энергично, двигался резко. Было видно, что это человек, привыкший к действию, к движению, к событиям. Спокойному монаху было немного не комфортно общаться в таком стиле.

– Но ведь магия – от Дьявола! Ведьмы и колдуны продают души, чтобы постичь мастерство магии, – вступил в дискуссию монах, – Как Дело Божье, так и Власть Бога значительнее, чем дело и власть Дьявола. Если бы на свете существовало колдовство, то это было бы делом рук Дьявола в борьбе против Власти Бога⁶⁹.

– Постичь колдовство, отдав душу Дьяволу проще всего, – согласился Авраам, – изумляюсь я, когда помышляю о слепоте, в которой многие идут за неправедными наставниками и находят удовольствие во лжи и, лучше даже сказать, в самом демоне, предаваясь колдовству и идолопоклонству, кто на один манер, кто на другой, и так теряя душу свою. Но истина столь велика, Дьявол столь коварен и злокознен, а Мир столь бренен и низмен, что я вынужден признать: иначе и быть не может⁷⁰. Некий малоуважаемый богемец, при помощи и поддержке своего союзника, производил поразительные вещи. Он становился невидимым, он летал по воздуху, он входил в запертую комнату через замочную скважину, он знал наши сокровеннейшие тайны и однажды сказал мне такое, о чем мог ведать один только Господь. Но искусство его обходилось ему слишком дорого, ибо Дьявол заставил его скрепить клятвой договор, по которому он обязался использовать все свои тайны во осквернение Господа и в ущерб ближнему своему. Кончилось тем, что тело его нашли на улице, и видно было, что его долго волочили по земле, а голова без языка сыскалась в сточной канаве. Вот и вся выгода, которую он извлек из своей дьявольской науки и магии⁷¹. – с грустью сказал Абрам, – Страх Господень есть Истинная Мудрость, и тот, кто не обладает им, никогда не проникнет в Истинные Секреты Магии, он построит здание из песка, и оно не простоит долго. И я решительно отказываюсь понимать вашего же максимализма. Вашего, я имею в виду именно христиан. Ведь у вас тоже случались чудотворцы. Не спорьте, я читал.

– Но это все истинные христиане! – возмутился монах, – Верна лишь вера в Бога истинного. А ересь вся – от лукавого. Святой Августин утверждает: «Колдуны совершают чудеса в силу частных договоров, добрые христиане – в силу общественной справедливости», и Второзаконие предписывает умерщвлять всех колдунов и заклинателей. Левит говорит: «Чья душа склоняется к магам и кудесникам и с ними блудит, против того хочу я поднять лик свой и низринуть из стада народа своего»⁷².

– Вот тут я с вами согласен до самых своих пяток! Только нужно уточнить, что в силу общественной справедливости могут совершать чудеса не только добрые христиане, ибо Бог един. И не важно, как ты в него веришь: пляшешь у костра, крестишься, или бьешь поклоны в сторону востока, главное, чтобы всей душей. Тогда и чудеса получаются. Магия – это большая Работа, – Абрам жестом остановил пытавшегося взорваться от возмущения монаха, – ибо, несомненно и очевидно то, что достичь совершенства в этой работе или искусстве и стать мастером может человек, родившийся хоть христианином, хоть иудеем, хоть язычником, хоть турком, хоть варваром, хоть в какой угодно иной вере; однако тот, кто отверг своей естественный закон и принял другую веру, противную его собственной, никогда не взойдет на вершину этой священной науки⁷³. Кстати, епископу нашего города я предсказал, что его предадут в Оремберге, за год до того, как это случилось; о прочем же я говорить не стану, ибо он – лицо духовное, предав молчанию все иные услуги, какие я ему оказывал⁷⁴. И он меня сменить веру не призывал.

– Ересь это! Нет другой истинной веры, кроме христианской! Остальное – суеверия и ересь! – начал распаляться Генрих, – Демоны в Вас говорят, Ведь сказано: «Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых, ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего⁷⁵»

– И, я Вас спрашиваю, почему всё так сложно? – Абрам даже придержал коня, – Я, к примеру, совсем не против, чтобы возле меня иногда находилось пара, другая обаятельниц, – мечтательно продолжил он – женщины могут с помощью определенных приемов воздействовать на чужие тела и производить изменения их без участия Дьявола, что для нашего разума не совсем понятно. Но это непонимание не должно заставлять нас приписывать подобные воздействия Дьяволу, как бы говорящему из женщин. И поверьте мне, старому еврею, те вещи, что творят с нами эти чудесные создания, зачастую весьма приятны для организма. Хоть убейте, не пойму, почему вы так взъелись на прекрасный пол.

Крамер весь побагровел. Было видно, что они затронули близкую ему тему. Долго накапливавшиеся в голове мысли прорвали плотину и изверглись бурным потоком:

– Женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством. Ведь женщина более алчет плотских наслаждений, чем мужчина, что видно из всей той плотской скверны, которой женщины предаются. Уже при сотворении первой женщины эти её недостатки были указаны тем, что она была взята из кривого ребра, а именно – из грудного ребра, которое как бы отклоняется от мужчины. Из этого недостатка вытекает и то, что женщина всегда обманывает, так как она лишь несовершенное животное. Что касается другой силы души – воли, то скажем о женщине следующее: когда она ненавидит того, кого перед тем любила, то она бесится от гнева и нетерпимости. Такая женщина похожа на бушующее море. Как из недостатка разума женщины скорее, чем мужчины, отступаются от веры, так и из своих необычайных аффектов и страстей они более рьяно ищут, выдумывают и выполняют свою месть с помощью чар или иными способами. Нет поэтому ничего удивительного в том, что среди женщин так много ведьм. Почти все государства были разрушены из-за женщин. Троя погибла из-за похищения Елены. Многие тысячи греков нашли там смерть. Иудейское государство претерпело много невзгод и разрушений из-за скверной царицы Иезавели и ее дочери Гофолии, царицы в Иудее, которая умертвила своих внуков, чтобы царствовать после смерти сына. Обе эти женщины были в свою очередь умерщвлены. Много напастей испытало Римское государство из-за Клеопатры, египетской царицы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мир и теперь страдает из-за женской злобы⁷⁶.

Авраам очень внимательно посмотрел на монаха как-то хмуро. Генрих поёжился. Ему показалось, что взгляд проник внутрь его естества. Потом лицо мага смягчилось, и он сказал, указывая на виднеющуюся сквозь деревья полянку:

– Может, сделаем привал, пообедаем?

Монах, съестные припасы которого были ограничены и строго рассчитаны на экономное питание, засомневался:

– Вроде бы время обеда ещё не наступило.

– А мы будем считать, что это второй завтрак, – волшебник решительно поехал в сторону поляны.

Абрам стреножил коня и стал устраивать место пикника. Было видно, что отдыхать он привык с комфортом. Расстелил на молодой траве большое полотно, разложил и порезал копчёную баранину, конскую колбасу, половину каравая хлеба, достал из сумы туесок, снял с него тряпицу. Под ней оказалась квашеная капуста. Венчал сервировку запечатанный кувшин и два стакана, выдолбленных из дерева. Взяв один из них, Абрам показал Генриху:

– Вы скажете, что это просто стакан. И будете десять раз не правы. Эти чаши я привез из Византии. Не поверите, чистый можжевельник. Даже если сырую воду налить, через некоторое время можно пить и не будет в кишечнике раздора. А уж вину, какой аромат придает, полный цимус!

Генрих тоже достал флягу с кислым монастырским пивом, краюху хлеба, мочёные яблоки и куски вяленого мяса. Абрам посмотрел на изыски доминиканской провизии и поморщился:

– Я Вас умоляю, уберите всё это изобилие про запас. Вам оно ещё понадобится, чтобы травить свой бедный желудок, когда мы расстанемся. Кстати, а куда Вы двигаетесь, дражайший инквизитор, если это не тайна Священного Папского Престола? – не дожидаясь ответа, маг продолжил, – Я вот никаких секретов из своих перемещений не делаю. Еду я в город Аррас, знаменитый своими коврами и гобеленами. Только не подумайте сразу, что мне нечего положить на пол или повесить на стену. В этом городе творятся необычные вещи. Вы можете мне возразить, что мгновенное превращение половины города в колдунов, вещь вполне обычная, но тут я с Вами категорически не согласен.

Дождавшись небольшой паузы в словесных излияниях собеседника, Генрих ответил:

– Я тоже в Аррас еду. И по этому же поводу. Как наблюдатель на процесс по делу ведьм, – со значимостью определил будущий инквизитор свою миссию, – значит, нам ещё долго вместе ехать.

– Хотел бы с Вами согласиться, да не могу, – вздохнул маг, – Ангел-хранитель, с которым я постоянно поддерживаю ментальную связь, прочит Вашему покорному слуге судьбоносную встречу, которая изменит все мои планы, – он с улыбкой посмотрел на Генриха, – Вы меня прямо сейчас сжигать не собираетесь? Тогда давайте кушать.

Абрам снял сургучную печать с узкого горлышка кувшина, вынул пробку и разлил тягучее бордово-кирпичное вино по стаканам:

– Попробуйте. Это вино урожая года коронации императора Сигизмунда Люксембургского⁷⁷. Как-то подарил я ему духа домашнего, относящегося ко Второй Иерархии, и он пользовался его услугами⁷⁸. Ему уже тридцать лет. Не императору, мир его праху, и не духу, тот ушёл в свой мир после смерти императора, вину. Конечно, ему бы дать подышать немного, но в походе пойдёт и так.

Про духа Генрих ничего не понял, но решил не уточнять. Пока волшебник говорил, монах успел сотворить короткую предобеденную молитву и принял протянутый деревянный бокал. При этом он заметил блеснувший на среднем пальце руки мага золотой перстень с крупным чёрным камнем. Вино оказалось терпким и крепким. Ласковым теплом оно прокатилось по пищеводу, упало во чрево и, ленивой расслабленностью дошло до конечностей и головы. Это было приятно, но и немного встревожило Генриха:

– Надо было бы мне лучше пива выпить. Ещё далеко ехать, а вино крепкое, не уснуть бы.

– Пиво свое в канаву вылейте, – сказал маг, протягивая монаху баранью лопатку, – от него мужское бессилие развивается. Вино же идёт на пользу всему организму. Если хотите до старости себе и дамам удовольствия доставлять, нужно правильно питаться. Во флягу воды из родника наберите. Родниковую пить можно без опаски отравиться. Хотя Вы еще так молоды. И что Вам знать о мужском бессилии?

– Среди всех видов борьбы борьба со своей похотью тяжелее всех. С ней вечно кипит борьба, и победа редка⁷⁹. Преподобный Йоханнес Нидер⁸⁰ рассказывал одну историю: « Милость была дана и блаженному Фоме, учёному нашего ордена: за своё вступление в названый орден он был взят под охрану своими родственниками, которые плотски искушали его к мирской жизни, подослав ему в великолепном наряде и украшении блудницу. Когда учёный увидел её, он подбежал к огню, схватил горящую головню и изгнал соблазнительницу огненной страсти из кельи. Простёршись на молитву, прося дара целомудрия, он заснул. Тогда явились к нему два ангела и сказали: «Вот мы опоясываем тебя, по божьему повелению, поясом целомудрия, который не может быть развязан никаким последующим искусом; чего нельзя достичь усилием человеческих заслуг, то дается милостью Бога, как дар». Таким образом он почувствовал пояс, то есть ощущение пояса, и с криком проснулся. После этого он почувствовал себя одарённым такой силой целомудрия, что с этого времени получил отвращение ко всякому удовольствию, так что без необходимости он не мог говорить с женщинами и приобрел совершенное целомудрие».

– Боже мой, какая грустная история. Как-то, мне кажется невежливым, кидаться на женщину с горящей головешкой. Тем более, если она пришла в великолепном наряде. Так можно и платье опалить. А он ведь даже не спросил, сколько она за это платье денег заплатила и сколько бы её семья могла бы на эти деньги питаться, – Абрам еще подлил вина в стаканы, – соитие с существом противоположного пола не только приятно, но и полезно для здоровья, как мужчине, так и женщине.

Монах после второго стакана уже изрядно захмелевший, возразил:

– Вкусив по наущению Сатаны плода с древа жизни, человек отказался от вечного блаженства, в угоду мелким удовольствиям, получение коих – служение Нечистому. Не может получать удовольствие праведный человек от греховного соития. Только еретики и ведьмы, искушаемые Дьяволом, продают своё право вечного рая за мелочь мизерных утех.

– Греховно только то, что не во славу Бога, – ответил волшебник, прожевывая кусок мяса, – можно получать удовольствие и славя при этом Всевышнего. Бог радуется, когда радуются его возлюбленные создания. Да Вы закусывайте, брат Генрих, не то действительно останетесь здесь на ночь. Некоторые мои соотечественники (хотя, где оно, наше отечество?) верят, что если бы ангел Самаэль, которого позже признали демоном, предложил вкусить плода с дерева жизни в день шаббат, Адам и Ева стали бы отличать добро от зла. Однако с днём перепутали, и стало всё плохо. Можно долго рассуждать про Швират ха-келим⁸¹, но не пора ли нам и в путь.

Абрам стал собирать еду обратно в суму, оставив немного на полотне:

– Возьмите с собой. Покушаете, если мы расстанемся.

Маг остановился, внимательно посмотрел на монаха, отчего у того появилось ощущение бурления в животе. Затем Абрам полез в холщёвую суму и вынул склянку:

– Вот, выпейте. Вас взбодрит.

Генрих аж отпрыгнул:

– Не буду я пить Ваши снадобья бесовские!

– Это обычная настойка Якорца стелющегося. Чтобы не уснуть на ходу, – Абрам открыл притертую пробку склянки и настойчиво влил в потерявшего от вина решительность монаха, – если понравится, купите в любой аптеке сушеную траву. Заварите в кипятке воды или в горячем вине. Один раз в день, достаточно для общего тонуса. Может от хорошего настроения и о женщинах другое мнение появится.

От выпитого прокатилась по организму монаха, от пищевода до низа живота, волна тепла. И вправду, слабость как рукой сняло. Взобравшись на коней, двинулись в путь. После жаркого спора за обедом, больше говорить ни о чем не хотелось. Как будто запас слов на этот день уже исчерпался. Лес сгущался, кроны столетних дубов почти уже сомкнулись над головами. Солнце спряталось за налетевшую тучку. Место благостного и ленивого послеобеденного настроения постепенно стала заполнять тревога. Лицо Абрама приобрело настороженное выражение, как будто он чего-то ждал.

После очередного поворота показался довольно изрядный отрезок дороги, длиной в две сотни клафтеров⁸². Стало видно едущий впереди караван из половины дюжины тяжело гружёных телег и одного возка с решетчатыми окнами, когда-то богато изукрашенного резьбой, но сейчас переживавшего не лучшие свои времена. Рядом с телегами шло около полутора десятков пеших людей. Кроме одной женщины на сносях, сверху на телегах никто не ехал, берегли лошадей. Даже возницы шли рядом. Охраняли колонну шесть разновооружённых всадников в кожаных доспехах с нашитыми металлическими пластинами. У двоих были протазаны⁸³, у одного – гизарма, у троих на луке седла закреплены арбалеты. В ножнах покоились короткие мечи или фальшионы⁸⁴. У некоторых пеших тоже виднелось оружие. Чтобы защитить свой товар, каждый купец должен быть немного воином. Рядом с возком ехал рыцарь в пластинчатых доспехах и бацинете⁸⁵, защищавшим голову. Рыцаря сопровождал оруженосец.

Внезапно кавалькада остановилась. Несколько человек пошли в голову колонны. Поперек дороги лежал поваленный дуб. Повален он был в таком неудобном месте, что объехать даже в одиночку не представлялось возможным. Несколько человек попытались сдвинуть дерево. Конные охранники закрутились на конях, тревожно озираясь. Арбалетчики вложили болты в своё оружие. Все понимали, что ничего приятного не предвидится, дерево упало не само по себе. Рыцарь, как видно опытный в военных стычках, спешился и занял позицию у возка, прикрываясь от леса конем. Так же поступил и оруженосец, только с другой стороны повозки. Было видно, что это не первый их совместный бой.

Авраам подъехал к Генриху и потянул за узду его коня в молодой ельник, тянувшийся справа от дороги. Вопреки здравому смыслу маг, продираясь сквозь еловые лапы, стал приближаться к каравану. Генрих не понимал, почему он едет за Абрамом, он был захвачен развивающимися на дороге событиями. А события развивались довольно бурно. Внезапно рухнуло сразу несколько человек, в том числе свалился один конный с гизармой, под одним арбалетчиком упал конь. Стреляли, судя по отсутствию грохота, не применяя новомодного огнестрельного оружия, обходясь арбалетами. Засада была устроена в месте, где дорога проходила по распадку. Арбалетные болты сыпались сверху. Часть оборонявшихся укрылась под телегами, остальные, вместе с оставшимися конными, маневрируя между деревьев, кинулись вверх по склонам. У каждого в руках оказалась какое-то оружие. Некоторые уже имели при себе, некоторые взяли с телег. Навстречу уже бежали нападавшие. Конные арбалетчики разрядили в бегущих самострелы и вытащили мечи. Завязалась битва.

Разбойники набрали скорость бегом вниз по склону и с криком врезались в защитников обоза. Оружие у злодеев было под стать их ремеслу – тяжелое и короткое, предназначенное для короткого ближнего боя: боевые топоры и молоты, моргенштерны и фальшионы. Именно таким оружием было удобно бить сверху вниз, имея преимущество по высоте. Купцы пытались защититься, поднимая над головой мечи, дубинки и копья. Многие десятки фунтов⁸⁶ боевого железа обрушились на головы и плечи людей, легко проходя подставленные для защиты полоски стали, куски дерева, руки, круша в крошку кости, вырывая шматы плоти, разбрызгивая кровь и мозги. Лес наполнился лязгом оружия, криками раненых и боевыми воплями нападавших. Конным защитникам удалось заколоть и порубить нескольких агрессоров. Один молодой всадник, ловко работая протазаном, наносил точные удары, пока его не обошли сзади и не стащили с коня. Второй рубил направо и налево мечом, сея смерть. Тут появился злодей с алебардой на длинном древке и подрезал сухожилия на задних ногах коня. Упавший воин еще пытался сражаться, но пал под ударом боевого молота. Третьего всадника свалили длинной рогатиной. Бой постепенно смещался к телегам. Беременная женщина, успевшая слезть на землю, поднесла заранее подожженный фитиль к чему-то длинному. Это оказалась пражская гаковница⁸⁷. Грянул выстрел. Один из нападавших с диким криком отлетел назад. Из плеча возле шеи был вырван кусок плоти. Фонтаном вырвалась кровь. Перезаряжать оружие времени не было, и второй нападавший ударил стрелявшую топором, разрубив ей голову. Топор застрял в позвоночнике, и пришлось прижать тело ногой, чтобы его вытащить.

У оруженосца рыцаря тоже оказалось огнестрельное оружие, только не такое серьезное, как у женщины. Это был пуффер⁸⁸, короткая ручная бомбарда калибром в три ячменных зерна на деревянной ручке. Такое оружие легко было прятать под одеждой и в седельной сумке, но убойная сила у него не велика. Нападавший был частично защищён элементами доспехов, видать снятыми с убитого рыцаря при удачном набеге. О том, что рыцарь набега не пережил, говорило отверстие от страшного удара копья в нагруднике. Кроме нагрудника на обеих руках были поручи. От звука выстрела разбойник отклонился. Пуля чиркнула по пластине нагрудника, не причинив никакого вреда, но отвлекла внимание. В это время оруженосец выхватил меч и воткнул в глаз бандиту.

Рыцарь успешно отбивался от нападавших, держа на расстоянии копья, которое он держал в левой руке. Кому посчастливилось прорваться ближе, падал удара правой руки, вооруженной мечом. Трое уже лежали на земле. Еще пять человек стояли вокруг с ранениями разной степени опасности. Подойти никто не решался. Положение сложилось патовое.

И тут из-за пригорка появилось всадники. Трое рыцарей в полных латах, но без шлемов и шесть человек свиты. Рыцарей Генрих узнал. Их знал и боялся весь Шлеттштадт, а также половина Швабии и Эльзасс. Это были рыцари-раубриттеры из Кёнигсбурга. Самый старший высокий худощавый человек с длинными седыми волосами и пышными усами на вороном коне – хозяин замка Якоб Ратзамхаузен. Невысокий здоровяк с круглым лицом, чёрными волосами и бородой – Гуго фон Гогенштауфен. Самый молодой любимиц женщин с красивым лицом и вьющимися светлыми волосами – Ульрих Хохенштейн.

Тем временем дверца возка немного приотворилась, женские руки вынесли наружу мальчика лет трёх и положили под колесо. Сверху женщина накрыла ребенка тряпицей и жестом указала ему не двигаться. В пылу схватки нападавшие этого не заметили.

Конные раубриттеры подъехали к каравану. Не снижая скорости, Гуго фон Гогенштауфен ударом длинного полуторного меча⁸⁹ разрубил неподатливого оруженосца пополам. Тело постояло пару мгновений, потом сложившись, обе половинки рухнули. Сизые внутренности вывалились в дорожную пыль. Ульрих Хохенштейн ударил серого коня шпорами, набрал скорость, объехал возок сзади, перегнулся через коня сражающегося рыцаря и вогнал жало клевца⁹⁰ сквозь шлем в голову защитника возка. Клевец, застряв в черепе, вырвался из руки разбойника. Ульрих развернул кона, молниеносно выхватил меч и, пока уже мертвое тело ещё стояло на ногах, снес ему голову. На лице раубриттера отразилось удовольствие мастера, красиво сделавшего своё дело.

В этот момент Авраам совершил странный поступок. Он нагнулся к уху коня и что-то прошептал, потом дернул повод. Конь сначала встал на дыбы, потом бросился вскачь, быстро набирая скорость. Генриху показалось, что ельник расступается перед конём мага. На поле боя у всех как будто по волшебству, находилось дело, чтобы отойти с курса движения всадника. А может, не как будто? Проезжая мимо возка, Абрам, опровергая все законы природы, на ходу, не снижая скорости, свесился с коня почти до земли и выхватил мальчика из-под колес. Тут рыцари опомнились и кинулись вдогонку неожиданному противнику. Конь нёс волшебника прямо на поваленный дуб. Еще немного и он споткнется о раскинувшуюся по сторонам пышную крону, покрытую молодой зеленью и врежется в могучий ствол. Однако, запас чудес в этот день еще не исчерпался. Конь нашел прореху в кроне, оттолкнулся от земли и пролетел над деревом, не зацепив ветки. Ехавший первым Гуго фон Гогенштауфен не успел сдержать своего гнедого коня, и бедное животное на всем ходу напоролось грудью на сук. Конь дико взвыл, потом тяжело обмяк истекая кровью, а незадачливый наездник, пролетев десяток футов⁹¹, повис на крупной ветке, торчавшей вверх.

–Теперь из крови пацана мацы наделает для своего еврейского семейства, – внезапно раздалось за спиной и Генриха, – а ты, брат монах, зря не убежал, пока было можно. Да теперь поздно, ты все видел.

Генрих повернулся. В шуме боя он не заметил, как сзади подъехал один из разбойников. Возможно, его послали ловить убегавших с поля боя, дабы избавится от свидетелей. У раубриттеров и так была дурная слава, а давать ещё один повод к недовольству властей они не хотели. Рано или поздно чаша терпения переполнится, а противостоять регулярным войскам, это вам не обозы грабить. Забегая вперед, так оно и случилось. Уже через год после описываемых событий вольные города Страсбург, Шлеттштадт, Базель и Кольмар при поддержке окрестных деревень собрали войско, захватили и сожгли замок Кёнигсбург. Судить было не кого, пленных не брали.

Но это будет позднее, а сейчас разбойники ещё были живы, и один из них насмешливо смотрел на Генриха, поигрывая гёдендагом⁹². Сидел раубриттер на простой гнедой лошадке, возможно ранее таскавшей телегу. Одет по новой моде в котарди⁹³ с длинными рукавами и штаны-чулки. Котарди стеснял движения мощного тела и кое-где разошелся по швам, штаны отвисали на коленях. Видно было, что одежда с чужого плеча. Парень был довольно молод, Генриху показалось, что моложе его самого. В тёмных волосах не было и признака седины, как и в пышных усах. Усы… Они казались чужеродными на этом лице. Почему Генриху они казались не подходящими к физиономии разбойника. Лицо явно было знакомым. Вот только, если убрать усы…

– Монашья морда, что задумался. Я тебя убивать собрался, а ты меня разглядываешь, как невесту на смотринах, – раубриттер решил прервать непонятное ему затянувшееся молчание, – или от страха…

Генрих не дослушал, что он мог бы сделать от страха:

– Маркус?

Маркус, а это точно был Маркус, друг Генриха по детским забавам, тоже стал вглядываться в лицо монаха. Потом просиял:

– Жидовская морда! Тебя не узнать: полысел, растолстел.

Друзья сблизились, обнялись, не слезая с коней. Старые распри забылись. Они просто были рады видеть друг друга. Генрих поинтересовался:

– Ты же еще лет десять или двенадцать назад на войну к герцогу Бургундскому сбежал. Я думал уже до жандарма⁹⁴ дослужился.

– Дошёл я тогда почти до самого Дижона. Поистрепался в дороге. Когда папаша умер, Братья стали наследство делить. Старший, Фриц, хотел забрать себе всё по праву старшинства. Так бы и случилось, если бы папаша не ляпнул перед смертью, что средний брат, Габриэль, с лавкой справится лучше. Он, вроде бы как, посмышлёнее в плане коммерции, всегда отцу в этом вопросе помогал. А в последние годы лавка вообще на Габриэле была. Фриц все больше в кузне заправлял. Когда единого хозяина нет, как доход делить? Фриц Габриэлю перестал продукцию поставлять. Все думал, что сам выгоднее на сторону продаст, да никто не берет. А Габриэлю торговать нечем. Марту, сестру младшую, в монастырь к цистерцианкам⁹⁵ спровадили. К тому времени, как я ушёл, особо из дому в дорогу и взять было не чего. Ландскнехтом⁹⁶ в войско с голыми руками не устроишься. Как раз осень началась. Подрядился у местного барона виноград собирать. С крестьянами познакомился. Ну и с крестьянками. С одной такой фигуристой селянкой нас её муж и застукал на сеновале. Бабу сразу насмерть зашиб. Я отбился. Всей деревней ловили. В лес забрел, а ночи уже холодные начались, захворал. Хорошо ни медведь, ни волк на меня не набрёл. Голодным, полудохлым подобрали меня в лесу ребята из Кёнигсбурга. С тех пор у них гемайном⁹⁷

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Начальные слова ритуала, изгоняющего Дьявола (лат.).

Вернуться

2

Церковное парадное облачение.

Вернуться

3

Головной убор священника для праздничного богослужения.

Вернуться

4

«Kyrie eleison!» (греч.). Христианский гимн. Первый распев мессы.

Вернуться

5

«Gloria in excelsis Deo!» (лат.). Католический гимн.

Вернуться

6

Верхняя одежда в виде короткой куртки.

Вернуться

7

Головной убор, который можно было носить в виде капюшона, а можно было подвязать в виде шляпы.

Вернуться

8

Холодное оружие ударного действия в виде шара с шипами на ручке.

Вернуться

9

Длинное платье с завышенной талией.

Вернуться

10

Конусовидный колпак.

Вернуться

11

Длинная верхняя одежда.

Вернуться

12

Ударное холодное оружие.

Вернуться

13

Во времена Гуситских войн чехи в качестве оружия широко применяли цепы для обмолота зерна.

Вернуться

14

Чепец с двумя выступами на подобии рогов, накрытый легким покрывалом.

Вернуться

15

Верхнее платье без рукавов.

Вернуться

16

Денежное содержание, доход от церковной должности.

Вернуться

17

Рыцари или бароны, промышлявшие разбоем в своих владениях.

Вернуться

18

Большая немецкая миля – примерно 7,3 км.

Вернуться

19

Мелкая медная монета, ходившая во Франции и Бургундии.

Вернуться

20

Серебряная монета, имевшая хождение в Германии.

Вернуться

21

Чешская серебряная монета среднего достоинства.

Вернуться

22

Рыцарский орден га востоке Европы.

Вернуться

23

Пеший наемник не благородного происхождения.

Вернуться

24

Легендарный полководец, император Священной Римской империи

Вернуться

25

Золотая монета Римской империи, введенная Сигизмундом Люксембургским. Изначальный вес 3,4 грамма, но постепенно снизился до 2,5 граммов золота.

Вернуться

26

Золотая монета, весом примерно 3,6 грамма, после венецианского дуката самая стабильная валюта того времени.

Вернуться

27

Человек, принявший на себя обеты ордена и живущий по ним, но не покидающий мир.

Вернуться

28

Монах, заведующий хозяйственными делами. Завхоз.

Вернуться

29

Звание настоятеля небольшого монастыря, либо отделения монашеского ордена.

Вернуться

30

Лат. Nona – молитва в три часа дня

Вернуться

31

В данном случае – отдельно надеваемый капюшон.

Вернуться

32

Старший пастор.

Вернуться

33

Структурная единица католической церкви.

Вернуться

34

Церковный писатель, V-VI век.

Вернуться

35

Христианский философ и богослов, IV-V век.

Вернуться

36

Французский богослов XI-Xii век.

Вернуться

37

Преступление против личности, так или иначе связанное с колдовством.

Вернуться

38

Христианская молитва для избавления от паразитов.

Вернуться

39

Аббатство доминиканцев, в средние века располагавшееся неподалеку от Шлеттштадта.

Вернуться

40

Итальянский философ и теолог XIII век.

Вернуться

41

Героическая поэма XII век.

Вернуться

42

Французский рыцарский роман XIII век.

Вернуться

43

Стихотворная повесть XIII век.

Вернуться

44

«История бриттов. Жизнь Мерлина». Английский роман XII век.

Вернуться

45

Еретическая секта, пропагандировавшая отказ от роскоши.

Вернуться

46

Сороковой день после пасхи.

Вернуться

47

Молитва до рассвета.

Вернуться

48

Лат. Prima, молитва около 6 часов утра.

Вернуться

49

Лат. Completorium – служба, завершающая день, перед сном

Вернуться

50

Нем. Wallach – мерин

Вернуться

51

Жрецы у древних кельтских народов, магия которых часто связывается с природой.

Вернуться

52

Нежить, разновидность вампира, способная выносить солнечный свет.

Вернуться

53

Лесные нимфы, покровительницы деревьев.

Вернуться

54

Нежить в виде женщины, являющаяся людям, долго находящимся в лесу и соблазняющая их.

Вернуться

55

Дух-хозяин леса.

Вернуться

56

Падший ангел. Один из четырех верховных демонов ада на равнее с Люцифером, Левиатаном и Сатаной. Предстаёт в облике прекрасного юноши.

Вернуться

57

Он же Вельзевул, один из сильнейших демонов ада.

Вернуться

58

Демон, олицетворяющий дух востока.

Вернуться

59

Специально приготовленное и освященное масло.

Вернуться

60

Авраам из Вормса, «Священная Магия Абрамелина», Книга 2, глава 12, Молитва. Источник https://naturalworld.guru/kniga_svyashchennaya-magiya-abramelina.htm.

Вернуться

61

Ориенс , Паимон, Аритон и Амаимон – демоны олицетворяющие стороны света.

Вернуться

62

Авраам из Вормса, Книга 2, глава 17. Источник https://naturalworld.guru/kniga_svyashchennaya-magiya-abramelina.htm.

Вернуться

63

Мифологические человекоподобные существа, живущие в пещерах.

Вернуться

64

В мифологии – великаны-людоеды.

Вернуться

65

Дорожная сумка.

Вернуться

66

Комбинированное древковое оружие, сочетающее копейный наконечник и топор.

Вернуться

67

Древковое оружие, имеющее два наконечника: один узкий, колющий, другой, изогнутый, имеющий режущую кромку.

Вернуться

68

Распашная подпоясанная верхняя одежда с узкими, расширяющимися книзу рукавами.

Вернуться

69

«Молот ведьм», Яков Шпренгер, Генрих Крамер, пер. с лат. Н. Цветкова, – Москва, Эксмо, 2019, часть первая, вопрос первый, 4, стр. 98.

Вернуться

70

Авраам из Вормса, «Священная Магия Абрамелина», Книга 1, глава 5. Источник https://naturalworld.guru/kniga_svyashchennaya-magiya-abramelina.htm.

Вернуться

71

Авраам из Вормса, «Священная Магия Абрамелина», Книга 1, глава 6. Источник https://naturalworld.guru/kniga_svyashchennaya-magiya-abramelina.htm.

Вернуться

72

«Молот ведьм», Яков Шпренгер, Генрих Крамер, пер. с лат. Н. Цветкова, – Москва, Эксмо, 2019, часть первая, вопрос первый, 7, стр. 100.

Вернуться

73

Авраам из Вормса, «Священная Магия Абрамелина», Книга 1, глава 6. Источник https://naturalworld.guru/kniga_svyashchennaya-magiya-abramelina.htm.

Вернуться

74

Авраам из Вормса, «Священная Магия Абрамелина», Книга 1, глава 8. Источник https://naturalworld.guru/kniga_svyashchennaya-magiya-abramelina.htm.

Вернуться

75

Второзаконие, глава 18, 10-12. Источник http://www.my-bible.info/biblio/biblija/vtorozak.html#g18.

Вернуться

76

«Молот ведьм», Яков Шпренгер, Генрих Крамер, пер. с лат. Н. Цветкова, – Москва, Эксмо, 2019, часть первая, вопрос шестой, стр. 168

Вернуться

77

Император Священной Римской империи с 3 мая 1433 года.

Вернуться

78

Авраам из Вормса, «Священная Магия Абрамелина», Книга 1, глава 8. Источник https://naturalworld.guru/kniga_svyashchennaya-magiya-abramelina.htm.

Вернуться

79

«Молот ведьм», Яков Шпренгер, Генрих Крамер, пер. с лат. Н. Цветкова, – Москва, Эксмо, 2019, часть первая, вопрос третий, стр. 133

Вернуться

80

Йоханнес Нидер – философ и богослов, автор трактата по демонологии «Формикарий» (Муравейник)

Вернуться

81

Швират ха-келим – предшествующая появлению мира катастрофа в Каббале.

Вернуться

82

Мера длины. Гессенский клафтер – примерно 2,5 метра.

Вернуться

83

Вид древкового холодного оружия с широким наконечником.

Вернуться

84

Короткий односторонне заточенный меч с расширяющимся к концу лезвием.

Вернуться

85

Цельнокованый рыцарский шлем без забрала.

Вернуться

86

Мера веса. Нюрнбергский фунт – примерно 0,5 килограмма.

Вернуться

87

Крепостное дульнозарядное огнестрельное оружие, имевшее на стволе крюк (гак), который цеплялся за крепостную стену, для снижения отдачи при стрельбе. Во время Гуситских войн применялась для стрельбы с боевых телег. Стандартный калибр пражской гаковницы – один палец (1,992 см) и одно ячменное зерно (0.498 см), то есть, около 2,5 см.

Вернуться

88

Новейшее в то время огнестрельное оружие, прародитель пистолета, в котором уже не применялся фитиль, а был колесцовый замок, создающий искру.

Вернуться

89

Меч, в основном применявшийся для хвата двумя руками, но баланс которого допускал и одноручный хват сильной рукой.

Вернуться

90

Холодное древковое оружие ударного действия, на конце которого имелся клювообразный острый выступ для нанесения точечных ударов.

Вернуться

91

Кёльнский фут – 0,28 метра.

Вернуться

92

Холодное ударно-колющее оружие, дубина с шипом в торце и множеством шипов по кругу.

Вернуться

93

Короткий кафтан

Вернуться

94

Командир самого мелкого воинского подразделения во Франции и Бургундии

Вернуться

95

Монашеский орден.

Вернуться

96

Пеший наемник.

Вернуться

97

Рядовой низшего чина, третье сословие.

Вернуться