# Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера. 1904-1940

Август Кубичек

Друг Гитлера, Август Кубичек, в своей книге рассказывает о будущем лидере Третьего рейха, таком, какого не знали ни его сторонники, ни противники, ни ближайшее окружение. По мере увлечений Гитлера Кубичек представлял его в будущем то великим артистом, то музыкантом, то архитектором и наконец понял, что главным его интересом является политика. Пытаясь найти объяснение главной черте характера Гитлера – необыкновенной твердости во всем, что он говорил и делал, – Кубичек изучает его семью, прослеживает и анализирует поведение и поступки будущего фюрера Германии вплоть до их последней встречи 23 июля 1940 г. Книга снабжена фотоматериалами из архива Адольфа Гитлера, среди них снимки членов его семьи, воспроизведения живописных работ и неосуществленных архитектурных проектов.

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

## Предисловие к оригинальному изданию

Наше внимание не случайно привлек шестидесятидвухлетний служащий муниципального совета Эфердинга в Верхней Австрии. Нам сказали, что Август Кубичек, работающий дирижером, в юности четыре года был задушевным другом Адольфа Гитлера.

Мы понимали, что рассказ Кубичека чрезвычайно важен для исторической характеристики немецкого диктатора, потому что он был единственным другом Гитлера в его отроческие годы и, вероятно, в большой степени оказал влияние на становление Гитлера. На этом этапе начинает формироваться человеческая личность, и именно отсюда историк должен начинать свое исследование, если имеет намерение заложить фундамент биографии Гитлера как политика и государственного деятеля. По этим причинам мы попросили Августа Кубичека написать свои воспоминания об этих годах так, как они сохранились в его памяти. Мы знали, что на Кубичека можно положиться. Он был идеалистом, который после восстановления связи с Гитлером в 1938 году вежливо, но твердо отвергал любое предложение немецкого вождя оставить государственную службу в Австрии и занять главенствующее положение в музыкальных кругах рейха. Однако, когда в 1942 году звезда Гитлера стала клониться к закату, Кубичек, хотя внутренне и был против национал-социализма, вступил в НСДАП, проявив солидарность с другом юности.

К выполнению своей авторской задачи Кубичек приступил после немалых раздумий и самоанализа. Его книга была впервые опубликована в 1953 году и вызвала сильное волнение у читателей. Она была переведена на английский, французский и испанский языки, а отрывки из нее появились в мировой прессе, и впоследствии на них стали часто ссылаться историки.

К моменту смерти автора 23 октября 1956 года книга Кубичека получила международное признание. Голословное утверждение, появившееся во многих публикациях, о том, что «общие направления» этих мемуаров были еще в 1938 году согласованы Кубичеком с «главным архивом НСДАП», является неправдой. Издательскому дому Леопольда Штекера ничего не известно о таком соглашении, а вдова Кубичека письменно заверила нас, что ее муж никогда не посещал архив НСДАП в Мюнхене.

Во всяком случае, ничто не наводит на мысль о том, что он написал черновик своих мемуаров до войны. Более того, зная его, мы считаем, что Кубичек не был автором, который мог писать по указке; на страницах первого издания его книги на немецком языке он подчеркнул, что его воспоминания «не подвергались ничьему влиянию и не являлись чьим-либо поручением».

Издательство Леопольда Штокера

## Предисловие автора

Решение изложить на бумаге воспоминания об Адольфе Гитлере, которого я знал в годы юности, далось мне нелегко, так как слишком велика опасность быть неправильно понятым. Но шестнадцать месяцев, которые я провел в американском лагере для интернированных, будучи пятидесятисемилетним мужчиной, подорвали мое здоровье, и поэтому я должен правильно использовать то время, которое мне осталось.

В период с 1904 по 1908 год я был единственным и исключительным другом Адольфа Гитлера сначала в Линце, а затем в Вене, где мы вместе жили в одной комнате. Об этих годах жизни Гитлера, когда начала формироваться его личность, мало что известно, а многое из той информации, что существует, неверно. В «Майн кампф» его целью было лишь вскользь упомянуть об этом периоде, так что, может быть, мои собственные наблюдения могут помочь подкрепить тот образ Адольфа Гитлера, который по прошествии времени у нас остается, с какой бы позиции мы на него ни смотрели.

Я старался не привнести чего-либо не соответствующего действительности и не упустить чего-то по политическим соображениям. Я хочу иметь возможность сказать: именно так все и происходило. Было бы неправильным, например, приписывать Гитлеру мысли и намерения, которые были присущи именно ему в более поздний период, и я очень заботился о том, чтобы избегать этой ловушки, и составил свое повествование так, как будто этот самый Адольф Гитлер, близким другом которого я был, являлся кем-то, с кем я навсегда потерял связь после 1908 года или который пал в Первой мировой войне.

Я понимаю, как трудно точно вспомнить мысли и события, которые произошли более сорока лет назад, но моя дружба с Адольфом Гитлером с самого начала несла на себе печать чего-то необыкновенного, и подробности отношений ярче отпечатались в памяти, чем если бы это было что-то обыденное. К тому же я был признателен Адольфу Гитлеру за то, что он убедил моего отца в том, что в силу особых музыкальных способностей, данных мне природой, мое место в Венской консерватории, а не в мебельной мастерской. Эта решающая перемена в моей жизни, устроенная Адольфом Гитлером вопреки стойкому сопротивлению моей семьи, придала в моих глазах нашей дружбе большее содержание. Кроме того, у меня, слава богу, отличная память, связанная с моим прекрасным слухом. В процессе написания этой книги у меня была возможность представить вниманию читателей письма, почтовые открытки и наброски, которые я получал от своего друга, и мои собственные короткие записи, которые я сделал довольно давно.

Август Кубичек

## Глава 1. Первая встреча

Я родился в Линце 3 августа 1888 года. До женитьбы мой отец работал помощником обойщика у одного мебельного мастера в Линце. Обычно он обедал в небольшом кафе и именно там познакомился с моей матерью, которая работала официанткой. Они полюбили друг друга и в июле 1887 года поженились.

Сначала молодые жили в доме родителей моей матери. Заработки моего отца были невелики, работа была тяжелой, а моей матери пришлось оставить работу, когда она ожидала моего рождения. Так что, когда я родился, они жили в довольно стесненных обстоятельствах. Спустя год родилась моя сестра Мария, но она умерла еще в раннем возрасте. На следующий год на свет появилась моя сестра Тереза; она умерла в возрасте четырех лет. Третья моя сестра Каролина безнадежно заболела и умерла в возрасте восьми лет. Горе моей матери было безгранично. Всю свою жизнь она боялась потерять и меня тоже, потому что я был единственным, оставшимся у нее из четверых детей. Из-за этого вся любовь матери сконцентрировалась на мне.

Заслуживает внимания параллель между судьбами семей Кубичека и Гитлера, матери которых одновременно перенесли много страданий. Мать Гитлера потеряла троих детей: Густава, Иду и Отто. В течение длительного времени Адольф был единственным ребенком. Когда Гитлеру исполнилось пять лет, у него появился брат Эдмунд, но он умер в шестилетнем возрасте. Единственным выжившим ребенком в семье была его сестра Паула, родившаяся в 1896 году. И хотя мы с Адольфом редко упоминали своих умерших братьев и сестер, тем не менее чувствовали себя как уцелевшие потомки рода, находящегося в опасности, что накладывало на нас особую ответственность.

Не осознавая этого, Адольф временами называл меня Густавом вместо Августа; даже в письме, которое он послал мне, на конверте значится это имя – имя его первого умершего брата. Возможно, он просто спутал его с уменьшительно-ласкательным Густл от имени Август или, быть может, хотел доставить удовольствие своей матери, наградив этим именем человека вроде меня, который был принят в семье Гитлера как сын.

Тем временем мой отец начал свое собственное дело и открыл обойную мастерскую в доме номер 9 по Кламмштрассе. Старый Баернрайтерхауз, грубый и неуклюжий, который все еще стоит там, ни в чем не изменившись, стал домом моего детства и юности. Узкая, темная Кламмштрассе выглядела довольно бедно по сравнению со своим продолжением, широкой и просторной аллеей для прогулок с лужайками и деревьями.

Безусловно, нездоровые условия проживания способствовали ранней смерти моих сестер. В Баернрайтерхауз все было по-другому. На первом этаже находилась мастерская, а на втором – наша квартира, в которой имелись две комнаты и кухня. Но теперь у моего отца были постоянные денежные затруднения. Дело шло плохо. Он не раз помышлял о том, чтобы закрыть его и снова пойти на работу к производителям мебели. Но каждый раз в последний момент ему удавалось преодолеть трудности.

Я пошел в школу, что принесло неприятные переживания. Мать плакала над плохими отметками, которые я приносил домой в своем табеле. Ее печаль была единственным, что могло убедить меня учиться лучше. Что же касается отца, то он был уверен, что в свое время я займу его место в бизнесе – а иначе зачем он надрывается с утра до ночи? Это матушка хотела, чтобы я учился, несмотря на мои плохие отметки. Сначала я должен был четыре года отучиться в средней школе, а затем, быть может, пойти в педагогический колледж. Но я не хотел и слышать об этом. Я был рад, что мой отец топнул ногой и, когда мне исполнилось десять лет, отправил меня учиться в школу, находящуюся в ведении местного совета. Отец полагал, что таким образом мое будущее будет решено окончательно.

Однако на протяжении долгого времени в моей жизни существовало нечто, что оказывало на нее влияние и за что я продал бы свою душу. Это была музыка. Эта любовь выразилась в полной мере, когда на Рождество 1897 года в девятилетнем возрасте я получил в подарок скрипку. Я отчетливо помню каждую подробность того Рождества, и, когда теперь, будучи стариком, возвращаюсь мыслями в прошлое, мне кажется, что моя сознательная жизнь началась с этого события. Старший сын нашего соседа был молодым учителем музыки, и он стал давать мне уроки игры на скрипке. Я учился быстро и хорошо.

Когда мой первый учитель музыки нашел себе работу за городом, я поступил в начальную музыкальную школу в Линце. Но там мне не очень понравилось, возможно, потому, что я был более продвинутым учеником. После каникул я опять стал брать частные уроки. На этот раз у пожилого старшины из оркестра австро-венгерской армии, который прямо дал мне понять, что я ничего не знаю, а затем стал учить меня игре на скрипке «на военный манер». Старый Копецкий устраивал мне настоящую казарменную муштру. Временами, когда я уже был сыт по горло его грубыми солдафонскими манерами, он утешал меня, уверяя, что еще немного и меня обязательно возьмут учеником-музыкантом в армию: по его мнению, это была вершина музыкальной славы. Я бросил свои занятия с Копецким и поступил в среднюю музыкальную школу, где меня обучал Генрих Дессауэр, талантливый, знающий свое дело и чуткий преподаватель. Одновременно я учился игре на трубе, тромбоне, изучал теорию музыки и играл в студенческом оркестре.

Я уже начал рассматривать перспективу сделать музыку делом своей жизни, когда суровая реальность дала о себе знать. Едва я окончил школу местного муниципального совета, как мне пришлось пойти учеником в мастерскую отца. Раньше, когда не хватало рабочих рук, мне приходилось помогать в мастерской, так что работа была мне знакома.

Отвратительное занятие – заново обивать старую мебель: снимать старую обивку и делать новую. Во время работы поднимаются тучи пыли, в которой задыхается несчастный ученик. Какие негодные старые матрасы приносили в нашу мастерскую! Все болезни, которые перенесли – а то и не перенесли – лежавшие на них люди, оставили свой след на этих старых тюфяках. Ничего удивительного, что обойщики не живут долго. Но скоро я обнаружил более приятные аспекты своей работы: для этого необходим личный вкус и художественное чутье, и это занятие недалеко ушло от украшения интерьеров. Приходилось посещать дома состоятельных людей, многое видеть и слышать, и, главным образом, зимой делать было почти нечего. И этот досуг я, естественно, посвятил музыке. Когда я успешно сдал экзамен на подмастерье, мой отец захотел, чтобы я поработал в других мастерских. Я понял его цель, но для меня важным было не совершенствовать свое мастерство, а делать успехи в занятиях музыкой. Таким образом, я предпочел остаться в мастерской отца, так как там мог свободнее распоряжаться своим временем, чем у другого хозяина.

«Обычно в оркестре слишком много скрипок и никогда в достаточном количестве нет альтов». И по сей день я благодарен своему учителю Дессауэру за то, что он применил этот принцип и сделал из меня хорошего альтиста. В те дни музыкальная жизнь в Линце была на поразительно высоком уровне; председателем Музыкального общества был Август Гёллерих. Будучи учеником Листа и работая вместе с Рихардом Вагнером в Байройте, Гёллерих был тем самым человеком, который должен был стать предводителем в музыкальной жизни Линца, о котором злословили, что это «крестьянский город». Каждый год Музыкальное общество давало три концерта симфонической музыки и один особый концерт, на котором обычно исполнялись произведения для хора с оркестром. Моя мать, несмотря на свое скромное происхождение, любила музыку и почти никогда не пропускала этих мероприятий. Меня еще маленьким брали на концерты. Мать все объясняла мне, и по мере того, как я овладевал игрой на нескольких инструментах, моя способность оценить эти концерты возрастала. Моей высшей целью в жизни было играть в оркестре либо на альте, либо на трубе.

Но я продолжал обновлять пыльные старые матрасы и клеить на стены обои. В те годы мой отец сильно страдал от обычных профессиональных заболеваний обойщика. Когда однажды он на шесть месяцев слег с длительным легочным заболеванием, мне пришлось управляться в мастерской одному. Так в моей юности существовали бок о бок две вещи: работа, которая сказывалась на моих силах и особенно на легких, и музыка, моя всепоглощающая любовь. Я никогда не подумал бы, что между ними может появиться связь. И тем не менее она была. Один из клиентов моего отца был членом провинциального органа управления, который также руководил театром. Однажды в нашу мастерскую доставили для починки подушки к набору мебели в стиле рококо. Когда работа была выполнена, отец послал меня отвезти их в театр. Помощник режиссера направил меня на сцену, где я должен был вставить подушки в каркас мебели. В это время шла репетиция. Я не знаю, что именно репетировали, но, безусловно, это была опера. Но помню и по сей день восхищение, которое охватило меня, когда я стоял там, на сцене, среди певцов. Я преобразился, как будто в тот момент впервые нашел себя. Театр! Что за мир! Там стоял человек в великолепных одеждах. Мне он показался существом с другой планеты. Он пел так замечательно, что я не мог себе представить, что этот человек может разговаривать как обычные люди. Его могучему голосу вторил оркестр. Это было мне больше знакомо, но в тот момент все, что до этого музыка значила для меня, показалось пустяком. Только в совокупности со сценой музыка, казалось, достигает более высокого, более важного уровня, самого высокого, какой только можно себе представить.

Но я, жалкий маленький обойщик, стоял там и вставлял подушки на их прежние места в мебельном гарнитуре в стиле рококо. Какое жалкое занятие! Какое презренное существование! Театр – вот мир, который я искал. Игра и реальность смешались в моем возбужденном мозгу. Этот неловкий парень со взъерошенными волосами, в фартуке и рубашке с закатанными рукавами, который стоял за кулисами и возился с подушками, словно оправдывая свое присутствие, – был ли он на самом деле лишь бедным обойщиком? Бедный, презираемый простак, гоняемый взад-вперед, с которым клиент обращается так, словно он стремянка, которую ставят по необходимости туда-сюда, а когда она больше не нужна, отставляют в сторону? Было бы абсолютно естественно, если бы этот незаметный обойщик с инструментами в руках вышел к рампе и по знаку дирижера спел бы свою партию, чтобы доказать слушателям в партере и даже всему миру, что в действительности он не бледный долговязый парень из обивочной мастерской на Кламмштрассе и что на самом деле его место – на сцене театра.

С того самого момента я оставался во власти чар театра. Очищая стены в доме клиента, намазывая их клеем, наклеивая на них газеты, а затем обои, я все время мечтал о громе аплодисментов в театре, видя себя дирижером, стоящим перед оркестром. Такие грезы не способствовали моей работе, и временами случалось так, что куски обоев оказывались не на месте. Но когда я возвращался в нашу мастерскую, мой больной отец быстро давал мне понять, какие задачи стоят передо мной.

Так я метался между мечтой и реальностью. Дома никто понятия не имел о моем умонастроении, так как я скорее откусил бы себе язык, чем произнес хоть слово о своих тайных честолюбивых замыслах. Даже от матери я скрывал свои надежды и планы, но она, наверное, догадывалась о том, что занимает мои мысли. Но следовало ли мне добавлять к ее многочисленным заботам новые? Так что не было никого, с кем я мог бы отвести душу. Я чувствовал себя ужасно одиноким, как изгой, таким одиноким, каким только может быть молодой человек, которому впервые открылись красота и опасность жизни.

Театр придал мне смелости. Я не пропускал ни одной оперной постановки. Каким бы усталым я ни был после работы, ничто не могло меня удержать от похода в театр. Естественно, на небольшое жалованье, которое отец платил мне, я мог позволить себе лишь билет на стоячее место. Поэтому я имел обыкновение регулярно ходить на так называемый «променад», откуда можно было все отлично видеть. И к тому же я обнаружил, что ни в каком другом месте нет лучшей акустики. Как раз над «променадом» была расположена королевская ложа, поддерживаемая двумя деревянными колоннами. Эти колонны были очень популярны у завсегдатаев «променада», так как на них можно было опереться, чтобы получить хороший обзор сцены, ведь если опираться о стены, эти самые колонны всегда оказывались в поле зрения. Я был счастлив иметь возможность прислониться своей натруженной спиной к гладким колоннам после тяжелого дня, проведенного на верхней ступени стремянки! Разумеется, приходить надо было рано, чтобы наверняка заполучить это место.

Часто именно простые вещи оставляют долго не проходящий след в человеческой памяти. Я по-прежнему вижу себя, спешащего в театр, раздумывающего, какую колонну выбрать, правую или левую. Но часто одна из двух колонн, та, что справа, была уже занята; кто-то был еще большим энтузиастом, чем я.

Наполовину раздосадованный, наполовину удивленный, я взглянул на своего соперника. Это был удивительно бледный и худой молодой человек приблизительно моего возраста, который следил за происходящим на сцене блестевшими глазами. Я предположил, что он из более зажиточной семьи, так как он всегда был тщательно одет и очень сдержан.

Мы обратили друг на друга внимание, не обменявшись ни единым словом. Но некоторое время спустя в антракте мы разговорились, так как ни один из нас, как оказалось, не одобрил выбора актера на одну из ролей. Мы обсудили это и обрадовались нашему общему негативному отношению к этому вопросу. Меня поразило быстрое, уверенное восприятие нового знакомого. В этом он, без сомнения, превосходил меня. Однако, когда речь зашла о чисто музыкальных моментах, я почувствовал свое превосходство. Я не могу назвать точную дату этой первой встречи, но уверен, что это было незадолго до или вскоре после Дня Всех Святых в 1904 году.

Наше общение продолжалось в течение некоторого времени – он ничего не рассказывал о своих делах, да и я не считал необходимым говорить о себе, – но мы были чрезвычайно поглощены любым спектаклем, который шел на сцене, и чувствовали, что оба испытываем восторг перед театром.

Однажды после спектакля я проводил его до дома. Это был дом номер 31 на Гумбольдтштрассе. Когда мы прощались, он назвал мне свое имя: Адольф Гитлер.

## Глава 2. Дружба крепнет

С этого времени мы видели друг друга на каждом оперном спектакле, встречались и вне театра; почти каждый вечер мы вместе ходили прогуляться по Ландштрассе.

Если за последнее десятилетие Линц сделался современным индустриальным городом и стал привлекать людей со всех уголков Дунайского бассейна, то тогда он был всего лишь провинциальным городом. В пригородах все еще располагались основательные, похожие на крепости дома фермеров, а на окрестных полях, на которых пасся скот, вырастали многоквартирные дома. В маленьких трактирах сидели люди и пили местное вино; повсюду можно было услышать резкий сельский говор. В городе был транспорт только на конной тяге, и возницы заботились о том, чтобы Линц оставался «сельским». Городские жители, сами в основном из крестьян и часто имевшие близких родственников на селе, были склонны отдаляться от них тем больше, чем ближе было родство. Почти все влиятельные семьи в городе знали друг друга; коммерсанты, государственные служащие и военные задавали тон в обществе. Каждый человек, который хоть что-то собой представлял, совершал вечерние прогулки по главной улице города, которая ведет от железнодорожного вокзала к мосту через Дунай и многозначительно называется Ландштрассе. Так как в Линце не было университета, молодые люди всех сословий стремились подражать привычкам университетских студентов. Общественная жизнь на Ландштрассе почти могла конкурировать с жизнью венской Рингштрассе; так, по крайней мере, полагали жители Линца.

Мне показалось, что терпение не было одной из характерных черт Адольфа; всякий раз, когда я опаздывал к нему на встречу, он тут же шел за мной в мастерскую, и ему было не важно, что я ремонтировал – старый, черный, набитый конским волосом диван или старомодный стул или делал что-нибудь еще. Моя работа была для него не более чем утомительной помехой нашей личной дружбе. Он нетерпеливо вертел в руках небольшую черную трость, которую всегда носил с собой. Меня удивляло, что у него так много свободного времени, и я невинно спросил, работает ли он.

«Разумеется, нет», – ответил он сердито. Этот ответ, который я счел весьма необычным, он коротко прокомментировал. Он считал, что никакая работа «ради хлеба с маслом», как он выразился, ему не нужна.

Такого я еще ни от кого раньше не слышал. Это противоречило всем принципам, которые до того времени руководили моей жизнью. Сначала я видел в этих высказываниях не более чем юношеское бахвальство, хотя своим поведением, серьезной и уверенной манерой говорить Адольф совсем не производил на меня впечатления хвастуна. Во всяком случае, я очень удивился таким его взглядам, но воздержался от дальнейших вопросов, по крайней мере, в тот момент, потому что он, по-видимому, был очень нетерпим к вопросам, которые его не устраивали; это я к этому времени уже понял. Так что разумнее было разговаривать о «Лоэнгрине», опере, которая приводила нас в восторг больше, чем какая-либо другая, нежели обсуждать наши личные дела.

Вероятно, он сын богатых родителей или только что получил наследство и может позволить себе жить, не имея работы «ради хлеба с маслом», – в его устах это выражение звучало презрительно. Я ни в коем случае не считал его лентяем, так как в нем не было и крупицы от поверхностного, легкомысленного бездельника. Когда мы проходили мимо кафе Баумгартнера, он, бывало, бурно реагировал на молодых людей, которые демонстрировали себя, сидя за мраморными столиками за большими оконными стеклами, и тратили свое время на пустую болтовню; он, очевидно, не понимал, как сильно его негодование противоречит собственному образу жизни. Возможно, некоторые из тех, кто сидел «в витрине», уже имели хорошую работу и гарантированный доход.

Может быть, этот Адольф студент? Таково было мое первое впечатление. Черная эбонитовая трость с изящным набалдашником из слоновой кости была неизменным атрибутом студента. Однако казалось странным, что в друзья себе он выбрал простого обойщика, вечно боявшегося, что люди унюхают запах клея, с которым он работал весь день. Если бы Адольф был студентом, он должен был ходить куда-то учиться. Внезапно я завел речь о школе.

«Школа?» Это был первый взрыв раздражительности, свидетелем которого я стал. Он не желал ничего слышать о школе. По его словам, школа его больше не интересовала. Он ненавидел учителей и даже больше – не здоровался с ними; он также ненавидел и своих одноклассников, которых, как он сказал, школа лишь превращает в бездельников. Нет, упоминать школу мне не разрешалось. Я рассказал ему, как слабо сам учился в школе. Он захотел знать почему. Ему не понравилось, что я так плохо успевал в школе, несмотря на все презрение, которое он проявлял по отношению к школьному обучению. Меня смутило это противоречие. Но вот что я понял из нашего разговора: он, вероятно, до недавнего времени учился в школе, возможно, в средней школе или техникуме; и, очевидно, это закончилось плачевно. В противном случае такое полное неприятие школы вряд ли было объяснимо. Он не переставал меня удивлять постоянными противоречиями и загадками и во всем остальном. Иногда он казался мне почти злым. Однажды, когда мы прогуливались по горе Фрайнберг, он вдруг остановился, вытащил из кармана небольшую черную записную книжку – я до сих пор вижу ее перед глазами и мог бы подробно описать – и прочитал мне написанное им стихотворение.

Я уже не помню самого стихотворения и, если быть точным, не смогу отличить его от других стихотворений, которые Адольф читал мне позже. Но отчетливо помню, какое большое впечатление произвело на меня то, что мой друг пишет стихи и носит их с собой точно так же, как я ношу свои инструменты. Когда позднее Адольф показал мне свои рисунки и эскизы – несколько беспорядочные и сбивающие с толку наброски, которые, вообще говоря, были выше моего понимания, – когда он сказал мне, что у него дома в его комнате гораздо больше лучших работ и что он принял решение посвятить всю свою жизнь искусству, тогда до меня дошло, каким человеком был мой друг. Он принадлежал к той особой породе людей, о которых я грезил в самых смелых мечтах. Это был человек искусства, который презирал простой труд ради куска хлеба с маслом и посвятил себя поэзии, рисованию, живописи и хождению в театр. Это произвело на меня огромное впечатление. Меня взволновала духовная сила, которую я в этом увидел. Мои представления о человеке искусства в те времена были еще очень туманными – вероятно, такими же туманными, как и представления Гитлера. Но от этого все становилось еще более притягательным.

Адольф редко рассказывал о своей семье. Обычно он говорил, что разумнее не слишком много общаться со взрослыми, так как эти люди с их особыми представлениями лишь отвлекают человека от его собственных планов. Например, его опекун, крестьянин из Леондинга по имени Майрхофер, вбил себе в голову, что он, Адольф, должен учиться какому-нибудь ремеслу. Зять Адольфа придерживался такого же мнения.

Я могу только заключить, что отношения Адольфа со своей семьей, вероятно, были довольно своеобразными. Из взрослых он, очевидно, принимал только одного человека, свою мать. Вдобавок ему было всего шестнадцать лет – он был на девять месяцев моложе меня.

Как бы сильно его идеи ни отличались от буржуазных представлений, это меня совсем не волновало – напротив! Именно тот факт, что он выделялся среди всего заурядного, привлекал меня еще больше. Посвятить жизнь искусству было, по моему мнению, самым серьезным решением, которое мог принять молодой человек; ведь я тоже втайне рассматривал идею поменять пыльную и шумную мастерскую обойщика на чистые и благородные сферы искусства, отдать свою жизнь музыке. Для молодых людей ни в коем случае не может быть несущественным то, в какой среде начинается их дружба. Мне показалось символичным, что наша дружба родилась в театре, среди замечательных сцен и под мощные звуки великой музыки. В определенном смысле сама наша дружба существовала в этой счастливой атмосфере.

К тому же мое собственное положение было похоже на положение Адольфа. Школа была позади и ничего больше не могла мне дать. Несмотря на мою любовь и преданность родителям, взрослые не очень много значили для меня. И прежде всего, невзирая на многие проблемы, которые одолевали меня, не было никого, кому я мог бы доверять.

Тем не менее вначале это была трудная дружба, потому что наши характеры были совершенно разными. В то время я был тихим, до некоторой степени мечтательным юношей, очень чувствительным и легко приспосабливающимся, а поэтому всегда готовым уступить. Адольф был чрезвычайно вспыльчивым и взвинченным. Совершенно обычные вещи, такие как несколько необдуманных слов, могли вызвать в нем взрывы раздражительности, которые, на мой взгляд, были совершенно несоразмерны значимости вопроса. Но возможно, я неправильно понимал Адольфа. Может быть, отличие между нами состояло в том, что он воспринимал серьезно все, что казалось мне совершенно не важным. Да, это была одна из его типичных черт характера; все вызывало интерес и волновало его – он ни к чему не был равнодушен.

Но, несмотря на все трудности, вытекавшие из наших разных темпераментов, сама наша дружба никогда не подвергалась серьезной опасности. Подобно многим другим молодым людям, мы не охладели и не стали друг к другу равнодушны со временем. Наоборот! Мы очень старались не сталкиваться во мнениях по повседневным вопросам. Кажется необычным, но он, так упрямо придерживавшийся своей точки зрения, мог также быть таким деликатным, что иногда я чувствовал себя пристыженным. Так что с течением времени мы все больше и больше привыкали друг к другу.

Скоро я начал понимать, что наша дружба продолжается главным образом потому, что я был терпеливым слушателем. Но я не был неудовлетворен этой пассивной ролью, так как она давала мне понять, как сильно мой друг нуждается во мне. Он тоже был совершенно одинок. Его отец к тому времени уже два года как умер. Но как бы он ни любил свою мать, она не могла помочь ему в решении его проблем. Я помню, как он, бывало, читал мне длинные лекции о вещах, которые совсем меня не интересовали, о таких, как, например, взимание пошлины у моста через Дунай или сбор средств на улицах для благотворительной лотереи. Ему просто надо было высказаться, и он нуждался в ком-то, кто бы его выслушал. Я часто пугался, когда он обращался ко мне с речью, сопровождая ее энергичной жестикуляцией исключительно для меня. Его никогда не волновал тот факт, что я был единственным его слушателем. Но молодому человеку, который подобно моему другу страстно интересовался всем, что он видел и пережил, необходимо было найти выход своим бурным чувствам. Напряжение, которое он ощущал, снималось рассуждениями об этих вещах. Эти речи, которые он произносил обычно где-нибудь на открытом воздухе, под деревьями на горе Фрайнберг, в рощах у Дуная, казалось, были извержениями вулкана. Это выглядело так, как будто что-то неведомое, из иного мира, вырывается из него. Такую бурю чувств я видел до этого лишь в театре, когда актер должен был выразить какие-то сильные эмоции, и сначала, столкнувшись с такими «извержениями», я мог лишь пассивно стоять разинув рот и забывая аплодировать. Но вскоре я понял, что это не актерская игра. Нет, он не играл роль, ничего не преувеличивал, он это действительно чувствовал, и я видел, что он совершенно искренен. Я снова и снова поражался тому, как легко он выражает свои мысли, как живо ему удается передавать свои чувства, как свободно текут слова с его языка, когда его захватывают эмоции. Сначала на меня производило впечатление не то, что он говорил, а то, как он это говорил. Для меня это было чем-то новым и удивительным. Я никогда не мог себе представить, что человек может производить такой эффект простыми словами. Но от меня он хотел одного – чтобы я соглашался с ним. Вскоре я это понял. Мне было нетрудно соглашаться с ним, потому что я никогда не задумывался над многими вопросами, которые он поднимал.

Тем не менее было бы неправильным предполагать, что наша дружба ограничивалась лишь этими односторонними отношениями. Это было бы слишком недостойно Адольфа и слишком мало для меня. Важно было то, что мы дополняли друг друга. В нем все вызывало сильную реакцию и заставляло его становиться оратором, ведь его эмоциональные вспышки говорили лишь о его страстном интересе ко всему. Я, с другой стороны, будучи натурой пассивной, безоговорочно принимал все его доводы относительно того, что его интересовало, и поддавался им, за исключением вопросов, связанных с музыкой.

Конечно, я должен признать, что притязания Адольфа на меня были безграничны и занимали все мое свободное время. Так как ему самому не было нужды придерживаться определенного расписания, мне приходилось быть всецело в его распоряжении. Он требовал от меня всего, но также был готов сделать все и для меня. На самом деле у меня не было альтернативы. Моя дружба с ним не оставляла мне времени на дружбу с другими людьми, да я и не чувствовал в них необходимости. Адольф для меня значил столько, сколько значила бы дружба с дюжиной других, обычных друзей. Только одно могло бы заставить нас расстаться – если бы мы оба влюбились в одну и ту же девушку; это было бы серьезно. Так как в то время мне было семнадцать лет, это вполне могло бы произойти. Но именно в этом отношении судьба припасла для нас особое решение. Это было такое уникальное решение – я опишу его позже в главе под названием «Стефания», – что вместо того, чтобы разрушить нашу дружбу, оно углубило ее.

Я знал, что у него тоже не было никакого друга, кроме меня. В этой связи я помню одну совершенно тривиальную деталь. Это случилось, когда мы гуляли по Ландштрассе. Из-за угла вышел молодой человек приблизительно нашего возраста, пухлый, щегольски одетый молодой господин. Он узнал в Адольфе бывшего одноклассника, остановился и, ухмыляясь во весь рот, крикнул: «Привет, Гитлер!» Он фамильярно взял его под руку и вполне заинтересованно спросил, как тот поживает. Я ожидал, что Адольф ответит ему в той же дружеской манере, так как он всегда придавал большое значение корректному и вежливому поведению. Но мой друг покраснел от гнева. По опыту я знал, что эта смена выражения лица не предвещает ничего хорошего. «Тебе-то какое дело?» – возбужденно бросил он в ответ и резко оттолкнул его. Потом он взял меня под руку и пошел вместе со мной, не беспокоясь об этом молодом человеке, покрасневшее недоуменное лицо которого я и по сей день вижу перед собой. «Все они будущие госслужащие, – сказал Адольф, все еще разъяренный, – и с такой компанией мне пришлось сидеть в одном классе». Он не скоро успокоился.

В моей памяти всплывает еще один случай. Умер весьма уважаемый мной мой учитель игры на альте Генрих Дессауэр. Адольф пошел со мной на похороны, что сильно удивило меня, так как он не был знаком с профессором Дессауэром. Когда я выразил ему свое удивление, он сказал:

«Я не вынесу, если ты будешь общаться с другими молодыми людьми, разговаривать с ними».

Не было конца поводам, даже пустячным, которые могли его расстроить. Но больше всего он раздражался, когда ему намекали на то, что ему следует стать государственным служащим. Всякий раз, когда он слышал слова «государственный служащий», даже без всякой связи с его собственной карьерой, он впадал в ярость. Я обнаружил, что эти вспышки гнева были в определенном смысле ссорами с его давно умершим отцом, самым большим желанием которого было сделать из него государственного служащего. Эти вспышки были, так сказать, «посмертной защитой».

Неотъемлемой частью нашей дружбы в то время было то, чтобы мое мнение о государственных служащих было таким же низким, как и его. Зная о его яростном неприятии карьеры в сфере госслужбы, я могу теперь понять, что он предпочитал дружбу простого обойщика дружбе тех испорченных баловней, которым было гарантировано покровительство благодаря их связям и которые заранее точно знали, по какой стезе пойдет их жизнь. Гитлер был совершенной им противоположностью. У него все было неопределенно. Существовал еще один положительный момент, который делал меня в глазах Адольфа человеком, дружба с которым была предопределена: подобно ему я считал, что искусство – это самое лучшее, что существует в жизни человека. Конечно, в те времена мы не могли выразить это чувство такими высокими словами. Но на практике мы следовали этому принципу, потому что в моей жизни музыка уже давно стала решающим фактором; в мастерской я работал, только чтобы заработать себе на жизнь. Для моего друга искусство значило даже еще больше. То, как он настойчиво все впитывал, тщательно исследовал, отвергал, его ужасающая серьезность, его постоянно активный ум требовали уравновешивающей силы. И только искусство могло ее дать.

Таким образом, я отвечал всем требованиям, которые он предъявлял к другу: у меня не было ничего общего с его бывшими одноклассниками; я не имел отношения к государственной службе; и я жил исключительно ради искусства. К тому же я много знал из области музыки. Сходство наших наклонностей, равно как и несходство наших темпераментов, крепко спаяло нас.

Я предоставлю другим судить, выбирают ли себе такие люди, которые, как Адольф, находят свой путь с уверенностью лунатика, товарища, необходимого им на конкретном отрезке их пути, случайно, или судьба выбирает за них. Я всего лишь могу сказать, что начиная с нашей первой встречи в театре и вплоть до того времени, когда он бедствовал в Вене, я был таким товарищем Адольфа Гитлера.

## Глава 3. Портрет молодого Гитлера

У меня нет фотографий Адольфа, сделанных в годы нашей дружбы, – вероятно, из этого периода жизни нет ни одной его фотографии. Отсутствие фотографий тех времен совершенно не удивляет. В начале века не было фотокамер, которые можно было бы удобно носить с собой, и даже если бы такие имелись, мы не смогли бы себе такую позволить. Если вы хотели иметь свой портрет, то шли в фотостудию. Это тоже было дорого, и требовалось как следует подумать, прежде чем доставить себе такое удовольствие. Насколько я помню, мой друг никогда не выражал желания сфотографироваться. Он никогда не был тщеславным, даже тогда, когда в его жизнь вошла Стефания. Я полагаю, что существует не более пяти фотографий Адольфа Гитлера, сделанных в годы формирования его личности.

Самая ранняя из известных фотографий изображает Адольфа младенцем в возрасте нескольких месяцев, она была сделана в 1889 году. На ней видны характерные пропорции носа, щек, рта, светлые пронзительные глаза и челка. Что больше всего поражает в этом портрете – огромное сходство мальчика с матерью. Я сразу же заметил его при первой встрече с фрау Гитлер. Его сестра Паула была похожа на отца. Я никогда не знал его, так что я полагаюсь на то, что мне сказала фрау Гитлер.

Фотографии школьных лет Гитлера – это групповые фотографии класса, портретов нет; несмотря на временной интервал между ними, на обеих мы видим все то же инородное лицо, как будто ничто не изменило его. Для меня они отражают неотъемлемую характеристику его личности, этот вид «я остаюсь неизменным». Есть набросок, на котором он изображен в профиль, оставшийся от школьных лет в Штайре (город в Верхней Австрии. – Пер.), когда ему было шестнадцать лет. Художник Штурмлехнер назвал его nach der Natur – «точно воспроизведенный». Конечно, рисунок любительский, но тем не менее я считаю, что он довольно хорошо передал сходство.

Адольф был среднего роста, стройный; в то время он был уже выше своей матери. Телосложение он имел далеко не крепкое, был скорее слишком худым для своего роста и совсем не сильным. В действительности его здоровье было довольно слабым, о чем он первый и сожалел. Ему приходилось особенно заботиться о себе в туманные и сырые зимы, которые преобладали в Линце. Время от времени зимой он заболевал и сильно кашлял. Короче, у него были слабые легкие.

У Адольфа был совершенно прямой и пропорциональный, но ничем не примечательный нос, высокий и слегка скошенный лоб. Я всегда сожалел о том, что даже в те дни он имел привычку зачесывать волосы прямо на лоб. И все-таки это традиционное описание «лоб – нос – рот» кажется мне довольно смешным. Ведь на этом лице глаза выделялись так, что зритель не замечал больше ничего. Никогда в своей жизни я не видел другого человека, во внешности которого – как же мне это сказать?.. – столь доминирующую роль играли бы глаза. Это были светлые глаза его матери, но ее несколько пристальный, пронизывающий взгляд был даже еще более выражен у ее сына и имел еще больше силы и выразительности. Было необъяснимо, как эти глаза могли менять свое выражение, особенно когда Адольф говорил. Для меня его звучный голос значил гораздо меньше, чем выражение глаз. Адольф говорил глазами, и, даже когда его губы не издавали ни звука, я знал, что он хочет сказать. После того как он впервые пришел к нам в дом и я представил его своей матери, она сказала мне вечером: «Какие глаза у твоего друга!» И я вполне отчетливо помню, что в ее словах было больше страха, нежели восхищения. Если меня спросят, в чем можно увидеть исключительные качества человека в годы его юности, я отвечу: «В глазах».

Разумеется, поражало и его необыкновенное красноречие. Но тогда я был слишком неопытным, чтобы придавать ему какое-то особое значение. Я, например, был уверен, что Гитлер когда-нибудь станет великим артистом, поэтом – так я думал сначала, – потом полагал, что он станет великим художником, пока позднее, в Вене, он не убедил меня в том, что его настоящий талант лежит в области архитектуры. Но для этих художественных устремлений его красноречие было бесполезным или даже скорее помехой. И все же мне всегда нравилось его слушать. Его язык был очень грамотным. Он не любил диалект, особенно венский, мягкая мелодичность которого была ему совершенно отвратительна. По-настоящему Гитлер не говорил на австрийском немецком. Пожалуй, в его манере говорить, особенно в ритме речи, было что-то баварское. Возможно, это было благодаря тому, что с трех до шести лет, когда у человека по-настоящему формируется речь, он жил в Пассау, где его отец служил таможенным чиновником.

Нет сомнений в том, что ораторский талант моего друга Адольфа проявился в ранней юности. И он знал это. Он любил говорить, и говорил без остановки. Временами, когда он слишком высоко воспарял в своих фантазиях, я не мог не заподозрить, что все это было лишь упражнением в красноречии. Но потом начинал думать иначе. Разве я не принимал как абсолютную истину все, что он говорил? Иногда Адольф испытывал на мне или других свои ораторские способности. У меня навсегда осталось в памяти то, как, еще не достигнувший восемнадцати лет, он убедил моего отца в том, что тому следует освободить меня от работы в его мастерской и послать меня в Венскую консерваторию. Учитывая трудный, замкнутый характер моего отца, это было значительным достижением. С того момента, как я получил это доказательство его таланта, имевшего для меня решающее значение, я стал считать, что нет ничего такого, чего бы Гитлер не мог добиться убедительной речью.

Он имел привычку акцентировать свои слова размеренными, продуманными жестами. Время от времени, когда он говорил на одну из своих излюбленных тем, например о мосте через Дунай, реконструкции музея или даже о подземной железнодорожной станции, которую он запланировал построить в Линце, я, бывало, прерывал его и спрашивал, как он собирается осуществить эти проекты, – мы были всего лишь жалкими пацанами. И тогда он бросал на меня холодный, враждебный взгляд, как будто совсем не понимал моего вопроса. Он никогда не отвечал; самое большее – делал мне знак замолчать. Позже я привык к этому и перестал считать смешным то, что шестнадцати-семнадцатилетний юноша разрабатывает большие проекты и излагает их мне до последней детали. Если бы я слушал только его слова, весь замысел показался бы мне либо пустой фантазией, либо чистым безумием, но его глаза убеждали меня, что он абсолютно серьезен.

Адольф придавал большое значение хорошим манерам и корректному поведению. Со скрупулезным педантизмом он соблюдал правила поведения в обществе, как бы мало он ни думал о самом обществе. Он всегда подчеркивал положение своего отца, который был в ранге таможенного служащего, приблизительно соответствовавшем чину капитана в армии. Услышав, как он говорит о своем отце, никто никогда бы не подумал, как сильно ему не нравится идея быть государственным служащим. Тем не менее в его манере себя вести было что-то педантичное. Он никогда не забывал передать привет моим домашним, а в каждой открытке от него содержались поклоны моим «достопочтенным родителям».

Когда мы снимали вместе комнату в Вене, я заметил, что каждый вечер он аккуратно кладет свои брюки под матрас, чтобы на следующее утро иметь безупречные «стрелки» на штанинах. Адольф знал цену хорошему внешнему виду и, несмотря на отсутствие у него тщеславия, знал, как лучше всего преподать себя. Он великолепно пользовался своими несомненными актерскими талантами, которые умело сочетал с даром красноречия. Я, бывало, спрашивал себя, почему Адольф, невзирая на все эти явные способности, не сильно преуспел в Вене. И только позже понял, что профессиональный успех совсем не входил в его честолюбивые замыслы. Люди, которые знали его в Вене, не могли понять противоречие между его холеной внешностью, его речью образованного человека и самоуверенным поведением и нищенским существованием, которое он влачил, и считали его либо высокомерным, либо человеком с претензиями. Он не был ни тем ни другим. Он просто не вписывался в буржуазный строй.

Адольф довел голодание до искусства, хотя ел очень хорошо, когда представлялась такая возможность. В Вене у него обычно не хватало денег на еду. Но даже если они у него были, он предпочитал голодать и тратить их на билет в театр. Он не понимал радостей жизни, как их понимали другие. Он не курил, не пил, и в Вене, например, много дней подряд мог питаться лишь молоком и хлебом.

С таким презрением ко всему, что относилось к телу, спорт, который тогда входил в моду, для него ничего не значил. Я где-то прочитал о том, как бесстрашно молодой Гитлер переплыл Дунай. Я не припоминаю ничего подобного; самое большее – мы могли иногда окунуться в речке Родель. Он проявил некоторый интерес к велосипедному клубу, главным образом потому, что зимой они соревновались на катке. И это только потому, что девушка, которую он обожал, каталась там на коньках.

Ходьба была единственным физическим упражнением, которое действительно нравилось Адольфу. Он ходил всегда и везде, и даже в моей мастерской и в моей комнате обычно вышагивал взад и вперед. Я помню, что он всегда был на ногах, мог ходить часами и не уставать. Мы обычно исследовали окрестности Линца во всех направлениях. У него была выраженная любовь к природе, но очень своеобразная. В отличие от других тем природа никогда не привлекала его как объект для изучения. Едва ли я припомню, чтобы видел его с книгой на эту тему. Здесь была граница его жажды знаний. В школе он однажды очень увлекся ботаникой и вырастил небольшой садик различных растений, но это была лишь школьная прихоть, и ничего больше. Подробности его не интересовали, лишь природа как единое целое. Он называл ее «окружающий мир». Это выражение было в его устах таким же привычным, как и слово «дом». Да он и на самом деле чувствовал себя на природе как дома. Еще в первые годы нашей дружбы я обнаружил его особую тягу к длительным ночным прогулкам или даже к ночевкам в каком-нибудь незнакомом месте.

Пребывание на природе оказывало на него необычайное воздействие. Он становился совершенно другим человеком, не таким, каким был в городе. Определенные стороны его характера проявлялись только здесь. Он никогда не бывал таким собранным и сосредоточенным, каким был во время прогулок по уединенным тропинкам в буковых лесах Мюльфиртеля (область севернее Дуная, административный район Верхней Австрии, уголок красивой и несколько мрачной природы. – Пер.) или ночью, когда мы предпринимали недолгую прогулку на гору Фрайнберг. Под ритм шагов его мысли текли более гладко и целенаправленно, чем в каком-то другом месте. В течение длительного времени я не мог понять в нем одно своеобразное противоречие. Когда на улицах ярко светило солнце и свежий, живительный ветер приносил в город запах лесов, непреодолимая сила влекла его с узких, душных улиц в леса и поля. Но едва мы добирались до открытой сельской местности, как он начинал уверять меня, что не смог бы снова жить за пределами города. Для него было бы ужасным оказаться вынужденным жить в деревне. Несмотря на всю любовь к природе, он всегда радовался, когда мы возвращались в город.

По мере того как все лучше узнавал его, я также стал понимать это явное противоречие. Ему нужен был город, разнообразие и изобилие его впечатлений, переживаний и событий; в нем он ощущал, что разделяет его жизнь во всем, что в городе нет ничего, что не вызывало бы его интерес. Ему нужны были люди с их противоположными интересами, честолюбивыми замыслами, намерениями, планами и желаниями. Только в такой атмосфере, полной проблем, он чувствовал себя дома. С этой точки зрения деревня была слишком простой, незначительной, скромной; она не предоставляла достаточного простора для его безграничной потребности в познании всего. Кроме того, для него город был интересен сам по себе как сосредоточение домов и зданий. Понятно было его желание жить только в городе.

Однако ему нужен был достойный противовес городу, который всегда волновал и возбуждал его и постоянно требовал от него талантов и интереса. Такой противовес он находил в природе, которую он не мог пытаться изменить и усовершенствовать, потому что ее вечные законы не находятся во власти человеческой воли. Здесь он снова мог обрести самого себя, так как здесь он не был обязан, как в городе, постоянно вставать на чью-либо сторону.

У моего друга был свой способ заставить природу служить себе. Он имел обыкновение находить уединенный уголок за городом, который посещал снова и снова. Каждый куст и каждое дерево были там знакомы ему. Там ничто не могло побеспокоить его во время размышлений. Природа окружала его, как стены тихой, удобной комнаты, в которой он мог без помех взращивать свои необузданные планы и идеи.

На протяжении некоторого времени в ясные дни он имел обыкновение приходить на одну лавочку на Турмляйтенвег, где устроил себе нечто вроде кабинета на открытом воздухе. Там он читал книги, делал карандашные наброски и рисовал акварелью. Там родились его первые стихи. Другое место, которое позднее стало его любимым, было даже еще более уединенным и укромным. Иногда мы сидели на высоко нависшей скале и глядели вниз на Дунай. Панорама неспешно текущей реки всегда волновала Адольфа. Как часто мой друг рассказывал мне здесь о своих планах! Иногда чувства его переполняли, и он давал волю воображению. Помню, как однажды он так живо описывал мне путешествие Кримхильды в страну гуннов, что мне показалось, будто я вижу могучие корабли царей Бургундии, плывущие по реке.

Совершенно другими были наши дальние экскурсии. Особых приготовлений не требовалось: единственным реквизитом была крепкая палка для ходьбы. Со своей повседневной одеждой Адольф обычно носил разноцветную рубашку и – как знак его намерения предпринять длительное путешествие – вместо обычного галстука надевал шелковый шнурок с двумя свисающими вниз кисточками. Мы не брали с собой еды, но где-нибудь доставали себе кусок черствого хлеба и стакан молока. Какие это были замечательные, беззаботные времена!

Мы презирали железные дороги и автобусы и везде ходили пешком. Когда бы мы ни совмещали наше воскресное путешествие с прогулкой к моим родителям, которая имела для нас то преимущество, что мой отец угощал нас хорошим обедом на постоялом дворе, мы отправлялись в путь достаточно рано, чтобы встретиться с ними в нашем пункте назначения, до которого они ехали на поезде. Мой отец особенно любил небольшую деревушку под названием Вальдинг, которая привлекала нас потому, что поблизости протекала речка Родель, в которой мы любили купаться в теплые летние дни.

В моей памяти остался один случай. Мы с Адольфом вышли с постоялого двора, чтобы искупаться в речке. Мы оба были довольно хорошими пловцами, но моя мать тем не менее нервничала. Она пошла следом и встала на выступающем утесе, чтобы наблюдать за нами. Утес наклонно уходил вниз, к воде, и был покрыт мхом. Моя бедная мать, которая с беспокойством наблюдала за нами, поскользнулась на гладком мхе и съехала в воду. Я находился слишком далеко, чтобы тут же помочь ей, но Адольф немедленно прыгнул за ней в воду и вытащил ее на берег. Он всегда оставался преданным моим родителям. В 1944 году на восьмидесятилетие моей матери он прислал ей продуктовую посылку.

Адольф особенно любил Мюльфиртель. От Пёстлингберга мы, бывало, шли пешком через Хольцпольдл и Элендсиммерль в Грамаштеттен или бродили по лесам, расположенным вокруг Лихтенхагских развалин. Адольф измерял стены, хотя от них немногое осталось, и заносил данные в свой альбом, который всегда носил с собой. Несколькими штрихами он набрасывал изначальный вид замка, пририсовывал ров и подъемный мост, украшал стены причудливыми остроконечными башенками и бельведерами. Там он однажды, к моему удивлению, воскликнул: «Это идеальные декорации к моему сонету!» Но когда я захотел больше узнать об этом, сказал: «Я должен сначала посмотреть, что из этого получится». А по пути домой он признался, что собирается попытаться сделать из этого материала пьесу.

Обычно мы ходили в Сент-Джорджен-он-зе-Гузен, чтобы узнать, какие следы остались от знаменитого сражения Крестьянской войны. Когда наши поиски оказались безуспешны, Адольфу пришла в голову необычная идея. Он был убежден, что люди, которые жили там, должны были иметь какие-нибудь смутные воспоминания об этом великом сражении. На следующий день он снова пошел туда один после тщетной попытки уговорить моего отца дать мне выходной. Он провел там два дня и две ночи, но я не помню, с каким результатом.

Адольф для разнообразия хотел посмотреть на свой любимый Линц с восточной стороны, и мне пришлось совершить вместе с ним неприятное восхождение на гору Пфеннингберг, к которой жители Линца, по его недовольному выражению, не проявляли достаточного интереса. Мне тоже нравилась панорама города, но с этой стороны – меньше всего. Тем не менее Адольф часами оставался в этом непривлекательном месте и делал зарисовки.

Вместе с тем монастырь Святого Флориана и для меня тоже стал местом паломничества, так как в этом месте, где работал и освящал окрестности своей памятью Антон Брукнер (композитор-романтик, органист Линцского собора, преподаватель Венской консерватории (1824—1896); один из крупнейших симфонистов второй половины XIX в., автор 9 симфоний, 4 месс и др., в своем творчестве опирался на традиции церковной католической и народной музыки. – Пер.), мы воображали, что действительно встречали «божественного музыканта» и слышали его вдохновенные импровизации на огромном органе в величественной церкви. Потом мы стояли перед простой могильной плитой, вставленной в пол под хорами, где великий мастер был похоронен десятью годами ранее. Замечательный монастырь вызвал в моем друге величайшее воодушевление. Он стоял перед великолепной лестницей час или больше – по крайней мере, на мой взгляд, слишком долго. А как он восхищался богатством библиотеки! Но самое глубокое впечатление оставил в нем контраст между чрезмерно разукрашенными помещениями монастыря и простой комнатой Брукнера. Когда он увидел ее скромную обстановку, то укрепился в своей вере в то, что на этой земле гений почти всегда идет рука об руку с бедностью.

Такие посещения раскрывали мне характер Адольфа, так как он по своей природе был очень замкнутым. В его личности всегда был определенный уголок, в который он никому не позволял проникнуть. У него были свои непостижимые секреты, и он во многих отношениях всегда оставался для меня загадкой. Но существовал один ключ, который открывал дверь ко многому, что обычно оставалось скрытым:

его восторг перед красотой. Все это разделяло нас, когда мы стояли перед таким величественным произведением искусства, как монастырь Святого Флориана. Затем, воспламененный восторгом, Адольф убирал защитные барьеры вокруг себя, и я в полной мере ощущал радость от нашей дружбы.

Меня часто спрашивали – и даже Рудольф Гесс, который однажды пригласил меня навестить его в Линце, – было ли у Адольфа в те годы, когда я его знал, чувство юмора. Люди из его окружения говорили, что его недостаток ощущается. В конце концов, он был австрийцем, и в нем должна была быть доля знаменитого австрийского чувства юмора. Безусловно, Гитлер, особенно после короткого и поверхностного знакомства с ним, создавал о себе впечатление глубокого и серьезного человека. Эта безмерная серьезность, казалось, затеняла все остальное. Все было точно так же, когда он был молод. К любой проблеме, встававшей перед ним, он подходил с чрезвычайной серьезностью, которая не вязалась с его шестнадцатью или семнадцатью годами. Он был способен любить и восхищаться, ненавидеть и презирать – все это с величайшей серьезностью. Но одного он не мог сделать – отнестись к чему-нибудь с улыбкой. Это касалось даже того, что не интересовало его лично, например к спорту, явлению того времени, – это было так же важно для него, как и что-либо другое. Его проблемам не было конца. Глубокая серьезность не переставала заставлять его энергично браться за новые проблемы, и если в какой-то момент он их не находил, часами размышлял дома над книгами и копался в проблемах прошлого. Эта необыкновенная вдумчивость была самой поразительной чертой его характера. Многие другие качества, характерные для молодости: бездумное времяпрепровождение, жизнь только сегодняшним днем, удобная позиция «чему быть, того не миновать», в нем отсутствовали. Даже «схождение с рельсов» в бурные молодые годы было ему чуждо. Удивительно, но он считал, что все это не приличествует молодому человеку. И поэтому юмор ограничивался самой интимной сферой, словно это было что-то запретное. Обычно его юмор был направлен на людей из ближайшего его окружения, другими словами, на ту область, в которой для него проблем больше не существовало. По этой причине его мрачный и неприятный юмор часто смешивался с иронией, но всегда дружеской. Так, однажды, увидев меня на концерте, где я играл на трубе, он сильно забавлялся, изображая меня, и утверждал, что с раздутыми щеками я был похож на одного из ангелов Рубенса.

Я не могу закончить эту главу, не упомянув об одной из характерных черт Гитлера, которая, как я открыто признаю, кажется сейчас парадоксальной темой для обсуждения. Гитлер был полон глубокого понимания и сочувствия. Он проявлял ко мне самый трогательный интерес. Я мог не говорить ему ни слова, но он точно знал мое настроение. Как часто это помогало мне в трудные времена. Он всегда знал, что мне нужно и чего я хочу. Как бы сильно он ни был занят собой, у него всегда находилось время для дел тех людей, которые его интересовали. И не случайно именно он убедил моего отца разрешить мне изучать музыку и тем самым решающим образом повлиял на мою жизнь. Это, скорее, было результатом его отношения ко мне, стремления участвовать во всем, что касалось меня. Иногда у меня было чувство, что он живет не только своей, но и моей жизнью.

Таким образом, я по памяти нарисовал портрет молодого Гитлера так, как смог. Но на вопрос, тогда неизвестный и невысказанный, который висел над нашей дружбой, я и по сей день не нашел ответа: «Чего хотел Господь Бог от этого человека?»

## Глава 4. Портрет его матери

Когда я впервые встретился с Кларой Гитлер, она была уже сорокапятилетней женщиной и два года как вдовой. Она выглядела так, как на единственной существующей своей фотографии, хотя страдания оставили отчетливые следы на ее лице, а волосы начали седеть. Но Клара Гитлер оставалась красивой женщиной до самой смерти. Всякий раз, когда я видел ее, у меня – не знаю почему – появлялось чувство сострадания к ней, и мне хотелось что-нибудь сделать для нее. Она была рада, что Адольф нашел друга, который ему нравился и которому он доверял, и по этой причине фрау Гитлер тоже любила меня. Как часто она делилась со мной тревогами, которые вызывал в ней Адольф! И как горячо надеялась заручиться моей помощью в том, чтобы убедить сына последовать желаниям его отца в выборе карьеры! Я вынужден был разочаровать ее, но она не винила меня, так как, вероятно, чувствовала, что причины поведения Адольфа лежали гораздо глубже и были неподвластны моему влиянию.

Точно так же, как Адольф пользовался гостеприимством дома моих родителей, я часто ходил проведать его мать и, уходя, неизменно получал приглашение от фрау Гитлер заходить еще. Я считал себя частью их семьи – едва ли кто-то еще навещал их.

Когда я рано заканчивал работу, быстро принимал душ, переодевался и отправлялся на Гумбольдтштрассе. Дом номер 31 был трехэтажным, приятным внешне многоквартирным зданием. Гитлеры жили на третьем этаже. Я взбегал по ступенькам и звонил в звонок, фрау Гитлер открывала мне дверь и оказывала радушный прием. Это искреннее дружелюбие, казалось, немного облегчало страдание, которое можно было прочесть на ее лице. Каждая улыбка, которая мелькала на ее серьезном лице, дарила мне радость.

Я до сих пор отчетливо представляю их скромную квартиру. В маленькой кухне с покрашенной в зеленый цвет мебелью было только одно окно, которое выходило во двор. Жилая комната с двумя кроватями для матери и маленькой Паулы выходила окнами на улицу. На боковой стене висел портрет отца Адольфа; это было типичное лицо государственного служащего, довольно мрачное выражение которого смягчали тщательно подстриженные усы в стиле императора Франца-Иосифа. Адольф жил и занимался в чулане неподалеку от спальни.

Младшей сестре Адольфа Пауле было девять лет, когда я познакомился с этой семьей. Эта довольно миловидная девочка, тихая и сдержанная, внешне не походила ни на свою мать, ни на брата. Она не была смешливой. Мы довольно хорошо ладили друг с другом, но Адольф был не слишком близок с ней, возможно, из-за разницы в возрасте – он всегда нежно называл ее «малышка».

Другим человеком, с которым я познакомился в семье Гитлер, была молодая, слегка за двадцать, женщина с удивительной внешностью по имени Ангела. Ее положение в этой семье меня сначала озадачило, хотя она называла Клару Гитлер мамой, совсем как Паула. Позже я узнал разгадку этой тайны. Ангела, рожденная 28 июля 1883 года, то есть шестью годами раньше Адольфа, была ребенком их отца от предыдущего брака. Ее мать Франциска Матцельсбергер умерла через год после родов. Пять месяцев спустя ее отец женился на Кларе Пёльцл. Ангела, которая, естественно, не помнила родную мать, считала Клару своей матерью. В сентябре 1903 года, за год до моего знакомства с Адольфом, Ангела вышла замуж за чиновника департамента государственных сборов по фамилии Раубаль. Она жила с мужем поблизости в гостинице «Пум Вальдхорн» на Бюргерштрассе и часто приходила навестить мачеху, но никогда не приводила с собой господина Раубаля. По крайней мере, я ни разу с ним не встретился. Ангела была совершенно не такая, как фрау Гитлер. Эта веселая девушка радовалась жизни и любила смеяться. Она привносила в эту семью какую-то жизнь. Она была очень красива, свои прекрасные волосы, такие же темные, как и у Адольфа, она заплетала в косы.

Со слов Адольфа, а также по некоторым намекам его матери, я понял, что Раубаль был пьяницей. Адольф его ненавидел. В нем он видел олицетворение всего, что презирал в человеке. Тот проводил свое время в барах, пил и курил, проигрывал деньги в азартные игры и – сверх того! – был государственным служащим. И как будто этого было недостаточно, Раубаль считал своим долгом поддерживать взгляды своего тестя, побуждая и Адольфа стать государственным служащим. Этого было достаточно, чтобы вызвать у Адольфа сопротивление. Когда Адольф разговаривал с Раубалем, его лицо приобретало поистине угрожающее выражение. Возможно, явная ненависть Адольфа к мужу своей единокровной сестры удерживала Раубаля от визитов в дом на Гумбольдтштрассе. Ко времени смерти Раубаля, которая случилась всего несколько лет спустя после его женитьбы на Ангеле, разрыв между ним и Адольфом уже был полным. Позже Ангела повторно вышла замуж, на этот раз за архитектора из Дрездена. Она умерла в Мюнхене в 1949 году.

От Адольфа я узнал, что от второго брака его отца был также сын Алоис, который провел свое детство с семьей Гитлер, но покинул их, когда они жили в Ламбахе. Этот единокровный брат Адольфа, родившийся 13 декабря 1881 года в Браунау, был старше его на семь лет. Пока его отец был жив, тот пару раз приезжал в Леондинг, но, насколько мне известно, никогда не появлялся на Гумбольдтштрассе. Он не играл сколько-нибудь значительной роли в жизни Гитлера, а также не интересовался политической карьерой Адольфа. Однажды он появился в Париже, затем в Вене, а позднее в Берлине. Первым браком он был женат на голландке, и у них родился сын Вильям Патрик Гитлер, который в августе 1939 года опубликовал брошюру «Мой дядя Адольф»; сын от его второго брака Хайнц Гитлер погиб на Восточном фронте в чине офицера.

Фрау Гитлер не любила говорить о себе и своих заботах, но она находила облегчение, когда рассказывала мне о своих сомнениях относительно Адольфа. Конечно, она не получала большого удовлетворения от неясных и для нее бессмысленных высказываний Адольфа о своем будущем художника. Ее забота о благополучии единственного выжившего сына все больше угнетала ее. Я часто сидел с фрау Гитлер и Адольфом в их крохотной кухоньке. «Твой бедный отец не может спокойно лежать в могиле, – обычно говорила она Адольфу, – потому что ты не делаешь абсолютно ничего, что он хотел для твоего будущего. Послушание – вот что отличает хорошего сына, но ты не знаешь значения этого слова. Вот почему ты так плохо учился в школе и у тебя нет никаких перспектив сейчас».

Постепенно я начал понимать ту боль, которую переносила эта женщина. Она никогда не жаловалась, но рассказала мне о тех тяжелых временах, которые пережила в молодые годы.

Так я узнал – отчасти сам, отчасти из рассказов – обстоятельства жизни семьи Гитлер. Случайно были упомянуты какие-то родственники в Вальдфиртеле (живописная область на северо-западе Нижней Австрии, включает в себя часть Богемского массива. – Пер.), но мне было трудно понять, были то родственники его отца или матери. Во всяком случае, у семьи Гитлер родственники имелись только в Вальдфиртеле, что было совершенно не похоже на других австрийских государственных служащих, родственники которых были разбросаны по всей стране. Только позднее я начал понимать, что отцовская и материнская родословные соединились во втором поколении, так что, начиная с деда, у Адольфа была только одна пара предков. Я помню, что Адольф все же навещал каких-то родственников в Вальдфиртеле. Однажды он прислал мне почтовую открытку из Вайтры, расположенной в той части Вальдфиртеля, что ближе всего к Богемии. Я не знаю, что привело его туда. Он никогда охотно не говорил о своих родственниках в этой части страны, а предпочитал описывать ландшафт, бедный, бесплодный край, являвшийся поразительным контрастом богатой и плодородной долине Дуная Вахау. Этот грубый, суровый крестьянский край был родиной его предков как по материнской, так и отцовской линии.

Фрау Клара Гитлер, урожденная Пёльцл, родилась 12 августа 1860 года в Шпиттале, бедной деревушке в Вальдфиртеле. Ее отец Йохан Баптист Пёльцл был простым крестьянином. Ее мать в девичестве звали Йоханна Хюттлер. Фамилия Гитлер в разных документах пишется по-разному. Есть написание «Хидлер» и «Хюттлер», тогда как «Гитлер» впервые пишется отцом Адольфа.

Йоханна Хюттлер, бабушка Адольфа со стороны матери, была, согласно документам, дочерью Йохана Непомука Хидлера. Таким образом, Клара Пёльцл имела прямую родственную связь с семьей Хидлер – Хюттлер, так как Йохан Непомук Хидлер был братом того Йохана Георга Хидлера, который появляется в журнале регистрации крещений Дёллерсхайма как отец отца Адольфа. Клара Пёльцл поэтому была троюродной сестрой своего мужа. До брака с ней Алоис Гитлер всегда относился к ней просто как к своей племяннице.

У Клары Пёльцл было несчастное детство в бедном и жалком доме, где она была одной из младших из двенадцати детей в семье. Я часто слышал ее рассказы о своей сестре Йоханне. Эта тетка довольно часто присматривала за Адольфом, после того как тот остался без отца. Позднее я познакомился еще с одной из ее сестер, Амалией. В 1875 году, когда Кларе было пятнадцать лет, ее родственник, таможенный чиновник в Браунау Алоис Шикльгрубер, пригласил ее приехать, чтобы помогать его жене в доме. Алоис Шикльгрубер, который только на следующий год взял себе имя Хидлер, превратив его в «Гитлер», был тогда женат на Анне Гласл-Хёрер. Этот первый брак Алоиса Гитлера с женщиной на четырнадцать лет его старше был бездетным, и они в конце концов расстались.

Когда его жена умерла в 1883 году, Алоис Гитлер женился на Франциске Матцельсбергер, которая была на двадцать четыре года его моложе. Детьми от этого брака были единокровный брат Адольфа Алоис и единокровная сестра Ангела. Клара, которая работала в доме в то время, когда он разошелся со своей первой женой, уехала после его второй женитьбы в Вену. Когда его вторая жена Франциска тяжело заболела после рождения второго ребенка, Алоис Гитлер позвал племянницу назад в Браунау. Франциска умерла 10 августа 1884 года, спустя два года после замужества. (Алоис, первый ребенок от этого союза, родился внебрачным и был усыновлен отцом.)

7 января 1885 года, через шесть месяцев после смерти второй жены, Алоис Гитлер женился на своей племяннице Кларе, которая уже ждала от него ребенка, первого сына Густава. Тот родился 17 мая 1885 года, то есть через пять месяцев после замужества, и умер 9 декабря 1887 года.

И хотя Клара Пёльцл была всего лишь троюродной сестрой, супружеской паре нужно было получить церковное разрешение на брак. Прошение об этом, написанное аккуратным, четким почерком государственного служащего Австро-Венгрии, и по сей день лежит в архивах епископата в Линце под регистрационным номером 6. 911/II/2 1884. Этот документ гласит:


«Прошение Алоиса Гитлера и его невесты Клары Пёльцл о разрешении на брак.

Ваше высокопреосвященство,

Эти двое, нижеподписавшиеся в смиренной преданности друг другу, приняли решение вступить в брак. Согласно прилагаемой родословной, их браку мешает каноническое препятствие в виде родства в третьем колене, затрагивающем второе. Поэтому они смиренно просят его преподобие милостиво дать им разрешение на брак на основании следующего: согласно прилагаемому свидетельству о смерти, жених является вдовцом с 10 августа сего года и отцом двоих малолетних детей, мальчика двух с половиной лет (Алоиса) и девочки в возрасте одного года и двух месяцев (Ангелы), для ухода за которыми ему необходима женская помощь, так как он, будучи таможенным чиновником, находится на службе весь день и часто ночью и поэтому едва ли может заниматься воспитанием и обучением своих детей. Невеста заботилась о детях после смерти их матери, и они очень привязались к ней, так что можно справедливо предположить, что их воспитание будет успешным, а брак счастливым. К тому же невеста не имеет средств к существованию, и поэтому маловероятно, что у нее когда-либо появится другая возможность составить себе хорошую партию.

По этим причинам нижеподписавшиеся повторяют свою смиренную просьбу дать им милостивое разрешение на брак, несмотря на родство по побочной линии.


Из епархии был получен ответ, что она неправомочна дать разрешение на брак, и прошение было отправлено в Рим, где оно и было удовлетворено постановлением папского собора.

О браке Гитлера с Кларой разные знакомые их семьи отзывались как об очень счастливом, в чем, очевидно, большую роль сыграл покорный и уживчивый характер его жены. Однажды, говоря о своем браке, она мне сказала: «То, на что я возлагала надежды и о чем мечтала в девушках, не осуществилось в моем браке, – и добавила безропотно: – Но разве такое бывает?»

Быстрое рождение детей одного за другим стало тяжелым психологическим и физическим бременем для этой хрупкой женщины: в 1885 году родился сын Густав, в 1886-м – дочь Ида, которая умерла через два года, в 1887-м – еще один сын Отто, который прожил всего три дня, и 20 апреля 1889 года – снова сын, Адольф. Сколько боли скрывается за этими голыми цифрами! Когда родился Адольф, трое других детей уже умерли. С какой заботой страшно уставшая мать должна была ухаживать за этим четвертым ребенком! Однажды она сказала мне, что Адольф был очень слабым ребенком и она всегда жила в страхе потерять и его тоже.

Возможно, в ранней смерти троих детей повинен тот факт, что их родители были кровными родственниками. Выносить окончательный вердикт я предоставляю специалистам. Но в этой связи я хотел бы привлечь внимание к одному моменту, которому, на мой взгляд, следует придавать очень большое значение.

Самой выдающейся чертой в характере моего друга была, как я в этом сам убедился, необыкновенная твердость во всем, что он говорил и делал. В его характере было что-то жесткое, несгибаемое, непреклонное, упрямое и непоколебимое, что проявлялось в его глубочайшей серьезности и лежало в основе всех других его качеств. Адольф просто не мог изменить свое мышление или склад характера. Все, что заключалось в этих жестких границах, оставалось неизменным навсегда. Как же часто я был этому свидетелем! Помню, что он сказал мне, когда мы снова встретились в 1938 году после тридцатилетнего перерыва: «Вы совсем не изменились, Кубичек, вы только постарели». Если это была правда обо мне, то насколько большей правдой это было о нем! Он никогда не менялся.

Я попытался найти объяснение этой главной черте его характера. Влияние окружающей среды и образование едва ли объясняют ее, но я могу предположить – хотя я абсолютный дилетант в вопросах генетики, – что биологически брак между родственниками в семье должен был зафиксировать определенные черты, и, вероятно, эти «задержавшиеся комплексы» дали такой характер. Именно эта несгибаемость причиняла матери Адольфа Гитлера такие бесчисленные горести.

И еще раз материнское сердце жестоко испытала судьба. Через пять лет после рождения Адольфа, 24 марта 1894 года, она родила пятого ребенка, сына Эдмунда, который также умер ребенком 29 июня 1900 года в Леондинге. Если Адольф, разумеется, не мог помнить рождений первых троих детей в Браунау и разговаривать с ними, то своего брата Эдмунда он помнил хорошо, так как к моменту его смерти Адольфу было уже одиннадцать лет. Однажды он сказал мне, что Эдмунд умер от дифтерита. Самый младший ребенок, девочка по имени Паула, родившаяся 21 января 1896 года, выжила.

Таким образом, безвременная смерть лишила Клару Гитлер четверых из шестерых детей. Наверное, эти ужасные испытания разбили ее материнское сердце. Ей оставалось только одно – забота о двоих выживших детях, забота, которую ей пришлось нести одной после смерти мужа. Небольшим утешением было то, что Паула росла спокойным, послушным ребенком; гораздо больше была тревога за единственного сына, которая кончилась только с ее смертью.

Адольф действительно любил мать. Я клянусь в этом перед Богом и людьми. Я помню много случаев, когда он проявлял любовь к матери, которая была глубже и трогательнее всего во время ее последней болезни. Он всегда говорил о матери только с глубокой нежностью. Он был хорошим сыном. Он не в силах был исполнить ее самое заветное желание – увидеть, как он пошел по надежной жизненной стезе. Когда мы вместе жили в Вене, он всегда носил портрет матери при себе в медальоне. В «Майн кампф» он решительно написал о своих родителях: «Я чтил своего отца, но любил мать».

## Глава 5. Портрет его отца

Хотя его отец уже почти два года как умер к тому моменту, когда я впервые повстречался с Адольфом, он по-прежнему был «всегда присутствующим» в его семье. Мать всячески сохраняла память о нем, так как она, имея такой уступчивый характер, почти полностью потеряла собственную индивидуальность. А все то, что она думала, говорила и делала, было в духе умершего отца. Но ей не хватало силы и энергии, чтобы осуществлять волю отца. Матери, которая все прощала, в воспитании сына мешала ее безграничная любовь к нему. Я мог себе представить, насколько абсолютным и продолжительным было влияние этого человека на своих домочадцев. Это был настоящий патриархальный отец семейства, чей авторитет непререкаем и почитаем. Теперь его портрет висел на самом почетном месте в комнате. На кухонных полках, как я помню, располагались аккуратно разложенные длинные трубки, которые он курил когда-то. В семье они были почти символом его абсолютной власти. Много раз, разговаривая с ним, фрау Гитлер подчеркивала свои слова, указывая на эти трубки, словно они должны были засвидетельствовать то, насколько верно она следовала традициям, заведенным ее мужем.

Адольф отзывался об отце с величайшим уважением. Я ни разу не слышал, чтобы он сказал что-то против него, несмотря на их расхождения во мнениях относительно его карьеры. Причем со временем он уважал его все больше и больше. Адольф не осуждал то, что его отец, пользуясь своей властью, решил будущую карьеру своего сына, потому что считал, что это отцовское право, даже его долг. Совершенно другое дело было, когда Раубаль, муж его единокровной сестры, этот необразованный тип, который был всего лишь мелким служащим департамента государственных сборов, присвоил себе это право. Адольф, безусловно, не позволял ему вмешиваться в свои личные дела. Но авторитет отца продолжал жить и после его смерти, и в борьбе с ним Адольф развил свои собственные способности. Позиция его отца побудила его сначала к тайному, а затем и к открытому неповиновению. Происходили бурные сцены, которые часто заканчивались тем, что отец устраивал ему хорошую порку, как рассказывал мне сам Адольф. Но Адольф противопоставлял этому насилию свое собственное юношеское упрямство, и антагонизм между отцом и сыном становился все острее.

Таможенный служащий Алоис Гитлер все жизнь проявлял выраженную склонность к церемониалам. В результате у нас есть хорошие фотоснимки, на которых он изображен в различные периоды его жизни. Фотографии делались не столько на его свадьбах, которые всегда проходили под несчастливой звездой, а тогда, когда ему следовало продвижение по службе. На большинстве снимков мы видим благородное лицо государственного служащего в парадной форме, состоящей из белых брюк и темного кителя, на котором сияет двойной ряд начищенных до блеска пуговиц. Лицо этого мужчины впечатляет: большая, массивная голова, самая заметная деталь – бакенбарды, скопированные с бакенбард его высшего начальника, императора. Проницательные и неподкупные глаза, глаза человека, который, работая таможенным чиновником, обязан относиться ко всему с подозрением. Но на большинстве фотографий благородство преобладает над «пытливостью» взгляда. Даже снимки, сделанные в то время, когда Алоис Гитлер уже ушел в отставку, показывают, что этот человек был по духу своему по-прежнему на посту. И хотя ему было уже за шестьдесят, в нем не проявлялись какие-либо типичные признаки возраста. На одной из фотографий, вероятно последней, которую также можно увидеть на его могиле в Леондинге, Алоис Гитлер изображен как человек, чья жизнь состояла из службы и долга. Есть также и более ранняя фотография, относящаяся к периоду жизни в Леондинге, которая изображает его как спокойного, состоятельного горожанина, любящего хорошо пожить.

Возвышение Алоиса Гитлера от положения незаконнорожденного сына бедной служанки до должности уважаемого государственного служащего – это путь от ничтожества и низкого социального статуса до высшего ранга, открывшегося ему на государственной службе.

В «Майн кампф» Гитлер писал о своем отце: «Будучи сыном бедного, мелкого торговца, он никогда и не помышлял идти по стопам своего отца. Когда ему было лишь тринадцать лет, он покинул Вальдфиртель и, пренебрегая советом «опытных» селян, отправился в Вену, чтобы научиться какому-нибудь ремеслу. Это было в пятидесятых годах. Вероятно, это было отчаянное решение – отправиться в неизвестность лишь с тремя справочниками по ремонту. К семнадцати годам он уже закончил обучение, но это не дало ему удовлетворения, скорее, наоборот. Длительный период бедности и бесконечной нужды придал ему смелости искать чего-то «повыше». Если когда-то деревенский священник казался беднякам воплощением самых высоких достижений, то в столице таким человеком был государственный чиновник. С упорством мальчика, который «повзрослел» в последние годы детства, семнадцатилетний юноша с головой ушел в осуществление своего нового плана и стал государственным служащим. Думаю, ему потребовалось двадцать три года, прежде чем он выполнил условия, которые он наметил для своего возвращения: он поклялся не возвращаться в свою деревню, пока не «сделает из себя кого-нибудь». Согласно приказу от 25 июня 1895 года он вышел на пенсию в возрасте пятидесяти восьми лет после почти сорока лет непрерывной службы».

Его коллеги по таможенной службе отзываются о нем как о педантичном, исполнительном служащем, который был очень строг и имел свои слабости. Как начальник Алоис Гитлер не был очень популярным. Вне службы он считался человеком с либеральными взглядами, который не скрывает своих убеждений. Он очень гордился своим служебным положением. Каждый день он утром заходил в гостиницу с чиновничьей пунктуальностью. Товарищи, с которыми он обычно выпивал, считали его приятной компанией, но он мог вспылить из-за пустяка и нагрубить, проявляя врожденную жестокость и суровость, которую приобрел на работе.

Внешне карьера отца на государственной службе ничем не отличалась от карьеры тысяч других людей, которые подчинялись дисциплине австро-венгерской таможенной службы, но если взглянуть на ее неофициальный аспект, то возникает другая картина. «Майн кампф» была политической книгой, а не автобиографией, и в ней Адольф Гитлер рассказал о себе ровно столько, сколько считал подходящим для политических целей этой книги. Вполне понятно, что он мог захотеть оправдать тот факт, что он был ребенком от третьего брака своего отца, что его отец был незаконнорожденным, что его мать была дальней родственницей его отца, что он был потомком от брака между родственниками, что он был не первым, а четвертым ребенком своих родителей, одним из двоих детей, выживших из шестерых родившихся.

Незаконное рождение Алоиса Гитлера подтверждает церковная запись в приходе Штронес, согласно которой сорокадвухлетняя служанка Анна Мария Шикльгрубер 7 июля 1837 года родила сына, который при крещении был наречен Алоисом. Крестным отцом был ее хозяин, крестьянин Йохан Труммельшлагер из Штронеса. Насколько известно, ребенок был у нее первым и единственным. Имя отца ребенка мать не назвала.

Анна Мария Шиклырубер вышла замуж за фабричного рабочего Йохана Георга Хидлера в 1842 году, когда внебрачному ребенку было уже пять лет. В церковной книге Дёллерсхайма содержится следующая запись: «Нижеподписавшиеся подтверждают, что Георг Йохан Хидлер, который хорошо известен нижеподписавшимся свидетелям, признал отцовство в отношении ребенка Алоиса от Анны Марии Шикльгрубер и просит, чтобы его имя было занесено в журнал крещений».

Под этой записью стоят имена приходского священника и четырех свидетелей.

В 1876 году Йохан Георг Хидлер снова признал свое отцовство в официальном документе, касавшемся наследства, в присутствии нотариуса в Вайтре. Тогда ему было сорок восемь лет, мать ребенка к тому моменту уже более тридцати лет как умерла, а сам Алоис Шиклырубер в течение многих лет служил на таможне в Браунау.

Так как мальчик не был официально усыновлен после свадьбы его матери, его имя оставалось прежним: Шиклырубер. Он носил бы это имя всю свою жизнь, если бы Йохан Непомук Хидлер, младший брат Йохана Георга, не составил завещание и не завещал скромную сумму внебрачному сыну своего брата. Но он поставил условие, чтобы Алоис взял фамилию Хидлер. И 4 июня 1876 года имя Алоиса Шикльгрубера в регистрационном журнале прихода Дёллерсхайм было изменено на Алоис Хидлер, а местные власти в Мистельбахе утвердили это изменение 6 января 1877 года. С этого момента Алоис Шиклырубер стал называть себя Алоисом Гитлером, именем, которое значило так же мало, как и прежнее, но которое обеспечивало ему наследство.

Однажды, когда мы разговаривали о родственниках, Адольф рассказал мне историю о том, как его отец поменял фамилию. Ничто из того, что когда-либо сделал «старик», не обрадовало его так, как это, так как фамилия Шиклырубер казалась ему такой грубой, такой неучтивой, не говоря уже о том, что она была такой неуклюжей и непрактичной. Фамилию Хидлер он считал слишком скучной и простоватой, а фамилия Гитлер хорошо звучала и легко запоминалось.

Для его отца было характерно, что вместо того, чтобы принять фамилию Хидлер, как это делали остальные родственники, он придумал новое написание «Гитлер». Это было выражением его страсти к бесконечным переменам. Его начальники не имели к этому никакого отношения, так как за все сорок лет службы его переводили на другое место только четыре раза. Города, в которые он получал назначение: Зальфельд, Браунау, Пассау и Линц, были так удобно расположены, что они образовали идеальное место для карьеры таможенного служащего. Но едва он устраивался в одном из этих мест, как начинал менять место жительства. В период его службы в Браунау было отмечено двенадцать перемен адреса; возможно, их было больше. В течение двух лет работы в Пассау он менял место жительства дважды. Вскоре после своего ухода на пенсию он переехал из Линца в Хафельд, оттуда в Ламбах – сначала в гостиницу «Ляйнгарнер Инн», затем на фабрику при швайгбахской кузнице, то есть два переезда за год, – а затем в Леондинг. Когда я познакомился с Адольфом, он помнил семь переездов и учился в пяти разных школах. Неправильным было бы сказать, что эти постоянные перемены были результатом плохих жилищных условий. Безусловно, гостиница «Поммер Инн» (Алоис Гитлер очень любил жить в гостиницах), где родился Адольф, была одной из самых лучших и презентабельных гостиниц во всем Браунау. Тем не менее отец покинул ее вскоре после рождения Адольфа. В действительности он часто переезжал из приличного жилья в более скромное. Главным был не дом, а переезд. Как можно объяснить это странное стремление к перемене мест?

Возможно, Алоис Гитлер просто не хотел оставаться на одном месте, а так как его служба навязывала ему определенную стабильность, он, по крайней мере, хотел каких-то перемен в домашней обстановке. Как только он привыкал к определенному окружению, оно ему наскучивало. Жить означало менять условия жизни; эту черту я заметил и в Адольфе тоже.

Три раза Алоис менял семью. Возможно, действительно это было из-за внешних обстоятельств. Но если это так, судьба, безусловно, играла ему на руку. Как известно, его первая жена Анна очень страдала от его неугомонности, что в конце концов привело к их расставанию и отчасти стало причиной ее неожиданной смерти. Ведь пока его первая жена была еще жива, Алоис Гитлер завел ребенка от женщины, которая стала его второй женой. И опять, когда его вторая жена тяжело заболела и умерла, Клара, третья жена, уже ожидала от него ребенка. Прошло как раз достаточно времени, чтобы ребенок родился в браке. Алоис Гитлер был мужем, с которым было нелегко. Об этом можно было догадаться даже не столько по случайным намекам фрау Гитлер, сколько по ее усталому, напряженному лицу. Это отсутствие внутренней гармонии было, наверное, частично результатом того, что Алоис Гитлер никогда не женился на женщине своего возраста. Анна была на четырнадцать лет его старше, Франциска на двадцать четыре года моложе, а Клара была моложе его на двадцать три года.

Эта странная и необычная склонность отца всегда менять окружающую обстановку является тем более поразительной, что в его жизни это были спокойные, полные достатка времена и не просматривалось ничего, что оправдывало бы такие перемены. В характере отца я вижу объяснение необыкновенного поведения его сына, постоянная неугомонность которого озадачивала меня так долго. Когда мы с Адольфом прогуливались по знакомым улицам доброго старого города – все вокруг мир, спокойствие и гармония, – мой друг иногда впадал в определенное настроение и начинал изменять все, что видел. Тот дом стоит не на своем месте, его следует снести. Там пустой участок земли, который можно застроить. Эту улицу следует откорректировать, чтобы она производила впечатление более узкой. Долой этот ужасный, абсолютно неумело построенный многоквартирный жилой дом! Пусть откроется вид на замок. Так он всегда перестраивал город. Но дело было не только в строительстве. Нищий, стоящий перед церковью, становился поводом к тому, чтобы он начал рассуждать о необходимости государственной программы для стариков, которая покончит с попрошайничеством. Крестьянка, идущая рядом с тележкой с молоком, которую тащит собака жалкого вида, – вот повод для критики общества за отсутствие инициативы в деле предотвращения жестокости по отношению к животным. Два молодых лейтенанта, бесцельно фланирующие по улицам, гордо бряцая саблями, были для него достаточной причиной, чтобы яростно наброситься на недостатки военной службы, которые позволяют такую праздность. Эта склонность быть недовольным установленным порядком вещей, всегда все изменять и улучшать была в нем неистребима.

И эта особенность никоим образом не была приобретена в результате внешнего воздействия, его воспитания дома или в школе; это было внутренне присущее ему качество, которое также явно просматривается в неуравновешенном характере его отца. Это была сверхъестественная сила, которую можно сравнить с мотором, который приводит в движение тысячу колес.

Тем не менее в отце и сыне это качество проявлялось по-разному. Несдержанную натуру отца обуздывал один стабилизирующий фактор – его должность. Дисциплина, необходимая на его должности, задавала его изменчивой натуре цель и направление. Снова и снова тяжесть его служебных обязанностей спасала его от сложностей.

Форма таможенного чиновника служила прикрытием для всего, что могло происходить в его бурной личной жизни. В частности, находясь на службе, он безгранично принимал власть, на которой эта служба стояла. И хотя Алоису Гитлеру были свойственны либеральные взгляды, что не было необычным на австрийской государственной службе, он никогда не ставил под вопрос власть государства, олицетворенную в личности императора. Полностью подчиняясь этой власти, Алоис Гитлер мог безопасно следовать через все опасные рифы и отмели своей жизни, которые иначе могли бы пустить его на дно.

Это также проливает свет на его упрямые попытки сделать из Адольфа государственного служащего. Для него это было больше, чем обычное занятие отца ради будущего сына. Скорее, его целью было направить сына на должность, которая требовала подчинение власти. Вполне возможно, что сам отец не понимал внутренней причины такого своего отношения. Но его решимость в отстаивании своей точки зрения показывает, что он, вероятно, понимал, сколь многое поставлено на карту для его сына. Так хорошо он его знал.

Но Адольф с такой же решимостью отказывался подчиняться желаниям отца, хотя сам он имел лишь смутные представления о своем будущем. Стать художником было бы самым худшим оскорблением его отца, так как это означало бы именно то бесцельное блуждание, ярым противником которого тот был.

Отказ от поступления на государственную службу резко уводил Адольфа Гитлера от дороги его отца; его дорога пошла в другом направлении окончательно и бесповоротно. Это было действительно важное решение в его жизни. В течение последовавших за этим лет я жил рядом с ним и мог наблюдать, как искренне он пытался найти правильный путь в будущее, не просто работу, которая даст ему средства на жизнь, а настоящие задачи, достойные его талантов.

Незадолго до смерти отец привел тринадцатилетнего Адольфа на таможню в Линце в тщетной надежде показать сыну его будущее окружение и работу. В глубине души Адольфа за упрямым отказом следовать по стопам отца стояло его неприятие существующей государственной власти, которая была абсолютной в глазах его отца. Другая дорога вела в неизвестность и закончилась тем, что Адольф Гитлер стал воплощением всей государственной власти в стране, которая не была ему родной. Кажется, что двойственные качества, которые сформировали его характер, движение по своему пути без угрызений совести, с одной стороны, и стремление изменить существующий порядок – с другой, внутренне противоречат друг другу. Но на самом деле они дополняли друг друга. И хотя он привел все вокруг себя в постоянное движение, сам он оставался в центре этого вихря неизменным.

Смерть Алоиса Гитлера была внезапной. 3 января 1903 года – ему было шестьдесят пять лет, и он все еще оставался сильным и активным мужчиной – он шел, как обычно, ровно в десять часов утра, чтобы выпить свой стаканчик. Не подав никакого знака, он вдруг свалился со стула. И умер до того, как успели позвать врача или священника.

Когда четырнадцатилетний сын увидел отца мертвым, он разразился безудержными рыданиями, что явилось доказательством того, что чувства Адольфа к отцу были гораздо глубже, чем это обычно считается.

## Глава 6. Школьные годы Адольфа

Когда я впервые встретился с Адольфом Гитлером, он уже бросил учебу. Формально он посещал реальное училище в Штайре, откуда приезжал домой по воскресеньям, но только ради своей матери согласился предпринять эту «последнюю попытку» как-то использовать свои школьные годы.

Из школьных источников до нас дошли многие подлинные материалы о его успехах. В начальной школе он всегда был среди лучших учеников класса. Он быстро запоминал и добивался успехов без особых усилий. Его школьное обучение, как мне однажды вкратце сообщили, протекало следующим образом.

Фишльхам у Ламбаха, возраст – 6 лет, одноклассная начальная школа, начало занятий 2 мая 1895 года.

Учитель Карл Миттермайер дал ему табель успеваемости, полный высших оценок. Миттермайер был еще жив в 1938 году, когда его попросили вспомнить своего бывшего ученика. Он сказал, что помнит бледного, слабого маленького мальчика, которого каждый день приводила в школу из Хафельда его двенадцатилетняя единокровная сестра Ангела. Маленький Адольф делал все, что ему говорили, и содержал свои вещи в порядке. Больше ему было нечего добавить. В 1939 году, когда Гитлер, будучи государственным канцлером, нанес визит в эту школу, он сел за ту же самую парту, где научился читать и писать. Конечно, он должен был все изменить и поэтому купил старое, хорошо сохранившееся школьное здание и распорядился возвести там новое. Учительница, которая заняла место старого Миттермайера, была приглашена посетить Оберзальцберг со своим классом.

1895—1896 годы. 1-й класс вышеупомянутой школы, Хафельд.

1896—1898 годы. Начальная школа, Ламбах, 2-й и 3-й классы.

В Ламбахе у учителя Франца Рехбергера Гитлер тоже получил все отличные оценки. Он также пел в хоре мальчиков при монастыре.

1898—1900 годы. Начальная школа, Леондинг, 4-й и 5-й классы.

Учителя Сикстль и Браунайс не смогли рассказать ничего особенного о своем ученике, хотя Сикстль вспомнил, что по истории и географии Адольф Гитлер знал больше многих учителей.

1900—1901 годы. Австро-венгерское государственное реальное училище, Штайнгассе, Линц, 1-й класс.

Все переменилось к худшему, как только Гитлер начал учиться в средней школе. В «Майн кампф» он написал о тех годах: «Мой неуспех в школе был гарантирован с самого начала. Я изучал то, что мне нравилось, это было главным, что, по моему мнению, будет полезно художнику. То, что мне казалось не относящимся к делу или не нравилось, я полностью саботировал. Мои школьные табели того периода были полны отметок от «хорошо» и «отлично» до «удовлетворительно» и «неудовлетворительно». Моим коньком были география и всемирная история. Это были мои любимые предметы, по которым я был лучшим учеником в классе».

На основе этого автопортрета можно получить неправильное представление о его школьных годах. И хотя он говорил о них с неохотой и раздражением, тем не менее их тень в определенной степени лежала на нашей дружбе. Так, впечатление, которое у меня осталось от того времени, отличается от всего того, что он написал в своей книге пятнадцатью годами позже.

Сначала одиннадцатилетний мальчик обнаружил, что ему очень трудно влиться в незнакомую окружающую среду. Каждый день ему приходилось совершать долгий путь из города Леондинга до реального училища, расположенного далеко в Штайнгассе. Он часто говорил мне, когда мы, бывало, шли до старой крепостной башни, расположенной на возвышении приблизительно на полпути между Линцем и школой, что переезд был самым замечательным событием в те годы. На дорогу у него уходило больше часа, и это давало ему ощущение свободы, которым он дорожил.

Его одноклассники, главным образом из хороших, зажиточных семей Линца, холодно встретили чужого мальчика, который ежедневно приходил «от крестьян», и преподаватели интересовались им лишь в той мере, в которой этого требовала школьная программа. Это сильно отличалось от начальной школы с ее доброжелательными учителями, которые достаточно близко знали каждого ребенка и проводили вечера с их отцами за выпивкой в гостинице. В начальной школе Гитлер учился в течение всего учебного года без каких-либо существенных усилий. Начав учиться в средней школе, он попытался импровизировать. Это было необходимо, потому что ему не нравилось учить те вещи, которые преподаватели считали важными, но его обычные уловки не могли послужить ему здесь. Он, соответственно, ушел в свою раковину и пустил все на самотек.

В классе его редко кто замечал. У него не было друзей – в противовес начальной школе, – да он их и не хотел. Время от времени один из снобов-одноклассников давал ему понять, что «мальчики, приходящие из города», не должны учиться в реальном училище. Это побуждало его еще больше изолироваться от других учеников. Примечательно то, что ни один одноклассник тех времен никогда, даже много лет спустя, не заявлял о том, что он был с Адольфом в каких-либо близких, дружеских отношениях.

Директор школы Ганс Комменда, который преподавал в 1-м классе математику, поставил Гитлеру «неудовлетворительно». То же самое сделал и учитель естественной истории Макс Энгстлер, которого боялись все. Таким образом, ученик реального училища Гитлер закончил первый год обучения с двумя неудовлетворительными оценками, в результате чего ему пришлось остаться на второй год. Адольф никогда не говорил мне, какова была реакция его отца, но я легко могу ее себе представить.

1901—1902 годы. Реальное училище в Линце, повтор 1-го класса.

Таким образом, ему пришлось начать все сначала. Его классным наставником теперь был преподаватель Эдуард Гуэмер, который преподавал немецкий и французский языки; последний был единственным языком, которым занимался Адольф или, скорее, был вынужден заниматься. Но здесь он, по крайней мере, как-то приспособился к окружающим, пересдал экзамены за 1-й класс и перешел в следующий.

1902—1903 годы. Реальное училище в Линце, 2-й класс.

Он с трудом отучился этот год, и снова его отец был вынужден подписать школьный табель, в котором по математике стояло «неудовлетворительно»: учитель Генрих Драш не преподавал раньше этот предмет Адольфу и поэтому не мог утверждать, что плохая оценка была бунтом против преподавателя. Гитлер ненавидел математику, потому что она была слишком неинтересной наукой и требовала систематического прилежания. Мы часто обсуждали это. В Вене Гитлер понял, что ему понадобится математика, если он хочет стать архитектором, но он не мог преодолеть внутреннюю нелюбовь к этому предмету.

1903—1904 годы. Реальное училище в Линце, 3-й класс.

Третий класс был закончен с двумя неудовлетворительными оценками по математике и немецкому языку, хотя позднее он назвал учителя Гуэмера среди трех преподавателей, к которым питал некоторое уважение. В этом году умер его отец. Преподаватель Гуэмер ясно дал понять фрау Гитлер, что ее сын может перейти в 4-й класс, лишь переведясь в другое реальное училище. Поэтому неправильно было бы говорить, что его выгнали из реального училища в Линце, его просто «передали» в другое учебное заведение.

1904—1905 годы. Реальное училище в Штайре, 4-й класс; осень 1905 года – пересдача выпускных экзаменов для получения аттестата об окончании средней школы.

Сам Гитлер был возмущен тем, как с ним обошлись. Он принял решение «запороть» последний год учебы в Штайре. Он решил, что ему уже хватит школы, и был убежден, что она больше не служит его цели. Те знания, которых ему не хватало, он восполнит путем самообразования. Искусство уже давно существовало в его жизни; с юношеской горячностью он был убежден, что призван стать художником. В противоположность искусству школьная машина страдала серостью и однообразием. Он хотел быть свободным от принуждения и продвигаться вперед самостоятельно. Он презирал своих сверстников, которые были неспособны поступать точно так же. Того, в чем отказали ему его неинтересные знакомые в классах реального училища, он теперь ожидал от своего друга.

Если раньше его держал в школе приказ отца, то теперь к учебе его понуждала любовь к матери. Его учеба в Штайре была протестом, и, прочитав «Божественную комедию» Данте, он стал называть школу «Адским местом». В Шайре Гитлер снимал комнату в доме судебного чиновника Эдлера фон Чикини на Грюнмаркт, 19, но возвращался в Линц, когда только представлялась такая возможность. Результат был плохой, и он не добился ничего, пересдавая выпускные экзамены на аттестат зрелости между 1 и 15 сентября 1905 года: он получил дополнительный неуд по геометрии в добавление к обычному неуду по математике.

Другая, более серьезная борьба шла у него параллельно с постоянными столкновениями с преподавателями: это был духовный конфликт с матерью. Насколько я мог понять, дело было в том, что Адольф старался как можно дольше оберегать ту, которая была для него целым миром, но это оказалось невозможным, раз его провал был окончательным и он не встал на карьерный путь, как того ожидал его отец. Он не мог убедить ее, что должен идти по другой дороге, без указательных знаков, к своей будущей профессии. Что значили плохие отметки в табеле для Адольфа, мы не можем утверждать, но они показали его матери, что ее сын не будет принят в высшее учебное заведение. Какой может быть «другая дорога», он не был уверен сам и оставался в неопределенности еще много лет после ее смерти. Так что свои тревоги о будущем сына она забрала с собой в могилу.

Та темная осень 1905 года была для Адольфа решающей. Ему предстояло либо пересдать экзамены за 4-й класс в реальном училище Штайра, либо бросить образование совсем. Но в действительности ему пришлось решать между тем, чтобы продолжать – ради матери – идти по пути, который он считал ложным и бессмысленным, или признать тот факт, что придется нанести ей тяжелый удар и выбрать «другой путь», о котором он мог сказать только то, что он ведет в искусство. Эти два варианта были равны, но на самом деле никакого решения принимать не пришлось, потому что он уже предпочел бросить школу и следовать по второму пути. Что же касалось мыслей о матери, то я знаю, что они разрывали его на части.

Адольф пережил тяжелый кризис в те осенние месяцы 1905 года, самые ужасные за годы нашей дружбы. Этот кризис обернулся серьезной болезнью. В «Майн кампф» он пишет о респираторном заболевании. Его сестра Паула назвала его кровоизлиянием; другие утверждают, что проблема была с желудком. Я почти каждый день ходил навещать его, лежавшего в постели на Гумбольдтштрассе, главным образом потому, что должен был рассказывать ему о Стефании. Насколько я помню, это была легочная инфекция, вероятно воспаление легких. Я знаю, что еще долгое время после нее он много кашлял, отхаркивая из груди гной, особенно когда погода была сырой и туманной.

Именно по причине этой болезни мать освободила его от посещения школьных занятий, так что в этом отношении это была очень своевременная болезнь. Сейчас невозможно сказать, преувеличивал ли он ее симптомы, была ли она в какой-то степени психосоматической, или же он был предрасположен к такому состоянию. Когда, наконец, он встал с постели, у него в голове уже давно все определилось. Школьные годы для него закончились, и без малейших сомнений или угрызений совести он устремил свои взоры на карьеру художника.

После этого последовали два года без определенной цели. «В суете пустой жизни» он описывает этот этап своей жизни в «Майн кампф» с долей неловкости. Хорошо описывает. Он больше не посещал школу, он не делал ничего, чтобы подготовить себя к какой-то работе, жил со своей матерью и позволял ей содержать себя. Но он не был бездельником: этот период его жизни был заполнен беспокойной деятельностью. Он делал наброски, рисовал, писал стихи, читал. Не могу вспомнить такого времени, чтобы ему было нечем заняться или он скучал. Если случалось так, что ему не нравился спектакль, на который мы пошли, он уходил и с огромным рвением окунался в ту или иную деятельность. Правда, в ней трудно было увидеть какую-либо систему, так как в ней не просматривалось никакой цели или четкой задачи; он просто накапливал впечатления, опыт и материал из окружающей жизни. Цель всего этого он мне никогда не объяснял. Он просто был в поиске – везде, постоянно.

Однако таким путем Адольф нашел способ доказать своей матери, что школьное обучение не имеет полезного завершения, – «можно выучиться гораздо большему самостоятельно», как он объяснил ей. Он вступил в Народное образовательное общество при книжном магазине на Бисмаркштрассе и в Музейное общество, чтобы иметь возможность брать там книги для чтения. Часто посещал отдел абонемента в библиотеке при книжных компаниях Штойера и Л. Хасслингера. Начиная с этого времени я помню Адольфа, всегда окруженного кипами книг, особенно многочисленными томами его любимого произведения Die Deutschen Heldensage – «Саги о немецких героях», – которые всегда были с ним. Часто он просил меня, когда я приходил из шумной обойной мастерской, прочитать ту или иную книгу, чтобы он мог обсудить ее со мной. Внезапно все, чего ему не хватало в школе: трудолюбие, интерес, радость учения, возвратилось. Как Адольф хвастался, он победил школу ее же собственным оружием.

На суде над Адольфом Гитлером за государственную измену, который последовал за неудачной попыткой в 1923 году совершить государственный переворот, преподаватель Гуэмер, бывший его классным учителем в реальном училище Линца на протяжении трех лет, выступил в качестве свидетеля. Он под присягой показал следующее: «(В школьные годы) Гитлер был, без сомнения, одаренным мальчиком, хоть и односторонне одаренным. Он не утруждал себя самодисциплиной, и, так как настойчиво плыл против течения, а также был своевольным, эгоистичным и вспыльчивым, ему, очевидно, пришлось бы приложить большие усилия к тому, чтобы вписаться в школьные рамки. Он также был ленив, так как в противном случае, имея несомненные способности, достиг бы гораздо лучших результатов».

В конце такого неблагоприятного отзыва преподаватель Гуэмер заговорил искренне и добавил: «Тем не менее опыт учит нас, что школьные годы не дают нам много полезного для самой жизни, и, хотя восходящие звезды часто исчезают без следа, школьные отметки не много значат, пока у человека не появится достаточно свободного пространства. Мне кажется, что мой бывший ученик Гитлер подходит под эту категорию, и я от всей души желаю, чтобы он быстро оправился от напряжения и волнений последних событий и дождался воплощения тех идеалов, которые он лелеет в своей груди и которые сделают честь каждому немцу».

Эти слова, написанные в 1924 году, лишены какой бы то ни было «политической» похвалы, которая могла бы окрасить их после 1933 года. Они указывают на поразительное единство между учителем и его бывшим учеником. В словах преподавателя Гуэмера есть намек на то, что идеалы, из-за которых Адольф Гитлер оказался в роли обвиняемого, зародились в годы его обучения в школе. Гитлер не был хорошим учеником даже на уроках немецкого языка, которые вел преподаватель Гуэмер, что доказывают письма и открытки с грамматическими ошибками, присланные мне Адольфом.

Другим учителем, о котором положительно отозвался Гитлер благодаря скорее его политическим взглядам, нежели знаниям, был учитель естественной истории Теодор Гиссингер, который пришел на место Энгстлера. Гиссингер был большим энтузиастом долгих прогулок на открытом воздухе и скалолазания. Он был самым радикальным из учителей в националистическом лагере. Деление людей по политическим взглядам в то время наиболее остро проявлялось среди преподавателей школы, нежели в обществе. Атмосфера, заряженная политическим напряжением, имела более определяющее значение для умственного развития Гитлера, чем школьная программа. Так что получается, что атмосфера больше, чем учебные материалы, определяет ценность школы или ее ненужность. Бросая взгляд назад в прошлое, учитель Гиссингер написал о своем бывшем ученике: «В Линце Гитлер произвел на меня ни плохое, ни хорошее впечатление. Он также не был в классе лидером. Он был худой, с прямой осанкой, его лицо было почти всегда бледно и мрачно, и он выглядел так, будто истощен болезнью; а взгляд его блестящих глаз был очень открытым».

Третьим – и последним – учителем, о котором положительно отозвался Гитлер, был преподаватель истории доктор Леопольд Пётш, единственный из почти дюжины учителей, который, как он сам признался, вызывал его восхищение. Слова, которые он посвятил этому человеку в «Майн кампф», широко известны: «Возможно, для всей моей последующей жизни решающее значение имело то, что судьба дала мне в качестве учителя истории одного из весьма немногих преподавателей, который знал, как четко изложить важные вещи в классе и на экзаменах и отмести несущественное. В моем преподавателе истории докторе Леопольде Пётше в реальном училище в Линце это было воплощено идеально. Пожилой господин, доброжелательный и непреклонный, он имел особый успех благодаря своему дару блистательного красноречия, который не только завораживал, но и воодушевлял нас. Даже сейчас я с теплотой вспоминаю седеющего мужчину, который умел заставить нас забыть о настоящем благодаря своему воодушевлению при изложении материала, умел нас околдовать и провести через прошедшие столетия и во мгле веков наделить живой реальностью все, что относится к сухой исторической памяти. Часто мы сидели переполненные чувствами, а иногда даже были взволнованы до слез».

Леопольд Пётш – единственный человек, имя которого упоминается в «Майн кампф», и Гитлер посвящает ему две с половиной страницы. Такая привязанность, конечно, сильно преувеличена, и доказательством этого является то, что Гитлер окончил школу с единственной удовлетворительной отметкой – по истории, которую, наверное, можно отчасти приписать перемене школы. Даже при этом не следует недооценивать то впечатление, которое этот преподаватель произвел на чрезвычайно восприимчивый молодой ум, и если кто-то говорит, что самым ценным помощником в изучении истории является увлечение, порождаемое этим предметом, то тогда доктор Пётш, безусловно, выполнил свою миссию в данном конкретном случае.

Пётш был родом из мест на южной границе Австрии, и до того как приехал в Линц, он преподавал в Марбург-андер-Драу и других местностях, по которым проходил лингвистический раздел. Поэтому он привнес живой опыт в расовую баталию. Я полагаю, что безусловная любовь к народам, говорящим на немецком языке, которую Пётш сочетал с презрением к государству Габсбургов, была решающим аргументом, расположившим к себе молодого Гитлера. Гитлер остался вечно благодарен своему старому учителю истории, и эта благодарность имела тенденцию расти тем скорее, чем больше времени проходило с того времени, когда Гитлер забросил свое образование. Во время посещения Клагенфурта в 1938 году Гитлер снова встретился с Пётшем в его уединении в монастыре Сент-Андре в Лавантхале и провел с ним час наедине. Свидетелей их беседы не было, но когда Гитлер покинул комнату, он сказал своим сопровождающим: «Вы себе представить не можете, чем я обязан этому старику».[1]

В какой степени на эти мнения Гитлера о своих бывших преподавателях можно положиться – это такой же открытый вопрос, как и противоречивые отзывы о Гитлере его бывших одноклассников. Но дело в том, что – и я этому свидетель – Адольф бросил школу, ненавидя ее. И хотя я всегда заботился о том, чтобы увести любую беседу от темы его школьных лет, он время от времени разражался градом упреков в их адрес. Он не делал никаких попыток поддерживать связь с кем-либо из учителей, даже с доктором Пётшем. Напротив! Он избегал и не замечал их, когда сталкивался с ними на улице.

## Глава 7. Стефания

По правде говоря, не очень приятно быть единственным свидетелем – помимо самой Стефании, – который может рассказать о юношеской любви моего друга, длившейся четыре года, а начавшейся после того, как ему исполнилось пятнадцать. Я боюсь, что, давая картину реальных фактов, разочарую тех, кто ожидает сенсационных разоблачений. Отношения Адольфа с этой девушкой из весьма уважаемой семьи ограничивались тем, что было разрешено существующим кодексом морали, и были абсолютно обычными, если только современная концепция сексуально нравственного поведения не настолько перевернута вверх тормашками, что считается ненормальным, если у двоих молодых людей – какими были Адольф и Стефания – роман и, если говорить коротко, «ничего не происходит».

Я должен извиниться за то, что не называю фамилию этой девушки, а также ее более позднюю фамилию по мужу. Я иногда называл ее людям, которые занимались исследованиями юности Гитлера, в честных намерениях которых был уверен. Стефания, которая была на один или, может быть, два года старше Адольфа, позже вышла замуж за высокопоставленного офицера, а после Второй мировой войны, будучи уже вдовой, жила в Вене. Поэтому читатель поймет мою осмотрительность.

Однажды вечером весной 1905 года, когда мы совершали свою обычную прогулку, Адольф схватил меня за руку и взволнованно спросил, что я думаю о той стройной белокурой девушке, которая прогуливается по Ландштрассе под руку со своей матерью. «Ты должен знать, я в нее влюблен», – решительно добавил он.

Стефания была изящной, высокой и стройной девушкой. У нее были густые белокурые волосы, которые она почти всегда убирала в пучок. И очень красивые глаза – яркие и выразительные. Одета она была исключительно хорошо, а ее манера поведения указывала на то, что она из хорошей, состоятельной семьи.

Ее выпускная школьная фотография, которую сделал Ганс Зивни в Урфаре, была снята немного раньше, чем произошла эта встреча, и Стефании могло быть тогда семнадцать или, самое большее, восемнадцать лет. На ней изображена молодая девушка с миловидными, правильными чертами лица. Выражение лица абсолютно естественно и открыто. Густые волосы, которые она носила на манер Гретель, усиливают это впечатление. В здоровой внешности девушки есть свежесть и отсутствует жеманство.

Вечерняя прогулка по Ландштрассе была в те годы любимой привычкой жителей Линца. Женщины рассматривали витрины магазинов и делали небольшие покупки. Здесь встречались друзья, и молодое поколение предавалось невинным развлечениям. Молодежь флиртовала напропалую, а молодым армейским офицерам это удавалось особенно хорошо. Нам казалось, что Стефания, должно быть, жила в Урфаре, так как она всегда приходила с моста выше главной площади и шла вниз по Ландштрассе под руку с матерью. Мать и дочь появлялись почти ровно в пять часов, а мы стояли и ждали у Шмидторека. Было бы неприличным поздороваться со Стефанией, так как никто из нас не был знаком с этой молодой девушкой. Вместо приветствия был взгляд. И с этого момента Адольф не отводил взгляда от Стефании. В тот момент он менялся, он больше не был самим собой.

Я узнал, что мать Стефании вдова и действительно живет в Урфаре и что молодой человек, который иногда – к большому раздражению Адольфа – сопровождает их, ее брат, изучающий юриспруденцию в Вене. Эта информация значительно успокоила мысли Адольфа. Но время от времени двух этих женщин можно было увидеть в компании молодых офицеров. Бедные, бледные юнцы вроде Адольфа, естественно, не могли надеяться на то, что могут соперничать с этими молодыми лейтенантами в красивой форме. Адольф очень остро чувствовал это и давал волю своим чувствам в красноречии. Его злость в конце концов довела его до стойкой враждебности к офицерскому сословию в целом и всему военному вообще. «Самодовольные болваны» – вот как он обычно называл их. Его страшно раздражало то, что Стефания общалась с такими бездельниками, которые, как он утверждал, носят корсеты и пользуются духами.

Чтобы было ясно: Стефания не имела ни малейшего понятия о том, как сильно Адольф любил ее. Она относилась к нему как к несколько робкому, но тем не менее поразительно настойчивому и верному поклоннику. Когда она улыбкой отвечала на его вопрошающий взгляд, он был счастлив, и его настроение становилось таким, в каком я его никогда не видел: все в мире было хорошо, прекрасно и упорядоченно, и он был доволен. Но когда Стефания, как случалось достаточно часто, холодно не замечала его взгляд, он был уничтожен и готов расправиться с собой и всем миром.

Конечно, все это типично для всех, кто впервые влюбился, и, возможно, появится искушение отмахнуться от чувств Адольфа к Стефании, как от юношеского увлечения. Возможно, так оно и было с точки зрения на это самой Стефании. Но что касается Адольфа, его отношение к ней было больше, чем юношеское увлечение. Тот факт, что оно длилось более четырех лет и даже озаряло последующие годы лишений в Вене, показывает, что чувства Адольфа были глубокими и верными; это была настоящая любовь. Доказательством глубины его чувств является то, что на протяжении этих лет для Адольфа не существовали никакие другие женщины, кроме Стефании, – это так не похоже на обычную любовь мальчика, который всегда меняет объект обожания. Я не могу вспомнить, чтобы Адольф когда-нибудь думал о какой-то другой девушке. Для него Стефания была воплощением самой женственности. Позднее, в Вене, когда Люси Вайдт взволновала его в роли Эльзы в «Лоэнгрине», самой высшей похвалой, которой он мог наградить ее, было то, что она напомнила ему Стефанию. Внешне Стефания идеально подходила на роль Эльзы и других женских ролей в операх Вагнера, и мы провели много времени, размышляя над тем, есть ли у нее необходимый для этого голос и музыкальный талант. Адольф был склонен считать, что так оно и есть. Ее внешность валькирии никогда не переставала привлекать его и возбуждать в нем безграничное волнение. Он написал бесчисленное количество стихов о любви к Стефании. «Гимн возлюбленной» – так называлось одно из них, которое он прочитал из своего небольшого черного блокнота: Стефания, высокородная девица, одетая в темно-синее летящее бархатное платье, ехала на белом коне по цветущим лугам; распущенные волосы золотыми волнами падали ей на плечи; над ней было чистое весеннее небо; все излучало чистую радость. Я и сейчас вижу лицо Адольфа, горящее от лихорадочного, исступленного восторга, и слышу его голос, читающий эти стихи. Стефания настолько полно занимала его мысли, что все сказанное, сделанное или запланированное им на будущее вращалось вокруг нее. Притом что он все больше и больше отдалялся от дома, Стефания приобретала все большее влияние на моего друга, хотя он ни разу не сказал ей ни слова.

Мое представление обо всем этом было гораздо прозаичнее, и я очень хорошо помню наши частые споры на эту тему – а мои воспоминания об отношении Адольфа к Стефании особенно отчетливы. Обычно он утверждал, что, как только он встретил Стефанию, все теперь станет ясно и без слов. Для таких исключительных людей, как он и Стефания, по его словам, не было нужды в обычном словесном общении; необыкновенные люди поймут друг друга интуитивно. Какую бы тему мы ни обсуждали, Адольф всегда был уверен, что Стефания не только точно знала его мысли, но и с воодушевлением разделяла их. Если я осмеливался заметить, что он еще не говорил Стефании о них, и выражал свои сомнения в том, что она вообще может интересоваться такими вещами, он приходил в ярость и кричал мне: «Ты просто не понимаешь, потому что не можешь понять, что значит необыкновенная любовь». Дабы успокоить его, я спрашивал, может ли он передать Стефании знания о таких сложных проблемах одним только взглядом. Он отвечал: «Это возможно! Эти вещи нельзя объяснить. Что есть во мне, то есть и в Стефании». Конечно, я старался не заходить в этих деликатных вопросах слишком далеко. Но был рад, что Адольф так доверяет мне, ведь он ни с кем, даже со своей матерью, не разговаривал о Стефании.

Он ожидал, что Стефания ответит взаимностью на его любовь, предпочтя его другим. Долгое время он мирился с тем интересом, который она проявляла к другим молодым людям, особенно офицерам, потому что считал это чем-то вроде умышленного маневра для сокрытия ее собственных горячих чувств к нему. Но такое его отношение часто уступало приступам неистовой ревности; и тогда Адольф приходил в отчаяние, когда Стефания не обращала внимания на бледного молодого человека, который ждал ее, и вместо него концентрировала свое внимание на молодом лейтенанте, который ее сопровождал. И в самом деле, почему веселая молодая девушка должна была удовлетворяться жаждущими взглядами тайного поклонника, тогда как другие выражали свое восхищение гораздо более изящно? Но я, разумеется, никогда не осмелился бы озвучить такую мысль в присутствии Адольфа.

Однажды он спросил меня: «Что мне делать?» Он никогда раньше не спрашивал у меня совета, и я был чрезвычайно горд, что он сделал это. Наконец, для разнообразия я мог почувствовать свое превосходство. «Это совсем просто, – объяснил я. – Ты подходишь к двум дамам, снимаешь шляпу, представляешься ее матери, назвав ей свое имя, и спрашиваешь разрешения обратиться к ее дочери и сопровождать их».

Адольф с сомнением посмотрел на меня и некоторое время обдумывал мое предложение. Однако, наконец, отверг его. «А что я скажу, если ее мать захочет узнать, чем я занимаюсь? В конце концов, я должен прямо назвать свою профессию; было бы лучше всего прибавить ее к моему имени – «Адольф Гитлер, художник» или что-то вроде этого. Но я еще не стал художником, я не могу представляться так, пока им не стану. Для матери профессия даже больше важна, чем имя».

Я долгое время думал, что Адольф был просто слишком робок, чтобы подойти к Стефании. И все же не робость удерживала его. Его понятия о взаимоотношении полов уже тогда были так высоки, что обычный способ знакомства с девушкой ему казался недостойным. Ввиду того что он был противником флирта в любой форме, он был убежден, что у Стефании нет другого желания, кроме как ждать, пока он подойдет и попросит ее выйти за него замуж. Я совсем не разделял это убеждение, но Адольф – как он обычно поступал со всеми проблемами, которые его волновали, – уже составил тщательно продуманный план. И этой незнакомой девушке, которая ни разу не обменялась с ним ни единым словом, удалось то, что не удавалось ни его отцу, ни школе, ни даже его матери: он составил четкую программу на будущее, которая должна была дать ему возможность – через четыре года – просить руки Стефании.

Мы обсуждали эту трудную проблему часами, в результате чего Адольф поручил мне собирать дополнительные сведения о Стефании.

В Музыкальном обществе был виолончелист, которого я время от времени видел разговаривающим с братом Стефании. От него я узнал, что отец Стефании, высокопоставленный правительственный чиновник, умер несколько лет назад. У ее матери был удобный дом, и она получала пенсию как вдова; на эти средства она давала своим двоим детям самое лучшее образование. Стефания посещала среднюю школу для девочек и уже была зачислена в высшее учебное заведение. У нее было огромное количество поклонников – ничего удивительного, ведь она была так красива. Она очень любила танцевать и в предыдущую зиму ходила с матерью на все большие балы в городе. Виолончелист добавил, что, насколько ему известно, она не помолвлена.

Адольф был чрезвычайно доволен результатами моего расследования – то, что она не помолвлена, он, во всяком случае, считал гарантированным. Был только один момент в моем отчете, который сильно обеспокоил его: Стефания танцевала, и, по уверению виолончелиста, танцевала очень хорошо, и ей это нравилось. Это совсем не вписывалось в образ Стефании, созданный Адольфом. Валькирия, вальсирующая в бальном зале в объятиях какого-нибудь болвана-лейтенанта, – это была для него слишком ужасная картина.

Откуда взялась эта странная, почти аскетическая черта характера, которая заставляла его отвергать все удовольствия юности? В конце концов, отец Адольфа был человеком, который наслаждался жизнью и который, будучи таможенным чиновником приятной наружности, безусловно, вскружил не одну девичью голову. Почему Адольф был совсем другим? Ведь он был весьма презентабельным молодым человеком хорошего телосложения, стройным, а несколько суровые и преувеличенно серьезные черты его лица оживляли необыкновенные глаза, блеск которых заставлял забывать о болезненной бледности. И тем не менее танцы были противны его натуре так же, как курение или распитие пива в баре. Эти вещи просто не существовали для него, хотя никто, даже мать, не поддерживал его в таком отношении к ним.

Будучи его другом столь длительное время, я наконец получил возможность подшутить над этим. Сделав честное лицо, я заявил: «Ты должен брать уроки танцев, Адольф». Танцы тут же стали одной из его проблем. Я прекрасно помню, что одинокие прогулки больше не прерывались дискуссиями на тему театра или реконструкции моста через Дунай, в них теперь преобладала одна тема – танцы.

Как во всех случаях, когда он не мог справиться с чем-то немедленно, он предавался обобщениям. «Представь себе бальный зал, – сказал он мне однажды, – и представь, что ты глухой. Ты не можешь слышать музыку, под которую двигаются эти люди, а затем взгляни на их бессмысленное движение, которое никуда не ведет. Не безумцы ли они?» – «Все это не годится, Адольф, – ответил я. – Стефания очень любит танцевать. Если ты хочешь завоевать ее, тебе придется танцевать так же бесцельно и глупо, как и другие». Это только и было нужно, чтобы привести его в бешенство. «Нет, нет, никогда! – закричал он на меня. – Я никогда не стану танцевать! Понятно тебе? Стефания танцует только потому, что ее заставляет общество, от которого она, к сожалению, зависит. Как только она станет моей женой, у нее не будет ни малейшего желания танцевать!»

Против обыкновения на этот раз собственные слова не убедили его, так как он поднимал вопрос о танцах снова и снова. Я даже подозревал, что дома он втайне пробовал делать несколько осторожных шагов со своей младшей сестрой. Фрау Гитлер купила для Адольфа фортепиано. Я думал, что, возможно, меня скоро попросят сыграть на нем вальс и тогда я в шутку напомню Адольфу насчет «представь, что ты глухой во время танца». Ему не нужна была музыка для движений. Я также намеревался указать ему на гармонию между музыкой и телесными движениями, о которой он, по-видимому, не имел никакого понятия.

Но дальше этого дело никогда не шло; проходили дни и недели, а Адольф продолжал размышлять об этом, пытаясь найти решение. В этом подавленном состоянии ему в голову пришла безумная мысль: он всерьез рассматривал возможность похитить Стефанию. Он изложил мне свой план во всех подробностях и отвел роль, которая была не слишком выигрышной, так как я должен был отвлекать мать Стефании разговором в то время, когда Адольф схватит девушку. «А на что вы оба собираетесь жить?» – задал я прозаический вопрос. Мой вопрос слегка отрезвил его, и дерзкий план был забыт.

В то время Стефания пребывала в неблагоприятном для Адольфа настроении, что сильно ухудшало ситуацию. Она проходила мимо Шмидторека, отвернувшись, как будто Адольфа не существует. Это привело его на грань отчаяния. «Я не могу это больше выносить, – восклицал он. – Я положу этому конец!»

Это был первый и, насколько мне известно, последний раз, когда Адольф серьезно раздумывал о самоубийстве. Он сказал мне, что прыгнет в Дунай с моста и тогда все будет кончено. Но Стефания должна будет умереть вместе с ним – он на этом настаивал. И снова во всех деталях был разработан план. Каждый этап этой ужасной трагедии был описан подробно, включая ту роль, которую придется играть мне; было продумано даже мое поведение как единственного человека, оставшегося в живых. Эта жуткая сцена преследовала меня даже во сне.

Но вскоре небо опять прояснилось, и для Адольфа наступил счастливейший из дней в июне 1906 года, который, я уверен, отпечатался в его памяти так же ясно, как и в моей. Приближалось лето, и в Линце проводился праздник цветов. Как обычно, Адольф ожидал меня снаружи церкви кармелитов, куда я обычно ходил каждое воскресенье со своими родителями. Затем мы заняли свое место у Шмидторека. Эта позиция была чрезвычайно благоприятной, так как улица здесь узкая и праздничные экипажи должны были проезжать совсем близко к тротуару. Полковой оркестр шел впереди вереницы украшенных цветами экипажей, из которых девушки и женщины махали зрителям. Но Адольф всего этого не видел и не слышал; он лихорадочно ждал, когда появится Стефания. Я уже начал терять надежду увидеть ее, когда Адольф схватил меня за руку так сильно, что мне стало больно. Сидя в красивом экипаже, украшенном цветами, мать и дочь свернули на Шмидторекштрассе. Я и сейчас ясно представляю себе эту картину. Мать в светло-сером шелковом платье держит над головой красный зонтик, через который лучи солнца отбрасывают, казалось, словно по волшебству, розовое сияние на лицо Стефании, одетой в красивое шелковое платье. Стефания украсила свой экипаж не розами, как большинство других, а простыми дикорастущими цветами – красными маками, белыми маргаритками и голубыми васильками. В руке Стефания держит букет тех же самых цветов. Экипаж приближается – Адольф воспарил в воздух. Еще никогда он не видел Стефанию такой очаровательной. И вот экипаж совсем близко от нас. Радостный взгляд падает на Адольфа. Стефания посылает ему лучистую улыбку и, выбрав из своего букета цветок, бросает ему.

Никогда еще я не видел Адольфа таким счастливым, каким он был в тот момент. Когда экипаж проехал, он потащил меня в сторону, с душевным волнением глядя на цветок, этот залог ее любви. Я и сейчас слышу его голос, дрожащий от возбуждения: «Она любит меня! Ты же видел! Она любит меня!»

На протяжении последующих месяцев, когда его решение оставить школу послужило причиной конфликта с матерью и он был болен, его любовь к Стефании оставалась единственным утешением, и он хранил ее цветок в своем медальоне. Никогда Адольф не нуждался так в моей дружбе, ведь я был единственным человеком, знавшим его тайну, и только через меня он мог получать вести о ней. Я должен был каждый день ходить на обычное место у Шмидторека и докладывать ему обо всех своих наблюдениях, а также рассказывать, в частности, о том, кто разговаривал с матерью или дочерью. Адольф понимал: то, что я стою один на знакомом углу, несомненно, сильно расстроит Стефанию. Это ее не расстроило, но я умолчал об этом. К счастью, Адольфу ни разу не пришло в голову, что я могу влюбиться в Стефанию, ведь малейшее подозрение в этом означало бы конец нашей дружбе, а так как для этого в действительности не было причины, я мог совершенно незаинтересованно отчитываться перед моим бедным другом.

Мать Адольфа уже давно видела перемену, которая произошла в ее сыне. Однажды вечером – я хорошо помню это, потому что пришел в сильное замешательство, – она прямо спросила меня: «Что происходит с Адольфом? Он с таким нетерпением ждет тебя». Я пробормотал какую-то отговорку и поспешил в комнату Адольфа.

Он был счастлив, когда я приносил ему какую-нибудь новость о Стефании. «У нее хорошее сопрано», – сказал я ему однажды. Он подпрыгнул. «Откуда ты знаешь?» – «Я какое-то время следовал за ней на небольшом расстоянии и слышал, как она говорила. Я достаточно разбираюсь в музыке, чтобы понять, что всякий человек с таким чистым голосом должен иметь хорошее сопрано». Каким счастливым стал от этого Адольф! И я был рад подарить ему, изнывающему в постели, мгновение счастья.

Каждый вечер я должен был возвращаться на Гумбольдтштрассе с вечерней прогулки кратчайшим путем. Я часто заставал Адольфа за каким-то большим чертежом. «Я принял решение, – сказал он совершенно серьезно, выслушав мой доклад. – Я решил построить дом для Стефании в стиле ренессанс». И мне пришлось высказывать свое мнение, особенно относительно того, нравится ли мне форма и размер музыкальной комнаты. Особое внимание, по его словам, он уделил акустике этой комнаты и попросил меня сказать, где должно стоять фортепиано, и так далее и тому подобное. Все это говорилось так, будто не было ни малейших сомнений в том, что эти планы будут осуществлены. Робкий вопрос насчет денег вызвал грубый ответ: «Да к черту деньги!» – это выражение он употреблял часто.

Мы немного поспорили о том, где будет построена его вилла. Как музыкант, я был за Италию. Но Адольф настаивал на том, что ее можно построить только в Германии вблизи большого города, чтобы они со Стефанией могли ездить в оперу и на концерты.

Как только Адольф смог вставать с постели, он отправился в город и занял свое место у Шмидторека. Он был еще очень бледен и нездоров. Как обычно пунктуальные, появились Стефания и ее мать. Увидев Адольфа с бледным лицом и запавшими глазами, она улыбнулась ему. «Ты заметил?» – счастливый, спросил он меня. Начиная с того момента его здоровье быстро пошло на поправку.

Весной 1906 года, когда Адольф уезжал в Вену, он дал мне подробные инструкции относительно того, как я должен себя вести со Стефанией, ведь он был уверен, что она вскоре спросит меня, не заболел ли снова мой друг, раз я стою один. И тогда я должен был ответить следующее: «Мой друг не болен, но ему нужно было уехать в Вену, чтобы учиться в Академии искусств. Когда его учеба закончится, он проведет один год путешествуя – за границей, разумеется». (Я настаивал на том, чтобы мне было позволено сказать «в Италии». «Ладно, хорошо, в Италии».) «Через четыре года он вернется и будет просить вашей руки. В случае утвердительного ответа будут немедленно начаты приготовления к свадьбе».

Пока Адольф был в Вене, мне, естественно, приходилось регулярно посылать ему письменные отчеты о Стефании. Так как дешевле было посылать открытки, нежели письма, Адольф перед своим отъездом назвал мне кодовое слово для обозначения Стефании. Им стало слово «Бенкайзер», фамилия бывшего его одноклассника. Художественная открытка, отправленная мне 8 мая из Вены, показывает, насколько сильно этот Бенкайзер по-прежнему занимал его мысли, несмотря на множество новых разнообразных впечатлений в Вене. «Я жажду возвратиться в свой любимый Линц и Урфар», – написано в ней. Выделенное слово намекает, разумеется, на Стефанию, которая там жила. «Мне нужно снова увидеть Бенкайзера. Мне хотелось бы знать, чем он занят».

Несколько недель спустя Адольф возвратился из Вены, и я встретил его на вокзале. До сих пор помню, как мы по очереди несли его баул, а он настаивал, чтобы я немедленно рассказал ему все о Стефании. Мы торопились, потому что вечерняя прогулка должна была начаться через час. Адольф не хотел верить, что Стефания не спрашивала о нем, ведь он был убежден в том, что она так же стремилась к нему, как и он к ней. Но в глубине души он был рад, что у меня не было случая рассказать Стефании о его грандиозных планах на будущее, так как его перспективы на тот момент были неблестящими. Мы зашли на Гумбольдтштрассе, чтобы только поздороваться с его матерью, и поспешили к Шмидтореку. Волнуясь, Адольф ждал. Точно в обычное время появилась Стефания со своей матерью. Она бросила на него удивленный взгляд. Этого было достаточно – большего ему не было нужно. Но я был в нетерпении. «Ты же видишь, что она хочет, чтобы ты заговорил с ней», – сказал я другу. «Завтра», – ответил он.

Но завтра ничего не случилось, и прошли недели, месяцы и годы, а он не предпринимал никаких шагов к тому, чтобы изменить положение дел, которое доставляло ему столько волнений. Было естественно, что Стефания не шла дальше первого этапа, когда обмениваются взглядами. Самое большее, что Адольф мог от нее ожидать, – это цветок, брошенный ему с шаловливой улыбкой во время беспечного праздника цветов. Кроме того, любое ее движение, выходящее за строгие рамки условностей, уничтожило бы ее образ, который Адольф хранил в сердце. Возможно, даже эта необыкновенная робость была подсказана страхом того, что любое более близкое знакомство может уничтожить этот идеал. Ведь для него Стефания была не только воплощением всех женских добродетелей, но и женщиной, которая проявляла величайший интерес ко всем его обширным и разнообразным планам. Не было другого человека, кроме него самого, которому он приписывал бы столько знаний и интересов. Малейшее отклонение от этой картинки ввергло бы его в невыразимое разочарование.

Конечно, я убежден, что первые слова, которыми он обменялся бы со Стефанией, вызвали бы это самое разочарование, потому что она была, по существу, молодой счастливой девушкой, подобной тысячам других, и, безусловно, у нее были те же самые интересы. Адольф напрасно искал бы те грандиозные мысли и представления, которыми он наградил ее в такой степени, что сделал из нее женское подобие себя самого. Только самая жесткая дистанция могла сохранить этот идол.

Оказалось, что молодой Гитлер, который так глубоко презирал буржуазное общество, тем не менее в своем романтическом увлечении соблюдал его законы и этикет строже, чем многие представители самой буржуазии. Правила буржуазного поведения и этикета стали для него баррикадой, за которой он спрятал свое отношение к Стефании. «Я с ней незнаком» – как часто я слышал от него эти слова, хотя он легко мог преодолеть такое препятствие. Но это строгое соблюдение общественных норм было частью всей его натуры. Это явствовало из его аккуратной одежды и правильного поведения, а также из природной учтивости, которая так нравилась в нем моей матушке. Я никогда не слышал, чтобы он использовал в речи сомнительное выражение или рассказывал двусмысленную историю.

Так что, несмотря на все явные противоречия, эта странная любовь Гитлера к Стефании вписывается в его характер. Любовь была той областью, в которой могло случиться непредвиденное, что могло стать опасным. Сколько людей, имеющих прекрасные замыслы, были вынуждены сойти со своего пути из-за беспорядочных и запутанных любовных связей. Необходимо было соблюдать осторожность!

Инстинктивно молодой Гитлер нашел единственно правильное отношение к своей любви к Стефании: он имел любимую девушку и в то же самое время не имел ее. Он выстраивал всю свою жизнь так, будто эта любимая девушка уже была полностью его. Но так как он сам избегал любой личной встречи, эта девушка – хоть он и видел, что она вполне земное существо, – оставалась в мире его мечты, и на нее он мог проецировать свои желания, планы и идеи. И таким образом он не давал себе отклониться от своего собственного пути; в действительности эти странные отношения – благодаря силе любви – укрепили его собственную волю. Он представлял Стефанию своей женой, строил дом, в котором они вместе жили, окружал его великолепным садом и обставлял его так, как на самом деле он сделал позже на Оберзальцберге, но без нее. Это смешивание мечты и реальности было характерной чертой молодого Гитлера. И всякий раз, когда возникала опасность, что любимая совершенно исчезнет в царстве фантазий, он спешил на Шмидторек и убеждался, что она действительно ходит по земле. Гитлер был тверд в выборе своего пути не благодаря реальной Стефании, а благодаря воображаемой. Так, Стефания была для него в двух ипостасях: одна ее часть была реальной, а другая – желанной и воображаемой. Во всяком случае, Стефания была самой прекрасной, самой плодотворной и самой чистой мечтой его жизни.

## Глава 8. Увлечение Рихардом Вагнером

Я намеренно поставил рядом главы, посвященные первой любви Гитлера и его страстному увлечению Рихардом Вагнером. Они связаны друг с другом, потому что Стефания воплощала для Гитлера саму женственность в одной идеальной женщине, – это определило тот путь, по которому он будет следовать много лет. Рихард Вагнер – и человек, и его произведения – был олицетворением всего немецкого искусства. Стефания никогда не смогла бы исполнить ту роль, которую требовали от нее его замыслы и стремления, если бы она – по своей внешности, поведению и манерам – не была равной тому женскому идеалу, изображенному Рихардом Вагнером в своих великих музыкальных драмах. Адольф видел свою любовь в образе Эльзы, Брунгильды, Евы из «Нюрнбергских мейстерзингеров»; в каком-то смысле она была творением вдохновения самого мастера и спустилась, как это было предопределено, из мира вагнеровской мечты в реальность.

Отношение Гитлера к Стефании было одной из сторон его восхищения Вагнером. Если посмотреть под другим углом зрения, то с первого мига, когда он увидел Стефанию, его чувства к Рихарду Вагнеру стали настоящей страстью, но только когда его любовь расцвела, его художественные склонности превратились в преданность. Тот факт, что эта любовь была односторонней и никогда не имела серьезного отклика, а потому и никогда не была востребованной, даже еще сильнее влек его к великому мастеру, в чьих произведениях он мог найти успокоение и утешение, в которых ему отказывала его горько-сладкая любовь. С ранней юности и до своей смерти Гитлер оставался верным человеку из Байройта. Точно так же, как Стефания в ходе этих необычных романтических отношений, которые не были таковыми в обычном понимании этого слова, стала существом из его фантазий, постепенно, с годами Адольф Гитлер, вероятно, создал своего собственного «личного» Вагнера, добавив к своему восприятию этого человека многое из того, что было плодом его воображения.

Музыкальное образование Гитлера было весьма скромным. Помимо его матери, большую роль в нем сыграл отец Леонард Грунер из хора при бенедиктинском монастыре в Ламбахе, который обучал Адольфа как хориста в течение двух лет. Когда мальчик пришел в хор, ему было восемь лет – чрезвычайно восприимчивый возраст. Те, кто знает уровень культуры в этих старых австрийских учреждениях, оценят то, что едва ли можно было получить лучшее музыкальное обучение, чем в хоре под хорошим руководством. К сожалению, это многообещающее начало не имело продолжения, хотя чистый, уверенный голос юного Гитлера радовал всех, кто слышал его пение. Его отца, очевидно, это мало интересовало. В табелях мальчика за начальную школу по пению всегда стояло «отлично», но в реальном училище не было никакого музыкального обучения. Всякий, кто хотел получить его, должен был платить за частные уроки или идти в музыкальную школу. Из-за того, что ежедневно ему приходилось тратить больше двух часов на дорогу между Леондингом и реальным училищем, у Адольфа не было бы времени на частные музыкальные уроки, даже если бы его отец относился к этому благосклонно.

# Примечания

1

В заключение греко-югославской кампании Гитлер снова навестил Пётша в Клагенфурте 27 апреля 1941 г.