# Норманны. Покорители Северной Атлантики

Гвин Джонс

Книга Гвина Джонса посвящена открытию и заселению Северо-Западной Атлантики. Норманны были непревзойденными мореходами и опередили в кораблестроении другие народы Европы на целых три столетия. Вы познакомитесь с их героическими деяниями, династическими распрями и необыкновенной страстью к покорению неведомых земель.

Отчеты о находках археологов, отрывки из средневековых летописей и исландские саги органично сплетены автором в единый узор увлекательного повествования.

В формате a4.pdf сохранен издательский макет книги.

## Предисловие

Эта книга рассказывает о путешествиях древних норманнских мореплавателей далеко на запад от материковой Скандинавии, через северную часть Атлантического океана, к новым, пригодным для обитания землям. Она повествует об открытии и изучении территорий Исландии, Гренландии и восточного побережья Северной Америки, а также о попытках заселения этих земель. Это история больших надежд и высоких устремлений.

В Исландии норманны проявили безграничную выдержку и стойкость, не оставшуюся без вознаграждения; в Гренландии – решимость после целой полосы неудач; а в Северной Америке предприняли рискованное вторжение, а затем вынуждены были отступить. Во всех трех странах норманны балансировали фактически на грани выживания. В двух случаях их попытка закрепиться на новой территории окончилась неудачей. И все же нам следует осторожнее употреблять слово «неудача». Путешествия в Винланд продемонстрировали то, что мы сейчас считаем само собой разумеющимся: пара сотен европейцев, располагая самым скудным снаряжением и оружием, мало в чем превосходящим оружие аборигенов, не могла покорить в начале XI столетия огромный континент. И все же они достигли его и позднее продолжали посещать эти земли (пусть и нерегулярно) в течение многих столетий. Это, без сомнения, свидетельствует об огромном потенциале и отваге норманнов. Да и заселение исландцами юго-западного побережья Гренландии и проживание их здесь в течение пяти столетий, пока последние жители колонии не погибли самым таинственным образом, можно счесть неудачей лишь в том смысле, в каком неудачей является путешествие Скотта к Южному полюсу, стоившее ему стольких человеческих жизней. Что же касается Исландии, то, принимая во внимание ее ярко выраженную материальную культуру и самобытную литературу, мы можем говорить о несомненном успехе, оправдавшем все труды и старания первых колонизаторов.

Все путешествия норманнов на запад и заселение ими новых земель описаны в специальных трудах, которые посвящены либо стране в целом, либо некоторым отдельным аспектам ее истории. Исландия, Гренландия и Винланд могут фигурировать в качестве отдельных глав или параграфов в повествовании, охватывающем эпоху викингов в целом. Новейшие научные открытия и переводы наиболее важных средневековых документов являются главным источником наших знаний по проблеме открытия и заселения норманнами территорий в северозападной части Атлантики. Археология, история, география и другие соподчиненные им науки помогают нам полнее воссоздать общую картину событий.

Данная книга появилась в результате значительно возросшего интереса к эпохе викингов и к их героическим деяниям. В результате появились такие англоязычные работы, как «Викинги» Иоанна Брендстеда, «Викинги» Хольгера Арбмена и «Эпоха викингов» П.Х. Сойера. Интерес ученых и общественности в целом к атлантическим путешествиям и колонизации новых земель был вызван прежде всего тремя событиями: во-первых, путешествием к Винланду в 1956 году Йоргена Мельдгарда и исследовательскими работами Хельге Ингстада, который занимался поиском норманнских стоянок на Ньюфаундленде и Лабрадоре. Точная протяженность и продолжительность путешествий викингов на юг, к Винланду, еще долго будет оставаться объектом загадок и предположений, но уже сейчас становится очевидным, что именно северная часть Ньюфаундленда называлась в норманнской географической традиции Винландский мыс.

Вторым событием, вызвавшим интерес у широкой общественности к путешествиям норманнов, стало открытие церкви Тьодхильд неподалеку от фермы Эйрика Рыжего в Браттахлиде (Гренландия) осенью 1961 года, а также ее частичные раскопки летом 1962 года. Нет нужды подчеркивать то значение, которое имеет для археологов и историков обнаружение христианской церкви далеко на западе от исландских берегов. Эта находка стала важным подтверждением той информации, которая содержится в одной из частей «Сказания об Эйрике Рыжем», а также гренландско-винландской традиции в целом.

Третьим событием, напомнившим нам о походах викингов, стал подъем в 1962 году из вод фьорда Роскильда в Дании пяти норманнских кораблей, чьи черные, пропитанные водой шпангоуты стали для нас первым наглядным образцом различных видов кнеррир, своего рода океанских кораблей, доставлявших норманнских мореходов к знакомым и незнакомым берегам островных земель Севера.

Благодаря любезности датских ученых я смог лично осмотреть развалины церкви Тьодхильд и поднятые со дна моря корабли. Что касается области, известной как Винландский мыс, то о ней я много и плодотворно беседовал с Йоргеном Мельдгардом из Национального музея Дании, а также с исландцами Кристианом Эльдьярном и Торхаллуром Вильмундарсоном, которые участвовали в раскопках, проводившихся Хельге Ингстадом в 1962 году в районе Священного залива острова Ньюфаундленд.

При изложении фактов и переводе документов я пользовался ставшими уже привычными англизированными формами топонимов и имен: Гудбранд, Торхалл, Рейкьявик. При обращении к более поздним эпохам я использовал современные формы: Гудбрандур, Торхаллур… Разумеется, последовательность в употреблении терминологии – вещь сама по себе замечательная, но малодостижимая для всех, за исключением специалистов, которые в любом случае будут обращаться за информацией к оригинальным текстам. Что же касается переводов, то я искренне надеюсь, что они не только донесут до читателя суть вопроса, но и пробудят в нем живейший интерес к тем произведениям, которые я попытался перевести.

В заключение не могу не выразить своей признательности тем, кто так или иначе помог мне в работе над этой книгой, – своим гостеприимством, предоставлением мне опубликованной и неопубликованной информации, а также денежных сумм, необходимых для проведения ряда исследований. Я выражаю мою благодарность таким учреждениям, как Уэльский университет, направивший меня в научную командировку в Исландию в 1961 году; Национальному музею Дании и его директору. И наконец, самую большую благодарность я обращаю к моей жене Элис – за ее поддержку, мудрые советы и практическую помощь во время работы над этой книгой.

Теин Джонс

## Часть первая. История

### Глава 1. Исландия

#### До прибытия норманнов

Мы не знаем, кто первым увидел берега Исландии и что занесло его в эти края – желание расширить торговые горизонты, божественное вдохновение или же просто мощный ураган… Но он был храбрым человеком, а может быть, просто невезучим, и произошло это знаменательное событие несчетное количество лет назад.

Норманны впервые совершили плавание вокруг острова в 860 году (как известно из летописей). Лодки ирландских отшельников достигли его юго-восточного побережья в конце VIII столетия. Но вполне возможно, что история Исландии начинается задолго до этого времени. За последние тридцать лет мы узнали, что жажда познания заставляла древних мореходов пускаться в такие путешествия, которые показались бы совершенно немыслимыми историкам XIX столетия. И это утверждение справедливо как для Северного полушария, так и для Южного – для Атлантического и Тихого океанов. За 2500 лет до нашей эры, а может быть, и еще раньше, именно море было главным связующим звеном между людьми, так что, например, погребальный ритуал людей эпохи мегалита, проживавших на территории Испании, Португалии и Франции, распространился по морю на западные острова и полуострова, а оттуда – на север через Ирландское море и Пентландский залив. С тех пор западные морские пути нередко посещались различными кораблями. Жажда выгоды или политика неизменно влекли людей по однажды проторенным маршрутам, как то было с финикийцами, плававшими в Африку, и бристольскими купцами, которые вели в XV веке незаконную торговлю с Гренландией. Сведения об этих странах и ведущих к ним путях не выветрились из людской памяти. Кто-то знал, а кто-то предполагал, что где-то далеко в океанских просторах лежит обетованная земля, страна Вечной Молодости, желанное пристанище, место, богатое промысловой рыбой. Поэтому нет ничего невозможного в том, что греческий астроном, математик и географ Пифей приобрел во время своего пребывания в Британии немало сведений о мифической стране под названием Туле.

К сожалению, до нас не дошли сочинения самого Пифея, в которых тот рассказал о своем путешествии к Британским островам и дальше на север (330–300 гг. до н. э.). Взамен этого мы должны довольствоваться отрывками сведений, нередко противоречащих друг другу. Эта информация поступила к нам от всевозможных посредников, которые, в свою очередь, черпали сведения у поздних греческих географов. Именно таким невероятным путем до нас впервые дошло название Туле. Не стоит, однако, думать, что под Туле Пифей имел в виду страну, ныне известную как Исландия. Туле находился в 6 милях плавания к северу от Британии (Страбон и Плиний), а проплыв еще один день на север, можно было встретить замерзший океан (Плиний). Во время летнего солнцестояния солнце там можно было видеть в течение всех суток (Клеомед), а если и наступала ночь, то очень короткая: в одних местах она длилась два часа, в других – три (Гемин). Все это, безусловно, характерно для Исландии. Но Пифей говорит о Туле как о стране, населенной варварами, и сообщает о них весьма достоверные сведения. Так, по словам Пифея, у варваров очень мало домашних животных, а питаются они в основном просом, кореньями, а также небольшим количеством фруктов. Те, у кого есть зерно и мед, делают из них напиток. После того как зерно сжато, его складывают в большие крытые помещения и там молотят, поскольку холодный климат и обильные дожди не позволяют этого делать на открытом воздухе. Современным археологам ничего неизвестно о подобных поселениях в Исландии, да и то немногое, что мы знаем о похолодании в Северном полушарии во времена Пифея, делает сближение мифической Туле с Исландией еще менее вероятной. Гораздо больше оснований считать таким «крайним севером» западное побережье Норвегии. Не исключена также вероятность того, что это были Шетландские или даже Оркнейские острова. Если верить Страбону, Пифей утверждал, что в этих широтах земля, море и воздух состоят не из различных элементов, но вследствие замерзания являют собою некое смешение всех трех материй, из-за чего по морю невозможно плавать на кораблях. Это Пифей видел собственными глазами. Но что именно он видел – густой туман и рыхлый губчатый лед (так называемую шугу) или же просто некоторый фантом, порожденный воздействием на человеческое воображение сумеречного субарктического дня, – этого нам не дано знать. На этом наши сведения о стране Туле обрываются, и Исландия так и не входит в исторические летописи того времени.

Но если не финикийцы и не греки, то, возможно, римляне достигли первыми берегов Исландии. Наиболее вероятным периодом для подобных открытий был период контроля Каравзия над Британией – либо как наместника Нижних земель, либо как властителя Британии (около 286–293 гг. н. э.). Но мы не располагаем никакими литературными свидетельствами относительно такого открытия, а археологические находки слишком скудны и недостоверны: всего лишь три римские медные монеты периода 270–305 годов н. э. (эти даты охватывают период правления императоров, изображенных на монетах). Две из них были найдены у Брагдарвеллира в Хамарсфьорде, а еще одна – в округе Гвальнес в Лоне (все три – в юго-восточном углу острова). И именно эта область являлась наиболее вероятной пристанью для приплывавших с юга кораблей. Но вряд ли мы можем утверждать, что столь мелкие монеты (к тому же в таком ничтожном количестве) были привезены в Исландию своими первоначальными владельцами – будь то римляне или шотландцы. Скорее всего, их завезли на остров норманны, прихватившие их где-то за границей: либо как часть добычи, либо как сувенир на память или же по какой-либо иной, столь же достоверной причине. Во всяком случае, если какой-либо римский корабль и заплывал так далеко на север – намеренно или волей случая, – не существует никаких свидетельств о его возвращении, и эти три монеты – единственная память о таком путешествии и (если мы взвесим опасности океана и суровость исландского климата) о команде этого корабля.

Тем временем многочисленные корабли продолжали бороздить морские пути на западе. На смену людям эпохи мегалита пришли кельтские завоеватели бронзового века, путешествовавшие как по морю, так и по суше. В течение следующего тысячелетия существовал непрерывный торговый и культурный обмен между континентами и островами западной Британии, пока, наконец, в начале эпохи раннего христианства миссионерский пыл кельтских святых не соединил в единое культурное целое Ирландию и Британию, Корнуолл, Уэльс и Стратклайд. В V и VI веках н. э. лишь благодаря этим западным путям народы Британии и Ирландии могли поддерживать связь с остатками римской цивилизации в Галлии и Западном Средиземноморье. Мореходство процветало во все века, так что когда ирландские святые и пилигримы начали подыскивать еще более уединенные и удаленные острова, то в их распоряжении оказались превосходно снаряженные корабли и практически неисчерпаемый опыт морских путешествий. Лодки ирландцев были сделаны из дерева, которое обтягивалось шкурами (кориа). Среди них были и совсем маленькие, сооруженные из двух с половиной шкур. Именно на подобной лодке три ирландских пилигрима прибыли в 891 году в Англию с визитом к королю Альфреду. Другие суда были гораздо больших размеров, так что на каждом могло уместиться по меньшей мере два десятка человек с личным имуществом и провизией. На таких кораблях ирландцы из монастырей Арана, Бангора, Клонферта и Клонмэкнойса на веслах и под парусами доплывали до британского побережья, а оттуда направляли свои суда в Северную Атлантику. Между Шотландией и Оркнейскими островами лежит узкий пролив, который нередко посещают штормовые ветры и ураганы. Все эти опасности нимало не смущали ирландских мореплавателей, хотя порой бурное море разбивало их корабли в щепки. От Оркнейских островов до Шетландских им надо было проплыть 50 миль и еще 200 миль – от Шетландских до Фарерских островов. Отсюда до Исландии оставалось еще около 240 миль, тогда как по прямой – от мыса Малин на севере Ирландии – им пришлось бы преодолеть не менее 600 миль. И все же дальнейшее проникновение на север было неизбежным, особенно если учесть известный эффект северной фата морганы, легко сокращающей то расстояние, на котором обнадеженному путешественнику становится видна земля. Не так-то легко бывает отделить истину от вымысла в жизнеописаниях кельтских святых, тем более если эти святые – ирландцы. И это не может не вызывать у нас сожаления, поскольку в их «Имраме» (историях путешествий) встречаются описания, по-видимому отражающие опыт пребывания в северных широтах, – как, например, киты, выпускающие фонтаны воды, и извержения вулканов. Никакие испытания не были чрезмерны для тех, кто искал уединенного пристанища, хотя тем, кто в конце концов нашел его – в пещерах и хижинах отдаленных островов, – оставались лишь молитва, одиночество и суровая аскеза.

Неумолчный вопль, возносящийся к облачным небесам,
Искренняя и благочестивая исповедь, потоки истовых слез.
Холодная и жесткая постель, подобная ложу осужденного,
Краткий тревожный сон и горькие рыдания до рассвета…
Один в своей маленькой хижине, совершенно один,
Сам я пришел в этот мир и сам уйду из него.

Другие стихи звучат более оптимистично – как, например, строки из анонимной поэмы XII столетия, найденной в хижине отшельника на острове Святого Колумбы:

Как радостно мне находиться в глубине острова,
С вершины скалы мне виден безбрежный моря простор.
Там я могу наблюдать пестрые стаи птиц
Над океаном и видеть могучих китов – величайшее
из чудес.
Я могу наблюдать за сменой его приливов и отливов;
И теперь меня могли бы называть «человек, навсегда
покинувший Ирландию».

Для большинства этих преданных Богу людей «путешествовать во имя Христа» означало невозможность возвращения домой. Во имя Господа они принимали голодную или насильственную смерть, а также все опасности, подстерегающие их на земле и на море. Быть паломником означало полное и безоговорочное самоотречение[1].

Наиболее известная из ирландских «Имрама» и ближе всего связанная с историей Исландии – это легенда, повествующая о путешествиях Святого Брендана.

Однажды святой и его спутники во время плавания по морю увидели к северу от себя высокую гору, вершина которой была окутана клубами дыма. Когда же их корабль поднесло еще ближе к острову, они обнаружили берег столь высокий и крутой, что едва смогли разглядеть его верхний край. И эта похожая на стену скала пылала, как угли. На берегу они, по воле обитавших здесь духов зла, потеряли одного из своих товарищей. Когда же наконец, благодаря божественному соизволению, они смогли отплыть прочь, то, оглянувшись назад, увидели, что гора теперь была свободна от дыма – она то выплевывала пламя к небесам, то втягивала его назад, и вся поверхность горы от вершины до самого моря была подобна пылающей стене огня. Все это описание напоминает извержение вулкана возле южного побережья гористого острова.

Но и в Средиземноморье было немало своих вулканов, описания которых нередко встречаются в классической литературе, так что мы все-таки не можем быть до конца уверены в подлинности описанного в «Имраме». По сути, для того, чтобы быть полностью уверенными в том, что ирландские монахи не только знали об Исландии, но и жили там за шестьдесят – семьдесят лет до прихода норманнов, нам следует обратиться не к чудесным историям об ирландских святых, и даже не к свидетельству Беды[2] (текст которого сильно напоминает историю Пифея), повествующего о том, что в шести днях плавания к северу от Британии находится остров под названием Туле, где в течение нескольких летних дней солнце не опускается за горизонт. Прежде всего нам стоило бы обратить внимание на трезвое свидетельство ирландского монаха Дикуила, написавшего в 825 году н. э. Liber de Mensura Orbis Terrae. В этой книге он излагает информацию об островах, лежащих к северу от Британии, которую ему сообщили священники, опиравшиеся отнюдь не на слухи, а на точные и непосредственные знания.

«Вокруг нашего острова Ирландия [говорит Дикуил] лежит множество островов; одни из них – маленькие, другие – совсем крошечные. Напротив побережья Британии также находятся многочисленные острова: есть среди них большие, есть маленькие, а есть и средние. Часть островов лежит к югу от Британии, а часть – к западу. Но больше всего островов находится в северном и северо-западном направлении. На одном из таких островов я жил, другие посещал, третьи видел, а о четвертых читал…

Прошло уже тридцать лет с тех пор, как священники [clerici], жившие на этом острове [то есть Туле] с первых чисел февраля до начала августа, рассказали мне, что не только во время летнего солнцестояния, но также в течение целого ряда дней до и после него солнце садится по вечерам как бы за небольшой холм, так что полной темноты тогда практически не бывает. Но что бы человек ни пожелал сделать (даже вытрясти вшей из своей рубахи), он легко может выполнить это – совсем как при дневном свете. А если в это время подняться на высокую гору, то солнце так и не скроется из ваших глаз…

Ошибаются те, кто пишет, что море вокруг острова сковано льдом и что от весеннего до осеннего равноденствия там один нескончаемый день, и наоборот – постоянная ночь от осеннего до весеннего равноденствия. Те, кто отправился туда в период сильнейших холодов, без труда доплыли до самого острова и затем жили там, наслаждаясь обычной сменой дня и ночи – за исключением периода летнего солнцестояния. Но проплыв всего один день на север от острова, они обнаружили замерзшее море»[3].

Принимали ли эти священники участие в первом путешествии к острову, как то было во времена Пифея и Плиния? Или же они являлись той частью отшельников, которая искала уединения на Туле, по свидетельству автора De Ratione Temporum (если только мы согласимся с мнением, что Туле Беды и Дикуила – это одно и то же место)? Как много их было, этих отшельников? И как нам следует отнестись к точной датировке их пребывания на острове с первого дня ирландской весны до первого дня ирландской осени? Но какими бы ни были наши ответы, они вряд ли смогут поколебать уверенность в том, что к концу VIII столетия ирландцы (в том числе ирландские священники) достигли берегов Исландии, где они проводили более теплое время года и наблюдали такое явление, как полуночное солнце. И этого вывода будет вполне достаточно для констатации самого факта существования донорманнского этапа исландской истории.

Теперь нам следует обратиться к исландским и норвежским источникам информации: «Ислендингабок» и «Ланднамабок», равно как и к «Истории Норвегии» Теодрикуса, которые сообщают, что, когда первые норманнские путешественники прибыли в Исландию, там уже проживали ирландские поселенцы – христиане, отвергшие соседство с язычниками и потому покинувшие остров. После них остались ирландские книги (точнее сказать, религиозные книги на латинском языке, написанные при помощи ирландского алфавита), колокола и прочие культовые предметы, по которым были установлены их национальность и характер их веры. Среди ирландских поселенцев были «папар» (единственное число «папи», ирландское «паб(б)а», «поб(б)а – от лат. «папа») – монахи и отшельники. Исходя из ряда названий исландских территорий, можно сделать вывод, что поселения этих людей располагались на большей части юго-восточного побережья Исландии – особенно между островами Папей и Папос в Лоне. Гораздо западнее этих мест, за ледяными отрогами Ватнайокула и безжизненными песками Скейдары, в живописной и плодородной области Сиды, в местечке под названием Киркьюбер, находился монастырь ирландских христиан. Столь велика была святость этого места, что никому из язычников не разрешалось селиться там. Первым здесь обосновался Кетиль, прозванный соплеменниками Безумным за то, что он был христианином. Кетиль был норманном с Гебридских островов и внуком великого Кетиля Плосконосого. Позднее Хильдир Эйстейнссон решил доказать, что и язычник может жить в Киркью-бере, но как только он пересек границу заповедного места, на него обрушился Божий гнев и он замертво упал на землю.

Нам ничего неизвестно о хозяйстве этих монахов. Те пещеры, кельи, дома и коровники, которые прежде считались их имуществом, были построены (как это выяснилось в последнее время) в более поздние века. Ничего неизвестно и о том, преуспели ли эти монахи в выращивании каких-либо злаков, но вполне вероятно, что с Фарерских островов они привозили в Исландию домашний скот, чтобы обеспечить себя молоком и шерстью.

Разумеется, все они занимались ловлей рыбы, и их было очень мало – не более ста человек на всю территорию. Но сказав это немногое, мы фактически охватили все, что известно нам о жизни ирландских монахов на острове. Мы так и не знаем, как завершилось это недолговременное христианское проникновение на Север. Были ли эти монахи отшельниками, или же название «Пап(п)и-ли» указывает на наличие целого монастыря? Постигла ли их всех одна и та же участь, и какой именно она была? «Позднее они ушли прочь (Þeir fóru siðan á braut)» – лаконичная, ничего не проясняющая эпитафия. И как они решились оставить на острове ценные книги, свою церковь, ручные колокола и прочее имущество? Либо их уход был внезапным, и они покинули остров так же, как и прибыли сюда: в тех же самых лодках, которые некогда доставили их в Исландию; либо же все эти предметы попали в руки норманнов после бегства ирландских поселенцев в глубины острова, изобилующего скалами, льдом и смертельно опасными потоками лавы. Но вряд ли у кого-то монахи и ирландцы ассоциируются с бегством от опасности. В любом случае дни этой маленькой общины, все члены которой дали обет целомудрия и воздержания, были изначально сочтены.

Лишь одним-единственным способом они и им подобные могли оказать влияние на историю Исландии. Ирландские монахи открыли Фарерские острова около 700 года н. э. и жили там примерно до 820 года. В это время на острова прибыл первый норманнский поселенец Грим Камбан, который, вероятно, вытеснил ирландцев из Судеро. С тех пор его прозвище связывают с ирландским «камм» – кривой или согнутый. Вопреки свидетельству Фарерской саги Грим Камбан, скорее всего, прибыл туда не прямо из Норвегии, а добирался через Ирландию или Гебридские острова. Не исключено также, что и сам он был христианином. Приплывшие вслед за ним норманнские пираты очень быстро установили контроль над всеми островами. Но, несмотря на утверждение Дикуила, что с тех пор с Фарерских островов исчезли все отшельники, некоторые из них, видимо, оставались там еще какое-то время. И те знания, которыми они располагали, заставили многих задуматься об Исландии. Равным образом известия об исландских отшельниках должны были распространиться по территории Ирландии и Шотландии, Оркнейских и Шетландских островов, а также по самым отдаленным районам Гебридских островов. Так что норманнские иммигранты, торговцы, пираты и искатели приключений – все, кто известен нам под общим названием «викинги», – могли обрести все необходимые сведения о новой земле, чтобы отправиться на ее поиски в эту часть Северной Атлантики.

#### Норманнские открытия и первое поселение

Ирландские монахи покинули Исландию, когда пришли норманны, а норманны пришли около 860 года. Не стоит думать, что отшельники ушли сразу после открытия викингами острова. Лишь поднявшаяся спустя четырнадцать лет волна переселений заставила их покинуть свои пещеры на юго-востоке страны, обрекая тем самым на забвение.

Нашим главным источником информации о норманнских первооткрывателях является «Ланднамабок» – «Книга поселений». Согласно одной из ее редакций («Стурлубок»), первым достиг побережья Исландии викинг Наддод. Согласно же другой редакции («Хауксбок»), это был швед по имени Гардар Сваварссон – и именно эта версия кажется нам более предпочтительной по трем причинам. Во-первых, в данном случае «Хауксбок» опирается непосредственно на текст оригинала; во-вторых, эти сведения подтверждаются двумя более ранними норманнскими источниками (на латинском языке) – анонимной «Историей Норвегии», созданной в неизвестное нам время, но опирающейся на текст 1170 года, а также «Историей о древних норвежских правителях» Теодрикуса Монаха, написанной приблизительно в 1180 году. Ту же информацию мы находим и в «Сказании о сожжении Ньяла».

В-третьих, эти сведения подтверждаются историей о том, что именно сына Гардара Уни, в силу присущих ему наследных прав, король Харальд Хорфагер намеревался использовать для подчинения Исландии Норвежскому королевству. Он был настоящим первооткрывателем, этот швед Гардар. Достигнув острова в районе Восточного Хорна, он поплыл дальше – мимо ледяных гор и бурных рек Ватнайокула, а затем вдоль длинного и унылого южного побережья, лишенного каких бы то ни было гаваней. Для моряка, плывущего под парусом, эта местность выглядит малопривлекательной, поэтому Гардар держался в стороне от берегов, пока багровые клыки Вестманнейяра и плавный изгиб Ландейяра не привели его к полуострову Рейкьянес и далее – мимо Скаги (крайней северной оконечности полуострова), где перед Гардаром предстало огромное водное пространство Факсафлои, сияющего под солнцем и окаймленного цепью гор. А далее, на севере, высился идеальный конус Снэфеллсйокула. За Снэфелльснесом перед ним распахнулось новое водное пространство – Брейда-фьорд, с его бесчисленными островами, шхерами и рифами, возле которых вода пенилась белыми улиточьими следами. Следом за Брейдафьордом шел Вестфиртир, его мерцающие воды были подобны перепонкам между костистыми пальцами той искривленной руки, запястье которой оказалось в районе Лаксардала и Хаукадала. Затем Гардар миновал Исафьярдардьюп – Глубокий Ледяной фьорд – с семью глубокими трещинами, расколовшими его южный берег. Проплыл он и мимо Калдалона на самом севере фьорда – там, где к морю спешат ледяные потоки Дрангаёкуля.

На смену им пришла неприступная стена Снэфьялла-стрэнда, а за ней – полные неприятных сюрпризов заливы Йокулфиртира. Вслед за этим Гардар обогнул Хорн-бьярг (Северный мыс) и поплыл вдоль скалистого побережья на юг и еще немного на восток – в Хунафлои. Здесь ему должны были встретиться более плодородные и удобные земли – равнины, убегающие в глубь страны, – но за ними поднимались все те же скалы и горные отроги, сверкавшие шапками льда. Гардару следовало бы попытаться пристать к берегу здесь либо по соседству – в Скагафьорде или Эйяфьорде и (поскольку лето уже подходило к концу) необходимо было на время покинуть корабль и соорудить себе на берегу надежное зимнее убежище. Но он решил испытать судьбу и обогнул еще один мыс. Так он приплыл в Скьяльфанди, где и выстроил себе дом в месте под названием Хусавик (Домашний залив) – на крутом отвесном берегу, возле неудобной гавани, полностью открытой вторжению полярных льдов. Когда же с наступлением весны Гардар уплыл прочь, ему пришлось оставить на берегу одного из членов своей команды, Наттфари, вместе с рабом и служанкой. Мы не знаем, как именно это произошло, но Гардару было необходимо покинуть это место при первом же удобном случае, что он в итоге и сделал. Конечно же Наттфари пережил эту изоляцию, поскольку позднее его имя появится в «Ланднамабок» – в списке обитателей Северного поселения.

Итак, Гардар плывет теперь на северо-восток, по направлению к Северному полярному кругу и к мысам Мельраккаслетты, а затем – через Тистильфьорд к узкому полуострову Ланганес, где ему пришлось дожидаться северного ветра, который и отнес его на юг, к Вапнафьорду. Вскоре после этого он вновь оказался в стране фьордов – на этот раз в Аустфиртире, где водные потоки проникают в самую глубь территории, а горы не столь громадны, как на севере. Но чем дальше на юг от Беруфьорда, тем более устрашающей становится местность, поскольку теперь Гардар вернулся в район, откуда хорошо виден Ватнаёкуль. За Беруфьордом Гардару пришлось проплыть мимо территории, где жили ирландские монахи, и мы легко можем представить, с какой тревогой наблюдали отшельники Папея и Папафьорда за высокими мачтами его корабля, вновь возникшими перед их глазами, – печальным свидетельством того, что десятилетия их уединенной жизни канули в прошлое. К тому моменту, когда он оказался у Восточного Хорна, Гардар уже знал, что совершил плавание вокруг острова. Он назвал его в свою честь Гардарсхольм и позже, вернувшись на родину, с теплотой вспоминал о новом острове.

Вторым норманном, достигшим берегов Исландии, был викинг Наддод. Он не исследовал новую землю и не задержался надолго у ее берегов. Когда он отплывал от Рейдарфьорда, на суше началась настоящая снежная буря, и тогда Наддод дал острову имя Снэланд – Снежная страна.

Третий из прибывших, Флоки, гораздо более таинственная личность со всеми его жертвоприношениями и воронами. Очевидно, он заранее намеревался устроить на острове поселение, так как взял с собой домашний скот. Причалив у Хорна, Флоки последовал курсом Гардара на запад, мимо бурунов южного берега, затем пересек Факсафлои, названный им по имени одного из своих товарищей, и выстроил жилище в Брьянслёке, на самом дальнем конце Брейдафьорда. С этого удобного места Флоки и его товарищи осмотрели свои владения: прекрасные пастбища на берегу, острова для летнего выпаса скота, фьорд, изобилующий рыбой и тюленями, и мириады морских птиц. Надежно укрытые цепью гор от холодных северных ветров, новоприбывшие, подобно многим из тех, кто пришел вслед за ними, были введены в заблуждение синим небом и сияющим летним солнцем. Большую часть времени они проводили собирая обильную рыбью «жатву» в водах фьорда, куда до них не заплывал ни один рыбак и где рыбам грозили лишь чайки, тупики да тюлени, охотящиеся на лосося. Нет никаких сомнений в том, что Флоки был еще совсем неопытным колонизатором. Внезапно на них обрушилась северная зима с ее снегами и морозами. Пастбища опустели, а все их животные в скором времени пали. Пришедшая на смену зиме весна оказалась холодной, и когда Флоки поднялся на один из северных холмов, его взору предстало безрадостное зрелище южного рукава Арнарфьорда, забитого дрейфующим льдом. Таким образом, к названиям Туле, Гардарсхольм, Снэланд добавилось еще одно – Исланд, Ледяная страна. Именно это имя и осталось навсегда за островом. Сезон холодов длился долго, в море они вышли поздно, а их основные мучения, хоть они о том ничего пока не знали, были еще впереди. Ветры, подувшие с юго-запада, не позволили им обогнуть Рейкьянес, и они вновь вернулись в Фак-сафлои, в район Боргарфьорда, где им, вопреки желанию, пришлось провести еще одну зиму. Дома, в Норвегии, Флоки, давший острову столь неблагоприятное название, сделал все, чтобы закрепить его в сознании людей. Его спутник Герьольф, совершивший немыслимое плавание через Факсафлои на оторвавшейся буксирной лодке, считал это название вполне подходящим для новооткрытой земли. Тогда как Торольф, которого исландцам следовало бы выдумать, не существуй он на самом деле, клялся, что каждая травинка на острове истекала маслом, – за что и получил свое прозвище и с тех пор назывался не иначе как Торольф Масляный.

В историях о троих этих людях – Гардаре, Наддоде и Флоки – фактически любую ситуацию можно поставить под сомнение (особенно учитывая те несоответствия, которые мы находим при чтении различных версий «Ланднамабока»). Однако две вещи здесь являются безусловными: во-первых, то, что в течение примерно десяти лет, предшествовавших поселению в Исландии Ингольфа и Хьорлейфа, к берегам острова совершались различные исследовательские экспедиции. И во-вторых, эти экспедиции невозможно отделить от деятельности норманнов на западе – то есть на Британских и Фарерских островах. К тому же ряд описаний несчастных случаев, происходивших с моряками в этих экспедициях (корабли разбивались, сбивались с курса и тонули), соответствуют как лейтмотиву всей этой истории, так и реалиям жизни.

К концу 860-х годов слово «Исландия» должно было переходить из уст в уста по всей Норвегии. Видимо, оно звучало достаточно притягательно для слуха двух сводных братьев – Ингольфа и Лейфа, которые из-за кровной вражды с ярлом Атли из Гаулара, двоих сыновей которого они убили, потеряли значительную часть своего имения и теперь нуждались в убежище и новых землях. Они быстро организовали и хорошо подготовили разведывательную экспедицию, пристали к острову в обычном месте на юго-востоке, проплыли мимо Папея, а затем свернули в защищенные от бурь и штормов воды южного Альптафьорда, на берегах которого провели первую зиму, после чего вернулись в Норвегию, чтобы уладить все дела у себя на родине. Ингольф занялся подсчетом средств, которыми они все еще располагали и которые были необходимы им для приобретения всех тех вещей, без которых немыслимо организовать поселение. Лейф же отправился в последний набег на Ирландию. Вернулся он с мечом, от которого и получил свое прозвище Хьорлейф (Лейф Меч), а также с десятью пленными, от которых он позже и принял свою смерть. Но гадания Ингольфа ничего не сообщили ему о будущем (и – каждый на своем корабле – они отправились в путь. Как только Ингольф увидел землю, он, искренне почитающий своего бога, бросил за борт бревна, чтобы таким образом узнать, куда ведет его божественная воля. Бревна поплыли на запад, туда же, куда направился Хьорлейф с его командой, но Ингольф причалил свой корабль у Ингольвсхофди и там, неподалеку от мыса, провел свою первую зиму. Этот мыс настолько выделяется на всем побережье ввиду своего необычайного положения (в том месте, где плавная береговая линия, идущая от Хорна на юго-запад, резко сворачивает прямо на запад), что по этой причине, а также из-за большого временного разрыва между нашей и той эпохами легко поверить в то, что древние развалины на восточной стороне этого мыса – остатки дома Ингольфа. Но это, конечно, маловероятно. Скорее все указывает на то, что такой опытный и предусмотрительный человек, каким был Ингольф, предпочел бы поселиться немного дальше – в Орэфи, где и поныне, после целого ряда природных катаклизмов, немало плодородных лугов и долин, расположенных прямо между вулканическими пиками.

На другом таком же мысе, но в 60 милях к западу, выстроил свой дом Хьорлейф. Хьорлейвсхофди и сегодня возвышается на том краю черных Мирдальских Песков, что обращен к морю. Он был сильно разрушен в 894 году девятью потоками льда и воды, обрушившимися на него во время извержений вулкана Катлы с его ледяной шапкой. Но когда его увидели первые поселенцы, он должен был показаться им безопасным и надежным убежищем, окруженным многочисленными пастбищами и березовыми рощами. Хьорлейф намеревался строиться основательно и расчищал почву под пашню. Но его ирландским пленникам – воинственным мужчинам, пылающим скрытой ненавистью к покорителям – норманнам, – пришлась не по вкусу эта черная работа, и они измыслили историю о лесном медведе, чтобы убить своих хозяев[4]. Затем они уплыли прочь, захватив с собой женщин и движимое имущество, и обосновались на тех островках, которые заметили с вершины мыса, – примерно в 50 милях на юго-западе от Исландии. Здесь они и жили, наслаждаясь вновь обретенной свободой, пока их не покарал Ингольф. Тень этой смерти еще долго витала над Вестманнейяром – островами ирландцев. И если поселение нуждалось в освящении жертвоприношением, то оно получило его: на территории Исландии пролилась первая кровь.

Ингольф же так и не нашел пока сброшенные им с корабля бревна. Он провел вторую зиму возле своего погибшего брата, а затем двинулся на запад, исследуя морской берег и территорию вдоль реки Олфус. Но за Олфусом начались обширные лавовые поля, грязевые источники и пустынные края, так что Ингольф, будучи человеком практичным, свернул со своим отрядом в глубь страны и устроился на зимовку.

В это же время два его раба, Вифиль и Карли, двинулись в обход Рейкьянеса – на запад, затем на север, а затем на восток, пока наконец – по божьему ли соизволению или благодаря счастливому случаю – не нашли в том месте, где ныне стоит Рейкьявик, бревна со своего корабля. Так что с наступлением весны Ингольф предпринял свое третье путешествие на запад и, должно быть, не без подозрительности осмотрел испещренные кратерами, покрытые лавой и засыпанные золой окрестности Рейкьявика. Припомнив же, подобно Карли, те 150 миль плодородной земли, мимо которой они проплыли по пути сюда, мы можем лишь посочувствовать его недоверчивому восклицанию: «Мы оставили за собой хорошую землю и приплыли сюда, чтобы поселиться в этом богом проклятом месте!» – ведь территория, лежащая за Хеллисхейди и Серными горами, более всего напоминает безжизненные лунные пейзажи.

Но Тор не обманул своего почитателя. Он привел его на запад – к самому истоку исландской истории, ее законов и конституции, и одарил его имением столь же обширным, как и родное королевство. Именно с Ингольфа, обосновавшегося возле Рейкьявика, и началось успешное заселение Исландии.

#### Становление Исландской Республики

Процесс заселения Исландии, начатый Ингольфом на юго-западе острова, завершился спустя шестьдесят лет. Сюда все еще будут прибывать другие мореходы, и среди них такие прославленные, как Эйрик Рыжий и Кетиль Гуфа. Еще будут создаваться и перестраиваться обширные поместья, а такие великие резиденции, как те, что возникли потом в Хельгафелле, Хьярдархольте и Рейкхольте, еще только должны были быть построены по приказу вождей. Но уже к 930 году вся пригодная для жизни земля была распределена. Безжизненные пески, огромные пространства, залитые лавой, пустыни и морены так навсегда и останутся незанятыми. Огромные горы и вулканические пики оставят в пользование троллям и великанам. Из простых смертных одни лишь изгои, поставленные вне закона и обреченные на смерть, будут скитаться в подобных местах, укрываясь от наказания и погибая в результате ужасной смертью. Около пяти шестых территории острова было совершенно непригодно для заселения. Но везде, где росла трава и можно было найти растения и ягоды, обязательно располагалась чья-нибудь ферма. На всем морском побережье, иссеченном фьордами и расцвеченном пятнами долин, уходящих в глубь острова, – везде были пастбища и березовые рощи. И повсюду, где можно было найти пресную воду, укрытие от снега и холодных северных ветров, небольшую бухточку, удобную для кораблей, или тропинку, по которой мог пройти небольшой, изящный и выносливый исландский пони[5], первые поселенцы возводили свои дома. Немалое значение уделялось и красоте, а также оригинальности места, что получило отражение во многих исландских наименованиях: Дягилевый склон, Дымный залив, пролив Чистых вод, Стеклянная река, Красные дюны и Священная гора. Некоторым жителям ветерок, обдувающий эти земли, казался приятнее морского, другие вдыхали сладкий запах трав, а третьим Бог сказал: «Покинь это место и иди туда». Следует отметить, что с самого начала заселения острова было проявлено немало хорошего вкуса и воображения.

Формирующаяся нация оказалась на редкость удачливой в своих первых, основополагающих династиях. Они были честолюбивы, независимы, энергичны. Их поведение и характер заслуживали самой высокой оценки, а доминирующие норманнские наклонности заметно смягчались наличием во многих родах кельтской крови. Литературные и исторические памятники несколько преуменьшают роль шведов и датчан в заселении Исландии, тогда как раскопки погребений указывают на обратное: особенно это касается специфической оковки ножен (что может указывать на влияние шведов) и отсутствия какого бы то ни было свидетельства о кремации (что можно объяснить датским влиянием). В любом случае следует предположить, что среди первых поселенцев Исландии было куда больше шведов и датчан, добиравшихся на остров через юго-запад Норвегии, чем о том свидетельствуют письменные источники. И все же главной прародительницей Исландии была Норвегия, и прежде всего – ее юго-западная часть: Согн, Хордаланд и Рогаланд, хотя в Исландию прибывали эмигранты со всего побережья между Агдиром и южным Халогаландом. С запада Норвегии Исландия принимала не только людей, но также законы и язык. И из всех районов Скандинавии именно к Согну и Хордаланду позднейшие поколения исландцев чувствовали наиболее сильную душевную привязанность. Стоит также отметить, что именно эта область активнее всего противостояла попыткам Харальда Хорфагера объединить всю Норвегию. И как раз из портов, расположенных между Хафрсфьордом и Сонсьо викинги впервые отплыли на запад – к Шотландии, Оркнейским и Фарерским островам, к Ирландии, а со временем и к Исландии.

В «Ланднамабоке» приводится список имен приблизительно 400 поселенцев-мужчин, и примерно седьмая часть их была так или иначе связана с кельтскими странами. Эффективные действия викингов в этих странах датируются с последнего десятилетия VIII столетия. Именно в три судьбоносных года – 793–795 – норманнские флибустьеры не только разграбили Линдис-фарн в Нортумберленде и часть южного Уэльса, но и проникли на остров Ламбей к северу от Дублина, а также на священный остров Ионы.

После 830 года Ирландия, Шотландия и близлежащие острова перешли в руки завоевателей, и многие амбициозные норвежские лидеры пытались устроить временные поместья на территории этих разграбленных и опустошенных королевств. Среди них были Тургейс и Олаф Белые, Ивар Боунлес и Онунд Трифут, Кетиль Флэтноус, Эйвинд Истмен и Торстейн Рыжий. О преобладании выходцев с юго-запада Норвегии можно судить и по языковым свидетельствам: норманнские заимствования пришли в ирландский язык IX века именно из этой области. Финнгейл и Гол-Гейдхил – светловолосые иностранцы (норвежцы) и гэлы (поначалу – ирландцы, отрекшиеся от своей веры и нации, затем – потомки норманнов и ирландцев из самой Ирландии и Шотландии) – обживали новые территории, сражались, создавали и разрушали союзы, приказывали, подчинялись, женились и расселялись по всем кельтским землям, время от времени покидая свои дома под давлением новых викингов, бунтовщиков и недовольных, искателей приключений и знатных лордов, жаждущих обрести новые земли взамен тех, которые были отняты у них королем Харальдом дома, в Норвегии.

Последняя треть столетия оказалась менее благоприятной для норманнских викингов не только в Ирландии, но и в Англии и прочих странах западного христианского мира. Победа, которую Харальд Хорфагер одержал над викингами у Хафрсфьорда в 885 году, стала началом неудач норманнских завоеваний и за границей. В 890 году серьезное поражение армии викингов, в то время грабившей территории Западной империи, нанесли войска бретонцев, и через год они вновь потерпели поражение, вступив в битву с королем Арнульфом неподалеку от Лувена. Войска Хастейна и Великая орда продвигались в то время к Англии, но за четыре года были так измотаны Альфредом и его воинственным сыном, что вся их армия распалась на отдельные отряды. В Ирландии инициатива вновь перешла в руки здешних королей, а захват Дублина в 902 году Сирбхоллом, королем Линстера, дал стране относительную передышку на последующие двадцать лет. Торстейн Рыжий был вероломно убит в Шотландии около 900 года, а ярл Сигурд Оркнейский, в то время правитель Кейтнеса и Сазерленда, Росса и Морея, не избежал предсказанной ему участи и был убит мертвецом. Рассказывают, что ранее Сигурд убил шотландского ярла Мельбригди и повесил его голову возле своего седла. Но у Мельбригди был выступающий зуб, или клык, и этот зуб проколол кожу на ноге Сигурда. Ранка загноилась, ярл заболел и умер.

Примерно в то же время Онунд Трифут был вынужден покинуть Гебридские острова. Ингимунд, который надеялся после потери в 902 году Дублина обрести новые земли и богатства в Уэльсе, был очень быстро изгнан из Англии. Одо и Арнульф, Альфред и Эдуард, леди Эзельфледа и Сирбхолл, король Линстера, а также валлийцы из Северного Уэльса и Англии – все они, сами того не подозревая, внесли свой вклад в дело заселения Исландии, которая уже давно поджидала любящих риск, но лишенных земли смельчаков. А в Норвегии в то время правил человек, по-своему помогавший освоению новой земли, – король Харальд Хорфагер.

Исландские средневековые историки единогласно указывали на основную причину, по которой люди начали заселять Исландию. Это произошло, писали они, fyrir ofríki Haralds konungs – из-за тирании короля Харальда. Именно он вынудил Торольфа Мострарскегга отправиться из Моста в Торснес, а Квельдульфа и Скаллагрима из Фиртафилки в Боргарфьорд. Именно он стал причиной того, что Бауг переселился в Глидаренди, а Гейрмунд Хельярскин сменил княжеское владение в Хордаланде на поместье лорда в северо-западной Исландии. Некоторые из переселенцев противились попыткам Харальда объединить (или, как говорили они сами, захватить) всю Норвегию, другие сражались с ним у Хафрсфьорда, где и потерпели самое сокрушительное поражение; третьи просто держались в стороне от этих сражений, чем и навлекли на себя королевскую немилость. Всех их возмущала потеря титулов, и они не видели причин, по которым они должны были управлять своими поместьями лишь с соизволения короля. Налоги рассматривались как грабеж, а присяга на верность – как умаление достоинства свободного человека. Некоторые предпочли уехать сами, другие покинули страну под давлением:


«Как только он упрочил свою власть над территориями, которые лишь недавно перешли в его собственность, король Харальд обратил самое пристальное внимание на местных жителей и богатых хуторян; и за всеми, кто подозревался в принадлежности к мятежникам, был установлен самый строгий надзор. Каждого он вынудил сделать либо одно, либо другое: стать его вассалом или покинуть страну, или же, в случае отказа от того и другого, заставил претерпеть тяжелые испытания и даже лишиться жизни. Некоторым отрубили кисти рук или ступни. Король Харальд присвоил себе все те права, которые прежде были неотделимы от прав прямых собственников и передавались лишь по наследству.

Он также присвоил себе право владения всей землей – заселенной и незаселенной, а равным образом над морем и другими водами. А все фермеры должны были стать его арендаторами, равно как и те, кто работал в лесах, и те, кто добывал соль. Все охотники и рыбаки на суше и на море – все они теперь должны были подчиняться ему. Но многие люди покинули страну, спасаясь от подобного рабства, и именно тогда были заселены прежде пустынные места – как на востоке, в Йамтлан-де и Хельсингьяланде, так и в западных краях – Гебридские острова и округ Дублина в Ирландии, Нормандия во Франции, Кейтнес в Шотландии, Оркнейские, Шетландские и Фарерские острова. И именно тогда была открыта Исландия».


Эта картина репрессивных мер, предпринятых королем Харальдом, а также его личная жестокость, представленная Снорри Стурлусоном в «Сказании об Эгиле», явно преувеличена, но именно этой версии придерживалось большинство осведомленных лиц в Исландии. В норвежской исторической традиции король Харальд изображается мудрым и заботливым правителем, давшим Норвегии мир и порядок, в которых она так остро нуждалась. Но для небольших национальных групп, отстаивавших свою независимость, ужасный тиран – эмоциональная необходимость, а несправедливый, безжалостный Харальд казался самым подходящим на эту роль из всех норвежских правителей. Нет никакого сомнения, что некоторые вожди покинули Норвегию именно из-за него. Непреложным является тот факт, что число их было сильно преувеличено, а обстоятельства ухода – драматизированы.

Среди таких иммигрантов были и те викинги, чьи жилища весьма оживляли собой юго-западное побережье Норвегии. Для этих людей было привычным совершать бесконечные военные походы, приносившие им богатство и славу. К этому их подталкивали личные устремления, семейные традиции, социальная и экономическая система, а также географические условия, сделавшие морские пути главным средством передвижения береговой аристократии. В столетие, предшествовавшее битве при Хафрсфьорде, они совершали набеги на восток – в район Балтики, и на запад – к Британским островам, а также плавали по рекам и каналам Норвегии, в то время поделенной на мелкие королевства и поместья лордов, ревниво отстаивавших свою независимость. Викинги Согна и Хордаланда были хорошо подготовлены и для путешествий за границу и для захвата южных путей, по которым шла торговля кожами и мехами с Халогаландом и Финнмарком. Сильному правителю, вроде Харальда Хорфагера или ярла Хакона, необходимо было добиться их полного подчинения. Многие викинги не были исключительно пиратами. Они ни в коей мере не пренебрегали выгодами торговли, а их бесконечные морские путешествия помогли открыть много новых путей и значительно расширили норманнские горизонты. Что же касается завоевательных походов и пиратства на море, то они были порождены прежде всего их новыми потребностями. Купцы, которые впервые привезли в Норвегию вино, мед, солод, пшеницу, английскую одежду и западное оружие, пробудили у себя дома большую потребность в этих вещах. К тому же все обитатели фьордов с юго-западного побережья особенно остро ощущали прирост населения Норвегии и связанную с этим нехватку земель. Так что их отток из Норвегии, непосредственно в кельтские страны и Исландию или же в Исландию через земли кельтов, являлся совершенно неизбежным и представлял собой всего лишь одну из фаз общего переселения викингов.

Существовали и другие причины для иммиграции помимо реальной или воображаемой тирании Харальда. У Ингольфа и Хьорлейфа родная земля стала гореть под ногами, и они отплыли в Исландию за двенадцать лет до сражения при Хафрсфьорде. Да и среди тех, кто отправился туда вскоре после битвы, были друзья и верные сторонники короля, подобно Ингимунду Старому, основавшему Ватнсдал на севере, и Хроллаугу, сыну ярла Рёгнвальда из Мере, который контролировал весь Хорнафьорд на востоке острова.

Морские походы на запад через Атлантический океан требовали хороших кораблей и хороших моряков. В течение всей эпохи викингов норвежцы в изобилии имели и то и другое. Никто в Европе не строил кораблей лучше, чем норвежцы. Они сооружали замечательные суда, пригодные как для плавания в спокойных водах (подобно кораблю из Осберга), так и более устойчивые карфи для каботажного плавания, чьим прототипом является для нас Гокстедский корабль. Эти суда обладали столь высокими мореходными качествами, что на изготовленной с них копии Магнус Андерсен без труда пересек Атлантический океан в 1893 году. Еще одним кораблем, который строили норвежцы, был универсальный хафскип, или кнёрр, способный преодолевать обширные океанские просторы. Под парусом, а при необходимости и на веслах, этот последний мог плыть куда угодно: к атлантическим островам, к Исландии, Гренландии и к побережью Северной Америки.

Эти корабли управлялись людьми, обладавшими большим мужеством и искусством, людьми, не знавшими ни компаса, ни карт, но привычными к превратностям своей профессии, которую они осваивали в открытом море. Они ориентировались по широте, по солнцу и звездам, по полету птиц, по скоплениям морских животных и цвету воды, используя самые примитивные вычисления; по течениям, сплавному лесу и траве, по ветру – а при необходимости полагались на догадку или на волю Бога. Они использовали линь для исследования морского дна. При хорошей погоде они могли проплыть за двадцать четыре часа 120 и более миль.

Гокстедский корабль (предположительно, IX–X веков) составлял 76,5 фута в длину и 17,5 фута в ширину, а расстояние от киля до планшира в центре судна немногим превышало 6 футов 4 дюйма. Оно было обшито внакрой и, хотя задумывалось как парусное судно, имело приспособления для шестнадцати гребцов с каждой стороны. Высота мачт (не все из них были найдены) составляла от 37,5 до 41 фута. Прямой парус был сделан из тяжелой шерстяной ткани, очевидно укрепленной сетью канатов. При необходимости этот парус можно было укоротить. Корабль мог плыть поперек и даже против ветра. Управлялся он при помощи бокового руля, который крепился к правому борту (в кормовой части). Так называемый кнёрр, или хафскип, на котором совершались путешествия к Исландии, Гренландии и Америке, своей конструкцией напоминал Гокстедский корабль, но был шире его, имел более глубокую осадку и более высокий надводный борт. За исключением тех моментов, когда он попадал в штиль или вынужден был маневрировать в узких водах, этот корабль более полагался на парус, чем на весла, и передвигался с очень большой скоростью. Обычно корабль такого типа нес на себе две лодки, одна из них помещалась на борту, другую брали на буксир. Все эти пять кораблей немного отличаются друг от друга размерами и конструкцией. Они были подняты летом 1962 года из вод Пеберрендена во фьорде Роскильд (Дания). Эти корабли были заполнены камнями и затоплены таким образом, чтобы заблокировать глубоководный канал – видимо, для предупреждения атак с моря на город Роскильд. Построены они были примерно в 1000–1050 годах. Остов номер 2, примерно 65 футов в длину, и остов номер 1 (он немного длиннее), вне сомнения, представляли собой средние или же большие кнеррир и являлись первыми образцами подобных кораблей, найденными современными учеными.

Ежедневные и сезонные полеты различных птиц всегда привлекали пристальное внимание моряков. Использование птиц для навигационных целей восходит к временам задолго до плавания Флоки Вильгердарсона в Исландию. Вполне возможно, что именно ежегодные перелеты гусей, мигрировавших к своим исландским пастбищам, заставили ирландцев задуматься о том, что где-то к северу от них лежит земля. В конце концов они ее обнаружили, и монахи-отшельники стали первыми поселенцами.


Рис. 1. Норманн IX века.

Резьба по дереву, с корабля из Осберга


Существует немало проблем связанных с понятием doe, sigling, «дневное плавание», и все они не раз обсуждались в научных кругах. Для путешествий вдоль берега это, скорее всего, означало двенадцатичасовое плавание. Когда норвежец Оттар сообщает, что из своего дома в Халогаланде до Скирингссалира он плыл месяц, становится понятным, что плыл он при попутном ветре только днем, ночью же неизменно вставал на якорь. Но для морских путешествий понятие «дневное плавание», как правило, означает двадцатичетырехчасовой переход. Так Вулфстан, второй из капитанов, чей рассказ был включен королем Альфредом в его перевод Орозиуса, сообщает, что он плыл от Хедебю до Трусо семь дней и ночей и что «корабль весь путь шел под полными парусами». В сказаниях эта проблема нередко остается непроясненной, и порой doegr sigling значит не больше, чем «он добрался туда за один день».

Среди первых исландских колонистов были люди, жаждущие земли, денег и славы, а их природная энергия и находчивость еще более обострились благодаря влиянию кельтов. Существовало три главных источника кельтского (и, что более специфично, ирландского) влияния на историю Исландии раннего периода. Во-первых, следует отметить социальную значимость таких людей, как Хельге Лин, который был рожден от брака норманнского аристократа с ирландской принцессой, а рос и воспитывался на Гебридских островах. И он вовсе не был исключением. Уже в четвертом поколении исландцев одним из наиболее выдающихся вождей считался Олаф Пикок из Хьярдархольта, сын Хоскульда Далакольссона (по линии королевы Ауд) и Мелькорки, дочери ирландского короля Муирсертага. Фактически не существовало никаких препятствий для заключения норманнско-ирландских и норманнско-пиктских браков на любом социальном уровне. В дополнение к этому должно было существовать и большое количество внебрачных связей, поскольку норманны издавна славились своим пристрастием к женскому полу. Следовательно, среди иммигрантов, прибывших в Исландию из западных стран, должно было быть немало потомков от смешанных браков с кельтами. Помимо того, на острове было немало ирландских рабов, привезенных сюда норманнскими завоевателями. Эти рабы нередко и сами были храбрыми воинами, склонными к мятежам и неповиновению, поскольку некоторые из них являлись у себя на родине очень важными персонами. Были привезены на остров и женщины-рабыни, но каково было их число – нам неизвестно. И наконец, ирландская цивилизация влияла на исландских поселенцев через литературу и религию. Одна из наиболее известных обитательниц острова, Ауд Глубокомысленная, была столь предана христианской вере, что приказала после смерти похоронить ее в солончаках, не пригодных ни к чему, чтобы не лежать в неосвященной почве, подобно простой язычнице. Вскоре, однако, христианская вера, унаследованная ими от ирландских предков, исказилась от соприкосновения с другими верованиями, а храмы превратились в языческие святилища. Но в стране возникла атмосфера относительной терпимости, и это сделало обращение исландцев в христианство в 1000 году сравнительно безболезненным.

Среди героев сказаний мы встречаем людей с ирландскими именами: Ньял, Кормак и Кьяртан. По всей территории Исландии можно было обнаружить немало ирландских названий. В последние годы были предприняты попытки соотнести исландские литературные формы с ирландскими. Вполне логично предположить, что именно смешение ирландской и норманнской традиций привело к созданию замечательных литературных произведений XII и XIII веков.

Однако заселение Исландии было прежде всего делом рук норманнов. Они плавали вдоль побережья, прокладывали путь к островам, заплывали так далеко внутрь фьордов, куда их только могли доставить корабли – надежно построенные кнеррир, с двадцатью или тридцатью мужчинами на борту, с женами и детьми, с животными, запасом пищи и строевым лесом. Иногда отдельные смельчаки покидали свои стоянки и пускались в путь, полагаясь лишь на судьбу или на Бога: они устраивали себе жилище там, куда их приносило течением. Переселенцы сами определяли себе в собственность тот или иной участок земли – выжигая лес или делая отметки на деревьях, устанавливали специальные знаки.

Типичным можно считать поселение в районе Боргарфьорда. Скаллагрим Квельдульфссон, пристав к берегу у мыса Кнарранес на западе, разгрузил свой корабль и сразу отправился исследовать территорию. Там были обширные заболоченные равнины и необъятные леса, в изобилии водились тюлени и рыба. Держась ближе к берегу, они продолжали двигаться на юг, к самому Боргарфьорду, где и обнаружили своих соплеменников, приплывших на втором корабле. Они привели Скаллагрима к тому месту, куда прибило тело его отца, покоящееся в гробу, – все, как и обещал старый Квельдульф. Тогда Скаллагрим занял под поселение землю между горами и морем: весь Мюрар от Селанона до Боргархрауна, а на юг – до Хафнафьялла, всю эту огромную территорию, испещренную реками, текущими к морю. На следующую весну он привел на юг, во фьорд, свой корабль – в очень узкий залив, который был ближе всего к тому месту, где Квельдульф достиг берега. Здесь Скаллагрим построил себе усадьбу, которую назвал Боргом, а фьорд – Боргарфьордом. И всю свою территорию от фьорда в глубь страны он тоже назвал этим именем. Большую часть этих обширных земель Скаллагрим распределил между своими товарищами и родичами, так что спустя год или два в этой части острова возникла по меньшей мере дюжина новых имений. Что же касается Скаллагрима и его товарищей, то они не останавливались и обследовали территорию, продвигаясь дальше в глубь страны вдоль Боргарфьорда – до тех пор, пока фьорд не превратился в реку, белую от кристаллических наносов. Затем они направились к земле, на которую еще не ступала нога человека, ее пересекали две реки – Нордра и Твера, и в каждой реке, в каждом потоке и озере обнаружили большое количество форели и лосося.

Он был настоящим мастером на все руки, этот большой, темнолицый, облысевший человек из Фиртафилки. Он выращивал урожаи и разводил скот, а еще был умелым рыбаком, мореходом и кораблестроителем; при необходимости же он мог быть и кузнецом. В общем, настоящий первопроходец. Поначалу у них было очень мало животных по сравнению с тем количеством людей, которым они располагали. И все же они смогли выйти из положения, обнаружив все необходимое для жизни в лесах, окружавших поселение. Скаллагрим прекрасно умел строить корабли, а к западу от Мюрара не было недостатка в строительном лесе. Скаллагрим построил себе ферму в Альптанесе. Оттуда его люди отправлялись ловить рыбу, охотиться на тюленей и собирать птичьи яйца (всего этого там было в изобилии). В то время у берегов острова встречалось немало китов, на которых можно было свободно охотиться при помощи гарпуна. И всех этих животных можно было поймать без особого труда, так как они никогда прежде не встречали человека и не боялись его.

По прошествии непродолжительного времени поместье Скаллагрима опиралось уже не на него одного. Теперь он растил двоих сыновей – Торольфа, статного и прекрасного, и Эгиля, темнолицего и некрасивого. Торольфу с самого рождения было предназначено прославиться: став взрослым, он много путешествовал за границей, был другом норвежского короля Эйрика Бладейкса и возлюбленным Гуннхильд – королевы-чародейки. Но ее любовь к нему со временем обратилась в полную противоположность, и Торольф бежал, спасаясь от ненависти Гуннхильд. Умер он как герой в Англии, сражаясь за короля Ательстана.

Эгиль же стал викингом и величайшим поэтом средневековой Скандинавии. Сыном Эгиля был Торстейн Белый, а дочерью Торстейна была Хельга – прекраснейшая из всех женщин, когда-либо живших в Исландии. За ее любовь в далекой Норвегии сражались между собой и убили друг друга Гуннлауг Вормтан и Графн Поэт. Никакая другая семья в Исландии не могла похвастаться таким количеством выдающихся людей. Скаллагрим – викинг-фермер и первооткрыватель новых земель на западе, и Эгиль – викинг-поэт, страстный, хитрый, коварный, безоглядный как в любви, так и в ненависти; человек, всей душой принадлежавший Одину. Возвышенные и одновременно прагматичные, жестокие и созидающие – они и им подобные творили историю, культуру и законы своей новой родины, чем и заслужили посмертную славу. Столетия спустя поколения, населявшие Мюрар, станут объектом повествования в саге, носящей имя Эгиля и наиболее полно отражающей историю исландских викингов; тогда как в другом сказании (о Гунн-лауге Вормтане) речь пойдет о роковых событиях, последовавших за сватовством к Хельге Прекрасной.

Заселение Исландии и зарождение здесь новой республики нашли широкое отражение в работах средневековых авторов. В то время существовали люди, просто описывавшие исторические события (как, например, Ари Торгилльссон и составители «Ланднамабок»), и те, кто творчески переосмысливал действительность, подобно сочинителям сказаний. Именно они донесли до нас (изрядно приукрашенный творческой фантазией) весь ход событий с 870-го по 1262 год: от времени прибытия первых поселенцев до конца существования независимой республики. Именно к истории и сказаниям нам и следует обратиться в данный момент.

Когда первые поселенцы прибыли в Исландию, страна была полностью в их распоряжении. Им не пришлось подчинять себе местное население – такового здесь просто не оказалось. Не довелось испытать страха и перед внешними врагами. Им была предоставлена уникальная возможность самостоятельно формировать нацию. Все они отличались редкой уверенностью в себе и консерватизмом и поначалу от души наслаждались независимой жизнью в своих поместьях, распределяли землю, добивались подчинения, устанавливали законы, защищали собственные интересы и интересы своих сторонников. С самого начала они были вовлечены в кровавые распри. Они встречались как друзья и затем сталкивались как враги. И вскоре необходимость сосуществования с людьми столь же решительными, как они сами, заставила их приступить к формированию правительства и сопутствующих ему учреждений. Их подход к этой проблеме, как и к прочим вещам в Исландии, отличался от того, что практиковалось в других странах. Благодаря стабильному росту нации сложилось положение, при котором светская и религиозная власть оказалась сосредоточена в руках одного и того же человека.

Сейчас уже трудно определить, насколько религиозны были исландцы. Очевидно лишь, что проникшее туда из кельтских стран христианство вскоре исчерпало себя, что же касается скандинавских богов, то хотя у Ньёрда, Тюра, Бальдра и даже у Одина были свои почитатели в стране, настоящей популярностью пользовался там Тор с его молотом и Фрейр. Поклонение Богу требует особой церемонии и посвященных ему празднеств, а также особого места для поклонения. Узнать же о том, как все это происходило, мы можем не столько из археологических отчетов, сколько из древних саг. Один из наиболее фанатичных почитателей Тора, Торольф Мострарскегг, воздвиг такой храм в Хофстадире (Брейдафьорд). Дерево для него доставили из Норвегии, из старого храма Тора в Мосте. При этом даже землю для пьедестала, на котором стояло изображение Тора, Торольф привез с собой.


Рис. 2. Норманнский храм. Храм в Хофстадире, неподалеку от Миватна, Исландия. Вид с севера. На переднем плане «алтарь», а за ним – зал. Приблизительные размеры 44x6,8 м. С рисунка Даниеля Бруна и Финнура Йонссона


«Он выстроил храм – по-настоящему величественное здание. В боковой стене, ближе к одному из приделов, была устроена дверь, а внутри стояли балки с корабля с вбитыми в них гвоздями, которые называли гвоздями Бога. Все внутреннее помещение представляло собой большое святилище. Еще дальше находилась комната, напоминавшая своим устройством нынешние церковные хоры, а в центре этой комнаты, подобно алтарю в христианских храмах, располагался пьедестал, на котором лежал ручной браслет без одного звена. Весил он двадцать унций, и на нем люди должны были приносить свои обеты. Священник, служивший в храме, обязан был носить этот браслет на руке во время всех общественных собраний. Помимо браслета, на пьедестале должны были находиться чаша для жертвоприношений и особая веточка, при помощи которой из этой чаши разбрызгивалась кровь, называемая хлаут. Это была та кровь, которая проливалась в момент принесения в жертву богам специально отобранного животного. В той же самой комнате были расставлены изображения богов».

Разумеется, выстроить такой храм и соблюсти порядок и непрерывность жертвоприношений было под силу только очень богатым людям. Поначалу быть в числе священников (годорд) означало иметь «власть, но не деньги». И если кто-то желал принять участие в храмовых церемониях, он должен был заплатить за эту привилегию деньгами и почтительно относиться к священнику. Вскоре это стало их постоянной обязанностью: выплачивать налог на храм, сопровождать священника (годи) во время публичных выходов. Сам священник всячески способствовал росту своего авторитета среди верующих. Он был наставником в духовной сфере, а с усилением светского влияния неизбежно становился и единственным господином.

Из 400 главных поселенцев и членов их семей менее чем одна десятая часть их реально управляла исландским государством. Среди священнослужителей были люди королевской крови, крупные землевладельцы, капитаны кораблей и вожди. Королева Ауд появлялась на публике неизменно в сопровождении двадцати свободных мужчин и множества рабов. За Скаллагримом следовали шестьдесят человек. Гейрмунд Хельярскин совершал объезд своих четырех ферм почти по-королевски: в сопровождении свиты из восьмидесяти человек. Когда в 927–930 годах вся законодательная и судебная власть была передана в руки 36 годар, эти люди оказались не кем иным, как потомками и наследниками вышеупомянутых лиц и им подобных. Тридцать шесть избранников учредили альтинг, или генеральную ассамблею Исландии. Принятые ими законы считались обязательными для всей страны. Ульфльот из Лона позаимствовал их из законодательства, принятого на юго-западе Норвегии, несколько изменив его в соответствии с местными условиями.

Президента страны избирали священнослужители (годар) на срок в три года – этот срок можно было продлить. В его обязанность входило представлять вниманию альтинга, созывавшегося ежегодно, одну треть новых законов. Многие, если не все, священнослужители имели опыт руководства такими законодательными собраниями в своих округах. Торольф Мострарскегг учредил подобный тинг в Торснесе, а Торстейн Ингольфссон – в Кьяларнесе. Согласно законодательству Ульфльота, вся Исландия делилась на 12 подобных округов, и каждый из них управлялся тремя священниками. Но в целом система была не столь уж демократична. Альтинг являлся законодательным собранием, в деятельности которого могли принимать участие все свободные мужчины. Это было самое подходящее место для того, чтобы встретиться со старыми друзьями, купить меч, продать землю, выдать замуж дочь, появиться перед публикой в своей новой одежде и разделить со всеми восторг общенационального единства.

Но реальная власть находилась в руках годар. Конституция по сути своей была антигосударственной. Не альтинг контролировал годар, а они его. В родных округах их власть была абсолютной. Иметь доступ к законодательству было весьма выгодно, успех же тут обеспечивала поддержка одного или нескольких священнослужителей. Многие из знаменитых тяжб, описанных в сагах, разрешались скорее в результате применения силы, а не по справедливости. И все же это было лучше, чем ничего. К тому же предпринимались попытки сделать эту систему более действенной – как, например, в 965 году, когда были учреждены совершенно бесполезный четвертичный тинг и успешно работавший весенний тинг – для каждой четверти острова. Что же касается числа священников, то сначала его увеличили до 39, а в 1005 году, одновременно с учреждением апелляционного суда (так называемого Пятого), – до 48. Он назывался Пятым судом потому, что в 965 году в результате реформы, разделившей законодательную и судебную власть, вместо одного, общего суда появились сразу четыре, каждый из которых отвечал за одну четвертую территории страны. Вся власть при этом оставалась в руках годар, и до падения республики в 1262 году уже не предпринималось попыток реформировать государственное устройство.

И все же, несмотря на все его несовершенство, Исландия многим обязана альтингу. Место, в котором он был расположен, отличалось особой, суровой красотой. Обширная равнина Тингвеллира на юго-западе острова, раскинувшаяся между обрывистыми ущельями с одной стороны и самыми большими и красивыми озерами Исландии – с другой. А на заднем плане все это великолепие обрамляли далекие горы – разные по форме, но одинаково красивые. Этот ландшафт был создан огнем, землетрясениями и активной вулканической деятельностью. Трудно представить место, которое больше подходило бы для заседаний национального представительства.

Во время споров, сопровождавших решение вопроса об утверждении христианства государственной религией, все присутствующие разделились на два враждующих лагеря, и в этот момент на альтинг прибыл человек, возвестивший о том, что в Олфусе на поверхность вырвался подземный огонь. Тогда один из язычников заметил, имея в виду вопрос о распространении христианства: «Неудивительно, что боги сердятся на подобные речи!» Но на это ему возразил старый Снорри Годи: «А на что сердились боги, когда вырвалась из-под земли та лава, на которой мы сейчас сидим?» Даже в Исландии трудно было бы подыскать более впечатляющее проявление божественной (или подземной) силы, чем трещины и ущелья Тингвеллира. Он быстро стал местом для национальных собраний. Каждый год, в июне, здесь собирались представители нации. Начиная с 930 года человек именно здесь мог осознать себя как исландец, а не как переселенец, покинувший родину предков. Приехать на альтинг по долгим, трудным, но гостеприимным дорогам и стать на две недели полноправным участником царящей здесь суматохи – означало попасть в самый центр законодательной, экономической, политической и социальной жизни страны.

Могущество священнослужителей, олицетворявших собою всю власть на острове, стало несомненным свидетельством того, что средневековая Исландия никогда не была демократическим государством в полном смысле этого слова. Иначе это выглядело бы слишком неестественно. Еще меньше мы имеем оснований считать ее теократией, так как даже в языческие времена, и уж тем более после принятия христианства, авторитет годар все меньше и меньше опирался на их духовную роль в обществе. В основе их влияния лежало светское могущество, без которого их власть скоро сошла бы на нет. Как правило, подобная должность передавалась по наследству от отца к сыну, но ее можно было даровать, продать и даже сдать в аренду на какое-то время. Благодаря такой возможности перемещения и перераспределения, а также отсутствию контроля над властью годар эта специфическая исландская форма правления с самого начала несла в себе семена упадка и разложения, так что политические неудачи Исландии в XIII столетии явились логическим следствием конституционной реформы X века.

#### Жизнь и литература

Во всех прочих аспектах исландцы также не всегда выказывали себя благоразумными колонистами. Так, например, многие из поселенцев начали свою жизнь на острове с того, что стали возводить себе такие же большие дома, к которым они привыкли на родине. Но сооружение подобных домов требовало большего количества строительного леса и отопительных средств, чем мог им предоставить их бесплодный, холодный и сырой остров. Здесь не росли ни дуб, ни береза, ни хвойные деревья; к тому же в этой стране «камней, камней и снова камней» по какой-то вселенской иронии фактически не было камня, пригодного для строительства. Даже могильные плиты приходилось привозить издалека. Поэтому дома стали строить из торфа, и толщина их стен составляла от 3 до 6 футов, а на крыше летом могли пастись овцы. Но внутренний каркас дома был все-таки деревянным, а для большого зала эпохи викингов (от 60 до 100 футов в длину) требовались большие опорные столбы и поперечные балки. Поэтому уже к XI столетию исландский дом начинает менять свой облик: большой зал делится на две части, а иногда к нему добавляются и другие комнаты. И появившийся к концу республики дом меньшего размера и иной формы стал несомненным свидетельством запоздалого признания суровой действительности. Опять же, исландцы так и не научились правильно одеваться, чтобы защитить себя от дождя и холода. Их обувь была совершенно непригодна для местного климата и здешнего земляного покрова. В голодные времена они даже не научились есть все то пригодное в пищу, что имелось на острове, а их рыболовные снасти также были далеки от совершенства. Но что хуже всего, они оказались совершенно непредусмотрительными хозяевами. В стране, где баланс между эрозией почвы, ускоряемой резкой сменой холода и оттепелей, и почвообразованием был крайне неустойчивым, они вели себя как истинные расточители, уничтожая защитную кустарниковую поросль и изводя леса случайными пожарами. Но, тем не менее, хотя они этого и не осознавали, они жили за счет своей земли. И так продолжалось почти три столетия, пока общий упадок в стране не достиг таких размеров, что почва целых округов оказалась повреждена эрозией. За исключением того, что касалось непосредственно его владений, исландский хуторянин являлся типичным расхитителем. Как бы то ни было, по той или иной причине, в результате ли неудачного расположения или целой серии неурожайных лет, но из 600 хуторов, упомянутых в «Ланднамабок», примерно четверть постепенно обезлюдела. Но еще более явно этот факт обозначился в регистре хуторов за 1703 год, где количество занятых хуторов составило 4059, а покинутых – 3200. Правда, было бы ошибкой считать, что все эти хозяйства опустели из-за плохого управления. Немалую роль сыграли в этом процессе и неблагоприятные природные условия.

Но в то время как 60 тысяч жителей острова постепенно накапливали проблемы, которые обрушились на их голову в XIII столетии, они же одновременно подготовили необычайный триумф в сфере литературного творчества. Первые поколения исландцев были счастливыми наследниками и хранителями необычайно яркой и своеобразной культуры, которая процветала в то время в Скандинавии и о которой мы можем судить по кораблям, рабочим инструментам, оружию, скульптурам, надписям и прочим образцам, представленным в музеях Осло, Стокгольма и Копенгагена. Все эти предметы являются ярким свидетельством необычайного мастерства норманнов. Но Исландия налагала свои ограничения на эту культуру. На острове практически не было поделочного камня и дерева, пригодного для резьбы (хотя до нас дошел ряд замечательных образцов, по которым можно судить об уровне мастерства исландцев, – как, например, дверь церкви в Вальтьовсстадире). Там не было достаточно металла для литья. Существует также очень мало свидетельств того, что исландцы интересовались музыкой. Выразить свои артистические наклонности они могли лишь посредством слова, и по особенной милости судьбы многое из написанного ими сохранилось до наших дней. Долгие, темные зимы были хорошим временем для сочинительства, а необходимость убивать большую часть приплода скота привела к тому, что у исландцев не было недостатка в тонком пергаменте. Введение христианства и ознакомление с книгами привели к распространению практичного алфавита и удобного книжного формата. Переписывание и копирование книг, получившее начало в имениях богатых вождей, епископов и в монастырях на севере и юге страны, а позднее распространившееся по всему острову, развернулось в доселе невиданном масштабе. До сих пор в библиотеках Европы находится около 700 исландских манускриптов или их фрагментов, но все это, по словам Сигурда Нордала, не более чем «жалкие обломки, оставшиеся от целой флотилии». Общее же количество таких манускриптов было, по самым скромным подсчетам, в десять раз больше.

Содержание значительной части этих манускриптов известно далеко за пределами Исландии. Наиболее значительным из них является «Кодекс Региус 23654», в котором собраны Песенная Эдда – подлинное сокровище германских народов, и два творения Снорри Стурлусона: Прозаическая Эдда, в которой этот замечательный мастер восстановил языческую мифологию норманнов, поведав о том, «как жили боги и как они умрут», а также «Хеймскрингла» – великолепная «История норвежских королей», которая считается непревзойденным описанием национальной норвежской истории. Здесь же представлены семейные саги (общим числом около 120), поэзия скальдов и другие стихи, которые сохранились, будучи вставленными в прозаический текст.

Менее знакомыми, но столь же ценными для читателей, интересующихся северной историей, являются такие фундаментальные труды по истории Исландии, как «Либеллус Исландорум» Ари Ученого – «отца исландской истории», и «Ланднамабок» с ее описанием освоения земель, первыми поселенцами, их детьми и внуками. Не менее интересны мифологические и легендарные сказания древних времен: «Форнальдарсёгур» – повествование о чудесах и приключениях, о славе Скьёльдингов и горестях Сигурда и Гудрун; епископские предания, а также на редкость драматичное описание исторических событий XII и XIII веков – «Сказание о Стурлунгах». Но помимо этих великих народных произведений, существует немалое число других, менее значительных литературных свидетельств эпохи. Исландцы с огромным усердием переписывали и переделывали на свой вкус произведения зарубежных авторов. Они перевели историков всех периодов – от Саллюстия до Джерри Монмаута. Существует многотомная коллекция произведений, описывающих деяния святых и апостолов. С неменьшим энтузиазмом исландцы перевели с романских языков сказания о Тристане и Ивейне, Эрике и Бланче-флоре. Складывается общее впечатление безграничной и бесконечной деятельности, широкого и мощного потока словесности, вытекающего из восприимчивых и пылких умов и вливающегося в бесчисленные рукописи.

Саги, без сомнения, относятся к письменному периоду литературы. Мы уже выяснили, что условия жизни в средневековой Исландии необычайно благоприятствовали развитию устной повествовательной традиции, и нам известно немало случаев, когда подобного рода истории рассказывались наизусть перед королями за родными пределами, а также на свадьбах, приемах и разного рода собраниях у себя дома. Но саги в том виде, в котором мы их знаем, имеют литературную традицию. Вне сомнения, устные рассказы и стихотворные произведения также послужили тем материалом, который использовали в своей работе сочинители саг. Но было бы неверным считать, что они просто записывали истории, передававшиеся из уст в уста. Современная наука все более убеждает нас в том, что саги основывались на письменных источниках. Среди таких источников были произведения национальных и зарубежных авторов, исторические труды, легенды, проповеди и поучения. Среди работ, использовавшихся создателем «Сказания об Эйрике Рыжем», были не только устные истории потомков Торфинна Карлсефни, но, скорее всего, «Гренландская сага» и, вне всякого сомнения, «Стурлубок», а также «Жизнь Олафа Трюгвасона», написанная монахом Гунн-лаугом Лейфссоном. Большое влияние оказала на исландские саги церковная литература, географические и генеалогические описания (последнее особенно верно в случае с такой книгой, как «Хауксбок»). Сочинители сказаний были, как правило, хорошо образованными людьми, ответственно относившимися к своей работе. Они умело обрабатывали как устный, так и письменный материал, и было бы несправедливо считать их простыми переписчиками ранних повествований.

Слово «сага» (множественное число «сёгур») означает «нечто рассказанное, облеченное в слова», а в более упрощенном понимании – прозаическую историю или повесть. Обычно этот термин используют для обозначения (точнее, выделения в особую группу) тех прозаических повестей, которые являются главным вкладом исландцев в литературу средневековой Европы, – и прежде всего так называемых «Исландских саг» («Ислендингасё-гур»), повествующих о судьбах и взаимоотношениях отдельных героев и целых семей в так называемую «эпоху сказаний», которая длилась с 930-го по 1030 год. Семейные сказания, как их еще иначе называют, являются душой исландской литературы. Про эти сказания также говорят, что они «последнее и самое замечательное» отражение героической эпохи германских народов. Эти саги являются прозаическим (порой достаточно упрощенным) дополнением германской героической поэзии, о которой мы можем судить по таким образцам, как древнеанглийские «Беовульф» и «Мальдонская битва», древненемецкая «Песнь о Хильдебранде», латинские фрагменты, относящиеся к Вальтариусу и Ботвару Бьярки, а также исландские сказания о Хельге и Сигурде Драконоубийце. Концепции характеров и судьбы были у авторов саг теми же, что и у германских поэтов. Судьба, говорили они, всемогуща и неумолима. Человек полностью находится в ее власти. Но в том и заключается величие человека, который может принять свою судьбу, не сдаваясь ей при этом. Если человек безоговорочно покоряется року, то он просто глуп. Если он жалуется, хнычет или старается избежать предначертанного, он тем самым унижает свое человеческое достоинство. Есть лишь один правильный путь – всегда помнить о том, что обстоятельства могут быть сколь угодно плохими, важно лишь то, как человек ведет себя в этих обстоятельствах. В «Сказании о сожжении Ньяла» один хороший и благородный человек – Флози из опоясанного льдом Свинафелла, расположенного под Ватнаёкулем, – сжигает такого же хорошего и благородного человека Ньяла с его сыновьями (а также с пожилой женщиной и ребенком) заживо в их собственном доме. И делает он это вовсе не потому, что ему так хочется, – напротив, он ненавидит свою задачу, но судьба поставила его в такие условия, что он вынужден это сделать. По сути, в этом и заключается трагическая дилемма типичного германского героя: он выбирает не между плохим и хорошим, а между плохим и плохим, и у него нет никакой возможности избежать этого выбора. Именно из этого понимания судьбы и характера исходят авторы саг при выборе своих героев. Имя Бьярни Гримольфссона из «Сказания об Эйрике Рыжем» известно нам не столько потому, что он плавал к берегам Америки, сколько по той простой причине, что он уступил свое место в лодке человеку, который больше дорожил жизнью, чем он сам. Разумеется, наградой за такой поступок стала смерть героя, но зато мы знаем имя Бьярни и не знаем имени того, кто уцелел, – оно просто не заслуживает упоминания. Этот человек оказался лишь эпизодом в судьбе Бьярни. Человеку в то время вовсе не нужно было быть лордом или княжеским сыном, чтобы стать героем саги. Но он должен был обладать несгибаемой волей, поскольку именно она способна восторжествовать над слепой несправедливостью судьбы, сделав человека, как то было в случае с Флози и Бьярни, равным ей по силе.

То, что исландское общество времени первых поселений и эпохи сказаний было преимущественно героическим обществом, нашло свое отражение как в жизни, так и в литературе. О жизни исландцев невозможно помыслить, не вспомнив наследных тяжб и междоусобиц. Они могли решаться при помощи закона или посредством судебных манипуляций, иногда главные действующие лица от спорящих сторон обращались к испытанным методам общественного арбитража. Но в конце концов все заканчивалось кровной местью, которая время от времени разрешалась кровопролитиями то с одной, то с другой стороны. Невозможно отрицать, что одной из главных тем исландских саг являются «междоусобные споры». Именно стычкам, убийствам, ответным убийствам, победам, поражениям и примирениям отдельных лиц и целых семей, находящихся в кровной вражде со своими соседями, уделяется в сагах больше всего места.

Говорят, что жители Скандинавии наших дней, миролюбивые и законопослушные, будучи доведены до предела, кончают жизнь самоубийством. Совсем иначе обстояло дело в средневековой Исландии. Ее жители были одной крови с норманнами, и та энергия, которая в европейских условиях находила выход в ведении войн и управлении государственными делами, обращалась исландцами на междоусобные распри и создание произведений литературы. И все же саги содержат в себе гораздо больше, нежели описание кровавых стычек между жителями острова. Они представляют собой общую историю исландской героической эпохи, отражая душу нации. Без этих сказаний мы не сможем должным образом понять и оценить исландский национальный характер: ни присущие ему идеалы и верования, ни те качества, которые привели к расцвету республики, путешествиям к Гренландии, Винланду и развитию исландской литературы. С другой стороны, они же вели к кровавым распрям, гражданской войне, потере независимости и прочим несчастьям. Величайшим из сказаний является «Сказание о сожжении Ньяла», написанное около 1280 года неизвестным автором, проживавшим на юго-западе Исландии. Сведя все ее повествовательное богатство к общему тезису, можно сказать, что в саге повествуется о том, как главный ее герой, Гуннар из Глидаренди, погиб из-за превратностей судьбы и собственного характера. Точно так же были уничтожены мудрый Ньял и вся его семья, и в конце концов человек, который сжег его, и человек, который отомстил ему, мало-помалу пришли к соглашению и примирению. Написанная около 1280 года, спустя двадцать лет после потери национальной независимости Исландии, эта сага является одновременно хвалебным гимном и элегией минувшему величию республики. Из «Сказания о сожжении Ньяла» мы можем узнать о средневековой Исландии и исландцах больше, чем из какого-либо другого, отдельно взятого источника. Это сказание также является величайшим образцом исландского литературного мастерства. Оба эти обстоятельства заставляют нас уделить особое внимание этому произ-ведению»[6].

Но, несмотря на то что мы называем данную сагу величайшей, она все же не является единственной, так что каждый вправе сам выбрать из сказаний то, которое придется ему особенно по душе. Рыцарски-сентиментальный читатель, скорее всего, отдаст предпочтение тонким чувствам и благородным порывам, отраженным в «Лаксдёла сага»; тем, кто любит высокую поэзию и захватывающие дух приключения, может показаться непревзойденным «Сказание об Эгиле»; в то же время явное пристрастие многих исландцев к сказанию о поставленном вне закона Греттире является убедительным свидетельством того, как целый народ может найти отражение своей судьбы в истории одного человека. Среди менее грандиозных произведений практически безупречным с точки зрения содержания является сказание о Храфнкеле, служителе бога Фрейра. Столь же совершенной можно назвать историю об Отуне Вестфиртере, купившем в Гренландии медведя и подарившем его датскому королю Свейну. При желании этот список можно продолжать и продолжать, но нам следует обратиться прежде всего к одному аспекту исландских сказаний, непосредственно связанному с задачей данной книги.

Являются ли сказания достоверным отражением действительности? Если же нет, то до какой степени мы можем полагаться на них при изучении истории Исландии и путешествий к Гренландии и Винланду?

Все саги брали свое начало в истории. Первая исландская «школа» письменного сочинительства располагалась в Одди и Хаукадале. Именно с ней ассоциируются такие прославленные имена, как Сэмунд Ученый и Ари Торгильссон. Это была аристократическая, в полном смысле слова научная школа, составлявшая истории, генеалогии, анналы, биографические подборки, которые позднее активно использовались создателями саг. При написании своей книги «Либеллус Исландорум» (около 1122–1133) Ари Торгильссон делал столь значительный акцент на подробном освидетельствовании истинности исторических фактов в произведении, что это стало своего рода гарантией подлинности практически всех упоминаемых в его книге фактов. Как мы помним, Ари, согласно утверждению Снорри Стурлусона, был первым исландским автором, написавшим произведение научного характера на национальном языке. Но ко времени создания такого произведения, как «Сказание о Виглундаре», и прочих компиляций XIV столетия исторический элемент из них практически исчез. Между двумя этими крайностями и лежит тот путь, по которому шло развитие исландского письменного сказания, берущего свое начало в исторической традиции – строго научной, как в Одди и Хаукадале, или романтичной, как в Тингейраре на севере страны. Но со временем авторы саг вынуждены были прислушаться к пожеланиям своей аудитории, жаждавшей одновременно наставлений и развлечений. В результате таких изменений исландская сага стала и популярной, и исторически достоверной. Но постепенно творческая фантазия начала преобладать над исторической основой. Если в «Сказании об Эгиле» (1220–1225) оба эти начала находятся в равновесии, то в «Сказании о Ньяле», написанном пятьдесят лет спустя, творческое воображение мастера достигает своего апогея, хотя автор продолжает при этом следовать основной исторической канве. Автор еще более позднего «Сказания о Греттире» (около 1310–1320) куда свободнее обращается со своим материалом, историческая основа которого едва различима под напластованиями чудесного и романтического. Что же касается совсем позднего «Сказания о Виглундаре», то здесь история оказывается полностью погребена под псевдоисторическими событиями.

Из всего вышесказанного следует, что в большинстве тех семейных сказаний, авторы которых с большой ответственностью подошли к задаче подбора и оформления материала, имеется твердая историческая основа. Но нам следует помнить о том, что мы имеем дело с историей в средневековом ее понимании, а также с тем фактом, что авторы сказаний обращались к событиям, имевшим место за два-три столетия до их рождения. Из этого, в свою очередь, следует, что подлинность событий каждой саги необходимо устанавливать заново – через обращение к любым доступным источникам информации, а также путем разделения между достоверными и вымышленными элементами повествования. Наиболее яркими примерами творческого переосмысления создателями саг исторической действительности являются сказания об Эйрике Рыжем и о гренландцах.

В основе этих произведений лежат подлинные события: открытие и заселение Гренландии и попытка заселения части побережья Северной Америки. По прошествии столетий исторические факты обросли добавлениями и искажениями, но суть их оставалась по-прежнему неизмененной, что и подтвердилось в последние два года находкой в Кагссьярссуке-Браттахлиде подлинной церкви Тьодхильд, построенной из торфа, – «неподалеку от главной фермы Эйрика». Подтверждается это и новыми данными о том, что северная часть территории Ньюфаундленда и весь район Священного залива были некогда местом недолгого проживания норманнов. Последние же относили эту область к легендарному Винланду.

#### Конец Республики

Первая республика в Исландии просуществовала почти четыреста лет, если в качестве точки отсчета брать момент прибытия на остров Ингольфа Арнарссона, – и никак не менее трехсот лет, если мы будем рассматривать эпоху поселений (870–930) не как первую главу в истории нового государства, но лишь как вступительную часть к нему. Ближе к концу существования республики ни одна другая нация не работала столь же усердно над уничтожением собственной независимости, как исландцы. Что же касается тех, кому было поручено отвечать за порядок в государстве и служить примером для остальных, то они справлялись со своей задачей из рук вон плохо. Соответственно, из всех периодов исландской истории именно эпоха Стурлунгов – последнее столетие независимости – была отмечена наибольшим количеством стычек и злоупотреблений. Это была эпоха ненасытного стремления к власти и богатству, эпоха эгоизма и высокомерия, приведшая в итоге к гражданской войне, которая полностью истощила нацию. Все многочисленные предательства завершились одним, самым грандиозным: передачей всей полноты власти в руки иноземных правителей. И все же нам следует избегать упрощенных формулировок и категоричных суждений. Так называемые «предатели» сами были жертвами истории и различных обстоятельств – как и те, кого они предали. К тому же в числе таких «предателей» были и те, кого мы с полным правом можем отнести к наиболее одаренным и прославленным людям Исландии.

Никакое отдельное событие или человек не могли привести исландцев к потере независимости в 1262–1264 годах и последовавшему за этим угасанию национальной жизни страны. Само наследие героического индивидуализма исландцев несло в себе угрозу политическому единству нации. Но даже если бы такое единство и было достигнуто, исландцам не так-то просто было бы поддерживать его. Первые поселенцы, а также их сыновья и внуки, отличались высоким мастерством в кораблестроении. На своих кораблях они совершали рискованные путешествия к знакомым и незнакомым землям, торгуя, исследуя и совершая набеги на местное население. Но уже к XI столетию все меньше и меньше вождей имело свои собственные корабли. Те, что принадлежали некогда их предкам, либо были утрачены, либо пришли в полную негодность, а на острове не было деревьев, пригодных для постройки новых судов. В надежных источниках XII столетия встречается на удивление мало воспоминаний о собственных кораблях исландцев, способных плавать не только в прибрежных, но и в открытых водах. В XIII столетии это становится еще большей редкостью. Такое положение дел грозило большими неприятностями народу, населявшему самый неплодородный из всех островов Северной Атлантики. Торговля с другими странами и путешествия по морю стали теперь возможны только благодаря иностранцам (а в XIII веке это означало прежде всего – норвежцам). В этом-то и заключалась самая большая опасность, поскольку и монархия, и церковь Норвегии имели свои собственные виды на Исландию, что для последней закончилось потерей национальной независимости.

Осуществлению этих планов во многом способствовали перемены, произошедшие на острове. В то время как героический (что значит чрезмерный) индивидуализм исландцев оставался неизменным, честолюбивые замыслы многих семей значительно возросли. В течение XII столетия вся власть сконцентрировалась в руках тех вождей, которые с редкой энергией и неразборчивостью в средствах старались тем или иным способом завладеть привилегиями, раньше считавшимися принадлежностью годар. Это привело к тому, что отношения между вождями и вассалами в корне изменились: в них стало меньше личного и больше феодального. В теории каждый свободный исландец мог выразить свою преданность какому-либо другому вождю, выказав тем самым свое отношение к старому и новому господину. Но на деле свобода его действий оказалась сильно обусловленной. Теперь он вынужден был принимать участие даже в тех спорах, которые не затрагивали его лично. И в прежние времена исландские вожди любили помериться силой друг с другом: армии из трех-четырех сотен человек дважды вступали в сражение в 960-х годах после сожжения Бланд-Кетиля, а в 1012 году почти все законодательное собрание было вовлечено в битву на священном поле альтинга после сожжения Ньяла. В 1121 году Хафлиди Массон (в доме которого по иронии судьбы четырьмя годами раньше был исправлен и впервые записан гражданский закон Исландии) собирался выступить против Торгильса Оддсона с войском в 1500 человек. По установленному правилу с каждой из четырех областей страны стали набирать новых людей взамен тех, кто вместе с главными участниками родовых распрей отправился улаживать очередную ссору или тяжбу. И простым людям, и тем более вождям пришлось определиться, будут ли они выступать за Стурлунгов, которые контролировали Дейлс, Боргарфьорд и Эйяфьорд, или за Асбирнингов из Скагафьорда; за Ватнсфиртингов с северо-запада или за Свинфеллингов с востока; им предстояло решить, будут ли они с Оддаверьярами с юга, чья удача уже была в прошлом, или с Хаукадалерами, чей поздний и сомнительный триумф предшествовал окончательному переходу Исландии под власть норвежского короля. Кровавые семейные стычки и псевдодинастические войны XIII столетия обострялись борьбой за лидерство внутри воюющих группировок, нарушением договоров и теми сомнительными отношениями, которые связывали многих исландских вождей с норвежским королем.

Немало исландцев, занимавших у себя в стране главенствующее положение, после посещения ими двора короля Хакона Хаконссона становились его вассалами и обещали во всем повиноваться ему. Но из всех королевских избранников, таких, как Снорри Стурлусон, Стурла Сигватссон, Торд Какали, Торгильс Скарди и Гизур Торвальдссон, один лишь Торгильс верой и правдой служил королевскому делу. Снорри, человек мудрый, но недостаточно деятельный, все размышлял, медлил и жадно накапливал поместья, деньги и проблемы, пока Хакон вконец не устал от него. Снорри был убит во время ночного нападения на Рейкхольт в 1241 году. Стурла, человек излишне активный и склонный злоупотреблять доверием короля для решения частных споров и удовлетворения своих амбиций, погиб еще в 1238 году. Он и два его брата были убиты после битвы при Орлигстадире, в которой пал их отец, отчаянно сопротивлявшийся и получивший семнадцать ран. Брат Стурлы, Торд Какали, путем умелой дипломатии и разумного использования сил стал верховным правителем всей Исландии и даже мог бы стать ее королем[7], не будь его честолюбивые планы столь явны. Король Хакон отозвал его в 1250 году, и Торд уже никогда не вернулся на родину. Торгильс Скарди (еще один Стурлунг), чья безоговорочная преданность королю подкреплялась его ясным умом и великодушием, был вероломно убит в 1258 году (в то время ему было только тридцать два года). Один лишь Гизур благополучно пережил королевское поручение и стал ярлом и наиболее важным лицом в Исландии. Но цена, которую он за это заплатил, была поистине чудовищной. Его жена, три сына и более двадцати его домочадцев и друзей погибли в пламени Флугумира, который подожгли враги Гизура. И вместе с ними умерло его сердце. Все хорошие качества его души оказались утраченными в это смутное время, и человек, тонко чувствующий, глубоко мыслящий и уходящий корнями в далекое прошлое своей страны, стал коварным и безжалостным и в конце концов превратился в одного из тех, благодаря кому была утрачена свобода Исландии. Мертвенным холодом веет от его ответа Андрессону («Сказание о Стурлунгах»), которого он схватил в 1264 году. Несчастный Торд умолял Гизура простить его, на что тот ответил: «Разумеется. В ту минуту, когда ты будешь мертв». Нет ничего удивительного, что, когда король Хакон спросил Торда Какали, согласился бы он жить на небесах, если бы там жил и Гизур, Торд ответил: «С превеликим удовольствием – до тех пор, пока мы сможем находиться подальше друг от друга». Ненависть преследовала Гизура дома, а подозрение – за рубежом, и он, единственный ярл в Исландии, умер в полном одиночестве и в отчаянии, как загнанная в ловушку лисица. Для норвежского короля все эти люди были лишь инструментами в его политике, тем более что Хакон прекрасно знал, насколько сомнительна их верность и расплывчаты их цели.

И все же успех был ему обеспечен. Время, дух эпохи, церковь – все было на его стороне. Исландская республика оказалась не чем иным, как анахронизмом, языческим и антимонархическим. Не только норвежские епископы, подобно активному участнику всех интриг Хейнреку, но и исландские, такие, как Бранд, Арни и Йорунд, оказались среди наиболее решительных противников старой конституции. Они выступали за монархию, поскольку монархия отстаивала интересы церкви. Все эти епископы, будь то до или после потери национальной независимости, боролись за право контроля над любой церковной собственностью, включая церковные постройки и все ее доходные статьи. Все эти споры возникли из-за того, что здания христианских церквей, равно как и предшествовавших им языческих храмов, являлись личной собственностью построивших их вождей. Переход прав собственника в руки церковных представителей означал обеднение таких богатых семей, как Оддаверьяры, и полное разорение менее значимых годар. По этим и многим другим причинам старый образ жизни оказался полностью разрушен, а старая культура была уничтожена в своей основе. Исландские фермеры, являвшиеся настоящей опорой национального государства, все более и более страдали от войн и беспорядка. Они жаждали мира, но после 1250 года и отзыва Торда Какали не видели никакой возможности прекращения этих бедствий, кроме милости могущественного норвежского короля. Когда Торгильс Скарди предложил себя в качестве вождя над Скагафьордом после своей победы при Твере в 1255 году, именно хуторян Бродди Торлейфссон ответил ему за себя и за прочих хуторян. «Если мы должны служить кому-то, – заметил Бродди, – что ж, пусть это будет Торгильс. Но было бы лучше не служить никому, если бы только нас оставили жить в мире». Правление вождей оказалось полностью дискредитировано, и люди были готовы принять единственную альтернативу: правление короля. Все это привело к тому, что между 1262-м и 1264 годами все четыре провинции Исландии признали власть короля Хакона. Вскоре на острове появился новый гражданский и церковный закон, созданный на основе норвежского. В течение десяти лет в стране царил мир, а затем наступил период долгого застоя. По злой иронии судьбы исландцы вверили свое будущее в руки Норвегии именно в тот момент, когда в самой Норвегии начался период долгого упадка. С этого времени норвежцам придется непрестанно думать, как помочь самим себе, и им будет уже не до исландцев. Что же касается Исландии, то после непродолжительной радости по поводу увеличения экспорта рыбы эта страна начнет жестоко страдать из-за недостатка торговли и сообщения с внешним миром. Число независимых поселенцев неуклонно сокращалось, а сами они шли либо в арендаторы, либо в батраки. И, как это обычно бывает в тяжелые времена, бедняки становились еще беднее. Многие были доведены до полного разорения и теперь бродяжничали по всей стране.

Но не все злоключения исландцев были порождены деятельностью самих людей. Причина многих несчастий заключалась также в природных катаклизмах. С точки зрения геологии Исландия все еще была формирующимся островом, и ее население на себе прочувствовало все этапы этого становления. Климат становится все холоднее, морозы сковывали льдом моря, блокируя побережья и продлевая и без того долгие зимы (после 1270 года число подобных похолоданий заметно возросло). Но самое худшее было еще впереди. 1283 год открыл собой ряд лет, отмеченных голодом и чумой: в течение семи из последующих десяти лет люди и животные умирали от холода, эпидемий или голода. Начало нового столетия было отмечено извержением вулкана Хеклы, сопровождающимся сильными землетрясениями, а в 1301 году не менее 500 человек на севере острова умерло от эпидемии. Между 1306-м и 1314 годами лишь в течение двух лет люди были избавлены от землетрясений, извержений вулканов и чумы, в результате которых погибло огромное количество людей и были уничтожены основные средства существования. До конца XIV столетия вулканы на юге острова будут периодически извергать из себя огонь и лаву, опустошая целые районы страны. Фермы приходили в запустение, пастбища разрушались, люди и животные гибли в огне, под снежными лавинами и во время наводнений; а там, где небо затягивал дым, поднявшийся из жерла вулканов, птицы падали мертвыми на отравленную землю. Извержение в 1362 году Орэ-фаёкуля, сопровождавшееся взрывом ледника, по всей вероятности, было сильнейшим извержением в Европе с момента уничтожения Помпеи в 79 году н. э. (Взрыв ледника Катлы в 1918 году может служить прекрасной иллюстрацией разрушительной мощи этого феномена. Во время этого извержения в одну секунду выделялось около 200 тысяч кубических метров воды – примерно в три раза больше того количества воды, которое проносит за это время Амазонка. Памятником опустошительной деятельности Катлы служат безжизненные черные пески Мюрдаля.)

Весь район Орэфи на время обезлюдел, а два церковных прихода исчезли навсегда. Еще большую известность получила Хекла, «вечно пылающая гора», которую в Европе считали не чем иным, как пастью самого ада. По странному стечению обстоятельств Исландия отвечала представлениям как о христианском, так и о языческом аде: в первом случае – об огненном и пылающем, во втором – о ледяном и холодном. Когда же в конце концов эти две концепции соединились, Исландия вновь предстала олицетворением ада, в котором души осужденных отчаянно и безнадежно метались между подземным огнем, застывшими ледниками и плавучим льдом.

Несмотря на все это, Исландия как-то смогла выжить. Однако ее политическая зависимость, резкое сокращение морских путешествий, природные катастрофы и просто необходимость изо всех сил сопротивляться этим напастям не позволили ей прийти на помощь соседней Гренландии, когда последняя, в свою очередь, почувствовала на себе давление природных катаклизмов. Там норманны так и канули во мрак неизвестности без всякой надежды на спасение. Но Исландия благополучно прошла через XIV столетие, а впереди у нее – пусть пока неясный и отдаленный – уже брезжил рассвет.

### Глава 2. Гренландия

#### Открытие и заселение

Начальная история Гренландии – это история жизни Эйрика Рыжего. Он первым исследовал остров и первым поселился на нем. Дал ему имя и вдохновил многих исландцев переселиться на эту землю. Он досконально описал западное побережье острова, невзирая на многочисленные ограничения норманнской географии конца X века. И все же не он первым увидел этот остров.

Норманнское заселение Исландии сопровождалось всевозможными случайностями и непредвиденными обстоятельствами. Корабли сбивались с курса и уносились штормами в неизвестные просторы океана, не позволяя морякам пристать к побережью Исландии. Так и была открыта Гренландия. В конце эпохи поселений (между 900-м и 930 годами) человек по имени Гуннбьёрн, плывущий из Норвегии в Исландию, был отнесен ветром далеко в океан и там увидел новую землю и подступающие к ней с запада острова. С тех пор эти острова, или шхеры, стали носить имя своего первооткрывателя – Гуннбьяр-нарскер, – но прошло немало времени, пока их наконец смогли идентифицировать. В середине XIV столетия Ивар Бардарсон заявил, что эти шхеры лежат на полпути между Исландией и Гренландией. Учитывая, что под Гренландией он подразумевал преимущественно норманнские поселения на ее западном берегу, представляется вполне обоснованным идентифицировать шхеры Гуннбьёрна с островами к востоку от Сермилигака, неподалеку от Ангмагссалика и прямо на запад от Снэфелльснеса[8]. В любом случае земля, которую видел Гуннбьёрн, была Гренландией. Он не сходил на ее берег и не исследовал новую территорию, но он вернулся с хорошими новостями в Иса-фьорд, в район под Снэфелльснесом, где немногим ранее поселились его брат и сыновья.

Эйрик Рыжий, рыжеволосый и рыжебородый человек (руки которого были к тому же обагрены кровью), родился на ферме в Йерене, примерно в 30 милях к югу от Ставангера в Норвегии, но, будучи еще подростком, был вынужден покинуть страну вместе со своим отцом Торвальдом – из-за кровной вражды, закончившейся убийством. Эпоха поселений уже завершилась, вся хорошая земля была разобрана, и отцу с сыном не оставалось ничего другого, как устроить ферму на скалистом побережье, отходящем к югу от Хорнбьярга – мыса Хорн. Эта область, открытая ледяным ветрам с моря, должна была казаться юному Эйрику плохой заменой зеленым полям его родины. Поэтому, когда его отец умер, а сам он успел жениться и в свою очередь стал отцом, он покинул Дрангар и расчистил себе участок на юге, в Хаукадале, где было много березовых лесов и летних пастбищ для скота. Но вскоре он оказался вовлечен в кровавую распрю и изгнан из Хаукадаля людьми, чьи кулаки оказались крепче его кулаков. На островах Брейдафьорда Эйрик вновь убил человека и в конце концов был изгнан из страны на срок в три года. Он обладал талантом в выборе друзей, и они мужественно отстаивали его во всех этих передрягах. Но даже друзья, видимо, с немалым облегчением узнали о том, что Эйрик собирается отплыть, чтобы заново открыть ту землю, которую видел в свое время Гуннбьёрн Ульф-Кракасон, занесенный штормовым ветром в западную часть океана. Решение это, скорее всего, не было внезапным: семья Гуннбьёрна жила в том же углу Исландии, что и Эйрик, и сведения о новой земле, ждущей своих завоевателей, постоянно циркулировали в Вестфиртире. К тому же в Исландии 982 года просто не было места для широко расставленных локтей Эйрика. На всех его владениях ему приходилось терпеть сильное давление со стороны более влиятельных соседей, так что в какой-то момент Эйрик ясно осознал: если он хочет развернуться во всю мощь, ему придется подыскивать для этого другое место. Но какое? В Норвегии, как и в Исландии, его поджидали люди, жаждавшие отомстить за кровь родственников. Для человека, рожденного управлять людьми, такого темперамента, решительности и амбиций, склонного к риску и при этом осмотрительного, оставался один путь: на запад – мимо островов, мимо Снэфелсйокула и далее – к сияющим ледяным вершинам Гренландии.

Из своего убежища в Брейдафьорде Эйрику необходимо было проплыть около 450 миль. Продвигаясь вдоль 65-й параллели и имея за собой попутный восточный ветер, дующий ранним летом, он должен был через четыре дня (учитывая кратковременные остановки по ночам) оказаться так близко от восточного побережья Гренландии, что позволило ему в полной мере оценить ее негостеприимный характер. Затем он должен был двигаться на юго-запад вдоль береговой линии острова, продолжая наблюдать безжизненный горный ландшафт и сияющие ледяные пустыни, пока наконец, после долгого плавания, не приблизился к южным фьордам, откуда через пролив Принс-Кристианс направился к западному побережью, а затем, следуя береговому изгибу, на северо-запад[9]. Вскоре он обнаружил, что предчувствия его не обманули и надеждам его суждено сбыться.

Продвигаясь все дальше и дальше к северу и миновав Хварв, он быстро достиг южной оконечности наиболее плодородного района Гренландии. Внутренняя территория острова скрывалась под плотным ледяным покровом, но здесь этот покров исчезал, и вместо искаженного облика восточного побережья, с его бесконечным чередованием скал и льда, Эйрик обнаружил целый архипелаг островов, изобилующих птицами, а по правому борту – побережье, изрезанное глубокими фьордами, кишащими разнообразной живностью. Для глаза моряка все эти фьорды и проливы между островами, с их бесчисленными бухтами, были куда привлекательнее, чем оголенные берега Исландии. А в том месте, где заканчивались фьорды и начиналась суша, Эйрик – не только искусный моряк, но и рачительный хозяин – обнаружил изумрудную траву, склоны холмов, поросшие цветами, карликовые ивы, березы и можжевельник. Там в изобилии росли съедобные ягоды и коренья, дягиль и всевозможные мхи. Помимо всего прочего, здесь не было местных жителей, хотя развалины домов, обломки лодок и каменные инструменты свидетельствовали о том, что прежде здесь было чье-то поселение (не европейцев, как решили новоприбывшие). В течение трех лет своего изгнания Эйрик исследовал фьорды и изучал острова, и впервые за свою жизнь он был свободен от ограничений, налагаемых влиятельными соседями. Вернувшись в Исландию, он непрестанно пел хвалы своей новообретенной земле, названной им не слишком претенциозно, если мы вспомним о роскошных пастбищах южных фьордов, – Грёналанд – Зеленая страна, Гренландия. Для людей, страдающих от нехватки земли, это название звучало счастливым предзнаменованием, напоминая им о новых пастбищах. Эйрик сразу же начал готовиться к колонизации острова. Он вернулся в Исландию с полным грузом медвежьих шкур, тюленьих и моржовых кож и прочих ценных вещей – в качестве убедительного доказательства природного богатства новой страны, а вся его команда готова была засвидетельствовать мягкость ее климата. За эти три года на его корабле не произошло ни одного несчастного случая, что является несомненным доказательством мудрости и твердости характера самого Эйрика. Надеясь на лучшее, он тем не менее готовился к худшему – и тем самым сумел избежать его.

Дома он обнаружил, что очень многие готовы прислушаться к его словам. Десятью годами раньше население Исландии пострадало от самого ужасного за всю историю страны голода – столь ужасного, что некоторые убивали беспомощных стариков и родственников, чтобы не тратить на них продукты, – очень много народу умерло тогда от голода.

В 976 году голод охватил также районы Северной и Северо-Западной Европы. После Исландии больше других пострадали Норвегия и Англия.

Так что многие уже ни на что не надеялись дома; для кого-то из крупных землевладельцев (как, например, для Торбьёрна Вифильссона) наступили плохие времена, а бедные фермеры постоянно отходили на задний план, вытесняемые такими выскочками, как всеми ненавидимый Хэн-Торир. Но даже с учетом всех этих обстоятельств ответ на его призыв удивил самого Эйрика. Когда он вновь направился в Гренландию ранним летом 986 года, за ним следовала армада из 25 кораблей, 14 из которых благополучно доплыли до острова. Некоторые корабли затонули, еще больше вернулось назад, однако успешная колонизация острова началась с прибытием туда почти четырех сотен людей, утвердивших свои права на землю по принятому в Исландии порядку. Они заняли территорию в районе фьордов, протянувшуюся на 120 миль от Херьольвснеса до Исафьорда[10]. Практически все эти люди были исландцами.

В конце концов на территории так называемого Восточного поселения, расположенного в современном округе Юлианехоб, образовалось не менее 190 ферм, а также были построены собор в Гардаре, на перешейке между Эйриксфьордом и Эйнарсфьордом, Августинский мужской монастырь и Бенедиктинский женский монастырь, а кроме того, двенадцать приходских церквей. Но некоторые поселенцы двинулись дальше на север, за три сотни миль, где основали Западное поселение – Вестрибиггд (в том самом округе, где сейчас находится Годхоб). Это поселение было меньше Восточного, но тоже достаточно крупным – с его девяноста фермами и четырьмя церквями. Из найденных в Гренландии 400 развалин, так или иначе связанных с норманнским поселением, почти 300 являются остатками ферм самых разных размеров. Достаточно сомнительной кажется точка зрения, согласно которой около двадцати ферм вокруг Ивигтута (без церкви) можно считать Центральным поселением. Скорее уж они относятся к Восточному поселению. Прибрежная полоса между Эйстрибиггдом и Вестрибиггдом (сегодня мы скорее назвали бы их Южным и Северным поселениями, поскольку они расположены по отношению друг к другу на оси северо-запад – юго-восток) была слишком узка для того, чтобы там можно было разводить животных, а в глубине острова, за горами, не было ничего, кроме льда.

«Люди, – замечает автор «Королевского зеркала» в своем (середины XIII века) описании Гренландии, – не раз пытались проникнуть внутрь страны и забирались на самые высокие горы в разных ее частях, чтобы высмотреть, не лежит ли за ними земля, свободная ото льда и пригодная для обитания. Но нигде они не нашли такого места, за исключением того, что уже было занято ими – узенькой полоски вдоль берега моря». Там же, где эта полоска кончалась, снова начиналась безжизненная пустыня.


Рис. 3. Браттахлид, большой дом. Внутренние размеры – 14,7x4,5 м. Толщина стен, частично каменных, частично из торфа, составляла от одного до двух метров. Вход находился на юго-востоке, откуда открывался общий вид на фьорд. Напротив входа, внутри здания, было место для огня, а также огражденный камнем канал, проводивший пресную воду через весь дом


Необитаемой и непригодной для жизни частью Гренландии был Обигдир, отдельные районы которого, однако, предоставляли обитателям двух поселений замечательные охотничьи и рыболовные угодья. Здесь же собирали плавник (прибитые течением к берегу стволы деревьев). В этих местах охотники и шкиперы, подобно Торхаллу из «Сказания об Эйрике» или Сигурду Ньялссону из «Истории об Эйнаре», собирали обильную жатву как на суше, так и на море. Прекрасные охотничьи угодья лежали к северу от Вестрибиггда. Остров Диско и его окрестности на 70-й северной широте стали излюбленным местом для тех охотников, чье искусство не уступало их отваге. Здесь они строили хижины, служившие им летом, а иногда и зимой – во время их экспедиций далеко на север.

К северу от современного Хольстейнсборга по направлению к полуострову Нугсуок находятся Северные Охотничьи угодья, и люди из поселений отправлялись туда за нарвалами, моржами и высоко ценимыми гренландцами белыми медведями. Но и это не было пределом их странствий на север. В 1824 году эскимос Пелимут обнаружил в одной из трех пирамид, расположенных на острове Кингигторссуак, прямо к северу от Апернавика и немного не доходя 73-й северной широты, маленький камень с рунической надписью, которая гласила: «Эрлинг Сигватссон, Бьярни Тордарсон и Эйндриди Йонссон сложили эти пирамиды в субботу накануне меньшего Дня Молебствия [25 апреля] и…» Надпись, конец которой невозможно прочесть, датируется началом XIV столетия. Предположительно, эти люди провели на острове всю зиму. В 1267 году еще одна экспедиция доплыла почти до 76-й параллели – прямо в залив Мелвилл, и в Кроксфьярдархейде (залив Диско) обнаружила следы скрэлингов (эскимосов), после чего благополучно вернулась домой, в Восточное поселение. Из сохранившихся до нашего времени доказательств становится очевидным, что все эти исследовательские экспедиции сопровождались гибелью людей от голода и холода, болезней и прочих несчастных случаев, неизбежных в столь высоких широтах. Примером этому может послужить судьба команды Армбьёрна, отправившегося в плавание в конце 1120-х годов, как о том рассказывается в «Эйнарс Таттр». Но были и другие случаи. В «Флоаманна сага» мы читаем о крушении корабля у восточного побережья Гренландии – крушении, сопровождавшемся отчаянным путешествием Торгильса Оррабейнс-фостри на юго-запад, в обитаемые районы. Разумеется, описание этого путешествия не обошлось без эффектных сцен, дающих яркое описание магии, бунта команды и убийства явных отщепенцев и предателей. Но куда более правдоподобно выглядит изображение людей, выживших после крушения и тянущих свою лодку через ледники и плавучие льдины, а где это возможно – плывущих по открытой воде. Или же описание раненого медведя, попавшего в полынью, которого Торгильс пытается удержать за уши, чтобы он не утонул. Или же снег, засыпавший мертвых людей, – все это действительно могло произойти (и наверняка происходило) со многими. В конце путешествия у Торгильса произошла стычка с Эйриком Рыжим из Браттахлида. С самого начала их отношения были весьма прохладными, поскольку Торгильс был христианином, а его главный подвиг, совершенный этой зимой, также не прибавил им тепла. «И случилось этой зимой так: медведь стал нападать на фермерский скот, нанося многим хозяевам серьезный ущерб. Тогда люди собрались на сходку, чтобы обсудить, как им следует поступить. Они решили назначить награду за голову зверя. Жители обоих поселений с одобрением отнеслись к этому решению, один лишь Эйрик был против. Позже, когда зима уже близилась к концу, люди пришли торговать с Торгильсом и его приемным отцом Торстейном. В то время на складе, где они хранили свои товары, находилось много людей, и в числе прочих был малыш Торфинн Торгильссон. И вот что он сказал своему отцу:

# Примечания

1

В Ирландии раннего Средневековья «под «паломником» (up. deorad) подразумевали отнюдь не того человека, который совершал паломничество к святыням, а затем возвращался домой, а того, кто покидал свой дом, чтобы провести затем долгие годы или даже остаток жизни в чужих странах». Baanmartre – это те, кто «обитает в пустынях и по собственному желанию устраивает себе жилище в темных местах в ожидании небесного пристанища».

2

В сочинении Беды Достопочтенного De Ratione Temporum: In Libros Regum Quaestionum xxx liber.

3

Дикуил продолжает: «Существует немало других островов в океане к северу от Британии, достичь которых можно через два дня и две ночи, если плыть от самого северного из Британских островов при попутном ветре и под полными парусами. Один святой человек [presbyter religiosus] рассказал мне, что за два летних дня и ночь между ними он на маленькой лодке доплыл до одного из таких островов. Некоторые из этих островов очень маленькие, и почти все они отделены друг от друга узкими проливами. Отшельники, приплывшие сюда из нашей Шотландии [Ирландии], жили на этих островах почти сто лет. Но сейчас там из-за норманнских пиратов почти не осталось отшельников, зато полно овец и разных морских животных. Я никогда не встречал упоминания об этих островах в книгах ученых людей».

Принято считать, что Дикуил говорит здесь о Фарерских, или Овечьих островах. Некоторые из загадок, связанных с этим интересным описанием, скорее всего, не были загадками для Дикуила.

4

Хьорлейф не знал, что единственные медведи, встречающиеся в Исландии (как правило, на северном побережье), – это белые медведи, добирающиеся сюда вместе с плавучими льдами из Гренландии.

5

О лошадях в Исландии можно было бы сложить отдельную сагу. Более двух третей исландских могил викингов содержат останки лошадей, захороненных вместе со своими хозяевами. Могила в Силастадире содержит два лошадиных скелета, расположенные в отдельной камере.

6

См. приложение: «Ньяла: величайшее из сказаний».

7

См. приложение II: «Единственный король, покоящийся в Исландии».

8

И все же мы не можем утверждать ничего определенно, поскольку количество этих островов, их природа и расположение были скорее объектом спекуляций, а отнюдь не географическим фактом. Так, в «Гренландских анналах» Бьёрна Йонссона из Скардсы (ок. 1625) мы читаем, что Гуннбьярнарейяр лежат неподалеку от устья Исафьорда, на северо-западе от него. Примерно десятью годами позже Йорис Каролюс изображает на своей карте восемь островов Губерма прямо к западу от Вестфиртира. Однако Йорис был непревзойденным изобретателем островов. Арнгримур Йонссон в разное время, в своих книгах «Гренландия» и «Об Исландии», располагал эти острова к западу, северо-западу и северу от Исландии. Одни утверждали, что острова эти населены, другие – что нет. Йон Гудмундссон в своей книге «Um Íslands aðskiljanlegar náttúrur», написанной вскоре после 1637 года, предпринял попытку суммировать известные ему факты: «Гуннбьярнарейяр. Норвежец Гуннбьёрн Ульф-Кракасон, который совершал на своем корабле плавание вокруг Исландии с целью найти прилегающие к ней земли, первым увидел эти острова. Они были покрыты травой, а еще на них было много птиц, как и на шхерах неподалеку от Гардарсхольма. Но было бы слишком долго рассказывать об этом со всеми подробностями. Мастер Йурис Холлендски [= Йорис Каролюс] ныне является последним из тех, кто был на тех островах и даже видел там две церкви. Всего этих островов шесть, и все они достаточно большие. Мне ничего неизвестно о том, вели ли англичане и датчане торговлю с жителями островов. Земли эти лежат к северо-западу от Исафьярдардьюпа и Адальвикур-Ритабьярга, как о том сообщает старинное стихотворение (изд. Германссона, Исландика XV, с. 3)». Под старинным стихотворением подразумеваются пророческие стихи Стирбьёрна о судьбе Снэбьёрна Галти, и в этом случае мы вновь возвращаемся к тому, с чего начали, вряд ли став при этом намного осведомленнее. Надпись на карте Рюйша 1507 года издания гласит: «Этот остров был полностью уничтожен в 1456 году от Р. Х.» (О'Делл. Скандинавский мир, с. 359), что убирает одновременно и остров(а), и проблему – если бы только мы могли принять такое решение (чего мы не можем сделать). Гуннбьярне Скёр, Губар Шёр и им подобные будут сохраняться на некоторых картах вплоть до XVIII столетия.

9

Отто Петерссон впервые высказал мнение о том, что Эйрику не пришлось огибать мыс Фарвель, поскольку он плыл через пролив Принс-Кристианс. Если же это действительно было так, значит, правы и те ученые, которые считают, что в течение третьего лета Эйрик исследовал восточное побережье Гренландии, поднявшись на север до той самой широты, которая проходит через мыс Эйриксфьорда. Очевидно, именно на этом побережье он нашел развалины эскимосских жилищ, поскольку юго-западное побережье было покинуто эскимосами дорсетской культуры за восемьсот лет до прибытия норманнов. И все же большинство деталей этого плавания Эйрика так и остается непроясненным.

10

Земли в Гренландии были распределены следующим образом: Герьольф взял под поселение Херьольвснес (современный Икигэт) и Герьольфсфьорд (Амитсварссук). Кетиль взял Кетильсфьорд (Тасермиут). Храфн взял Хравнсфьорд (Агдлюитсок или же только его северный рукав – вплоть до Фосса). Сольви взял Сольвадал (вероятно, равнину, простирающуюся от Кангикитсока). Хельги Торбрандссон взял под поселение Альптафьорд (Сермилик), назвав его так же, как и свой родной фьорд в Исландии. Торбьёрн Глора взял Сиглуфьорд (Унарток). Эйнар взял Эйнарсфьорд (Игалико). Хафгрим взял Хавгримсфьорд (Экалюит) и Ватнахверви (внутреннюю часть полуострова между Игалико и Агдлюитсоком – и самую обширную территорию в норманнской колонии). Арнлауг взял Арнлаугсфьорд (невозможно точно идентифицировать; где-то в северных районах Эйстрибиггда). Сам Эйрик поначалу жил в Эйриксее (Игдлюталик), возле устья Эйриксфьорда (Тунугдльярфик), а затем перебрался в Браттахлид (Кагсьярсук), неподалеку от северной границы фьорда.