Петр Заспа
Волчий камень

Посвящаю своему старшему сыну, которому сейчас тяжело.

1

Вторые сутки Мексиканский залив был тихим и гладким, похожим на деревенский пруд. Ровная, как стол, зеленая поверхность моря, неподвижный воздух, классический полный штиль. Солнце еще только начинало подниматься над горизонтом, но уже ощутимо припекало, заставляя вахту на ходовом мостике раздеваться до шорт и маек со свастикой на груди. Казалось, мир и время остановились. Инородным телом в этом мировом спокойствии тянула длинный, зеленый след немецкая подводная лодка U-166. Черная тропическая ночь рассеивалась, наступало утро 30 июля 1942 года. Где-то за тысячи миль отсюда грохотала война, тонули корабли, горели города, воздух был пропитан витающим страхом. Где-то, но не здесь. Америка только по газетным статьям знала, что такое светомаскировка, прибрежные города светились всеми цветами радуги, корабли в ночном море можно было принять за новогоднюю елку. Ничто не мешало U-166 совершенно спокойно плыть при прямой видимости берега, точно определяя местоположение по сверкающим ориентирам. Экипаж был потрясен такой демонстрацией мира. Вахта на мостике водила окулярами биноклей не столько по горизонту в поисках целей, сколько по зеленой воде в поисках акульих плавников. Подстрелить акулу хотелось каждому из четырех вахтенных. Выданный для этой цели капитаном автомат стоял в углу на палубе мостика. Пополнить оскудевший за полтора месяца плавания рацион команды казалось не менее важным, чем увидеть вражеский корабль на горизонте.

Старший на вахте второй помощник Герберт Вагнер наслаждался свежестью утра, подставив лицо лучам восходящего солнца. Вахта подходила к концу, спускаться в тесную утробу лодки с ее жарой и сыростью не хотелось. Прошелестев, через рубку перелетела летучая рыба. Тихо перешептывались двое вахтенных матросов. Герберт с трудом вспомнил их имена, они были из нового пополнения. Обычно он не обращал внимания на матросский треп, как правило касающийся французских девушек или борделей, но этот разговор заинтересовал своей необычностью.

– Клаус, как ты думаешь, у подводников есть своя Валгалла? – вытерев о майку вспотевшие от бинокля руки, спросил Пауль напарника.

– Что? – Клаус задумался, вопрос друга застал его врасплох. – А что такое Валгалла?

– Ну, это у скандинавов, такое царство воинов. Они там гуляют, дерутся, убивают друг друга, чтобы восстать из мертвых и снова драться. Главный у них господин по имени Один.

– Пауль, я не хотел бы, чтобы меня топили каждый день. – Клаус продолжал думать о своем, почесывая биноклем нос.

Лейтенант Вагнер представил это царство подводников – да, удовольствие сомнительное.

Наморщив лоб, Клаус наконец озвучил свои мысли:

– Пауль, а если я первый увижу корабль, или подстрелю дельфина или акулу, меня командир наградит? Хотя бы стаканчиком чего-нибудь покрепче? Поверишь, мне выпивка уже снится.

Навалившись на друга, Клаус старался говорить ему в ухо. Пауль опасливо повертел головой. Увидев, что к ним прислушивается лейтенант, толкнул напарника локтем в бок, и они замолчали.

«Странно, – подумал Герберт, – как с такой тягой к алкоголю он прошел жестокий отбор в Кригсмарине».

Лязгнул металл, и послышались шаги: кто-то поднимался на мостик по трапу. В люке показалась голова – волосы зачесаны назад, и пробор по последней моде немецкой молодежи. Командир, капитан-лейтенант Гюнтер Кюхельман, не отличался особым рвением в насаждении чинопочитания на лодке, и когда лейтенант Вагнер хотел подать команду «Командир на мостике!», остановил его, махнув рукой.

– Ну, что у нас, Герберт? – спросил он, оглядевшись и вдохнув полной грудью свежий воздух.

– Чисто. Никогда бы не подумал, что Мексиканский залив такой пустынный.

С Гербертом они были друзья, их жены были подругами. Все отпуска проводили вместе. У Герберта в Ростоке катались на маленькой парусной яхте, затем ехали к Гюнтеру в Кельн, бродили по музеям.

Они расположились на ограждении, свесив ноги.

– Для нас пришла радиограмма.

– Да? Очень интересно. И что нам прислал папа Карл?

– Через три дня встреча со снабженцем в квадрате ED-36.

– Ну наконец-то! – Герберт расплылся в улыбке. – Может, почту захватят.

– Снабженец будет замаскирован под торгового нейтрала, и ждать всего сутки. Так что пора здесь заканчивать.

– Гюнтер, давно пора. За две недели ни одной цели.

Встреча в море с кораблем снабжения – событие для подводников не менее важное, чем торпедированная цель или прогулка по парижским борделям. Во-первых, это почта. Новости из дома или от друга с какого-нибудь из фронтов тут же становились известны всем. А еще, так как средний возраст экипажа был всего девятнадцать лет, – возможность похвастаться письмом от новой французской подружки. Счастливчик делался героем дня.

И во-вторых, за такой продолжительный поход, а сто шестьдесят шестая находилась в море уже сорок четвертые сутки, тропическая жара и невыносимая сырость сделали свое дело. Натуральные продукты давно исчезли из рациона. Консервы и лимоны со стойким вкусом плесени уже порядком всем надоели. Проблема продовольствия превратилась в головную боль для Кюхельмана. По самым оптимистичным расчетам кока, продуктов осталось на семь-восемь дней, не больше. И теперь долгожданный транспорт снабжения мог решить все эти проблемы.

Гюнтер уже жалел, что с баркаса, который они утопили между Кубой и Флоридой, не взяли лук. Сейчас он был бы очень кстати.

С этим баркасом вообще получилась странная история. Наткнулись на него случайно. Туман рваными хлопьями лежал над водой, видимость местами не превышала сотни метров, и лодка едва не протаранила его. Отчаянно дымившая и тарахтевшая ржавая посудина не обращала на них никакого внимания. Антенн и оружия на ней не было, флаг тоже отсутствовал. И ни души на палубе. Экипаж лодки, высыпав на верхнюю палубу, с любопытством разглядывал судно. Взяв параллельный курс, минут пять шли с ним рядом. Гюнтер взял мегафон и, как смог, на английском прокричал команду: «Остановиться!» Дальше его как громом ударило. На ржавом борту неровными буквами, непонятного цвета краской было выведено название – «Гертруда». Имя его жены. Пока он пытался собрать в кучу разбежавшиеся мысли, на палубе появились люди. Не было сомнений, что еще минуту назад все спали. Рассмотрев лодку и флаг, немного посовещавшись, они дружно подняли вверх руки. Три перепуганных насмерть мексиканца рассказали, что везут двадцать тонн лука во Флориду. Их пересадили на единственную имеющуюся на баркасе спасательную шлюпку, дали наручный компас и бутылку шнапса, чтобы остаток пути не был скучным, и указали, где Флорида. Одного снаряда хватило, чтобы расколоть баркас надвое.

Все как обычно. Но осадок в душе остался. Как любой моряк, а тем более подводник, Кюхельман был суеверным до мозга костей и верил, что судьба его предупредит, даст знак, намекнет. Надо только суметь прочесть этот намек. Кюхельман всегда был уверен, что с ее величеством судьбой они прекрасно понимают друг друга. Но как расценить встречу с именем своей жены и хорошо это или плохо, понять не мог. Интуиция не давала успокоиться, подсказывая, что все не так просто.

Дружище Герберт, здраво рассудив, заявил, что четверть всех кораблей в мире носят женские имена. И Гертруд среди них хватает. Во всяком случае, у них в Ростоке этого добра как рыбы в море. Так что пусть Гюнтер не сомневается, наверняка он еще не раз встретит корабль с именем своей жены.

Может, и так, решил для себя Гюнтер. Но обязательно надо будет не забыть рассказать Гертруде, ей наверняка это покажется забавным.

Герберт посмотрел на ушедшего в себя друга:

– Так что делаем, Гюнтер? Дать команду на обратный курс?

– Подожди, сейчас Вилли определится. – Кюхельман стряхнул оцепенение.

На верхней палубе появился штурман Вилли Айсман. В шортах и тропической панаме, прижимая секстант к груди, лопоухий, худой и длинный, он скорее был похож на географа где-то в Африке, чем на штурмана океанской подводной лодки. Разложив свое штурманское хозяйство на палубе, он принялся ловить в секстант солнце.

– Гюнтер, может нам придумать какую-нибудь эмблему на рубку? – неожиданно предложил Вагнер.

– И что ты хочешь?

– Ну, – Герберт пожал плечами – можно акулу.

– Акула, Герберт, это уже избито.

– Еще можно кита или волка. – Глаза Вагнера загорелись. – А лучше волчью голову с кораблем в пасти!

Кюхельман громко засмеялся. Удивленно переглянулись вахтенные матросы.

– Гюнтер, что я сказал смешного?

– Все хорошо, Герберт, – друг похлопал его по плечу, – волчья голова с корабликом в пасти – это симпатично. Смеюсь, потому что вспомнил: когда учился на курсах в военно-морской академии в Мюрвике, был у нас преподаватель, капитан третьего ранга Мюллер. Многих забыл, а его помню. Каждое занятие он начинал с воспоминаний о том, как воевал на подводных лодках в Первую мировую. Этими воспоминаниями Мюллер доводил себя до исступления. Лицо его наливалось кровью, слюни летели во все стороны. Рассказывал он, надо признать, интересно, но за первые столы мы старались не садиться, чтобы не быть обрызганными результатом его вдохновения. Так вот, он нам постоянно твердил: «Вы волки, безжалостные машины убийства, с сердцем из камня. Вы каменные волки». Через год после выпуска я зашел в академию. Шел по коридору и слышал, как Мюллер, уже другой группе, кричал: «Вы акулы, безжалостные машины-убийцы». Не знаю, почему он разочаровался в волках. Мне сравнение с волками больше нравится.

Вагнер засмеялся.

– Вот ты, Герберт, смеешься, а когда я служил старшим помощником на U-37, то рассказал эту историю командиру Вернеру Хартману. Вот кто был мой настоящий учитель. Я горжусь, что начинал службу под его командованием. За ним сейчас числится двадцать пять кораблей. Так вот, когда я ему рассказал про Мюллера, он даже не улыбнулся. – Гюнтер задумался, память перенесла его на борт тридцать седьмой. Пауза затянулась. – Он сказал очень интересные слова: «Забавно, немного пафосно, но запомни, Гюнтер – даже на самого матерого волка найдется свой волчий камень, об который он когда-нибудь обязательно споткнется и свернет себе шею». Герберт, если бы знать, какой он, этот наш камень, я бы на рубке нарисовал его. Да побольше, чтобы всегда помнить о нем и вовремя заметить.

2

– Корабль на горизонте!

Командир с помощником соскочили с ограждения. Подхватив висевший на шее бинокль, Кюхельман повел его в направлении вытянутой руки сигнальщика. На едва различимой границе слияния неба и моря чернела жирная точка. Корабль. Сердце подпрыгнуло в охотничьем азарте. Сигнальщик не ошибся, не принял за корабль остров или облако – четкими штрихами прорисовывались мачта и труба. Новость мгновенно облетела лодку. Осторожно поглядывая на командира, прогонит или нет, свободные от вахты матросы заполняли верхнюю палубу. Все вертели головами, пытаясь рассмотреть обнаруженный корабль.

– Дать команду на погружение? – Вернер наконец нашел в бинокль пароход.

– Нет. В перископ мы его потеряем, далеко.

Кюхельман нагнулся к открытому люку рубки и прокричал:

– Акустик! Послушай по пеленгу десять градусов.

– Герр командир, горизонт чист, – эхом прогудело из люка.

– Так и думал, дыма над трубой не вижу, двигатели на стопе. Они в дрейфе.

На мостике становилось тесно. Расталкивая вахтенных, поднялись главный механик и старший помощник. В бинокли они рассматривали будущую жертву. От главного врага подводников, скуки, не осталось и следа. На верхней палубе царило почти детское веселье. Кто-то изобразил боевой клич краснокожих. Все вообразили себя раскрашенными индейцами, атакующими врага на каноэ. Наконец-то за две недели безделья настоящая работа.

– Эрвин, – командир нашел глазами главного механика, – давай полный ход.

Эрвин Фишер кивнул и скрылся в люке.

С ходового мостика посыпались команды:

– Рулевой, десять градусов вправо! Радист, слушай на международной частоте! Торпедные аппараты один и четыре, готовность номер один! Доложить о готовности к бою по отсекам!

Корма присела в воду, забурлила пена, лодка рванулась вперед, набирая скорость. Горячий воздух двинулся навстречу, развевая отросшие шевелюры.

Пароход заметно увеличивался в размерах.

По старой привычке передавать в центральную рубку все, что можно увидеть в перископ, Кюхельман, глядя в бинокль, комментировал:

– Труба одна, две мачты, стоит к нам левым бортом. А гусь хорош, тысяч на семь потянет.

Физиономии моряков на палубе засияли от радости. Семь тысяч – это уже серьезно. Это не за парусником гоняться, на который и торпеды жалко.

– Вооружения не вижу, палуба забита ящиками. Нагрузили по самую ватерлинию.

Лодка уже не плыла, а неслась стрелой, разрезая ровную гладь воды. Грохот дизелей перекрывал команды командира. Вибрация волнами прокатывалась по палубе, передаваясь в ступни ног.

– Дальность на дальномере?

– Шесть с половиной тысяч метров, герр командир!

– Давай через каждые пятьсот метров!

– Есть, герр командир!

– На пяти тысячах пойдем под воду, а то спугнем раньше времени. Похоже, он один, это хорошо! Никак не рассмотрю флаг, только бы не нейтрал. Было бы жаль упустить такого красавца.

– Шесть тысяч метров, герр командир!

– Хорошо.

– Гюнтер, ты видишь у него белую полосу вдоль борта? Что бы это значило? – Вагнер до боли вжал бинокль в глаза.

– Не знаю. Герберт, смотри на флаг. Только бы не нейтрал. Только бы не нейтрал! – подавшись вперед всем телом, взмолился Кюхельман. – Есть! Смотри, на кормовой мачте флаг с белыми полосами. Это американец! Ну все, он наш!

На верхней палубе оставалось все меньше свободного места. Азарт охотников охватил команду. Появились уже и те, кому по графику был положен отдых. «Американец! Американца взяли!» – передавали друг другу матросы.

– Пять тысяч метров, герр командир!

– Герберт, посмотри на его нос! Мне кажется или это действительно якорная цепь? – Гюнтер сжал рукой плечо Вагнера. Он был уверен, что видит тонкую нить, соединяющую нос корабля с поверхностью воды. – Глазам не верю! Они стоят на якоре!

Это уже был верх безрассудства. Связать себя якорем, полностью лишиться маневра! «Хотя чему я удивляюсь, – подумал командир, – это же не берега Англии».

– Вилли! – Кюхельман заорал так, что старший помощник выронил бинокль. Внизу на палубе вздрогнули матросы и в недоумении задрали головы, глядя на командира. – Вилли, а как он смог стать здесь на якорь? Здесь же глубина за тысячу метров!

– Герр командир, здесь банка. Километров пять в диаметре, глубина тридцать метров. Они стоят в самом центре.

Вилли вжал голову в шею. Панама не смогла скрыть покрасневших ушей. Вина его была очевидна – не ознакомил командира с местной лоцией. Штурман повертел головой, ища, за кого бы спрятаться.

Но командир уже не обращал на него внимания. Пароход теперь хорошо был виден и невооруженным глазом.

«Пора», – подумал Кюхельман. Заметить низкую рубку лодки на такой дистанции было практически невозможно, но смущала погода и хорошая видимость.

Неожиданно в его плечо вцепилась рука Вагнера.

– Гюнтер, отдай его моим артиллеристам!

– Да ты что, Герберт! Некогда нам с ним возиться, великоват он для вас. Пара торпед, я думаю, будет в самый раз.

– Ну посуди сам, – в голосе лейтенанта зазвучали умоляющие нотки, – до суши почти две сотни миль, он один на якоре, погода чудо. Мы ему сразу антенны снесем, и кто нам помешает? Пойми, мои ребята рвутся реабилитироваться за «Кармен». И потом, торпеды сэкономим.

Просьба друга Кюхельману была понятна. История с парусником здорово подорвала репутацию артиллеристов Вагнера. Первое судно, которое они встретили, когда пересекли Атлантику, было небольшим парусником с красивым именем «Кармен». Погода была скверная, лодку раскачивало из стороны в сторону, волны заливали палубу. Доставалось и кораблю, ветер рвал паруса, швырял его и кренил мачты к самой воде. Торпедой взять такую цель было нереально. Проделав такой трудный путь, встретив первое, пусть даже небольшое судно противника, – и не открыть счет побед казалось немыслимо. А потому решили рискнуть – расстрелять его из пушки. Наводчиков, привязанных ремнями к орудию, волны окатывали с головой. Заряжающий стоял по пояс в воде. Но желание отправить первую победную радиограмму заставляло не обращать внимания на погодные трудности. Но проблемой с погодой дело не ограничилось. Экипаж судна, обнаружив, что по ним ведут стрельбу, начал маневрировать и пытался оторваться от лодки, осложнив и без того нелегкую задачу артиллерийского расчета. Лейтенанта Вагнера швыряло на мостике рубки, как осенний лист под ногами прохожих. Пытаясь перекричать вой ветра и как-то помочь своим подчиненным, он сорвал голос. После получасовых мучений один снаряд все-таки угодил в корпус корабля. Команда парусника, реально оценив ситуацию, пересела в спасательную шлюпку и, дружно налегая на весла, поплыла в сторону видневшегося на горизонте берега острова Гаити. Для них все закончилось. «Кармен», брошенная экипажем, набрав полные паруса ветра, рванула в открытое море. За ней, стараясь завершить начатое дело и громыхая пушкой, поспешила сто шестьдесят шестая.

В конце концов, изведя уйму снарядов, парусник отправили на дно. Однако артиллерийский расчет вместо заслуженной благодарности попал под огонь критики своей команды, очень быстро забывшей о жутких условиях, при которых велась стрельба. Но хорошо запомнившей, что на это несчастное судно ушла почти половина артиллерийского боекомплекта. Шутки вроде «Вы бы лучше перегрузили все снаряды, которые отстреляли, на борт „Кармен“ без стрельбы, она бы под их весом утонула!» выводили лейтенанта Вагнера из себя.

«Конечно, Герберт правильно делает, что стоит горой за своих пушкарей, – думал Кюхельман, – да и торпеды сэкономить было заманчиво».

– Гюнтер, посмотри, какой он перегруженный, по самые борта сидит. – Вагнер видел колебания командира и продолжал выпрашивать: – Ему много не понадобится. На три тысячи метров подойдем, клянусь, ни одного снаряда мимо не положим!

Лодка двадцатиузловым ходом стремительно приближалась к пароходу. Надо было принимать решение.

– Хорошо, Герберт, – Кюхельман наконец решился, – но с торпедистов готовность не снимаю. Если что, добьем.

– О-хо-хо! Будь спокоен, Гюнтер, они не понадобятся. – Вагнер подпрыгнул от радости и, пытаясь высмотреть в толпе на палубе своих артиллеристов, заорал: – Расчет к палубному орудию! Что глазеете? Живо, пока командир не передумал!

Расталкивая экипаж, внутрь лодки бросились наводчики и заряжающий, споро вытащили на верхнюю палубу прицел и ящик со снарядами. Намечалось настоящее шоу, и тут уж от желающих помочь не было отбоя. Мгновенно скрутили герметичную крышку со ствола орудия. Моряки выстроились в живую цепочку: из погребов в центральный пост, дальше на мостик и вниз к орудию. Палуба начала заполняться снарядными ящиками.

Теперь в бинокль был отлично виден обвисший американский флаг, палуба, заставленная деревянными контейнерами с красными надписями, сливающимися в полосы. Но никого из экипажа видно не было.

– Странно, посмотри Герберт, я никого не вижу из команды. – Они с Вагнером продолжали с мостика рассматривать пароход в бинокли. – И нас, похоже, тоже еще не видят.

– По местному времени сейчас шесть утра, спят, наверное.

– Но вахта должна же у них быть.

– Ничего, сейчас разбудим! Орудие готово, прикажешь открыть огонь? – Вагнер потирал руки от нетерпения.

– Подожди. Если не видят, так давай еще ближе подойдем. – Кюхельман опустил бинокль. Вокруг глаз отпечатались красные круги. – Странно, должны бы уже нас заметить. Может, он командой брошен?

– Да спят они! Вот увидишь, сейчас стрельбу начнем, вмиг наверх повыскакивают. Гюнтер, а ты название видишь?

– Нет. На корме, вероятно, нам не видно.

У Кюхельмана в глубине души шевельнулось чувство тревоги. Может, все-таки пустить торпеду, да и дело с концом?

– Полторы тысячи метров осталось, здесь и слепой не промажет! Гюнтер, пора! – Вагнер в недоумении посмотрел на командира. Он что, его протаранить решил?

– Давай, Герберт! Он твой! – Махнув рукой, отметая все сомнения, Гюнтер повернулся к механику: – Эрвин, стоп машинам.

Экипаж мгновенно освободил палубу перед стволом орудия. Матросы гроздьями повисли на ограждении рубки, расселись на ящиках, занимая места получше, только бы не пропустить самое интересное. Кюхельман неторопливо спустился по трапу рубки и пристроился на снарядном ящике, наблюдая за работой артиллеристов.

– Бить по ходовому мостику, цель – радиорубка. – Вагнер подождал, когда спустится командир, и прокричал: – Огонь!

Грохот выстрела ударил по ушам. Взгляды впились в стремительно удаляющуюся точку снаряда. Скрывшись в мощной надстройке парохода, он взорвался внутри. Вокруг закипела вода от падающих обломков, выбитых иллюминаторов и оторванных кусков обшивки.

Попадание экипаж приветствовал мощным ревом восторга. Грохнул второй выстрел, снарядом снесло часть ходового мостика корабля. Из образовавшейся дыры повалил белый дым. Дальше, как по команде, палуба парохода заполнилась народом.

– А вот и доблестный экипаж, – Кюхельман насчитал около тридцати размахивающих руками и мечущихся с кормы на нос и обратно матросов.

С остановленными двигателями лодка по инерции продолжала медленно двигаться вперед. До корабля, казалось, подать рукой. Между хлопками выстрелов отчетливо слышались крики американцев. На пароходе царила атмосфера паники и хаоса. Моряки лодки невольно затихли, наблюдая, как полуголые матросы бегают по палубе, сбивая друг друга с ног, и, ломая леера, сыплются за борт. На них сверху рухнула сорванная спасательная шлюпка. Еще одна шлюпка качалась рядом с бортом, перевернутая вверх дном. Через минуту палуба парохода была пуста. Заполнив оставшиеся целыми три лодки, американцы налегли на весла и с завидной скоростью удалялись в противоположную сторону от подлодки, прикрываясь корпусом корабля.

«Идиоты… – подумал Гюнтер, – возьми наводчики чуть с перелетом, и снаряд ляжет точно среди лодок. Будут потом на весь мир трезвонить, что немцы расстреливают из орудия спасательные шлюпки».

– Вот вам наглядный урок, – подняв кверху палец, он обратился к команде, – как не надо нести вахту! Они нас попросту проспали!

На корме парохода появились языки пламени. Черный дым мощным столбом пополз в небо.

– Странно, они даже не пытались спасать корабль, – поймав паузу между выстрелами, продолжил командир. – Героизм здесь явно не в почете.

«А вот видимый за километры черный столб дыма совсем некстати», – подумал он.

– Герр командир! – Из рубки показалась лохматая голова радиста. С выпученными глазами, задыхаясь, он прокричал: – Радио! Они работают открытым текстом! Дают координаты места и атаки подводной лодкой!

– Вот черт! Этого еще не хватало! – Кюхельман вскочил с ящика. – Все, Герберт, хватит! Торпедисты добьют.

– Пять минут! Всего пять минут, командир! – взмолился Вагнер.

Гюнтер огляделся вокруг, желая удостовериться, что они по-прежнему одни, и выдохнул:

– Но ни минутой больше! Бейте по мачте с антеннами, заткните его, наконец!

Он внимательно рассматривал в бинокль пароход. Как такое могло произойти? На палубе никого не было видно. От надстройки и ходового мостика практически ничего не осталось, лишь торчали куски вздыбленной палубы, загнутые трубы и свисающие провода. Вокруг судна поверхность воды была усеяна плавающими обломками и всяким хламом. Кверху ножками, не желая тонуть, покачивался обеденный стол.

Наконец, срезанная точным попаданием единственная корабельная труба, подпрыгнув, рухнула на мачту, запутывая и обрывая антенны. Пока целыми и нетронутыми, сотрясаясь при каждом новом попадании, стояли на палубе контейнеры.

Гюнтер попытался прочитать надпись, но, кроме первой буквы «D», ничего не смог разобрать. Увидев, как рухнула мачта с антеннами, он повернулся к рубке, ожидая очередного явления радиста Ганса Траупа.

– Герр командир! Они замолчали!

Кюхельман кивнул. «Странно, – подумал он, – что хотя бы кому-то из этого стада, именуемого командой, не чуждо чувство долга». Американский радист заслуживал только восхищения. Гюнтер всегда питал уважение к смелым людям, неважно, друзья они или враги. И если это был противник, ему никогда не хотелось его гибели. И сейчас он искренне надеялся, что с обратной, невидимой стороны парохода еще осталась какая-нибудь уцелевшая шлюпка и сейчас радист наверняка гребет веслами, удаляясь от обреченного парохода.

– Бейте под ватерлинию, – не отрывая бинокля от глаз, он дал команду наводчикам. – Пора ему пустить воду в трюм.

Мокрые от пота заряжающие, как в топку печи, один за другим заталкивали снаряды в ствол орудия. Но, несмотря на все старания Вагнера и его артиллеристов, корабль не собирался тонуть. Корма осела в воду, немного усилилось пламя, но этим все и ограничилось.

– А это еще что такое? – Бинокль выхватил среди мусора, окружившего пароход, черную точку, явно двигавшуюся в их направлении.

– Это человек, – подал голос старший помощник. – Плывет к нам.

Гюнтер рассмотрел черную голову, четкие взмахи рук, демонстрирующие отличные навыки пловца.

Почему он черный? Ему уже приходилось видеть моряков, наглотавшихся нефти рядом с торпедированным танкером. Их черные головы, обтянутые нефтяной пленкой, беспомощно качались на волнах. Руки били по воде, пытаясь выиграть лишнюю секунду жизни. Но сейчас он не видел разлившегося топлива, да и на агонию движения пловца похожи не были.

– Он негр, – как будто прочитав его мысли, объявил старший помощник.

Пловец быстро приближался к лодке. Команда, позабыв о пароходе, рассматривала американца.

До лодки оставалось не более пятидесяти метров, американец помахал рукой и что-то прокричал. Не заметив в свой адрес никакой агрессии, он в несколько взмахов оказался у носа лодки. Перебирая руками вдоль корпуса, поравнялся с рубкой и легко, по-кошачьи взобрался на палубу.

Никто не проронил ни слова, разглядывая непрошеного гостя. Черный с отблеском, как мазут, он улыбался во весь рот, демонстрируя белые зубы. Мощного сложения, ростом повыше любого из подводников, за пару глубоких вздохов восстановив дыхание, американец вдруг рухнул на колени.

От неожиданности ближайшие к нему моряки попятились.

Разглядывая команду и пытаясь определить капитана, он затарахтел на непонятном языке с невероятной скоростью.

Кюхельман озадаченно разглядывал чернокожего. Ему показалось, что несколько прозвучавших слов похожи на английский язык.

– Ваше имя? – старательно подбирая слова и вспоминая весь свой словарный запас английского, Гюнтер дал понять, кто здесь старший. – Как вас зовут?

Мгновенно сориентировавшись, американец, подняв к небу руки и продолжая стоять на коленях, теперь обращался только к нему. Переживая, что не успеет все рассказать, он говорил еще быстрее. Делая страшные глаза, он показывал то на корабль, то на море или солнце. Кюхельман чувствовал себя окончательно сбитым с толку.

– Он говорит, что он не американец, а доминиканец. На корабле случайно, подвернулась возможность подзаработать. Он простой моряк и обожает немцев. – Старший помощник раздвинул толпу и, наклонившись, внимательно разглядывал чернокожего матроса. – И, кстати, капитан, он говорит на английском.

Гюнтер опешил. Неужели обер-лейтенант позволил себе иронию в его адрес? Со старпомом у них были сложные, строго служебные отношения. Но насмешек над командиром он себе еще не позволял.

«Пусть он и посажен мне на голову штабом, – подумал Гюнтер, – но подобное терпеть я не намерен, даже если мой английский действительно примитивен». Исподлобья он хмуро посмотрел в лицо старшему помощнику.

– Но сразу видно, это его не родной язык. Говорит плохо, с жутким акцентом, – обер-лейтенант понял, что сказал лишнее, и попытался сгладить свой ляп. Ссориться с командиром ему не хотелось. – Его зовут Удо Герреро, и он вас прекрасно понимает.

– Название судна? – Кюхельман решил, что обязательно поговорит со старпомом и поставит его на место. Но не сейчас, попозже.

Герреро вновь взорвался мощной словесной тирадой, размахивая руками.

– Корабль называется «Генерал Ли», – жестом остановив его, перевел обер-лейтенант.

– О-о, генерал! – Гюнтер удивленно поднял брови. – Но он же сказал гораздо больше?

– Капитан, он опять перечисляет все его трудности, больную родню и всякую прочую ерунду. Не думаю, что вам интересно это слушать.

Складывалась странная ситуация. Кюхельман задавал вопрос на английском языке, Герреро, понимая его, тоже отвечал на английском, который командир не понимал. Для него и для всех сказанное доминиканцем переводил старший помощник.

– Вам известен тоннаж вашего судна?

– Он неплохо осведомлен для простого матроса, – удивился обер-лейтенант, – говорит: 5184 тысяч тонн.

Гюнтер сделал себе пометку на руке химическим карандашом, чтобы потом перенести в судовой журнал.

– А почему не уплыл с остальными?

Гримаса Удо была красноречивее слов. Казалось, он действительно сейчас расплачется. Растирая руками лицо и всхлипывая, Герреро взорвался новым рассказом.

– Его бросили. Американцы не любят черных. Он пытался забраться в шлюпку, но его вышвырнули. Проплыв немного рядом с лодками, он развернулся и поплыл к нам, потому что знает: немцы лучше американцев. Он простой матрос, на корабле мыл полы в каютах, – старпом еле успевал переводить, с сомнением глядя на мощный торс доминиканца. Такой, пожалуй, сам всех из шлюпки выбросит.

Обратив внимание, что выстрелы орудия стали реже, Гюнтер посмотрел на корабль. Огонь теперь полыхал, охватив половину палубы. Языки пламени, отрываясь, взлетали в небо. «Генерал Ли» стоял с сильным левым креном, так что отчетливо была видна вся палуба с контейнерами. Жить пароходу оставалось явно недолго.

«Надо спросить, что за груз везли», – подумал он. Но никак не мог вспомнить, как на английском будет груз. А к старпому обращаться за помощью не хотелось.

– Что здесь делали и какой у вас порт следования?

– Они следовали в Новый Орлеан, но им пришла радиограмма остановиться и ждать корабли сопровождения. Командование испугалось немецкой подводной лодки, о которой стало известно от трех спасшихся моряков с потопленного судна.

– Значит, наши мексиканцы все-таки добрались до Флориды.

Гюнтер перехватил взгляд доминиканца. Тот очень внимательно и оценивающе смотрел на горящий корабль. Потом, спохватившись, начал вновь о чем-то рассказывать.

– Он просит оставить его с нами. – Старпом пожал плечами, мол, решай сам, командир.

– Отто, ты прекрасно знаешь наши правила, – Гюнтер впервые обратился к старпому по имени. – Мы не круизный лайнер и не можем никого брать.

Он отвернулся от доминиканца. Бывают в жизни решения, которые неприятно принимать, но если он считает себя командиром, то принять их обязан. Так ему говорил еще Вернер Хартман.

Удо, понимая, что сейчас решается его судьба, заглядывал в лицо поочередно старпому и капитану. И то, что он увидел, ему очень не понравилось. Обер-лейтенант отшатнулся, когда Удо попытался схватить его за ногу. Прибавив громкости своим просьбам и сложив руки как для молитвы, он пополз на коленях к командиру. Кто-то из команды засмеялся.

Гюнтер отступил назад. Хватит! Пора заканчивать этот балаган.

Невысокий матрос из торпедистов, встав перед доминиканцем, начал изображать святого отца, крестя его и отпуская грехи. Экипаж заржал. Удо, стоя на коленях, был вровень со «святым отцом».

Кюхельману показалось, что сквозь смех он слышит тонкое, как писк комара, гудение.

«С парохода что ли», – подумал Гюнтер.

Герреро, ничего не понимая, тоже смеялся вместе со всеми. Он был рад, что чем-то развеселил экипаж и теперь его наверняка возьмут. Его хлопали по черному плечу, дергали за кучерявую шевелюру на голове. И никто не заметил, как за кормой лодки низко над водой появилась темная точка, которая, приближаясь, росла в размерах.

Гюнтер еще раз взглянул на пароход. С ним было все ясно. Крен на левый борт усилился, пламя охватило почти всю палубу. Тяжелый черный дым теперь не поднимался вверх, а стелился над водой, скрывая судно. Стрельба затихла. Артиллеристы тоже поняли, что дело сделано.

«Скорее перевернется, чем сгорит», – подумал Гюнтер.

Ревом, будто взрывом, ударило по ушам.

– Воздух! – запоздало заорали насколько глоток.

Едва не задевая винтами воду, не далее чем в ста метрах по правому борту лодки пронесся самолет с поплавками под крыльями и белой звездой на фюзеляже. Заложив крен, по большой дуге он пошел к горящему пароходу.

– Все вниз! Погружение! Вот черт! – Гюнтер был готов провалиться от досады. Смеялся над вахтой американцев, а своя оказалась не лучше! Мыслимое ли дело: проспать самолет!

Разбрасывая пустые ящики от снарядов, команда ринулась в рубку.

– Куда?! – Кюхельман увидел, как мелькнули и исчезли в люке черные ноги.

Палуба мгновенно опустела.

– В перископную, – последним слетев вниз и закручивая за собой люк, скомандовал Гюнтер.

Воздушные пузыри вырвались с гортанным звуком из передних цистерн плавучести.

– Все в передний отсек! – крикнул главный механик.

Набирая ход, лодка исчезала, проваливаясь под воду. Не прошло и двадцати секунд, как на поверхности остался только глаз перископа.

Обхватив тубус и вращаясь всем телом вместе с окулярами, Кюхельман попытался увидеть самолет. В объективе мелькнула черная туша парохода, пылающая теперь от кормы до носа.

– Держись! – только и успел он крикнуть, увидев темный силуэт самолета и отделяющиеся черные точки.

Два взрыва за кормой слились в один. Лодку тряхнуло, взлетевшей водой залило стекла перископа, но о повреждениях в отсеках никто не докладывал. Из гидропоста вывалился акустик, не успевший сорвать наушники, с искаженным от боли лицом.

– Громко, но не точно, – улыбнулся Гюнтер, увидев, как побледнели лица окружающих.

Даже красный свет в центральном посту не скрыл гримасу ужаса, исказившую физиономию Вилли.

– Ничего, сейчас он исправит ошибку, – подал из темноты голос старший помощник.

– Нечем ему больше исправлять.

Отто с недоумением посмотрел на командира.

– Это был «Виджен», у него всего две бомбы. – Гюнтер не смог удержаться от злорадной ухмылки: вот так-то, господин старпом, языки – это хорошо, но и противника знать надо. – Странно только, что он сразу не атаковал, а полетел смотреть корабль, возможно, это нас и спасло.

Он осмотрел центральный пост, подмигнул штурману и увидел блестящие в темноте глаза забившегося в угол Удо. Про него он совсем забыл.

– Шум винтов, герр командир, – крик акустика вернул его к перископу, – пеленг не меняется, дистанция сокращается. Похож на эсминец.

Вновь повиснув на рукоятках тубуса, Гюнтер пытался высмотреть источник шума.

– На курсовом сто пятьдесят, посмотрите, – подсказал акустик.

Но он уже и сам увидел тонкие силуэты двух эсминцев, несущихся к ним на полном ходу.

Вспотели ладони, по спине пополз предательский холодок. Неприятности в одиночку не ходят.

В один миг они из охотников превратились в дичь. И ситуация была не в их пользу. Не отрываясь от перископа, чтобы не показывать свою растерянность, Гюнтер лихорадочно обдумывал сложившееся положение. Они на мелководье. Над ними самолет, который в такой прозрачной воде их хорошо видит. До спасительной глубины не меньше двух-трех километров, на подводном ходу не меньше получаса. Не успеть! Эсминцы через десять минут уже будут над головой.

Постаравшись придать голосу спокойные интонации, он оторвался от окуляров и прокомментировал увиденное:

– А вот и запоздавший эскорт для нашего генерала. Двое, и очень торопятся! У кого есть предложения?

Все молчали. Старпом протер рукавом вспотевший лоб. Герберт, присев, вцепился руками в штурманский стол, как будто уже приготовился к бомбежке.

Внезапно в голове у Гюнтера возникла сумасшедшая мысль. Как говорил Вернер Хартман: в диких ситуациях принимай дикие решения!

Повиснув на перископе, он изо всех сил развернул его по курсу. Пылающий пароход не вмещался в объектив. Впрочем, вообще угадывался только контур. Плотный черный дым, стелящийся над водой, скрывал его от глаз.

«Еще метров сто, и нас тоже не будет видно, – стиснув зубы, подумал Гюнтер. – Главное – перископ об пароход не снести. Эсминцы в такой дым не полезут, побоятся столкнуться с кораблем или друг с другом. Самолет нас потеряет, да и долго летать здесь не сможет. До берега далеко, наверняка топливо на пределе. Сколько сможем, отсидимся в дыму, а потом можно попробовать на бесшумном ходу уйти поглубже. Есть шанс, есть! Надо только вцепиться в него зубами и не отпускать!»

– Герр командир! Шумы исчезли! – акустик перебил его мысли.

– Что за черт! – Он развернул перископ на кормовые углы.

Нет, чуда не произошло. Не далее чем в километре он вновь увидел оба эсминца. Отличие заключалось лишь в том, что не было дыма над трубами, они стояли.

«Почему?! – мысли хаосом проносились в голове. – Неужели нас потеряли? Не может быть! Мы только подходим к границе дымовой завесы. Самолет еще здесь и наверняка нас видит. Все не так. С самого начала все не по правилам. Не в меру трусливая команда, поспешившая бросить свой корабль, самолет, не атакующий лодку, а облетывающий горящее судно. Остановившиеся эсминцы, когда до цели им осталось всего-то ничего. Что здесь происходит?»

Гюнтер понял, что он упустил что-то самое важное. То, что сложит всю эту мозаику в единую картину. В душе родился тревожный холодок, прополз по позвоночнику и покрыл испариной лоб. Он вновь направил перископ на еле различимый силуэт парохода. И внезапно понял: разгадка здесь!

– Груз! Какой был груз? – обернувшись к доминиканцу, закричал Кюхельман севшим от волнения голосом. Больше всего он сейчас боялся оказаться правым в своей догадке.

На этот раз Удо был немногословен.

Увидев, как вытягивается лицо старпома, Гюнтер и без перевода все понял.

– Полный пароход взрывчатки, – только и смог прошептать побледневший обер-лейтенант.

– Отворот влево на девяносто градусов! – мгновенно оправившись от шока, скомандовал Кюхельман. Теперь он понял, какую надпись видел на контейнерах – «Danger»!

Двигатели взвыли на полную мощность. От разворота всех придавило к правому борту. Гюнтер боялся оторвать взгляд от перископа, ему вдруг пришла в голову мысль, что силой воли он сможет сдержать неотвратимое.

Гигантский шар, полыхнувший в окуляре, показался ярче тысячи солнц. Гюнтер только успел закрыть глаза. Рухнул вниз пол центрального поста, мелькнуло искаженное криком лицо Герберта. Потом все вокруг закрутилось, зарябило. Крики слились в единый несуразный рев. Гюнтеру показалось, что мир вокруг него несется куда-то вверх. Перед стальной переборкой, внезапно появившейся у лица, он даже не успел поднять руки. В глаза плеснуло кровавой пеленой, он подумал: «Вот и он, мой волчий камень, но как быстро!» Но не успел ощутить боль, потому что его поглотило спасительное небытие.

Вагнер почувствовал, как отрываются и теряют опору его ноги. Голова закружилась, желудок уперся где-то под горлом. Рядом пролетели из камбуза несколько металлических кружек. Погас свет. Что-то больно ударило в спину. Герберт тщетно пытался зацепиться за что-нибудь руками. Сбивая все на своем пути, как таран, он летел куда-то в нос лодки. Невероятная тяжесть навалилась на грудь, в глазах потемнело. Он вдруг понял: это все! Конец! Но страха не было. Вот сейчас и узнаем, какая она, Валгалла, у подводников. Он даже успел улыбнуться, прежде чем провалился во тьму.

Механик Эрвин Фишер безуспешно пытался сбросить с себя навалившегося на него рулевого. Он лежал лицом вниз, намертво вцепившись пальцами в отверстия в палубе для стока воды. Кто-то еще рухнул сверху, ударив чем-то твердым в затылок. Чувствуя, что сознание покидает его, Эрвин дернулся из последних сил в попытке освободить вывернутую ногу. В свете мигающего аварийного освещения рядом со своим лицом он увидел неизвестно откуда свалившуюся крысу. «А ведь ты должна была все предвидеть и сойти еще в Лорьяне…»

Сознание упорно не хотело оставаться в теле, заскрежетал о дно корпус лодки, потом наступила тишина.

3

Тук-тук-тук, – тонким, несмелым ростком пробивалось в тяжелой голове сознание.

Тук-тук! – радостно подхватило сердце, значит, еще живем! Он попробовал разлепить веки и не смог. Попробовал протереть глаза руками, но не почувствовал рук. Нестерпимым набатом голову разрывал нарастающий звон. Что с ним, где он? У него нет глаз, у него нет рук. Мысли с невероятной тяжестью толкали друг друга. Ну конечно, он все понял! У него нет тела! Как прекрасно парить в полной темноте легким невесомым облаком, если бы не этот нестерпимый звон. Его несуществующая, невесомая голова раскачивалась, подчиняясь какому-то непонятному ритму. Добавились еще звуки, он встрепенулся. Они были ему знакомы.

– Командир, командир! Гюнтер, очнись!

Кто-то хлопал его по одеревеневшим щекам. Кюхельман попробовал еще раз открыть глаза и увидел склонившегося над собой Вагнера. Что-то с ними случилось, но что, он никак не мог вспомнить.

– Мы что, живы? – Язык шевелился с огромным трудом, нащупывая во рту осколки разбитых зубов.

– Похоже на то. Во всяком случае, чертей с вилами я не видел, – Герберт перестал его трясти. – Как же тебе досталось – не лицо, а кровавое месиво. Я отправил в корму радиста, где-то там должен быть док. Скоро появится, если только ему самому не нужен доктор.

Он помог Гюнтеру сесть, оперев его спиной о переборку.

С трудом повернув голову, Кюхельман осмотрел центральный пост. В красном отблеске аварийного освещения виднелись следы погрома. Он наморщил лоб, еще чуть-чуть, – и он вспомнит.

Рядом с лицом Герберта появилась черная физиономия с улыбкой до ушей. Выставив напоказ белые – то ли зубы, то ли клыки. «Насчет чертей Вернер поторопился», – подумал он. Рядом зашевелились чьи-то ноги. Из темноты соседнего отсека донесся стон.

В глазах все расплывалось и двоилось. Подавив подступивший к горлу приступ тошноты, Гюнтер внимательно рассматривал появившееся перед ним лицо. Конечно! Он вспомнил доминиканца, а вместе с ним в память ураганом ворвались все последние события. Он дернулся, пытаясь встать.

– Герберт, что с лодкой?

– Все хорошо! Сядь, тебе надо остановить кровь. – Герберт с силой надавил на плечи командира. – Течи нет. Мы целы, как это ни странно.

– Надо уходить или эсминцы нас сейчас добьют!

– Не думаю. После такого взрыва они наверняка считают, что с нами покончено. – Лейтенант нашел в кармане платок и приложил его к ране на лбу Кюхельмана. – А если мы дадим ход, нас могут услышать!

Осмотревшись еще раз, Гюнтер постарался определить масштабы разрушений. Все, что не было закреплено, сброшено на пол. Секстант Вилли. Чьи-то ботинки. Неизвестно как оказавшийся в центральном посту котел с камбуза. Все свалено в одну кучу. Белыми пятнами бросались в глаза чьи-то письма, валявшиеся под штурманским столом. Но воды действительно нигде не было видно. Ботинки вдруг зашевелились, и вместо них появилась голова главного механика. Эрвин стоял на четвереньках и, раскачивая рыжей шевелюрой, с закрытыми глазами издавал жутковатые звуки, похожие на булькающее мычание. Изо рта тонкой ниткой тянулась кровавая слюна.

«Ему досталось побольше других», – подумал Гюнтер, кивком головы указав на механика.

Но Герберт с доминиканцем и сами уже заметили его. Удо легко, как куклу, поднял Эрвина и усадил рядом с командиром.

– Как там в корме? – спросил он появившегося из темноты доктора.

– Много с травмами, но тяжелых нет. – Док протянул к его лицу руки.

Кюхельман отмахнулся:

– Сначала механика, я в порядке!

В голове все еще стоял звон, но чувствовал он себя действительно лучше.

Схватившись рукой за свисающий кабель проводов, Гюнтер встал и, дотянувшись, вцепился в рукоятки перископа. Резиновый тубус больно вжался в разбитое лицо, но ничего, кроме зеленой воды, подсвеченной сверху солнцем, не было видно.

– Мы лежим на грунте. – Герберт помогал доктору бинтовать голову начинавшему приходить в себя механику. – Сколько, говорил Вилли, здесь глубина? Метров двадцать, тридцать, не больше.

– Ганс, послушай, что там наверху. – В поле зрения Гюнтера попал выглядывающий из гидропоста акустик.

– Герр командир, я ничего не слышу. Только шум моря. – Акустик виновато пожал плечами.

– Какое море? Ганс, там штиль. Слушай эсминцы!

Весь обратившись в слух, акустик медленно вращал рукоятку антенны. Замкнув полный круг, он отрицательно покачал головой. Кюхельман перевернул один наушник на голове Ганса и припал к нему ухом. Винтов эсминцев он тоже не услышал, но зато четко шипели накатывающиеся друг на друга волны. Так могло шуметь только море при волнении в два-три балла. Он озадаченно посмотрел на горящие лампочки контроля работы аппаратуры. Вроде все в норме. Сколько же времени он был без сознания?

– Кто знает, как давно мы в таком положении?

– Вы хотите знать, сколько времени прошло после взрыва парохода? Минут пятнадцать, не больше, – ответил доктор.

– Все ясно! Ганс, от взрыва твоя акустика сгорела к чертям! – Гюнтер был в замешательстве. То, что не слышно шумов эсминцев, это понятно и логично. Застопорив двигатели, они сейчас чутко прослушивают все вокруг. Но чтобы погода так изменилась за пятнадцать минут! Это невозможно!

– Эрвин! Ты как? – Сейчас, как никто другой, ему был нужен главный механик. Помочь разобраться в сложившейся ситуации, оценить реальное состояние лодки мог только Эрвин с его энциклопедическими знаниями.

На голове механика белела повязка с проступившим на затылке красным пятном. Левую руку он запустил под китель, массируя сдавленную тупой болью грудь. Правой пытался ощупью найти свою фуражку. Но взгляд его уже был вполне осмысленным, и это командиру понравилось. И, чтобы окончательно развеять сомнения в свой адрес, Эрвин вытер запекшийся рот и, старательно выговаривая слова непослушным языком, спросил:

– Что доложили по отсекам?

Гюнтер подхватил болтающийся командирский микрофон. Он совсем забыл об этой команде.

– В отсеках, доложить о повреждениях!

Эрвин молча кивал, слушая каждый очередной доклад.

– Командир, что ты думаешь об этом? Я ничего не понимаю. Не считая мелочей, у нас все в норме.

– Наверное, в Германии умеют строить лодки, – попробовал отшутиться Гюнтер. Но то, что у них не было никаких повреждений, его тоже смущало.

– Брось, Гюнтер, будь мы даже в танке, от нас ничего бы не осталось. Даже от промахнувшихся бомб с самолета у нас сорвало с креплений генератор. А тут… – Он озадаченно развел руками.

– Не знаю, Эрвин, не знаю. Очевидно, нам крупно повезло. Может, взрыв направленно вверх ушел, может, еще что!

– Судя по тому, что нас здесь трясло, как жуков в коробке, мы должны с десяток раз быть раздавленными.

– Если и дальше будем рассуждать, так и будет! Ты же видишь, что мы целы! – Гюнтер начинал нервничать. Мысль о двух эсминцах не давала спокойно обдумать сложившееся положение. – Еще ничего не закончилось. Давай, Эрвин, рулевых по местам и попробуем приподняться на перископную глубину.

Лодка вздрогнула всем корпусом, в перископе зарябили воздушные пузыри. Прильнув к окулярам, он с нетерпением ждал, когда глаз перископа вырвется из воды.

Еще не веря своим глазам, он взялся покрепче за рукоятки тубуса и сделал два полных оборота. Эсминцев нигде не было видно. Это было странно, но не от этого пересохло у него во рту и на голове зашевелились волосы. Он молчал, понимая, что ничего не понимает. Появись сейчас еще с десяток эсминцев или самолетов, его бы это не удивило. Это было бы плохо, но понятно. Но ничего этого не было, потому что не было НИЧЕГО.

Ни эсминцев, ни парохода или того, что от него осталось. Не было даже следа от еще недавно поднимавшейся черной горы дыма. Были только волны. Догоняя и взбираясь одна на другую, они рассыпались белой пеной. Белым было все море, куда он мог достать глазом перископа. Гюнтеру казалось, что он слышит, как волны шипят, переговариваются между собой и насмехаются над ним. С ошарашенным видом он взял за руку Герберта и ткнул его лицом в окуляры перископа. Потом к перископу подошли старпом со штурманом. В тишине тикал чудом уцелевший хронометр. Все молчали.

Наконец, глубоко вздохнув и пытаясь справиться с севшим от волнения голосом, Гюнтер произнес:

– Кто-нибудь может это объяснить? Док говорит, прошло всего пятнадцать минут.

– Не больше, – подал голос старший помощник. – Я видел стрелки часов и, как все было, хорошо помню!

– Я предлагаю поскорее уходить отсюда! А куда все исчезли и что произошло, будем потом думать, – произнес Вагнер.

– Командир! Я предлагаю сначала осмотреть лодку.

Все уставились, будто видели впервые, на главного механика.

– Эрвин, ты предлагаешь всплыть?!

Обер-лейтенант Фишер выпрямился в полный рост, отряхнул мятую фуражку и надел на забинтованную голову. Стараясь придать вес каждому своему слову, он говорил четко, с металлом в голосе:

– Командир, я не верю в чудеса! И в то, что мы так легко отделались, я тоже не верю! Поэтому я настаиваю на том, что лодку надо осмотреть, хотя бы верхнюю палубу и внешний корпус. Где гарантия, что, начни мы сейчас движение, лодка не развалится на части? Перед взрывом электродвигатели работали на полную мощность, сейчас стоят. Кто-нибудь их останавливал? Лично я – нет! Решать вам, командир!

Теперь все смотрели на Кюхельмана. Гюнтер задумался. Конечно, Эрвин прав. Он не имеет права рисковать жизнью пятидесяти человек, не взвесив все возможные последствия. В том, что произошло, он винил только себя. Это была цепь его ошибок.

И прервать эту цепь, пока она не привела их к гибели, обязан был только он.

Гюнтер еще раз уткнулся в тубус перископа, отодвинув в сторону старпома. Он передвинул флажок увеличения на максимум. Море по-прежнему было пустынно. Подняв угол обзора и осмотрев залившееся темно-красными красками небо, самолетов тоже не заметил. Солнце касалось горизонта и явно собиралось скрыться за ним. Напутали что-то старпом и доктор со временем – так играть красками на море мог только вечер.

– Приготовиться к всплытию! – Гюнтер больше не сомневался.

Он первым выскочил на верхнюю палубу. Оглядев в бинокль горизонт и еще раз убедившись, что вокруг никого нет, он пристально всмотрелся в бьющие в борт волны. Но чего-нибудь напоминающего о стоящем здесь недавно пароходе не было. Ни плавающих обломков или следов мазута, ни колец дыма или спасательных шлюпок на горизонте. Ничего. Ладно, прав Герберт – гадать, что произошло, потом будем. На корме лодки, нагнувшись и пытаясь рассмотреть сквозь толщу воды горизонтальные рули, стоял Эрвин.

– Гюнтер! Как относительно лодки был пароход, когда он взорвался? – крикнул он, заметив, что командир наблюдает за ним.

– За кормой. Мы только успели отвернуть.

– Мне необходимо осмотреть винты.

– И как ты собираешься это сделать? – хмыкнул Кюхельман.

Он прошел на корму к механику и тоже заглянул на рули. Они показались ему вполне работоспособными, никаких повреждений не было.

– Есть у меня одна мысль. Когда нас готовили к походу, дали одну техническую новинку. Называется акваланг. Говорят, союзнички-итальянцы в этом деле преуспели. Мой матрос даже прошел обучение в Вильгельмсхафене. Думаю, самое время их опробовать.

– Может, хотя бы уйдем с мелководья? Вы же видите, что с лодкой ничего не случилось! – произнес появившийся из-за спины командира старпом. Отто нервно крутил головой и вытирал постоянно потеющий лоб. И на этом блестящем лбу было написано единственное желание: скорее уйти из этого неуютного места.

– Отто, вы что, собрались жить вечно? – Лицо Гюнтера тронула брезгливая ухмылка. Затем, положив руку на плечо механику, он сказал: – Делай, Эрвин, как считаешь нужным. – Повернувшись к старпому, добавил: – Удвойте вахту на мостике, смотреть в оба. На верхнюю палубу ротозеев не выпускать, держите экипаж в готовности к срочному погружению!

4

Бруно Лоренц спал тяжелым беспокойным сном. Это был даже не сон, а удушливое и преподносившее ему все новые и новые кошмары забытье. После шестичасовой вахты в машинном отделении Бруно упал в еще теплую после Мартина, сменившего его на вахте, койку. От усталости дрожали руки. Уши заложил грохот дизелей, но к нему он давно привык – вонь соляры и выхлопные газы, травившие из труб, пропитали тело и заменили ему чистый воздух. Когда солнце светило в лицо? Кажется, было это еще на переходе в центре Атлантики. Вахта, сон, вновь изматывающая вахта под аккомпанемент грохочущих двигателей, затем тупое состояние, похожее на сон, и так до бесконечности. День сейчас или ночь, для Бруно было безразлично. Давно смирившись с тем, что он придаток к дышащим жаром дизелям, их мелкая шестерня, винтик, а не человек, он все понимал – так надо, он подводник и должен терпеть. Так было и так будет до возвращения на базу. Этот замкнутый круг был вполне терпим, если бы не одно «но». Последнюю неделю Бруно мучили кошмары. Просыпался он измученный и выжатый как лимон. Всегда одно и то же. Бессвязные видения, фрагменты непонятных картин, которые он, как ни рылся в памяти, объяснить не мог. Ни о чем подобном не читал в книгах, не слышал в рассказах любившей фантазировать и придумывать для него сказки матери, когда он еще был малышом. Чаще других снился сон, в котором он парил в полной пустоте, где-то в черном космосе. Тело было невесомым, и Бруно легко направлял себя одним желанием мысли к любой из светящихся в немыслимой дали звезд. Но вдруг появлялось огромное, затмившее половину горизонта, кровавого цвета солнце. В тысячу раз больше того, которое он привык видеть сквозь голубое небо. И вот уже тело не слушается, ужас сковывает руки и ноги. Огромные горячие щупальца тянутся к нему, обволакивают и тянут к кипящей лаве на поверхности звезды. Дымится кожа, горят волосы, обугливаются пальцы. От нестерпимой боли Бруно кричит и продолжает кричать, уже проснувшись. Следующий сон превращал его в маленького мальчика, бредущего по мокрому песку балтийского пляжа. Ласковое солнце припекает макушку, теплый бриз с моря шевелит упрямые вихры. Люди улыбаются и машут ему руками. Но вдруг их лица искажает гримаса ужаса. Рты превращаются в жуткие черные дыры, глазницы пусты. Руки вытягиваются до невероятных размеров и тянутся к нему. Бруно пытается отбиваться и бежать. На их руках всего по три пальца, и они невероятно быстрые и гибкие, обвивают шею, как змеи. Из песка выползают зеленые щупальца и обвивают ноги, он падает. Нечем дышать, потому что рот забит грязным песком и водорослями. Бруно кричит так, что понимает: сейчас разорвутся его легкие. Но он продолжает кричать, потому что не может справиться с ужасом, глядя, как в трехпалые щупальца превращаются его руки. Замолкает, только когда его будят перепуганные товарищи по кубрику.

И так изо дня в день, уже неделю, он шел к своей койке, как на пытку, чтобы через час проснуться в холодном поту, от собственного крика.

С трудом разувшись и перебравшись через бортик койки на верхнем ярусе, он рухнул и забылся в очередном кошмаре. Сквозь сон слышались удары орудия. На каждый выстрел лодка реагировала мощным вздрагиванием, с потолка на голову сыпалась ржавчина и падали грязные капли скопившегося конденсата. Бруно отметил про себя повышенную суету экипажа, но не больше, ко всему происходящему он чувствовал полное безразличие. Скоро его посетит очередной кошмар, и это сковывало тело, превращало разум в сжавшийся комок. В ожидании ужаса сопротивляться не было сил, и он вновь проваливался в бездну…

Руки болтались, и ничего с ними нельзя было сделать. Бруно дергал мокрой головой и никак не мог понять, это уже реальность или еще сон. Кто-то, не особенно церемонясь, тряс его за плечо:

– Лоренц! Просыпайся!

Втянув в себя тягучий влажный воздух, Бруно еще с минуту приходил в себя, не понимая, где он и чего от него хотят.

– Лоренц, вставай и иди на верхнюю палубу. Тебя там ждут командир с главным механиком. Потом отоспишься.

Не проронив ни слова, Бруно обулся. Ничего не спрашивая у разбудившего его вахтенного, нырнул в люк переборки, ведущий из кубрика. Оказавшись на трапе, ведущем из центрального поста в рубку на ходовой мостик, замер. От струившегося сверху свежего воздуха закружилась голова. Только сейчас до него дошел смысл слов, сказанных вахтенным. Не понимая, зачем он понадобился командиру, щурясь от солнечного света, Бруно вылез на верхнюю палубу.

– А вот наконец, Лоренц, и вы! Подойдите к нам! – Обер-лейтенант Фишер махнул ему рукой, подзывая к себе.

Спустившись с рубки, Бруно вытянулся в струнку и, прижав руки по швам, молча переводил взгляд с командира на механика и обратно.

– Лоренц, вы действительно обучались работе с аквалангами? – Командир с интересом, будто видел впервые, посмотрел на Бруно.

– Так точно, герр командир! Это было после катастрофы U-580. – Ему очень захотелось напомнить, что он был еще в старом, первом экипаже командира.

Тогда всей команде, кроме него, дали отпуск. А Бруно главмех отправил в Вильгельмсхафен изучать акваланг, пообещав, что предоставит ему отпуск попозже. Но, как водится у начальства, об обещании забыл.

Командир кивнул, упоминание о его первой лодке пробежало тенью по лицу.

– Хорошо. Необходимо осмотреть подводную часть корпуса. Обратите внимание на винты, и вообще, нет ли трещин, вмятин. Ну, обер-лейтенант Фишер вас еще проинструктирует. Главное, помните: времени у нас немного, сделать все надо быстро. Вы готовы?

Бруно растерянно посмотрел на главмеха: прошло уже полгода с тех пор, когда он нырял с аквалангом в холодном Балтийском море. После этого его навыки не пригодились ни разу, и он был уверен, что никогда и не пригодятся.

– Герр командир, я готов! – услышал он собственный голос.

За спиной обер-лейтенанта Бруно увидел появившиеся зеленые баллоны. Внимание командира и главного механика теперь было приковано к ним, и он глубоко вздохнул, переводя дух. Поднимаясь наверх, он был готов к чему угодно, но, что когда-нибудь кто-то вспомнит о его учебе, ему даже не приходило в голову.

Раздевшись до трусов и бросив одежду на палубу, Бруно лихорадочно вспоминал порядок проверки и работы аквалангов. В один миг он стал знаменитостью. Главный механик услужливо помогал пристроить баллоны на спине, кто-то дергал за ногу, натягивая упругие ласты. Свесившись с мостика, глазели сигнальщики.

– Я бы обвязал тебя канатом, но, боюсь, от этого будет только хуже, – помогая надеть маску, сказал главмех.

Открыв вентиль и убедившись, что воздух с шипением поступает в легкие, Бруно улыбнулся и облегченно выдохнул. Все-таки он ничего не забыл. Шлепая по палубе ластами и пытаясь подавить накатившее волнение, он пошел на нос лодки.

– Будешь осматривать корпус – не забывай смотреть по сторонам. Если появятся акулы, мы будем стрелять. Услышишь выстрелы – сразу всплывай, – напутствовал, положа руку на плечо, сопровождавший его главмех.

Перебирая руками дренажные отверстия, Бруно начал спускаться в хлюпающие, плещущие о борт волны. Вода оказалась поразительно теплой и ласковой. От неожиданности он отпустил руки и провалился под воду. Справившись с первым приступом паники и выпустив пару серий мощных пузырей, Бруно завертел вокруг головой. Кроме нависающей над ним черной туши лодки, рядом никого не было. Окончательно успокоившись, он начал привыкать к новому для него чувству невесомости. При обучении он погружался в холодную и мутную воду портовой бухты. Видимость тогда была не дальше вытянутой руки, и подгоняло единственное желание скорее залезть обратно, на катер. Бруно осмотрелся. Солнечные лучи, переламываясь и играя причудливой мозаикой, освещали расстелившееся под ним дно. Всюду застыли песчаные волны. Было удивительно, что вокруг не видно никакой жизни. Ни кораллов и водорослей, ни тем более рыб, сколько ни вертел головой, увидеть он не смог. Раньше ему казалось, что тропические моря кишат всякой живностью. Температуру воды тело не чувствовало, и ощущение парения в невесомости, так знакомое по снам, ошеломило.

Темные носовые рули лодки, закрывшие половину неба, отдаляясь, двинулись вверх. Он понял, что проваливается на глубину. Давление сдавило уши, от эйфории не осталось и следа. Судорожно дернув ластами, Бруно уперся руками в скользкий, начавший обрастать зеленой тиной корпус лодки. Внутри слышался лязг металла, работа механизмов, и даже показалось – доносились чьи-то голоса.

Внезапно возникло чувство, что за ним кто-то наблюдает. «Акула!» – пронеслось в голове. Бруно закрутился на месте, пытаясь разглядеть подкрадывающуюся опасность. Но вокруг было по-прежнему безжизненно. Солнце садилось, лучи, переливавшиеся цветами радуги, превращались в кроваво-красные нити, с трудом пробивавшиеся до дна. Бруно мог поклясться, что по-прежнему чувствует – за ним наблюдают. Как бы он ни повернулся, затылок покрывался мурашками под пристальным, цепким и чужим взглядом. Вначале теплое и приветливое, море превратилось во враждебное и злобное существо. «Быстрей надо заканчивать осмотр и выбираться отсюда», – мысленно подстегивал себя Бруно. Грохочущее, с тяжелым воздухом машинное отделение теперь казалось таким родным и желанным. Перебирая руками по днищу, он медленно начал продвигаться вдоль корпуса. Казавшаяся раньше такой маленькой и тесной лодка превратилась в огромную и бесконечно длинную. Наконец, добравшись до самой широкой части, он понял, что это только середина пути. Ужасно болели руки и ноги. Пояс натер ремень со свинцовыми грузами. Лодка покачивалась на волнах, наваливаясь на Бруно. Никаких вмятин, трещин или пятен топлива не было видно. В одном месте на днище корпуса он заметил стертую тину и царапины. Но повреждением это уж никак не назовешь.

«Где это мы так протерли дно?» – подумал он. Посмотрел еще раз на застывшие под ним песчаные волны. Следа от лодки нигде не было.

Он облегченно выдохнул, когда на длинных валах показались бронзовые винты. Отпустив руки и заработав ластами, Бруно поплыл к ним. Здесь тоже было все в порядке. Обхватив руками вал и повиснув на нем, он решил, что передохнет и будет всплывать. С него хватит, свое дело он сделал. Внезапно, сильнее прежнего, накатило чувство беспокойства. Рядом кто-то был. Чужое присутствие ощущалось всем телом. Бруно охватила паника. Вращая головой до боли в шее, он, как в последнюю надежду, вцепился в гладкую сталь торчащего из корпуса вала винта. По-прежнему никого рядом не было.

Опасность внизу! Мысли хаотично метались в голове и не давали вдохнуть. Он разрывался между желанием немедленно всплыть и еще крепче сцепить руки.

Поджав под себя ноги и развернувшись головой вниз, Бруно увидел ЭТО. За кормой лодки, метрах в пятидесяти, в потемневшей до черноты у самого дна воде светло-серым пятном выделялся правильной формы круг. Сверху плоский, он поднимался над морским дном не выше ладони. Позабыв о том, что надо дышать, Бруно смотрел как зачарованный. Серый, похожий на высеченный из камня неведомым мастером круг был не больше двадцати метров в диаметре. Песчаные волны обходили его стороной, оставляя поверхность чистой и гладкой. Можно было бы принять это за причуду природы. Бруно так бы и сделал, если бы не ощущение, что он смотрит в чужие глаза. Как загипнотизированный, потеряв ощущение времени, он смотрел и смотрел. Иногда казалось, что круг уже и не круг вовсе, а черная бездна, влекущая к себе, и нет сил и желания бороться. Потом он начинал мерцать зелено-фосфорным светом, таким нежным и теплым. Да и не маленький он был, как показалось вначале, а покрывал все дно, куда доставали глаза. Бруно не видел воду вокруг себя, теперь он парил в небесах, где было так легко и чудесно. Его охватил безумный восторг. Он медленно разжал руки, расправил их, как крылья. Выпрямил ноги, теперь у него там не ласты, а птичий хвост, легкий и послушный. Не замечая, как давление сжало голову и грудь, Бруно планировал и смотрел только на круг, боясь потерять его в сгущавшейся темноте. Темной тенью осталась позади корма лодки. Забывая дышать, вытянув вперед руки и помогая ногами, он проталкивал себя сквозь становивиеся все плотнее и плотнее слои тягучей воды. Он желал только одного – скорее прикоснуться к этому могучему и влекущему таинству. Вокруг стало совсем темно. Уже ничего не замечая, но чувствуя животным инстинктом, что ЭТО где-то рядом, Бруно из последних сил дернул ногами. Ладонь коснулась шершавой и теплой поверхности. Тысячи игл прошли по руке и разлились во всем теле. Мозг взорвался миллиардами звезд и огней, унося сознание в беспредельные дали и рисуя невообразимые картины сумасшедшего художника.

Подобно насекомому, попавшемуся в липкую паутину, Бруно замер, повиснув на руке, как на пуповине, не дающей ему всплыть. Он видел себя в глубинах космоса, в вихрях звездных протуберанцев, проносившихся мимо светил. Огромные и совсем маленькие планеты пролетали, исчезая в черной бездне, и на всех он был одновременно. Перед глазами проходили лица неизвестных ему существ, их гибкие, трехпалые руки тянулись к нему, касались его лица. Затем его подхватывал новый водоворот звездных огней, сливающихся в огненные росчерки хвостатых комет. Бруно видел, как в тугие узлы скручивалось пространство, сжимая гигантские звезды до размеров футбольного мяча. А маленькие желтые светлячки взрывались, пожирая неосторожно прицепившиеся к ним планеты.

Мозг не успевал все впитывать, рискуя вот-вот взорваться. Легкие сотрясали судорогами тело, нуждаясь хотя бы в одном глотке воздуха. Во рту появился привкус крови. Угрожая выдавить глаза, в лицо вжалась маска. Тяжело, словно чугунные, поднялись веки. Где-то недостижимо далеко вверху брезжил свет.

– Мне необходимо туда, мне обязательно надо быть там. – Сознание затуманенными проблесками пыталось спасти глупое тело.

Бруно сделал несколько вдохов, высасывая последние капли воздуха из баллонов. Непослушными, ватными руками расстегнул ремень с грузами. Догоняя выдыхаемые пузыри и извиваясь, он стрелой понесся к свету. Вылетев из воды и судорожно хватая ртом воздух, Бруно молотил руками, поднимая тучу брызг. Сердце, казалось, не выдержит и сейчас разорвется. Ноги и руки выкручивало в суставах, от страшной боли темнело в глазах. Он попробовал поднять потяжелевшую голову, чтобы увидеть лодку и позвать на помощь. Садившееся красное солнце троилось в глазах, но лодки нигде не было видно. Наконец где-то среди волн мелькнула рубка, очень далеко, ему не доплыть. Бруно попытался крикнуть, но получилось лишь шипение вперемежку с кашлем. Он сорвал маску и поднял ее на вытянутой руке. На это ушли последние силы. Ему даже показалось, что его заметили и кто-то прыгнул в воду… Бруно лежал на спине и смотрел в небо. Таким синим он его еще никогда не видел. Волны качали и перекатывались через него, заливая глаза. Но ему было все равно. Бруно чувствовал, что засыпает.

Резкий запах нашатыря, как гвоздь, вонзился между глаз. Задергав головой, он замахал руками, отбиваясь. Кто-то рядом засмеялся. Сквозь щелки глаз Бруно увидел склонившиеся над ним расплывчатые силуэты.

– Док, он когда-нибудь придет в себя? Впервые вижу такую реакцию на купание. – Это был голос командира. Его Бруно ни с кем не спутает.

– Герр командир, я сам не могу ничего понять. В легких воды нет, никаких ударов или порезов я тоже не вижу. Он реагирует на нашатырь, думаю, сейчас очнется и сам нам все расскажет. – Голос доктора пробивался как сквозь вату. Бруно даже не сразу понял, что док говорит о нем.

– А это что, ожог? Взгляните на его правую ладонь.

– Ну, здесь-то как раз все понятно. Медуза. Такое я видел часто. В Бискайском заливе их тьма. Он потрогал медузу, характерная реакция, но неопасная, скоро пройдет.

– Что вы гадаете, в баллонах нет ни грамма воздуха, он просто задохнулся. Надо было все-таки обвязать его канатом. – А этот тихий голос, почти шепот, конечно же, принадлежал главному механику.

Бруно наконец открыл глаза. Над ним склонились, закрыв солнечный свет, и внимательно рассматривали не меньше десяти человек. Увидев, что он смотрит на них, все заулыбались.

– Ну наконец-то! Ты нас здорово напугал, водолаз! – Лицо командира было ближе других, но почему-то у Бруно не получалось сфокусировать на нем резкость, оно то вытягивалось, то расплывалось в стороны.

– Что-то взгляд мне твой не нравится. Ну-ка, понюхай еще разок.

Увидев, что доктор тянется к нему с ампулой в руке, Бруно сделал слабую попытку отмахнуться.

– Лоренц, как себя чувствуешь? Говорить можешь? – спросил командир.

Бруно хотел сказать, что, конечно, он может говорить и чувствует себя вполне нормально. Но губы его не слушались, рот связало, будто он объелся хурмой. Немного поборовшись с собой, пытаясь хоть что-то сказать, он закрыл глаза и устало кивнул головой.

– Как лодка? Ты ее всю осмотрел? – вмешался главмех.

«Господи, о чем они думают? Разве может сравниться то, что видел он, с какой-то лодкой? О каких смешных мелочах они говорят, если он прикоснулся к такому величию, в сравнении с которым их заботы – это пыль под ногами исполина размером с вселенную. Я им обязательно должен все рассказать. Не о том они думают, не о том спрашивают…» – Мысли Бруно метались в поисках решения. Он знал теперь гораздо больше их, был на голову умнее их всех, вместе взятых. Но как донести до этих глупцов истину, если их волнует только целостность этой ржавой стальной оболочки?

– Ты что-нибудь видел на корпусе? Скажи, ты видел какие-нибудь повреждения? – Голос главного механика не давал сосредоточиться на главном.

Бруно отрицательно покачал головой.

– Что? Все в порядке? А винты? Ты видел винты? Они тоже в норме? – недоверчиво продолжал допрашивать главмех, тряся его за плечо.

Бруно кивнул. Его удивляло, почему они не спрашивают, где он так долго был? Что он видел? Ведь на его лице написано так много. В его глазах глубина всей вселенной. Неужели они так безнадежно слепы?

Внезапно тело пронзила страшная боль и скрутила его судорогой. Суставы рук и ног выкручивала агония, заставляя корчиться в конвульсиях и биться головой о палубу. Он рычал и плевался хлопьями пены, забившей рот. Мышцы содрогались и стонали, как под ударами электрического тока. Невыносимая боль терзала каждую клетку, каждый атом его тела. Он не чувствовал чужих рук, пытающихся связать его. Не видел доктора, который пытался вогнать в него шприц с мутной жидкостью и торчащей иглой.

Внезапно все стихло. Навалившаяся боль мгновенно исчезла без следа. Бруно обмяк. Не было сил пошевелить даже пальцем. Он чувствовал, как его обвязывают веревкой и опускают в люк рубки, затем передают из отсека в отсек. Руки свисали и бились о стальные ребра переборок. Наконец его измученное тело узнало мягкую поверхность койки. Дальше Бруно уже ничего не чувствовал. Он спал. И впервые за много дней без сновидений и кошмаров.

5

Гюнтер лежал в капитанской каюте и смотрел в потолок. Задернутая тяжелая штора создавала слабую иллюзию уединения. В корме монотонно стучали дизеля. Рядом, в центральном посту, убаюкивающе жужжали механизмы. Покинув Мексиканский залив, они уже двое суток шли в район встречи с кораблем снабжения. Сегодня ночью с нуля часов лодка должна быть в квадрате ED-36.

Гюнтер снова и снова прокручивал в голове события последних дней. То, что они не погибли, он объяснял только чудом. Из этой передряги лодка вышла практически целой, за небольшим исключением. Для капризной и точной аппаратуры такое испытание оказалось не по силам. Гидроакустический пост, по всей видимости, вышел из строя. Хотя Ганс и уверял, что у него все в порядке, верилось в это с трудом. По пути они несколько раз погружались, чтобы послушать и проверить акустику, но, кроме шумов моря и бульканья собственных винтов, ничего услышать так и не удалось. А ведь еще три недели назад распираемый от гордости Ганс давал ему послушать шум работы в порту, до которого было не меньше пятидесяти километров. Но самое неприятное было в том, что вышла из строя радиостанция. Они оглохли и онемели. Гюнтер надеялся, что, возможно, неисправен только приемник, а передатчик уцелел, и регулярно заставлял радиста давать радиограммы в установленное время о том, что у них все в порядке. Но если все-таки они остались полностью без связи, возникала угроза серьезных неприятностей. Американцы наверняка раструбили на весь мир о том, что утопили в Мексиканском заливе немецкую лодку. Штаб Кригсмарине, связав их молчание с этим сообщением, вполне логично сделает вывод о гибели U-166. И, естественно, никакой транспорт снабжения на встречу не придет. А продовольствие и питьевая вода таяли с катастрофической быстротой. Оставалось вновь надеяться только на чудо. Думать о плохом не хотелось.

«Придем в район, подождем сутки, и если встреча не состоится, тогда и будем ломать голову, что делать дальше», – ворочаясь на койке, думал Гюнтер.

Потом он вспомнил о доминиканце, с ним надо было что-то решать. Выглянув в центральный пост, он увидел Вилли, склонившегося над штурманским столом. Рядом, нахлобучивая на себя водонепроницаемую робу, готовился заступить на вахту старпом. Возле рулевого, сидя на палубе и уронив на грудь голову, спал измученный и осунувшийся за последние дни Эрвин.

– А где наш черный друг? – спросил Гюнтер.

– Вместе с коком перебирает гнилую картошку, – ответил старший помощник. – Последнее время я его вижу исключительно на камбузе.

– Отто, дайте команду, пусть его приведут ко мне. – Гюнтер задернул штору и вновь растянулся на койке. Хотя, что делать с доминиканцем, он так и не придумал.

В голову опять пришли мысли о старпоме. За полтора месяца совместного плавания Гюнтер так и не смог в нем разобраться. Для него он был темная лошадка, человек-загадка. Отто никогда ничего о себе не рассказывал, всегда молчал. Если разговор и получался, то только по службе. Иногда он поражал Гюнтера глубиной своих знаний и рассуждений, бывало, шокировал невежеством относительно элементарно-прописных истин из жизни подводной лодки. Своим появлением старпом удивил всех, но особенно командира.

В экипаже U-166 был свой старший помощник обер-лейтенант Вильгельм Кремер. Жизнерадостный, со своеобразным чувством юмора, он был другом Кюхельмана и любимцем всей команды.

В июне 42-го жаркое французское лето жгло немилосердно. Они с Вильгельмом готовили лодку к походу, вокруг все цвело, бурлила жизнь, и ничего не предвещало плохих новостей. До тех пор, пока на их лодку не заглянул только что приехавший из отпуска механик со стоявшей рядом U-506. Курт, как и Вильгельм, был родом из Дюссельдорфа. Он рассказал, что в последнее время англичане несколько раз бомбили их город. Перед отъездом Курт хотел зайти к родителям Вильгельма, но на месте их дома увидел лишь развалины. Что с родителями и Гретой, с которой они только-только успели пожениться, он не знает. С этого момента старшего помощника как подменили. Он замкнулся в себе, осунулся, ни с кем не разговаривал. Когда Гюнтер узнал, в чем дело, он сам взял за руку Вильгельма и повел к командиру десятой флотилии корветтен-капитану Гюнтеру Кунке. Не особенно надеясь на успех, по дороге они обдумывали, какие бы повесомее аргументы выложить на стол начальству.

Поначалу командующий ничего и слышать не хотел. Выход в море U-166 через три дня, война есть война.

Но вдруг он задумался, наморщив лоб, что-то вспомнил и неожиданно пошел на попятную:

– Хорошо, Кюхельман! Отправляйте старпома в отпуск. А насчет замены не беспокойтесь, я приму меры.

Какими оказались эти меры, Гюнтер узнал на следующий день.

Он сидел в своей каюте и составлял ведомость оставшегося имущества, необходимого для похода, когда его вызвал наверх вахтенный.

– Герр командир, вас хочет видеть неизвестный мне господин обер-лейтенант.

Возле сходней, переминаясь с ноги на ногу, стоял невысокий лысоватый офицер в морской форме подводника. Он нервно теребил в руках черную фуражку, стряхивая несуществующую пыль. На вид ему было под сорок, нижние пуговицы застегнутого кителя распирало брюшко. Рядом на бетонном причале стояла сумка, забитая до отказа и застегнутая ремнями на последние дырочки.

– Обер-лейтенант Отто Клюбер! Прибыл в ваше распоряжение на должность старшего помощника! – доложил он, увидев появившегося в рубке Гюнтера и его белую капитанскую фуражку. Свою же он так и забыл надеть на голову.

Кюхельман остолбенел: в свои двадцать восемь лет он считал себя патриархом среди подводников.

«Вот так шутка от Кунке, – подумал он. – Сколько же ему лет? Ожидал чего угодно, но не такого».

Потеряв на несколько минут дар речи, Гюнтер только и смог вымолвить:

– Неужели в Кригсмарине наступили такие тяжелые времена? – Затем, спохватившись, добавил: – Добро пожаловать на борт, обер-лейтенант.

Воспоминания прервали шорох и чье-то топтание за шторой. Догадавшись, кто это боится его побеспокоить, он накинул китель на голые плечи и переступил порог своей каюты. Удо заглядывал в лицо, пытаясь угадать причину, по которой его вызвали к командиру. Доминиканец стоял, ссутулившись, в тесном для него центральном отсеке, в одних шортах, в которых приплыл на лодку, и босиком.

– Я не настолько кровожаден, чтобы выбросить вас за борт, – обратился к нему Гюнтер, используя весь свой небогатый англоязычный словарный запас. – Но и везти вас в Германию, даже в качестве трофея, у меня нет никакого желания.

Удо молча кивал головой.

«Хорошо, – подумал Гюнтер. – Значит, понимает».

– А потому мы с вами поступим следующим образом, – продолжил он, заметив краем глаза, что старпом шепотом переводит штурману и всем, кто находился в центральном посту, о чем говорит командир с доминиканцем. – Сейчас я не могу покинуть этот район, а через сутки мы пройдем возле множества мелких островов. Возле того из них, на котором заметим какую-нибудь цивилизацию, мы вас высадим. Как вы плаваете, все видели, и доплыть до берега каких-то полкилометра вам не составит особого труда. А у нас будет время уйти подальше в море. После того как вы все расскажете, поднимут тревогу, но мы будем уже далеко. В Америке вы станете героем, я уже вижу передовицы газет с вашей физиономией.

Гюнтер улыбнулся, он действительно представил, как Удо отбивается от назойливых репортеров, рассказывая, как провел героическую неделю на борту немецкой подводной лодки. Еще и приврет наверняка.

Лодку то и дело заваливало с борта на борт, погода с каждым часом становилась все хуже. Повернувшись к доминиканцу спиной, Гюнтер дал понять, что вопрос закрыт. Теперь его внимание полностью захватила карта, лежавшая на штурманском столе, перед Вилли. Им предстояло обследовать район 110 на 110 километров в поисках транспорта, с которым они не имели возможности связаться по радио. И это было поважней «загостившегося» у них Удо. Надвигающийся шторм сильно осложнял возможность встречи.

Оттеснив Герреро в угол, о чем-то тихо беседовал с ним старпом. Доминиканец отвечал односложно, все больше сутулясь после каждого вопроса Отто. Гюнтер хотел спросить, почему старший помощник не торопится заступать на вахту, но его отвлек Вилли.

– Герр капитан, я предлагаю идти в центр, затем вести поиск, разворачивая спираль. – Вилли тыкал циркулем в карту, навалившись на штурманский стол грудью.

Ответить Гюнтер не успел. За спиной, покашливая, попытался привлечь к себе внимание старший помощник.

– Ну что еще, Отто?

– Капитан, на пару слов, – старпом говорил почти шепотом.

«Когда я ему уже объясню, что в военном флоте нет капитанов, есть командиры», – подумал Гюнтер.

– Говорите, у меня от команды нет секретов, – раздраженно ответил он.

Старпом выдержал паузу и, кивнув на Удо, сказал:

– Я хотел бы представить вам радиста с американского парохода.

Гюнтер в недоумении уставился на потупившего взгляд доминиканца. На флоте всегда считалось, что радисты – это интеллигенты, когорта, посвященная в великие тайны радиоволн, шифров и сложных, понятных только им радиосхем. Уж очень не вязался этот образ с мощной фигурой черного атлета. Да и наслышан он был о том, что негры в Америке допущены только полы мыть за белыми господами.

– Ну и что это меняет, старпом? Я уже сказал, как мы с ним поступим, и решения не изменю!

– Могут возникнуть проблемы. Команда посчитает, что все, что с нами произошло, это полностью его заслуга. Его радиограмма вызвала самолет и ускорила прибытие эсминцев.

«Только самосуда мне не хватало на лодке, – подумал Гюнтер. – Старпом прав, через минуту новость станет известна всем, и вполне могут найтись желающие отомстить доминиканцу».

– Отто! Я всегда знал, что в моей команде служат настоящие мужчины! – он старался говорить так, чтобы его слышали и в соседних отсеках. – Готовые всегда сами совершить подвиг и способные оценить по достоинству смелые поступки, совершенные другими. Вы напрасно волнуетесь, Удо ничего не грозит, во всяком случае, на моей лодке.

Гюнтер обвел взглядом сияющие лица, все были довольны такой высокой оценкой командира, и добавил:

– И дайте ему, наконец, какую-нибудь обувь, его босое шлепанье меня раздражает.

Центральный пост взорвался всеобщим хохотом. Из соседних отсеков высунулись удивленные физиономии.

Старший помощник кивнул и улыбнулся. «Сильный ход, – подумал он, – теперь попробуй тронь доминиканца, и твой ореол героя подводника рассеется вместе с уважением команды. А капитан – молодец, и психолог неплохой».

«Вот так старпом, мне и в голову не приходило, что мы подобрали американского радиста. Удивил так удивил. Логика и цепкий ум ему явно не чужды», – подумал Гюнтер, наблюдая, как Отто взбирается по трапу на ходовой мостик сменить Герберта.

Затем его внимание вновь поглотила штурманская карта.

Очередная накатившая волна с силой ударила в борт лодки. Недовольно запрыгал подвешенный на шнурке тряпочный Микки-Маус, кем-то подаренный Вилли.

Из рубки по трапу слетели вниз во главе с Вагнером сменившиеся сигнальщики.

– Как там, Герберт, крепчает? – спросил Гюнтер лейтенанта.

– Не то слово! Впереди у нас веселая ночка!

«Все против нас, даже погода! – тревожные мысли, как волны за бортом, накатывались одна за другой. – Ночью в шторм мы можем проскочить рядом с транспортом и не заметить его. Ладно, все будет хорошо, главное, не сомневаться – снабженец от нас никуда не денется. Засомневаюсь я, потеряет уверенность экипаж. Надо будет дать команду вычистить лодку от плесени и гнили и готовиться к приему свежих продуктов».

– Найдем! Никуда не денется, у нас целые сутки! – Отметая все сомнения, Гюнтер хлопнул ладонью по карте.

Вагнер стянул с себя прорезиненный плащ и замер, глядя на терзаемого мрачными мыслями командира.

– Дай мне. – Гюнтер протянул руку за плащом. – Сам посмотрю!

Ветер ударил в лицо, едва он выглянул из люка. Военно-морской флаг трепетал, вытянувшись в струну. Тросы антенн раскачивались и подвывали в унисон стихии. Вахта в ожидании шторма стояла, привязанная ремнями.

По местному времени сейчас было около двадцати трех часов. Черная как уголь темень скрывала кипящее вокруг море. Но впереди по курсу стрелы молний метались вверх и вниз, взад и вперед, освещая небо миллионом факелов. Раскаты грома доносились пока еще слабой, но непрерывной канонадой. Еще час, и лодка будет на месте. Вахтенные, как завороженные, смотрели на приближающийся тропический циклон, похожий на гигантскую полыхающую печь, в самый центр которой неслась их лодка.

Гюнтер, держась за поручни мостика, подошел к старшему помощнику.

– Давно я не видел такого представления.

Несмотря на ветер, разговаривать можно было вполне сносно, не напрягая голос.

Старпом молча пожал плечами – что тут скажешь, испытание предстоит не из легких, это и без слов ясно.

Гюнтер нацелил бинокль в темноту. Где-то там, по правому борту, была земля, и где-то здесь, в этих водах, они догоняли парусник «Кармен», когда еще только начинали свой боевой путь, переплыв Атлантику. Казалось, это было так давно и совсем в другой жизни.

Молчание начинало тяготить.

– Как вам удалось расколоть Удо? – произнес Гюнтер, чтобы хоть как-то разрядить возникшее между ним и Отто напряжение.

– Здесь нет ничего сложного. – Старпом сбросил с головы капюшон, чтобы его было лучше слышно. – Поверьте, гораздо проще дураку выдавать себя за умного, для этого надо только раздувать щеки и глубокомысленно молчать, чем человеку умному и образованному изображать из себя простачка. Интеллект в глазах скрыть не так-то просто. Герреро, кроме его родного испанского, знает английский и португальский, не каждый из нас может похвастаться таким багажом. Несколько наводящих вопросов, затем я спросил прямо о его роли на американском пароходе. Врать он не стал.

Пенящийся вал захлестнул рубку, заставив всех на мостике пригнуться. Отто засмеялся, стряхивая воду с промокшей головы. Так радуются возможности бросить вызов стихии только настоящие моряки. Гюнтер с интересом посмотрел на старпома.

– Отто! Откройте, наконец, тайну, как вы оказались на моей лодке? У меня не было времени посмотреть ваш послужной список или хотя бы поинтересоваться у тех, кто вас знает. Удовлетворите мое любопытство, уж очень необычный вы у нас старпом.

– Ваше право, вы капитан. – Отто улыбнулся и добавил: – Зато я перед походом узнал о вас много. Что поделать, это преимущество дает служба в штабе.

Хмурая улыбка пробежала у Гюнтера по лицу. Ему было неприятно, что кто-то копался в его личном деле.

– Нет-нет! Не думайте ничего плохого, я не рылся в вашем нижнем белье. – В темноте старпом не увидел изменившееся лицо командира, но правильно расценил его молчание. – Меня интересовала лишь авария с вашей первой лодкой. Извините, если я вам напомнил о тяжелых для вас событиях.

– Ничего. О пятьсот восьмидесятой я никогда не забывал.

…11 ноября 41-го первая его лодка во время учений в Балтийском море столкнулась с вспомогательным судном «Ангелбург». Погибли двенадцать моряков его команды. Было много расследований и разбирательств, Гюнтер уже решил, что на нем как на подводнике поставят крест, но неожиданно, после полугодового безделья, его вызвали и предложили принять под командование океанскую лодку IX серии, U-166.

Его единственной просьбой было оставить с ним как костяк нового экипажа остатки старой команды.

Никогда Гюнтер об этом не забывал, двенадцать жизней тяжелым бременем лежали на сердце. В то же время он отметил, как умело, будто опытный дипломат, старпом ушел от ответа.

Словно прочитав его мысли, Отто продолжил:

– У меня, капитан, не такое героическое прошлое. До войны ходил на судах торгового флота. Сколько их было, сейчас и не вспомню. На последних трех я был капитаном. – Он снова замолчал, затем продолжил: – Какое время было. Поверите, трудно найти порт, где бы я не попил пива.

Гюнтер с удивлением слушал старпома, он уже действительно жалел, что поленился перед походом навести справки об Отто. Возможно, удалось бы избежать некоторых неприятных моментов в их отношениях. Теперь он понял, откуда это упорное обращение: капитан. Привычки, вжигаемые годами, так быстро не меняют. Гюнтер молчал и слушал рассказы о том, как хорошо до войны принимали немцев во всех уголках мира. Как высоко ценилась немецкая марка, а флаг Германии можно было встретить в любом порту.

Неожиданно Отто оборвал свой рассказ на полуслове, как будто вспомнил о чем-то важном, но невысказанном.

– Капитан, а вам не кажется странным, что, когда мы шли в Мексиканский залив, все побережье светилось заревом огней?

– Отто, вы лучше меня знаете, что для американцев на первом месте бизнес, а потом война. Кто поедет отдыхать на побережье, где все скрыто светомаскировкой?

– Я не о том. За двое суток, которые мы идем обратным маршрутом, я не видел ни одного огня.

– Может, научились, наконец? – неуверенно сказал Гюнтер.

– За два дня? – хмыкнул старпом. – А радиомолчание?

– У нас вышла из строя радиостанция.

– Оба комплекта? – Отто скептически покачал головой. – Наш радист утверждает обратное.

– Он ошибается.

– Странно. Мне он показался грамотным малым. Все время что-то паяет, читает схемы.

– Да, свое дело Ганс знает.

– Но вы ему все равно не верите?

– Послушайте, Отто! Эфир забит всякой ерундой! В любое время, днем и ночью! Музыка, новости, шифровки – наши, чужие! Куда ни крути, всюду вездесущий доктор Геббельс, наконец! А вы меня пытаетесь убедить, что в один день все решили объявить молчание? – Гюнтер сорвался на крик. Все эти тайны ему уже самому порядком надоели. – Он вздохнул и, успокаиваясь, добавил: – Бывает так, что самые мудреные загадки в конце концов объясняются очень просто. Я думаю, это как раз наш случай.

Они вновь замолчали. Вспышки молний вырывали из темноты узкий нос лодки. Он то полностью скрывался под водой, то вырывался из накатывающихся волн. Ветер уже не свистел, а стонал в натянутых тросах антенн. Сигнальщики присели, спрятавшись за борт мостика. Но уходить Гюнтеру не хотелось, он начинал испытывать симпатию к старпому.

– Когда началась война, меня призвали на флот, – неожиданно продолжил свой рассказ Отто, – дали офицерское звание. Сначала обещали назначить командиром на эсминец, затем дать лодку. Я даже прошел курсы командиров в Мюрвике.

Гюнтеру показалось, что старпому тоже не хочется прерывать разговор.

– Да, видно, что-то не получилось, может, мой возраст не понравился, может, еще что-то, но скоро интерес ко мне потеряли, а чтобы я не очень расстраивался, предложили спокойную и непыльную должностенку при штабе флотилии.

– А к нам на лодку как занесло?

– Можно сказать, по идейным разногласиям.

– Отто, неужели у вас еще есть время заниматься этой политической ерундой?

«Только идейного борца мне не хватало на борту!» – подумал Гюнтер.

– Нет-нет! Вы меня неправильно поняли. Капитан, вы же знаете, наши морские традиции не приветствуют членство в какой либо партии. – Старпом даже замахал руками.

Немного задумавшись, он ответил вопросом на вопрос:

– Как вы относитесь к религии?

От такого оборота Гюнтер опешил:

– Наверное, нормально, хотя последний раз я был в церкви, еще когда венчались с Гертрудой.

– Но наверняка знаете святого отца Зигфрида?

– Да, конечно! На флотилии он не последняя фигура.

– Далеко не последняя. Благодаря фанатичной набожности жены нашего Кунке его мнение очень весомо.

Отто подождал, не хочет ли что добавить капитан, и, не дождавшись, продолжил:

– В день рождения фюрера вы уже были в Лорьяне?

– Нет. В апреле я принимал лодку в Кельне.

– Да, конечно. Но наверняка вы знаете, как происходят такие торжества. Вначале пафосные речи, клятвы в верности и любви к фюреру и Германии. Тосты за победу и всякие прочие соревнования – кто перекричит друг друга.

Старпом увлекся рассказом, заново переживая события того дня. Опустив бинокль и навалившись на плечо Гюнтеру, он говорил ему в ухо, стараясь перекричать свист ветра:

– Святой падре тогда здорово набрался. Взяв слово, он долго распинался о том, как сильно бог любит фюрера, всех немцев и Германию и ненавидит наших врагов. В конце концов, запутавшись в собственном словоблудии и потеряв нить мысли, он замолчал на полуслове. Все притихли, ожидая продолжения застольной проповеди. Но я тогда, наверное, набрался еще больше отца Зигфрида, поскольку вдруг решил, что я должен выступить. Что меня дернуло начать тот глупый спор, до сих пор не пойму.

– Что же вам не понравилось? – Гюнтер с трудом представил старпома подшофе. Не вязался образ молчаливого и спокойного Отто с пьяным спорщиком за столом.

– Уж очень все просто представляет нам наша религия. У меня на этот счет своя теория. Ее-то я и выдал за столом. Видели бы вы, что сталось с нашим падре, да и я тоже хорош – нашел время. Отче чуть не подавился, зато потом высказал такое в мой адрес, несмотря на присутствующих офицерских жен, что звание «еретик» было скорее наградой.

Рассказ старпома прерывался сдавленным смехом. Они с Гюнтером сидели, укрывшись от ветра, как закадычные друзья, обнявшись и наклонившись друг к другу, чтобы лучше слышать.

– Отто, я далек от всего этого и в религиозные споры вступать с вами не буду. Хотя под бомбами эсминцев бога вспоминаю. А вы? Неужели не верите?

Старпом мгновенно посерьезнел. Гюнтеру теперь пришлось напрягать слух, чтобы слышать прекратившего кричать ему в ухо Отто.

– Верю. И посильнее других. Гюнтер, вы не задумывались, почему ни один народ или государство, ни одно даже самое отсталое племя не смогли обойтись без религии? Неважно, какие они придумали культы или способы поклонения, – это все вторично. Почему оторванные от всего мира туземцы приходят к одному и тому же выводу, что и мы, далеко ушедшие от них в развитии?

Гюнтер отметил, что впервые старпом обратился к нему по имени. Но сам Отто, казалось, этого не заметил.

– Интуиция или подсознательная память нам подсказывает, что когда-то с богом мы были гораздо ближе. Хотя я его не называю богом, скорее создателем или всемогущим разумом. Мы даем ему разные имена, придумываем различные истории – сказки, приспособленные под уровень нашей кровожадности или развращенности. Делаем его похожим на нас или помещаем в какую-нибудь каменную статую или дерево. Превозносим и в тоже время требуем или просим исполнения всех наших желаний. Но суть одна – мы все знаем, что он есть. И чувствуем, что своими корнями тянемся к нему. Я уверен, было время, когда мы могли посмотреть в глаза друг другу. Все, что вы видите вокруг, создано им. В том числе и мы, а где, когда и почему мы отдалились друг от друга, об этом остается только догадываться.

У Гюнтера мурашки поползли по телу. Бушующая стихия подливала масла в огонь. Он представил, какой маленькой и беззащитной песчинкой барахталась их лодка в этой ревущей и бесконтрольной силе. Такими разговорами Отто наверняка обрушит на их голову божий гнев в виде молнии или какой-нибудь особо страшной волны.

Гюнтер, как заговорщик, почти прошептал:

– Ученые говорят совсем другое.

– Ученые… – хмыкнул Отто. – Каких-то пятьсот-шестьсот лет назад такие же всезнайки утверждали, что земля имеет форму чемодана и лежит на китах и черепахе. Сейчас мы улыбаемся этой наивности, но тогда в это верили. А как вы думаете, над чем будут смеяться наши потомки через пятьсот лет? Не будет ли современное и модное сейчас утверждение, что «материя первична – сознание вторично», вызывать гомерический хохот?

– Не знаю. А что, есть такое утверждение?

– Да… Некоторые философы выдают это изречение за аксиому.

Старпом замолчал. Он вспоминал свой спор с падре Зигфридом. Застолье было в разгаре и шло по накатанному сценарию, со стрельбой по мухам на потолке и обливанием шампанским неизвестно откуда появившихся французских танцовщиц. За столом напротив, посапывая, отдыхал лицом в тарелке с устрицами падре Зигфрид. Отто уже было решил, что все забудется, и утром никто не вспомнит о его выступлении. Он уже пожалел, что метал бисер перед свиньями. Но не тут-то было…

– Вот так я оказался вместе с вами. Но, поверьте, ни разу об этом не пожалел, – продолжил Отто. – Засиделся в штабе, а море – это бальзам на душу. И главное, оно дает время и возможность о многом подумать.

– Размышляете о вашем всемогущем разуме?

– Он не только мой, но и ваш тоже. – Старпом положил руку на плечо Гюнтеру. – И ему глубоко безразлично, какие мы поставили границы друг перед другом, крестимся или бьемся лбом о пол, на каком языке взываем к нему. Даже наши кровопролитные сражения за веру ему безразличны. Я даже думаю, что для него нет разницы между нами и тем же дельфином, который, может, сейчас плывет рядом. Создатель трудился над ним не меньше, чем над нами. Да, я не отрицаю, что бог знает о нас все. О каждом из нас. Но он идет своим путем, стремится к своим целям, которые нам постичь не дано, да и если бы он попробовал их объяснить, мы понять никогда бы не смогли.

Отто вновь замолчал, затем встряхнул головой, как бы разгоняя захватившие его мысли, и, улыбнувшись, подвел итог:

– Вот такая моя теория. Непризнанная, конечно. А кто прав, рассудит время.

– Да… – только и смог протянуть ошеломленный Гюнтер. – И все это вы выложили нашему падре? Ваше счастье, что священникам не положено ношение оружия.

Глядя на сверкающие молнии, он задумался – как странно, вроде бы все люди одинаковы, две руки, две ноги, а что в головах творится, действительно одному богу известно.

Когда из люка высунулся главный механик, от неожиданности Гюнтер вздрогнул. Эрвин щурился, пытаясь рассмотреть в темноте, кто из шести человек, находящихся на мостике, командир.

– Гюнтер, не мог бы ты спуститься вниз?

– Что случилось?

Главмех замялся, но так и не решился объяснить:

– Не знаю, ты это должен увидеть сам.

И, не дав командиру что-либо ответить, снова исчез в люке, загрохотал ботинками по металлическому трапу.

– Сегодня все со мной говорят загадками. – Гюнтер пожал плечами. – Отто, я очень рад нашему разговору. Никогда бы не подумал, что шторм может быть отличным фоном для хорошей беседы.

И, уже взявшись за поручни, скорее почувствовал спиной, чем услышал, как старпом тихо сказал:

– Я тоже рад… командир.

Гюнтер улыбнулся и нырнул в люк.

Внизу его ожидал Эрвин. Увидев свалившегося сверху командира, он махнул рукой и скрылся в люке переборки, ведущей в кормовые отсеки. Окончательно сбитый с толку и заинтригованный, Гюнтер последовал за ним. В кормовом кубрике, кроме механика, уже находились доктор и лейтенант Вагнер. Док мучился морской болезнью и при каждом ударе волны в борт вздрагивал и закатывал глаза, борясь с взбунтовавшимся желудком. Увидев командира, все замолчали. Гюнтер осмотрел кубрик. Все койки были пусты, кроме одной нижней, на которой лежал с закрытыми глазами, укрытый одеялом до подбородка, несмотря на духоту и влажность, матрос Лоренц. Было очевидно, что из кубрика всех выгнали, любопытные пытались заглядывать в люк из соседнего отсека.

Гюнтер, все еще ничего не понимая, переводил взгляд поочередно на каждого. Герберт молча опустил глаза, доктор схватился за поручни койки и, судя по его виду, держался из последних сил.

– Может, наконец, объясните, что у вас здесь происходит? – спросил Гюнтер.

Вместо ответа Эрвин повернулся к койке и тихо произнес:

– Лоренц, вставайте. Я знаю, что вы не спите.

Бруно открыл глаза, как будто ожидал, когда к нему обратятся. Но подниматься не торопился. Пустым немигающим взглядом он смотрел в глаза командиру. Механик рывком сдернул одеяло. Гюнтеру стало не по себе. Бруно лежал вытянувшись, правую руку он прижимал к груди, пытаясь закрыть ее левой. В кубрике повисла тишина, казалось, даже волны за бортом замерли. В полумраке ровным зелено-фосфорным светом мерцала правая кисть Лоренца, сжатая в кулак. Бруно сел, свесив ноги с койки, и положил руки на колени. Не обращая ни на кого внимания, он закрыл глаза и опустив на грудь голову, ушел в себя. Неприкрытая теперь кисть засветилась еще ярче. Вагнер отступил на шаг.

– Так что, говоришь, док – медуза? – Гюнтер с неприкрытой неприязнью посмотрел на доктора, не обращая внимания на его мучения.

Бледное от морской болезни лицо доктора пошло красными пятнами. Хватая ртом воздух, он сказал:

– Герр командир, поверьте, тогда явно были все симптомы ожога от медузы.

– А сейчас какие симптомы вы наблюдаете?

– Не знаю. Могу только предполагать, что…

– Хватит, – нервно махнув рукой, Гюнтер оборвал доктора на полуслове. – Прошлый раз вы были уверены и попали пальцем в небо. А когда вы предполагаете, тогда, я думаю, и слушать не стоит.

Казалось, доктор вот-вот расплачется. Зашмыгав носом, собравшись с духом, он решил попробовать оправдаться:

– Герр командир, поверьте, меня отправили к вам на лодку не потому, что я глуп и ничего не смыслю в своем деле. А наоборот, потому, что смогу справиться и не опозорить наш госпиталь.

Губы доктора дрожали, на глазах от обиды заблестели слезы.

– Я – хирург. Мне давно доверяют оперировать самостоятельно, несмотря на то что я молод. Но что это такое, – он кивнул на руку Бруно, – не смогут объяснить даже наши профессора. Перед вашим приходом я перелистал все свои справочники – ничего похожего нет.

Гюнтер отвернулся. «Может, действительно, зря погорячился?» – подумал он.

– Команда знает? – спросил у Эрвина.

– Да… Я узнал от них. Мои механики боятся спать с ним в одном кубрике, ютятся в корме на торпедах.

– Команду верни на место, а его отсели.

– Хорошо, – главмех пожал плечами, – что-нибудь придумаем.

– А еще лучше – переселим его на койку дока, – Гюнтер с ехидцей посмотрел на потупившегося доктора, – чтобы ему лучше думалось.

Наклонившись над Лоренцем, он рассматривал мерцающие зеленым светом пальцы – бросалось в глаза, что, в отличие от заросшей волосами левой, правая рука от кисти до предплечья была гладкая и чистая.

– Сам как-то можешь это объяснить? – спросил он Лоренца, не очень-то рассчитывая на ответ.

– Да. – Бруно поднял голову.

Взгляд у него был пустой и чужой, будто он смотрел сквозь командира. Глядя в черные расширенные зрачки, Гюнтер отступил на шаг. Он даже не заметил, что не прозвучало обязательное «герр командир». В нарушение субординации Лоренц сидел на койке и продолжить свой ответ не торопился.

Проглотив подступивший к горлу ком, Гюнтер произнес:

– Не говори загадками, их и так у нас в избытке. Объясни, что произошло.

Лоренц продолжал молчать. Наконец, когда все уже решили, что разъяснения не будет, он тихо выдавил:

– Я прикоснулся к неизвестному.

Механик и командир переглянулись.

«Только сумасшедших мне не хватало, – подумал Гюнтер. – Надо было позвать старпома, такие ответы, скорее, по его части».

– Посмотри на меня. – Гюнтер заметил, как задергались зрачки Лоренца. – Повтори, к чему ты прикоснулся?

В глазах Бруно появились признаки мысли. Будто очнувшись, он осматривался вокруг. Уперевшись руками в койку, попытался встать, отчего все шарахнулись, стараясь увеличить дистанцию. Командир махнул рукой, давая понять, что он может сидеть.

– Там был огромный круглый камень, – Бруно морщил лоб, пытаясь вспомнить, – плоский и круглый, он был теплый…

– Где там?

– Там… на дне. – Зрачки Лоренца сузились и приобрели естественный размер, лицо смягчилось, будто оттаяло.

– Ты опускался на дно?

Командир в недоумении посмотрел на механика:

– Эрвин, такое возможно?

– Почти тридцать метров. – Главмех с сомнением покачал головой. – Сложно что-нибудь сказать. Я не пробовал.

– Док, что скажешь?

– Известен случай, когда экипаж покинул лежавшую на грунте лодку с глубины шестьдесят метров, и ничего, спаслись. – Доктор улыбнулся, обрадовавшись возможности блеснуть эрудицией.

Бруно смущенно улыбался, не понимая, почему ему уделяют столько внимания. Собственные светящиеся пальцы его ничуть не смущали. Он их будто и не замечал.

– Расскажи, как ты там оказался?

Гюнтер смотрел на изменения, происходившие в лице Лоренца. Жалкая улыбка растянула только левую щеку, зрачки под веками дергались, не желая сфокусироваться на лице командира.

– Я увидел это на дне, оно меня звало.

– Говори, док, вижу, что не терпится, – сказал Гюнтер, глядя на доктора, который тянул руку, как школьник, пытаясь что-то сказать.

– Теперь мне все ясно! Он побывал под таким давлением, что удивительно, как жив остался. Это явно отразилось на его сознании. Воздействие глубин на человека еще очень мало изучено. Я вспоминаю, как он корчился, когда всплыл, похоже на недавно открытую кессонную болезнь. Она влечет за собой целый набор неприятностей, в том числе и галлюцинации. Вы же видите, что он не в себе.

– И из-за этого у него светится рука? – Командир с иронией посмотрел на доктора.

– Он мог уколоться о ядовитый шип или иглу какого-нибудь существа на дне. – Доктор не собирался сдаваться.

Все еще сомневаясь, Гюнтер снова взглянул на руку:

– Сам-то смотрел? Уколы есть?

– Нет. – Доктор опустил глаза, ему было стыдно признаться, что он побоялся прикасаться к руке Лоренца даже в перчатках.

– Понятно… – произнес командир, выпрямившись. – Идемте в центральный пост, там поговорим.

Бруно, дождавшись, когда вновь окажется один, лег, свернувшись и поджав ноги. Дыхание стало ровным и замедленным. Глаза под закрытыми веками залились угольной чернотой. Его прервали, а он должен еще очень многое обдумать, заглянуть внутрь своей сущности. Бруно прислушался к себе. Сердце выдавало двадцать ударов в минуту, это много. Он должен добиться не более пяти-шести ударов. Мозг заработал в новом для него ритме, унося сознание прочь из тесной лодки в бескрайнюю бездну космоса. Нарастая, в голове набатом звенела главная мысль, на которую, как на стержень, наматывались вспышки разума.

«Совершенство…» – шепот заполнял все пространство. «Мутация в совершенство…» – от этого шепота волнами под кожей судорогами сводило мышцы. Он должен совершенствоваться, убивая в себе это слабое человеческое существо, которое все еще пытается заявить о себе, реагируя на других ему подобных.

Лоренц подумал о командире и тут же услышал его голос. От неожиданности Бруно вздрогнул и открыл глаза. В кубрике он был по-прежнему один.

– …говорите, что об этом думаете, – слова командира звучали четко и громко, будто он стоял рядом. Другие же звуки, наоборот, стихли и расстилались мягким фоном. Даже проникающий всюду грохот дизелей теперь казался легким шуршанием.

Бруно ничуть не удивился, что слышит командира через несколько отсеков и сквозь другие звуки, – он ведь идет к совершенству, и это лишь мелочь по сравнению с тем, что его ждет впереди. Накатила новая волна восторженного трепета.

– Мне важно знать, это заразно или нет?

Наступила тишина, кто-то отвечал командиру, но собеседника Бруно не слышал.

«Кто это может быть?» – подумал он. Затем представил образ доктора, и сразу же услышал молодой голос хирурга.

– …изолировать, я думаю, не помешает. Когда Лоренц выздоровеет – сказать трудно, буду наблюдать. Попробую несколько лечебных методов.

– Уж не руку ли ему попробуете отрезать? – Командир засмеялся. – Я знаю, все проблемы хирурги решают одним способом.

Ответ Бруно не услышал, очевидно, беседа закончилась. Он вновь погрузился в себя, растворяясь и вырываясь на свободу из собственной оболочки.

Гюнтер лежал на койке в своей каюте. Впереди его ожидали бессонные сутки, и надо было попытаться отдохнуть хотя бы час. С фотографии на стене смотрел адмирал Денниц. Теперь все зависело от него. Мысленно Гюнтер взывал к папе Карлу, глядя в снисходительные глаза адмирала. Поверит в их гибель или все-таки пришлет так необходимый транспорт? Помнит о них или забыл, переключившись на заботы о других своих серых волках? Может, уже валяется где-нибудь в столе силуэтик U-166, снятый с огромного планшета морской обстановки в штабе Кригсмарине.

Гюнтер предался воспоминаниям.

…17 июня они готовились к отплытию к берегам Америки. Причал был заполнен пришедшими проводить их медсестрами с цветами в руках, радистками и планшетистками, выкрикивающими пожелания скорейшего возвращения. Гюнтер даже не догадывался, что на базе служит так много женщин. На стоящей рядом U-506 экипаж размахивал фуражками и кровожадно требовал прижечь американцам под хвостом.

Команда сто шестьдесят шестой, построившись на палубе, улыбалась, польщенная таким вниманием. В руках моряки держали монетки, старые письма, пуговицы и прочую дребедень, чтобы выбросить в воду за удачный поход и возвращение. Гюнтеру оттягивал карман приготовленный для этой цели поломанный перочинный нож. Неожиданно пролетел слух, что провожать их приедет сам папа Карл. Ожидая, выход задержали на полчаса. Скоро на причал выкатился черный «опель» адмирала. Выслушав доклад, он взял Кюхельмана под руку и некоторое время прогуливался с ним перед ошарашенной командой.

– Гюнтер, задача стоит перед тобой сложная и важная. Ты, наверное, почувствовал это по тому, что я прислал тебе такую роскошь, как доктора. Американцы должны пожалеть, что впутались в войну с нами. И ты можешь внести весомый вклад в это непростое дело.

Гюнтер прекрасно понимал: вряд ли адмирал помнит всех своих командиров лодок по именам, для этого есть всезнающие адъютанты. Но какой эффект! Как умело папа играет на его авторитет перед экипажем. Еще бы, их командира знает сам гросс-адмирал!

Не зря все подводники готовы отдать жизнь за своего папу Карла. Какой еще род войск может похвастаться таким командующим?

Напоследок адмирал сказал:

– Гюнтер, я обещаю тебе интересное, но очень необычное плавание.

Как в воду смотрел…

6

Ночь выдалась нелегкая. Небо обложили черные тучи, но было светло как днем. Вспышки молний освещали небосвод. Сотни огненных нитей тянулись в море и возвращались зигзагами с его поверхности назад, в нависшее небо. Канонадой грохотали громовые раскаты. Воздух светился, насыщенный фосфором. Пять часов подряд лавинами обрушивался дождь. Лодка выпрыгивала из воды, оголяя винты, чтобы затем провалиться в бездну. Гюнтер беспокойно ворочался, то и дело вылетая из койки.

Когда шторм наконец прекратился, родился новый день. Он был ярче и чище прежнего, полный надежд и тревог. Стоило первым лучам появиться из-за горизонта, как море стихло и успокоилось. Придавив биноклем красные от бессонницы глаза, Гюнтер обшаривал взглядом пустынное море. Теперь сигнальщики соревновались – кто первый увидит транспорт.

Даже когда солнце поднялось в зенит, вера в чудо продолжала держать в напряжении и ожидании, что еще чуть-чуть, и кто-нибудь радостно закричит, увидев черную точку на горизонте. Но время шло, а горизонт по-прежнему был пуст. Кюхельман то спускался вниз с рубки на внешнюю палубу и вымеривал шагами лодку, то взлетал назад на мостик, в тщетной надежде хватаясь за бинокль. Когда солнце, прочертив дугу по небосводу, коснулось поверхности моря, он сказал старшему на вахте Герберту:

– Вызови ко мне офицеров и сам спускайся.

Гюнтер сидел на фундаменте орудия, обхватив голову руками. Рядом стояли, переминаясь, главный механик со вторым помощником. Ожидали старпома. Наконец появился и он, застегивая на ходу китель.

– Ни для кого не секрет, какая сложилась ситуация, – Гюнтер говорил почти шепотом, не поднимая головы, разглядывая мокрый настил палубы, – до полуночи осталось несколько часов, но дальше жечь топливо глупо. Мы несколько раз прочесали район, и думаю, всем понятно – транспорта не будет.

Он замолчал, осунувшийся и вмиг постаревший на десяток лет под тяжестью потери последней надежды.

– Для возвращения домой топлива вполне достаточно, – продолжил он. И, ожидая подтверждения, взглянул на механика: – Эрвин, что у нас в баках?

– Остаток пятьдесят пять процентов.

– Да… хватит вполне, – кивнул Гюнтер, – вопрос в другом. У нас нет продовольствия! – Он выразительно развел руками: – Все есть! Топливо, торпеды, отличная лодка! Нет только мелочи…

Ветер шевелил успевшую отрасти копну волос на его голове и толкал дрейфующую лодку. Легкая рябь разбивалась о борт.

– Прежде чем принять какое-нибудь решение, я хотел бы выслушать вас. О помощи забудьте, нас списали со счетов – это факт. Рассчитывать можем только на себя, из этого и исходите. Начнем с младшего. – Гюнтер ткнул пальцем в Вагнера. – Говори, Герберт.

– Мы можем попробовать захватить вражеский корабль и перегрузить продукты к нам на борт.

– За последние дни ты много видел кораблей? Если встретим, так и поступим, я тебе обещаю.

Кюхельман посмотрел на старпома с механиком, выбирая, кому следующему дать слово.

Но Отто опередил его, предложив:

– На запад от нас тянется множество мелких островов – американских, французских, испанских. На многих из них есть жилые поселения. Высадим десант или попробуем мирно договориться – определимся по обстановке. В любом случае можем запастись продовольствием.

Гюнтер выслушал старшего помощника, затем спросил механика:

– Можешь что-нибудь добавить?

Эрвин молча пожал плечами.

– Спасибо, старпом. Вы развеяли мои сомнения. Нечто подобное приходило и мне в голову. – Гюнтер встал, давая понять, что совет окончен. – Все по местам! Идем на запад.

Прочертив в развороте длинную дугу и разбивая набегавшие волны, лодка рванулась вперед, нацелившись носом в багровый диск исчезающего в море светила. Свет мерк, уступая надвигающейся с кормы темноте.

Кюхельман стоял на мостике и молчал. Глядя на него, притихли сигнальщики, боясь оторвать от глаз бинокли. Вагнер тщетно пытался перехватить хмурый взгляд командира. Наконец он не выдержал:

– Это ведь ничего не значит? Правда, Гюнтер? Мы справимся. Представляешь, какой сюрприз будет, когда вернемся?

Герберт заулыбался. Мысль о сюрпризе ему очень понравилась. Но затем по его лицу пробежала тень.

– Как думаешь, семьям уже сообщили?

Кюхельман посмотрел на лейтенанта, будто видел его впервые. Неожиданное щемящее чувство сдавило сердце. Его вдруг охватило предчувствие, что никогда этого не будет. Не будет никакого сюрприза, потому что домой они никогда не вернутся. Не будет больше встреч и новых выходов в море с оркестром на причале. А Гертруду он сможет увидеть только в своих снах. Может, все они уже давно погибли и теперь их удел – скитаться вечно в пустынном море?

Ничего не ответив, он спустился в душную утробу лодки.

Над штурманским столом стоял Вилли с черными кругами под глазами. Его измученное лицо после бессонной ночи было мрачным. Он уже сменил исчерканную карту с квадратом ED-36 на лист с более мелким масштабом, на границе которого виднелась цепочка Антильских островов.

– К утру достигнем побережья, герр командир, – сказал он, заметив командира. – Сначала будут коралловые рифы, там мы вряд ли кого-нибудь встретим, а дальше вглубь тянется множество мелких островов, вполне пригодных для поселений.

Гюнтер хотел сказать, что сомневается, встретят ли они вообще кого-нибудь, но лишь молча кивнул, выслушав штурмана. Постепенно расчеты Вилли захватили его внимание. Меланхолия уступила место рабочему оптимизму. Ему даже стало стыдно за минутную слабость, сковавшую желание бороться. Жизнь продолжается, и это главное! Им всего лишь чуть-чуть не повезло. Ее величество Фортуна на миг потеряла их из поля зрения. А дама она капризная и помогает только сильным и стойким, способным покорить ее сердце.

Постояв еще немного над картой и понаблюдав, как виртуозно, будто бабочка, порхает циркуль над столом в руках Вилли, Гюнтер хлопнул штурмана по плечу и скрылся за зеленой шторой своей каюты. Он достал фотографию, на которой они с Гертрудой улыбались в теплом марте сорок второго. Гюнтер был в непривычном гражданском костюме, сером в полоску, с цветком в левом лацкане, и нежно обнимал Гертруду правой рукой с кольцом на безымянном пальце, которое надевал крайне редко. Лицо жены светилось безмятежным счастьем. Гюнтер вспомнил, как он тогда рвался в море, не понимая, что счастье бывает таким хрупким.

Раскачивая лодку, за бортом зарождался новый шторм.

Не заметив как, он уснул.

Кто-то довольно бесцеремонно тряс его за плечо. Кюхельман открыл глаза и уставился в склонившегося над ним Вагнера. Из-за спины выглядывали лысая голова старпома и лопоухая физиономия Вилли. Лица их были растеряны.

– Командир, корабль на горизонте, – от волнения Герберт едва справился с собственным голосом.

– Что?!!

Остатки сна мгновенно улетучились.

Грудью, как тараном, Гюнтер снес не успевшего освободить проход штурмана. Взлетев по трапу на мостик, он выхватил у сигнальщика бинокль.

Ночь готовилась уступить место рассвету. Еще полчаса, и горизонт обозначится тонкой нитью первых несмелых лучей.

– Там, герр командир!

Четыре руки вахтенных вытянулись, указывая в темноту по левому борту. Теперь и Гюнтер рассмотрел слабый мерцающий огонек. Он то исчезал, то вспыхивал желтым светом. В бинокль размытое пятно переливалось и походило скорее на далекий костер на побережье, а не на сигнальный фонарь корабля.

– Странный какой-то, хотя видно, что он движется, – удивленно произнес за спиной Герберт.

– Не факт, что это корабль, – сказал, втискиваясь на переполненный мостик, старпом. – Я когда-то видел похожие огни. Они блуждают в море, появляясь из ниоткуда и так же исчезают.

«Старпом в своем репертуаре», – подумал Гюнтер и, не отрываясь от бинокля, выразил свои мысли вслух:

– Отто, давайте обойдемся без мистики и не будем запугивать экипаж. – Затем, обращаясь к Вагнеру, добавил: – Команду на рули, тридцать градусов влево. Попробуем сблизиться.

– Акустик ничего не слышит, – произнес старпом.

– Это лишний раз подтверждает, что наша акустика не в строю. Наберитесь терпения, Отто. Скоро все прояснится.

Тропическая ночь постепенно редела, теряя свою плотность, и Гюнтеру показалось, что он видит проступающие контуры корабля. Через минуту темный силуэт разглядели все на мостике, он был гораздо ближе, чем показалось вначале.

– Все вниз! Боевая тревога! Погружение!

Гюнтер не стал рисковать, пытаясь подойти еще ближе к неизвестному судну. Рассвет стремительно наступал. Скоро лодка, оставленная союзницей-темнотой, будет как на ладони.

Подождав, пока главный механик не выровняет перископную глубину, Кюхельман приник к окулярам. Центральный пост притих, ожидая его комментариев. Но Гюнтер молчал уже больше минуты, рассматривая корабль. Наконец он отстранился, предлагая посмотреть старпому:

– Отто, взгляните.

– Идет параллельным курсом, очевидно, цель у нас одна – Антильские острова, – произнес старший помощник, обхватив перископ. – Скорость невысокая, думаю, не больше двух-трех узлов.

– А что скажете о самом корабле?

– Темно еще, не рассмотреть толком. Хотя странный какой-то, похож на допотопный парусник. Три мачты, в длину метров тридцать.

Неожиданно Отто забеспокоился:

– Капитан, они меняют курс! Неужели заметили?

Гюнтер отстранил старпома, но, взглянув в перископ, успокоился:

– Нет, идут против ветра галсами. Странно, но я не вижу никакого флага.

Теперь света было вполне достаточно, чтобы рассмотреть судно. Ночной шторм оставил заметные следы на его парусах и корпусе. Одно из полотнищ на грот-мачте раскачивалось, удерживаясь лишь на нескольких петлях. Выступающий далеко вперед бушприт был опутан канатами, провисающими до воды. Сквозь грязно-белые паруса в нескольких местах просвечивало синее небо. На мощной кормовой надстройке, раскрашенной чередующимися красными и желтыми ромбами, зияли выбитые окна. Гюнтер, рассматривая корабль, озадаченно морщил лоб. Темные квадратные пятна вдоль корпуса, которые он вначале принял за иллюминаторы, оказались портами, из которых торчали цилиндры, похожие на пушечные стволы. Замеченный сигнальщиками огонь излучал болтающийся на выступающей с кормы рее квадратный фонарь.

– Прямо «Летучий Голландец» какой-то, – удивленно произнес он.

Неожиданно на палубе парусника появилось несколько человеческих фигур. Они прошли на нос судна, показывая друг другу вытянутыми руками на спутанный такелаж. Было очевидно, что их беспокоило состояние судна.

Окончательно сбитый с толку, Гюнтер перевел флажок перископа на максимальное увеличение. Больше самого корабля его поразило, как были одеты моряки, расхаживающих по палубе. Двое – в расшитых красными вензелями кителях, выделяющих их статус. Двое – в рубахах серого цвета, подвязанных цветными поясами. Но у всех сбоку болтались изогнутые то ли большие ножи, то ли короткие сабли. Гюнтеру даже удалось рассмотреть заросшие бородатые лица и косматые гривы. Затем рядом с грот-мачтой появились еще двое. Не обращая на других внимания, они тащили что-то по палубе. Бросив свою ношу у борта, матросы исчезли в люке на палубе, а через минуту вновь появились с каким-то грузом. Подтащив к борту и подхватив поудобнее что-то похожее на мешок, они принялись его раскачивать. У Гюнтера перехватило дыхание: он отчетливо рассмотрел, как перелетел через борт и исчез в волнах человеческий силуэт. Еще не веря собственным глазам, он наблюдал, как матросы подняли и перебросили за борт второе тело с длинными волосами, ему показалось, что это была женщина.

– Они выбрасывают людей за борт, – в замешательстве произнес Гюнтер, отстраняясь от окуляров.

Центральный пост притих, старпом переглянулся с механиком, ожидая разъяснений от командира.

– Живых? – не сдержавшись, спросил дрогнувшим голосом Вилли.

– Не похоже.

Кюхельман вновь приник к перископу, наблюдая, как палубу корабля заполняет команда. Он сразу распознал старшего. Здоровенный детина, на голову выше своих подчиненных, размахивая руками, вероятно, отдавал команды. Матросы разбегались, взлетая на мачты и раскачиваясь на самых верхушках, приводили в порядок паруса.

– Занялись авральными работами, – прокомментировал Гюнтер обступившим его и прислушивавшимся к каждому его слову подводникам. – Трогать пока не будем, посмотрим, куда они нас приведут. – И, отыскав взглядом главного механика, спросил: – Сколько сможем идти за ним на подводном ходу?

– Аккумуляторы заряжены полностью. С такой скоростью миль на шестьдесят…

– …хватит, – мгновенно откликнулся Эрвин.

Продолжая смотреть в перископ, Кюхельман размышлял вслух:

– Чей он может быть? Какое государство будет использовать средневековый парусник? Бред какой-то… Команда на портовый сброд похожа… Может, контрабандисты?

От этой мысли Гюнтер просиял, она многое объясняла.

– Взгляните, Отто! Похожи на контрабандистов?

Старпом долго смотрел в окуляры и неожиданно спросил командира:

– Капитан, вы в детстве модели кораблей делали?

– Нет, я больше любил с мячом поупражняться.

– А я делал. И в основном парусники. Так вот что я вам скажу. Перед нами классическая каравелла, на таких ходили в море в пятнадцатом-шестнадцатом веках. Как она смогла сохраниться до наших времен, ума не приложу. А контрабандисты предпочитают корабли побыстрее и посовременней.

– Из музея выкрали? – растерянно предположил Гюнтер и, заметив, как ехидно улыбнулся Отто, резко произнес: – Хорошо, объясните вы!

– Я полностью полагаюсь на ваши слова, капитан. Самые мудреные загадки обычно объясняются очень просто, – с плохо скрытой иронией парировал старпом, но, увидев, как потемнело от злости лицо командира, поспешил добавить: – Возможно, нас ждет впереди еще много удивительных сюрпризов, объяснить которые мы сможем не скоро.

И он вновь поспешил уткнуться в тубус перископа, не дожидаясь ответной реакции командира.

– Посмотрите, капитан, как эти ребята быстро приводят свой корабль в порядок! Похоже, дело для них привычное, – произнес старпом восхищенно, отстраняясь и уступая место командиру. Затем задумчиво добавил, обращаясь ко всем: – Нет, это не дилетанты, желающие поторговать контрабандой. Корабль и море – их дом, и команда профессиональная. Хоть в какие угодно лохмотья переодень, все равно видно – моряки от бога. Высота грот-мачты с хорошую радиовышку, а они по ней разгуливают, как по саду у себя дома. Ждут нас еще сюрпризы, ждут… уж поверьте.

Гюнтер поморщился – манера старпома говорить загадками, будто древний оракул, начинала его раздражать. Но с тем, что корабль преображался на глазах, он не мог не согласиться. Паруса уже не болтались бесформенными тряпками, а, поймав ветер, надулись, заметно увеличив скорость судна. Разболтанный такелаж теперь был подтянут, прибавив паруснику стройности.

Солнце уже поднималось в зенит, а они по-прежнему продолжали преследовать парусник, и Гюнтер сомневался, надолго ли хватит заряда аккумуляторных батарей при такой скорости. Спасало лишь то, что каравелле приходилось постоянно менять галсы. А они, вычислив генеральное направление движения, шли по прямой, не упуская корабль из виду.

За спиной подал голос штурман:

– Герр командир, по расчетам подходим к барьеру рифов. Глубина уменьшается.

– Хорошо, следи, чтобы не сели на мель. Хотя парусник идет уверенно. Возможно, они знают проход.

Рассматривая каравеллу, Кюхельман невольно залюбовался слаженной и четкой работой команды. За более чем трехчасовое преследование он начинал различать отдельных матросов и уже предвидел, что каждый из них будет делать при очередной перекладке парусов на новый курс. Больше по рассеянной привычке, чем по необходимости, развернул перископ по кругу, осматривая сияющее цветом бирюзы море. Неожиданно панораму нарушило проплывшее вдалеке темное пятно. Пройдя по экрану слева направо, оно исчезло из вида. Гюнтер вздрогнул, по инерции проскочив появившуюся цель, развернул перископ в обратную сторону. На линии горизонта, то появляясь, то исчезая в подымающихся перед глазом перископа волнах, маячил далекий остров. Единственное облако в чистом небе, зацепившись за гору, стояло, указывая, как маяк, на клочок земли в море.

– Остров! – удивленно выкрикнул Гюнтер.

И, лишь увидев на шкале лимба курсовой угол – ноль, понял, что цель корабля и, соответственно, их цель уже рядом. Каравелла теперь перестала рыскать, борясь с встречным ветром, а, добавив парусов и завалившись на правый борт, рванула вперед, нацелившись носом на остров, оставив подлодку далеко позади.

Приближаясь и увеличиваясь в размерах, остров начал приобретать форму и краски. Одинокая гора, облепленная тропической зеленью, делала его отличным ориентиром, заметным за десятки миль. Чем дольше Гюнтер рассматривал движущуюся навстречу полоску земли, тем больше различал мелких деталей. На правом побережье острова белым пальцем, направленным в небо, торчало явно искусственное сооружение, похожее на маяк. Тонкой нитью над тропическими дебрями тянулась вверх струйка дыма. Но, сколько ни всматривался он, вжимаясь лицом в тубус перископа, никаких признаков поселений пока не увидел. Всюду царствовали джунгли.

«Прав, наверное, все-таки я, – подумал Гюнтер, – это контрабандисты, а здесь у них перевалочная база».

Корабль тем временем приблизился к острову и неожиданно исчез.

И только когда лодка подошла к побережью на расстоянии не далее километра, Кюхельман понял разгадку этого исчезновения. Южный берег разделяла надвое узкая бухта, уходящая в глубь острова. Вход в нее скрывала нависающая отвесная скала, превращая бухту в отличное убежище от ветра и любопытных глаз. Сместив окуляр южнее, он рассмотрел узкий вход, с одной стороны ограниченный побережьем с буйной растительностью, с другой – отвесным утесом. Внутри бухты стояла каравелла. У борта раскачивались две шлюпки, заполненные командой и готовые отплыть к берегу.

Но когда Гюнтер перевел взгляд на берег, сердце его забилось чаще. Отвоевав у джунглей узкую полоску вдоль песчаного побережья, ютились, прилепившись друг к дружке, около пяти десятков небольших домишек из почерневшего дерева, похожих скорее на лачуги. Особняком на возвышенности, бросаясь в глаза, стоял двухэтажный дом из белого камня с арочными колоннами, подпиравшими террасу на втором этаже. Две раскидистые пальмы обозначали вход, над которым висело полотнище, похожее на флаг. С берега в воду уходила узкая полоска деревянного причала, на которой толпилось с десяток местных жителей. В центре поселка рыжим пятном выделялась вытоптанная центральная площадь с покосившейся деревянной церквушкой на краю. Стараясь рассмотреть детали, Гюнтер метр за метром осматривал деревню. По площади бродили несколько свиней и собак, не обращая друг на друга никакого внимания. К причалу, увеличивая толпу, подходили люди. В основном это были мужчины, одетые в одни брюки, с голым торсом и босиком. Но почти все они были вооружены, за поясами торчали рукоятки ножей или сбоку свисал массивный тесак.

– Интересная публика, – произнес Гюнтер, отойдя от перископа и давая молчаливое согласие посмотреть другим.

Первым подошел Герберт.

– Хотел бы я знать, как мы с ними будем договариваться? – произнес он, хмыкнув. – А взять у них есть что. Поросята были бы очень кстати.

Старший помощник не отпускал рукоятки перископа дольше других, наконец, уступая место механику, он подбил итог своих наблюдений:

– Деревня действительно странная. Никаких признаков электричества, тем более радиостанции. Никакой техники или других достижений цивилизации. Сказать, что это убогая рыбацкая деревня, нельзя – на берегу не видно ни одной рыбацкой сети. Какие-нибудь уединившиеся отшельники? Маловероятно. Отшельники тихие и мирные, а эти головорезы, один страшнее другого. Не помешает понаблюдать за ними, а еще лучше провести разведку.

– Высадим десантную группу и загоним этот сброд в джунгли, – решительно заявил Герберт.

– Деревня может оказаться испанской, а они нейтралы, почти наши союзники. Нет, без разведки нельзя, – не сдавался Отто и, обращаясь к Гюнтеру, добавил: – Предлагаю ночью сделать вылазку на спасательной лодке и разобраться во всем на месте. Прошу, капитан, разрешить мне возглавить разведгруппу.

– Старпом прав, без разведки нельзя, – произнес задумчиво Кюхельман. – Смело и тупо мы уже наломали дров.

Герберт промолчал, почувствовав намек в свой адрес. Их злоключения начались после его бесшабашной стрельбы по пароходу.

– Дождемся полной темноты и сделаем вылазку, – продолжал размышлять командир. – Возглавит группу лейтенант Вагнер.

– Но, капитан… – попытался протестовать старший помощник.

– Отто, вы мне здесь пригодитесь. – Гюнтер жестом, не терпящим возражений, осадил старпома. И добавил, обращаясь к Герберту: – Подбери человек пять посильнее, готовьте снаряжение и оружие. Как стемнеет, всплывем, а после полуночи, когда на берегу уснут, вы высадитесь.

Он посмотрел на хронометр. По местному времени сейчас около восемнадцати часов, до наступления темноты осталось чуть-чуть.

Дышать становилось все тяжелее, стрелка указателя углекислоты остановилась рядом с красной чертой. Посмотрев на столпившуюся очередь у перископа, Гюнтер скрылся за шторой своей каюты. Хотелось спокойно подумать. Он раскрыл судовой журнал, чтобы записать события за прошедшие сутки. Сосредоточиться не давала разволновавшаяся интуиция. Похожее ощущение возникло рядом с потопленным пароходом: что-то очень важное упущено, чего-то он не знает или не заметил.

Гюнтер задумался, его не покидало чувство нереальности событий последних дней. Будто затянувшийся сон. Скоро он проснется, и реальный мир навалится, полный опасностей и тревог, с эсминцами и самолетами, но понятный и без разламывающих голову загадок.

За шторой послышалась какая-то возня. Вагнер спорил со штурманом, что-то заметив на берегу. Гюнтер выглянул.

– Посмотри, командир, местное начальство встречает корабль, – произнес лейтенант, освобождая место у перископа.

На причале стоял, выделяясь пестрым нарядом, высокий грузный бородач, ожидая, когда причалит первая шлюпка с каравеллы. На голове у него красовалась огромная красная шляпа с торчащим пером. Такого же цвета куртка с множеством пуговиц в два ряда опоясывалась широким ремнем, на котором висела сверкающая разноцветными камнями шпага. Широкие штаны были заправлены в высокие, выше колен, сапоги.

Гюнтер даже присвистнул от удивления:

– Да… чем дальше, тем интересней.

Шлюпка причалила. Первым выскочил на причал моряк в кителе с вензелями, Гюнтер его видел на палубе каравеллы. Бородатый обнял его как родного сына и повел в красующийся на возвышенности белый особняк.

Кюхельман посмотрел на заглядывающего ему в глаза Вилли и, пожав плечами, сказал:

– Ночью… все узнаем ночью.

Вернувшись к раскрытому бортовому журналу, Гюнтер задумался. Как сделать запись покорректней, ведь не видящий всего этого своими глазами чиновник в штабе Кригсмарине примет серьезный документ за записки сумасшедшего.

Работая над журналом и перебирая в памяти последние события, он не заметил, как пролетело время. Нехватка кислорода все сильнее давила болью на голову. Наконец, едва дождавшись, когда появятся первые звезды и тропическая ночь скроет остров, он дал команду на всплытие.

От мокрой рубки до темного силуэта скалы, нависавшей над входом в бухту, казалось, рукой подать. На берегу не было видно ни единого огонька, даже еще недавно мерцавший фонарь на каравелле был потушен. Свежий морской воздух спускался в лодку, вентилируя отсеки. Столпившись на ходовом мостике и перешептываясь, боясь спугнуть тишину, стояли вызванные командиром офицеры. У борта покачивался надутый спасательный плот.

Кюхельман инструктировал лейтенанта Вагнера:

– Высадитесь у входа в бухту слева. Там густые заросли, и вас не заметят. Не забудь привязать лодку, и запомни – никакой стрельбы. Оружие применять только в самом крайнем случае, ваша цель – узнать, чей поселок и есть ли тяжелое оружие. Не рискуй, час вам на все, не больше.

Герберт молча кивал, привешивая к поясу подсумок с магазинами для автомата. Ему не терпелось поскорее отплыть к острову.

– Не торопись, подождем еще час.

Неожиданно рядом с кормой лодки послышался громкий всплеск. От неожиданности Вагнер вздрогнул.

– Что это было? – произнес командир, спускаясь с рубки и пытаясь рассмотреть корму.

Вместе со старпомом они пробежали по палубе, вглядываясь в темноту.

– Я ничего не вижу, – прошептал Гюнтер, всматриваясь в темную воду. – А ведь четко слышал всплеск.

– И я слышал, – так же шепотом подтвердил Отто. – Что-то упало в воду.

– Странно… Уж не гости ли к нам с острова пожаловали?

– С берега нас не видно, – с сомнением произнес старпом. – Может, рыба или животное?

Еще немного потоптавшись на корме, они двинулись к рубке, продолжая всматриваться в плещущие о борт волны.

Едва Гюнтер взялся за холодные поручни, чтобы подняться на мостик, как сверху спустился главный механик. Обычно спокойный и флегматичный обер-лейтенант был взволнован.

– Командир, Лоренц исчез!

– Успокойся, Эрвин. Мы все время были на мостике, покинуть лодку он не мог, поищи в отсеках.

– В том-то и дело, что он выбрался через кормовой торпедозагрузочный люк, – растерянно прошептал механик.

Гюнтер остановился, удивленно рассматривая Эрвина:

– Кто дал ему инструмент?

– Мои ребята застали Лоренца, когда он откручивал гайки, – виновато ответил главмех. – Говорят, крутил руками. Вернее, зеленой рукой.

Командир еще несколько секунд озадаченно смотрел на механика, затем, развернувшись, быстрым шагом пошел на корму. Подойдя к деревянному настилу, где был люк, он с силой, уперевшись ногами, потянул за рукоятки. Крышка поддалась, выпустив наружу свет из кормового отсека.

– Так это был он, – прошептал старпом.

– Но зачем? – произнес Эрвин.

– Почему ему никто не помешал? – раздраженно спросил Гюнтер, опуская люк на место.

– Его все побаивались. Последнее время он был очень странный, от одного взгляда мурашки по коже. Мои механики старались держаться от него подальше. А теперь только обрадовались, что Лоренца больше нет.

Гюнтер вспомнил черные, пронизывающие насквозь глаза Бруно. Действительно, даже у него от этого взгляда нарастало чувство тревоги, близкое к панике.

– Знать бы только, зачем он сбежал. Может, это измена и Лоренц хочет предупредить врага?

– Не думаю, – вмешался в разговор старпом. – Виной всему его болезнь и бойкот экипажа.

Кюхельман понимающе кивнул и, обращаясь к Вагнеру, сказал:

– Давай, Герберт, сажай свою группу в плот, дальше тянуть нет смысла. – И тихо добавил: – Да поможет вам всевышний.

7

Размашисто загребая воду руками, Бруно плыл со скоростью на зависть любому спортсмену-пловцу. Он даже не догадывался, что способен так стремительно двигаться, рассекая волны. Чувство, что вода – это родная стихия, пришло в его сознание, лишь только он провалился на глубину, спрыгнув с палубы лодки.

Рядом маячил утес, темным контуром закрывший на горизонте звезды. Стараясь не терять его из виду, Бруно сокращал расстояние с каждым взмахом руки. Наконец, почувствовав телом, как вода бурлит, обтекая огромные валуны, он остановился, нащупывая ногами каменистое дно, и нехотя побрел на берег. Узкая песчаная полоска отделяла джунгли от морского прибоя. Не раздумывая, Бруно раздвинул огромные листья и исчез в зарослях. Еще не решив, куда ему необходимо двигаться, он с шумом втянул воздух ноздрями и почувствовал, какой огромный и живой мир окружает его – под ногами и вверху на деревьях, на листьях и свалившихся сверху плодах. Но все это были мелочи, не опасные и не заслуживающие внимания. Чувство тревоги молчало. Зрение начало постепенно адаптироваться. Веки задрожали, сжимаясь, стремясь пропустить больше света, зрачки увеличились, принимая форму овала и расползаясь по глазным яблокам.

Теперь Бруно отчетливо видел все почти как днем. Он медленно оглянулся вокруг, поворачиваясь всем телом. Повсюду копошились насекомые, на ветках топтались испуганные и разбуженные птицы. На дереве у подножия утеса, рядом с лицом, Бруно увидел небольшую пятнистую змею. Он замер. До нее было не больше метра. Бруно внимательно рассматривал ее, прислушиваясь к себе, но по-прежнему никакой тревоги не почувствовал. Не обращая теперь на змею никакого внимания, он стряхнул ее, ухватившись за ствол дерева, и полез на скалу. Преодолев тридцать метров крутого подъема, Бруно поднялся на ровную площадку на вершине. Крошечное плато, не более пяти метров в диаметре, было старательно очищено от ползущей снизу растительности. Под ногами лежали сложенные аккуратной горкой ржавые металлические шары.

Внимание Лоренца привлек массивный предмет, назначение которого он не мог вспомнить. На деревянной, грубо сработанной станине лежал тонкий цилиндр из черного металла длиной почти с его рост. Бруно закрыл глаза, уходя в себя. Упрятанная глубоко в подсознание слабая человеческая память теперь была ему необходима. И он вспомнил. Так выглядели старинные и несовершенные пушки. Еще раз внимательно осмотрев орудие, Бруно заметил под одним из двух камней, которые закрывали пушку со стороны моря, углубление и лежащие в нем несколько небольших мешочков, заботливо прикрытых листьями от дождя. Порох – тут же всплыла в голове подсказка. Выставив ствол между двух камней, орудие смотрело в сторону моря, защищая вход в бухту.

Лоренц посмотрел по линии ствола и усмехнулся – в трехстах метрах отсюда стояла стояла подводная лодка, еще совсем недавно бывшая ему родным домом. В покачивающийся рядом с бортом надувной плот осторожно загружались темные силуэты.

С другой стороны, в бухте, стояла каравелла. Отвернувшись от моря, Бруно теперь пристально рассматривал поселок. Ни единого движения. Из одного из домов донесся одинокий собачий лай. Никем не поддержанный, он стих. И опять все поглотила тишина.

Еще не зная зачем, Бруно решил подойти к крайней, стоящей рядом с джунглями лачуге. Спустившись с утеса, он пошел по тонкой песчаной полоске, огибающей бухту, оставляя на песке следы босых ног. До поселка оставалось не более ста метров, когда неожиданно из джунглей донеслось рычание. Лоренц замер. Повернувшись вправо, в сторону листьев папоротника, скрывавших вход в зеленые дебри, он мысленно прощупывал скрытое от взгляда пространство. Реагируя на малейшую вибрацию почвы и веток, Бруно метр за метром исследовал ближайшие заросли. Ничего. Покачивались верхушки нескольких пальм под накатывающим с моря ветром, дрожали листья, сбрасывая капли росы, но движение неизвестного существа не определялось.

«Так мне его не взять», – подумал Лоренц, заглядывая внутрь себя и пытаясь определить, что у него еще есть в арсенале новых проснувшихся возможностей.

Эмоции! – всплыла подсказка. Он замер, настраивая мозг на прием необходимой информации, пытаясь представить, что сейчас видит и думает притаившийся объект опасности. Лоренц вздрогнул. Неожиданный всплеск голодной злости и неконтролируемой ярости окатил его чувства. Указывая на источник излучения, вдалеке на деревьях, появилось белое колышущееся пятно. Размытое и пульсирующее, оно удалялось, обходя уснувший поселок по большому кругу.

Теперь информации было достаточно; крупный и опасный хищник – классифицировал мозг Бруно полученные данные, одновременно обдумывая, что он может ему противопоставить. Но никаких вариантов не возникало, сознание предпочитало решать проблемы в момент их возникновения.

Понаблюдав еще немного за удаляющимся и исчезающим пятном, он встряхнул головой, обрывая связывающую с хищником нить, и пошел к границе поселка.

Не удивляясь, но с интересом Бруно обдумывал свои новые появляющиеся возможности, принимая их как само собой разумеющееся приложение к неожиданно свалившейся на него награде, имя которой – совершенство.

Не дойдя до крайней хижины десяток шагов, он остановился. Деревянное строение с широкими щелями в стенах стояло на самой границе между джунглями и деревней. Заднюю стену оплетали лианы, передняя, с входной дверью, смотрела на пристань.

Лоренц отчетливо почувствовал присутствие людей, их разделяла лишь тонкая преграда из почерневших досок. Что дальше? Он стоял, ожидая внутреннего импульса к действию, подобного тому, который заставил покинуть лодку и плыть к берегу. Но внутренний голос молчал. Подождав еще немного, Бруно свернул в сторону джунглей и скрылся в листьях папоротника. Под ногами зачавкала песчано-глинистая жижа. Спрятавшийся в высокой траве ручей приятно холодил ноги. Невольно повторяя путь хищника, Бруно двинулся против течения ручья, огибая по дуге поселок. Раздвигая в стороны цепляющиеся за тело лианы, он удалялся от морского прибоя, все глубже и глубже забираясь в буйные заросли тропической растительности.

Неожиданно он услышал рядом чье-то присутствие. Громкие и гортанные голоса выкрикивали что-то на незнакомом языке. Людей было как минимум двое, один говорил, почти срываясь на крик, другой отвечал тихо, но твердо. Казалось, они ожесточенно спорят, не замечая ничего вокруг. Бруно попытался разглядеть людей по направлению приближающегося звука. Но стена из стволов пальм была непроницаема. Раздвинув свисающие ветви, он вышел на небольшую поляну и остановился, замерев. С другой стороны к поляне, с треском разламывая сучья под ногами, приближались незнакомцы.

Бруно попробовал прощупать их эмоции. Теперь получилось гораздо проще. Сразу же сквозь деревья замаячили туманные, колышущиеся силуэты. Их было трое, но один был значительно ниже других. Целая буря чувств хлынула в голову Лоренца. Здесь были злость и ненависть, жажда крови и желание добраться к цели. Но самым сильным, забивая другие эмоции, был страх. Исходил он от меньшего пятна, колышущегося между двух других.

Ветви разошлись в стороны, и на поляне появились двое бородатых мужчин в высоких, измазанных глиной сапогах и широкополых мятых шляпах. Ругаясь, они волокли под руки связанного, почти голого человека. Вся его одежда состояла из грязного лоскута разорванной тряпки на поясе и пучка листьев, невероятным способом удерживающихся на бедрах. На шее виднелась туго затянутая петля, дальше веревка шла по спине и опутывала в локтях руки. Спускаясь к ногам, она заканчивалась огромным узлом на ступнях. Вытащив свою жертву на середину поляны, бородачи остановились, тяжело дыша. Серые рубахи были мокрыми от пота. Теперь Бруно стоял, скрыв свечение руки под курткой, в метре от них, но они его не видели. Это забавляло. Он их рассматривал и мог потрогать рукой, но для незнакомцев вокруг была непроглядная темнота. Бросив на траву пленника, мужчины опять начали спорить. Рассматривая широкое и короткое мачете на поясе одного из них, Лоренц неожиданно встретился взглядом с лежащим на земле туземцем.

«Он меня видит!» – понял он.

Сделав шаг от дерева, со стволом которого он сливался в темноте, Бруно положил правую мерцающую руку на плечо стоящему к нему спиной мужчине.

– А-а! – истошно заорал бородатый и как подкошенный рухнул к ногам Лоренца. Слетевшая шляпа скрылась в траве.

От сильнейшего всплеска ужаса, ударившего в голову, Бруно поморщился. Он все еще продолжал прослушивать их чувства.

Второй выхватил зеленое от сока лиан мачете и угрожающе выставил перед собой, стараясь разглядеть появившийся темный силуэт. Наконец, рассмотрев, что перед ним человек, он с выкриком двинулся на Лоренца, размахивая своим оружием.

Его напарник, оправившись от страха, отползал и, уперевшись спиной в ствол дерева, еще недавно скрывавшего Бруно, пытался встать.

Не шевелясь и рассматривая описывающее круги мачете, Бруно выставил вперед правую руку и сомкнул кисть на лезвии. Бородатый остановился, пытаясь вырвать свое оружие двумя руками, и, выпучив глаза, смотрел на светящиеся перед ним пальцы. После нескольких безуспешных попыток мужество окончательно покинуло его. Взвизгнув, он разжал руки и бросился в заросли, окружающие поляну. Крики и треск ломаемых веток переполошили спящие джунгли, подняв в небо стаи птиц.

Повернувшись к уже поднявшемуся на ноги и упирающемуся спиной в ствол дерева второму мужчине, Бруно сделал шаг. Бородатый сжался, приготовившись к рывку вслед за товарищем. На мгновение опередив его, Лоренц выбросил вперед левую руку и сомкнул кисть на его шее, правую, все еще сжимающую за лезвие мачете, он поднес к перекошенному ужасом лицу. Бородач, вдруг тихо выдохнув, захрипел и обмяк, оседая на мокрую землю. От него неприятно пахнуло спиртом. Бруно с удивлением смотрел на торчащие из травы сапоги. Он видел, что человек жив, но не чувствовал никаких эмоций, чувства, переполнявшие еще секунду назад это тело, теперь будто выключили рубильником.

Переступив лежавшего лицом вниз мужчину и потеряв к нему интерес, Лоренц подошел к туземцу.

Он отчетливо почувствовал вспыхнувший в сознании импульс. Какое-то звено в цепи его действий замкнулось – он сделал правильный шаг. Перехватив за рукоятку мачете, Бруно рассек веревки, связывающие лежащее перед ним тело. Туземец уткнулся лицом в грязь, боясь повернуть голову, его сотрясала крупная дрожь. Страх парализовал его и мешал Лоренцу сосредоточиться. Бруно пришлось изрядно постараться, чтобы поставить туземца на ноги. Он стоял, согнувшись, и закрывал лицо руками, боясь взглянуть на своего спасителя. От него разило сильным мускусным запахом. Теперь Бруно мог рассмотреть дикаря. Оба уха были проткнуты остро заточенными деревянными иглами, лицо и тело пестрели красными узорами, нарисованными глиной, смешанной с кровью. Волосы делились на мелкие пряди, для крепости промазанные грязью. На смуглой шее отпечатался кровавый след от веревки.

Лоренц замер. Он вновь услышал чьи-то голоса. Теперь они едва прослушивались со стороны, откуда он недавно пришел. Бруно насторожился, напрягая слух. На фоне плещущих в берег волн тихо перешептывались несколько человек. Что-то знакомое слышалось в их голосах. Затем он понял, что это высаживаются на берег моряки с подводной лодки.

– Иди. – Он толкнул туземца в спину.

Дикарь не двинулся с места, еще сильнее задрожав всем телом. Бруно взял его за плечо и подвел к бреши в зарослях, еще не успевшей закрыться после появления незнакомцев. Еще раз толкнув туземца, он махнул рукой, указывая направление, и повторил:

– Иди.

Сделав несколько шагов, дикарь остановился, ожидая подвоха. Наконец, сообразив, что свободен, он часто закивал головой и несмело двинулся по едва заметной тропинке, раздвигая листья папоротника. Бруно шагнул за ним, стараясь не терять из виду смуглую, измазанную бурой грязью спину. Сделав не более десятка шагов и постоянно оглядываясь, туземец неожиданно остановился, повернулся, приложил руку к груди и произнес:

– Муну.

Бруно остановился, на секунду задумавшись, скривился и ухмыльнулся. Дикарь пытается с ним знакомиться. Толкнув его в третий раз в спину, он повторил с металлом в голосе:

– Иди.

– И-иди, – растягивая и пробуя на вкус новое слово, повторил Муну. Теперь, посчитав, что церемония знакомства состоялась, он потрусил по тропе.

Бруно бежал сзади, сохраняя дистанцию в полтора метра. Туземец, оглянувшись и заметив, что для белого человека совсем не тяжело бежать рядом, заметно прибавил темп. Для него это был естественный способ передвижения по джунглям.

Тропа то исчезала вовсе, то переходила в широкие, затопленные разлившимися ручьями поляны. Свисавшие лианы путались под ногами, колючие ветви били по лицу и царапали кожу, оставляли красные полосы на теле.

Так они бежали уже больше часа. Бруно не чувствовал боли, хотя ноги кровоточили, правое колено было разбито и заметно почернело. Не было и одышки от изнурительного бега. Тело теперь само задавало собственный ритм, выжимая из мышц предельную нагрузку.

Неожиданно Муну остановился как вкопанный. Бруно едва не врезался в его спину.

Лицо туземца исказилось гримасой животного ужаса. Перестав дышать, он смотрел загипнотизированным взглядом перед собой. На поваленном стволе, преграждавшем им дорогу, сжавшись для прыжка, замерла огромная пятнистая кошка. Поблескивая зелеными глазами и выпустив черные когти, она нервно покачивала хвостом.

Запоздало взорвалось в голове ярким огненным шаром чувство опасности. Бруно замер. Доверившись интуиции туземца, он прекратил прощупывать окружающее пространство, сосредоточившись на созерцании глубин собственного мозга. И теперь, впервые за последнее время, пребывал в растерянности, не зная, что предпринять. Не было времени классифицировать животное и обдумать меры противодействия. Секундный выигрыш во времени объяснялся легким замешательством зверя из-за того, что их было двое. Будь сейчас Муну один, лежать бы уже ему в траве с разорванным горлом. Но решение хищник уже принял, вздулись мышцы под пятнистой кожей. Обнажились белые клыки. Глаза сверкнули зеленой злобой.

Время для Бруно будто остановилось. Все! Сейчас могучая пружина из стальных мышц бросит пятнистую машину убийства им на грудь. Уходили последние доли секунд, а Бруно по-прежнему не знал, что делать. Как завороженный он смотрел в горящие хищной яростью глаза.

Дальше все произошло само собой. Стремясь опередить хищника, в голове проснулась неведомая сила. Импульс опасности увеличился на порядок, превратившись из огненного шара в полыхающее пламя, и, умело отраженный, будто зеркалом, стремительно рванулся в сузившиеся зрачки зверя.

Хищник замер. Звенящие от напряжения мышцы свело судорогой. Огонь в глазах погас, сменившись тусклым мерцанием страха и удивления. Не поняв откуда, но явно почувствовав угрозу своей жизни, зверь вжался в ствол дерева, с тревогой озираясь по сторонам. Утратив всякое желание охотиться, он прыгнул, пролетел мимо окаменевшего Муну и исчез в прогнувшихся ветках кустарника.

Бруно шумно выдохнул, чувствуя, как затихающими волнами колышется, успокаиваясь, его мозг.

Взгляд туземца теперь излучал благоговение. Он рухнул лицом в траву, вытянув перед собой руки в направлении Бруно.

«Опять», – подумал со злостью Лоренц. Поведение дикаря начинало его раздражать. Он произнес ледяным голосом:

– Встань и беги.

Муну не понял незнакомых слов, но властный голос и красноречивый жест сделали свое дело. Он поднялся и, заискивающе взглянув на Лоренца, пошел вперед.

И вновь их хлестали ветви и лианы пытались накинуть петли на шеи. Муну бежал, уворачиваясь от летевших навстречу острых сучьев и загораживающих видимую только ему тропу шипастых кустарников. Бруно несся за ним, как многотонный локомотив, проламывая себе дорогу и не очень-то жалея собственное тело.

Теперь он постоянно прослушивал и прощупывал своими ощущениями пролетавшие мимо джунгли. Пару раз он заметил и оценил как потенциально опасных крупных существ, лежавших на берегу мелкого водоема под широкими листьями водяных растений. Но такой мощный спектр чувств, исходящий от свирепой кошки, больше не встречался.

Когда чистая синева рассвета начала пробиваться сквозь густые кроны деревьев, Бруно неожиданно услышал далекий шелест прибоя. Он понял – они пересекли остров и теперь находятся на противоположном побережье, свободном от деревьев и усыпанном камнями. С другой стороны темной стеной высились джунгли.

От лавины света, обрушившейся сверху, Бруно на мгновение ослеп. Глаза конвульсивно задергались, изменяя форму и сужая зрачки. Когда зрение адаптировалось, Лоренц увидел около двух десятков свитых из толстых веток и обвязанных нитями лиан, будто птичьи гнезда наоборот, небольших хижин. Из них несмело выглядывали похожие на Муну туземцы. Несколько дикарей, раскрашенных красной и голубой глиной, заняли центр поляны, угрожающе выставив перед собой длинные заостренные колья. Муну обошел их и направился к хижине, возле которой стоял туземец с длинными, заплетенными в многочисленные косички волосами. Тело его было раскрашено поярче других. Муну упал перед ним на колени и уткнулся лицом в траву. Раскачиваясь и подвывая, он начал рассказ о своих приключениях. Его соплеменники слушали, с нескрываемым трепетом поглядывая на Лоренца.

Бруно напрягся, пытаясь услышать общее настроение. Закрыв глаза, он обхватил голову руками. Толпа гулом ужаса и удивления отреагировала на его правую руку.

Нет, никакой опасности Лоренц не услышал. Здесь витала атмосфера первобытного страха. Он шагнул в сторону туземцев, и толпа тут же поспешила расступиться. Бруно пошел плавными, растянутыми шагами в сторону вождя, показывая всем пустые руки. Возле одной из хижин он заметил лежащего на траве ребенка с закрытыми глазами. Девочка, не старше десяти лет, еще была жива. По бледному лицу ползали жирные мухи. На распухшем плече виднелись два отверстия с черными краями от змеиного укуса. С каждой минутой искры жизни угасали в маленьком смуглом теле. Никто из соплеменников не обращал на нее никакого внимания. Змеиный яд уже завершал свое дело, это было ясно всем, и с ней уже простились, позабыв о ее существовании.

Что-то шевельнулось в темных глубинах души Бруно. Он удивился. Нет, ему были абсолютно безразличны мучения девочки. Удивительно и неприятно было то, что на волю пытался вырваться слабый и хилый человеческий росток. Бруно считал, что со всем человеческим, путающимся у него под ногами на пути к совершенству, он уже покончил. Но волна жалости и человеческой слабости продолжала расти. Это становилось невыносимо. Посыпались образы, замелькали лица. Кажется, у существа, которое раньше владело этим телом, была сестра, похожая на обреченного ребенка. Голова раскалывалась от взбунтовавшегося человеческого «я». Сознание раздваивалось и терялось в болезненной борьбе с самим собой. Бруно чувствовал, что теряет опору, твердыню своего нового совершенного разума, с таким трудом созданного на жалком фундаменте слабого человека. Просчитав с математической точностью возможность угрозы столь желанному процессу мутации в совершенство, впервые мозг нового Бруно искал компромисс.

Да! Он уже многое умеет и знает. Да! Вероятнее всего, что он сможет помочь погибающему ребенку. И он сделает это! Но взамен человеческое существо, прячущееся в недрах его сознания, исчезнет без следа и навсегда. Закипавшая волна жалости замерла и покатилась назад.

Сделка заключена.

Лоренц присел возле задыхающегося ребенка и накрыл рану зеленой ладонью. Еще не зная, что делать дальше, он закрыл глаза и увидел действие змеиного яда. Кровь сворачивалась, образовывая сгустки, которые закупоривали кровеносные и легочные сосуды. Сердце из последних сил проталкивало густую кровь. Громадное внутреннее кровоизлияние стало причиной падения кровяного давления. Не зная медицинских терминов или состава змеиного яда, Бруно понимал, что так оно и есть. Рука задрожала, излучая широкий спектр частот, очищающих кровь и убивающих яд.

Лоренц сидел, дрожа от напряжения, в кругу обступивших его туземцев. Сосредоточившись, он не видел никого вокруг. Борьба за жизнь оказалась не такой простой, как показалось вначале. Солнце повисло в зените, когда он наконец понял, что победил. Бруно шумно выдохнул и открыл глаза. Первое, что он увидел, – широко раскрытые и мокрые от слез глаза ребенка. Что-то шевельнулось и легким дуновением прокатилось, исчезая, по росе на траве, по тонким стеблям красных цветов, разбросанных вокруг, по дрожащим листьям на ветру. Шевельнулось и затихло. Бруно понял – порвалась последняя связующая нить. Последние человеческие крохи его сознания погибали, растворяясь в небытии. Ему даже показалось, что новый чужой разум тронула легкая щемящая грусть.

Сделка состоялась.

Теперь ничего не стоит на его великом пути.

Он получил то, что хотел. Чистый разум, лишенный опутывающих чувств и эмоций. Мозг, изменяющий и совершенствующий себя. И четкая цель, определенная в двух главных для него словах – мутация в совершенство.

Лоренц встал и огляделся вокруг. Что он здесь делает? К чему эти окружающие его пигмеи? Но уйти не давал внутренний голос, посылая подсказки – где-то здесь находится недостающий элемент для общей картины под названием: формирование нового Бруно. Он должен его понять и найти.

Не обращая ни на кого внимания, Лоренц вышел на середину поляны, заменяющей туземцам площадь. Он чувствовал: внутри него происходит таинственное движение, будоражащие воображение процессы. Окружающие лица смазались, кроны деревьев закружились и слились в сверкающий хоровод. Вселенная вновь наваливалась, вытесняя ненужные ощущения реальности. Засияли далекие миры, таинственные цивилизации манили и гипнотизировали.

Бруно сел, скрестив ноги, закрыл глаза, почти остановил дыхание и сердце. Тело приобрело каменную твердость. Обрушившийся дождь смывал кровь вместе с выпадающими волосами. Самые смелые туземцы отваживались потрогать его, но Бруно было все равно. Дистанция, разделяющая их, измерялась миллионами световых лет.

8

– Гребите левее, – шепотом командовал лейтенант Вагнер. – Вы что, не видите, мы не туда плывем. Держите направление на левый берег от входа в бухту.

– Герр лейтенант, здесь сильное течение. Нас сносит к скале, что справа от входа.

Герберт и сам видел бесполезность борьбы с течением. Четверо гребцов тяжело дышали, выкладываясь из последних сил. Легкую резиновую лодку неумолимо несло к шумящему берегу под темной скалой. Днище прошелестело о подводный камень, ударив в ноги сидящим в лодке. Набежавшая волна перебросила их через спрятанные под водой валуны, и нос лодки заскрипел о песок.

– Приехали, – прошептал Герберт.

Вагнер с четырьмя матросами привязали лодку к одинокой пальме, торчащей из кустарника, и, проверив, чтобы не бренчало оружие, осторожно вошли в джунгли.

Приблизительно представляя, в какой стороне поселок, лейтенант повел свой небольшой отряд через густые заросли. В непроглядной темноте приходилось продираться ощупью сквозь толщу из сухих веток, связанных лианами, и вязких стеблей с огромными листьями. Герберт уже пожалел, что вместо автоматов они не взяли с камбуза топор и пару ножей для разделки мяса. Под ногами в траве, и над головой, в кронах деревьев, всюду слышались шорохи, возня от кипящей вокруг жизни. Вагнер чувствовал себя слепцом в мире зрячих. Он поднимал ногу и не видел, опустится она на мокрую траву или на голову какой-нибудь ядовитой твари.

Внезапно впереди кто-то вскрикнул. Герберт мгновенно замер, вспотевшей ладонью сжимая рукоять автомата.

– Тише, – прошептал он.

Но и без его команды отряд остановился, скованный страхом. Они простояли несколько минут, боясь шелохнуться, но выкрик больше не повторился.

Справившись с накатившим чувством паники, лейтенант осторожно пошел вперед.

Заросли стали реже, и они вышли на небольшую поляну. Над головой открылось звездное небо, и Вагнер облегченно вздохнул. Теперь хотя бы он мог видеть темные силуэты подводников.

– Отдохнем немного здесь, – шепнул он им.

Они стояли, тяжело дыша, но никто не решался присесть.

– Густав, это ты? – Герберт прикоснулся к одному из стоявших рядом матросов.

– Я здесь, герр лейтенант, – прошептал наводчик орудия.

Густав был самый рослый и сильный из его артиллеристов. И потому подбор своей разведгруппы Вагнер начал с него.

– Компас у тебя с собой?

– Нет, герр лейтенант. Вы приказали не брать ничего лишнего, только оружие.

– Да-а, – протянул Герберт. – Знать бы теперь, куда идти.

– Море шумит там, – прошептал Густав, махнув рукой назад. – Идти надо вперед и чуть левее.

Неожиданно один из моряков приглушенно вскрикнул. Вагнер скорее почувствовал, чем увидел, как у них в ногах зашевелилось что-то темное и крупное. Сердце бешено заколотилось. Подводники замерли и, затаив дыхание, наблюдали, как «что-то», тяжело дыша, поднимается и превращается в человеческий силуэт. Незнакомец тоже их увидел. Вагнер смотрел, как раздувается его грудь, с шумом набирая воздух.

«Сейчас закричит», – подумал Герберт и хотел сказать Густаву, чтобы тот зажал незнакомцу рот, но не успел.

Густав среагировал самостоятельно. В воздух взлетели его руки с зажатым автоматом, и четыре с половиной килограмма вороненой стали обрушились на голову незнакомца, который тяжело осел к ногам Вагнера.

– Густав, ты же его, наверное, убил, – произнес Герберт, склонившись над телом.

Густав виновато пожал плечами, затем облегченно вздохнул, услышав хриплое дыхание несчастного.

– Свяжите его, – скомандовал лейтенант. Заметив, что никто не двинулся с места, спросил: – У кого-нибудь есть веревка?

Ответом было молчание.

«Да… хорошо подготовились», – подумал он.

Зашуршали раздвигаемые ветки, и что-то холодное и мокрое ткнулось Герберту в ладонь. От неожиданности он вскрикнул, отдергивая руку. Поскуливая и пытаясь еще раз лизнуть, перед ним стоял огромный лохматый пес. Вагнер попятился и едва не упал, споткнувшись о растянувшегося на земле незнакомца.

– Сейчас, герр лейтенант, я его… – прошептал Густав, поднимая ствол автомата.

Но собака, почуяв неладное, исчезла, нырнув в кусты.

– Больше не появится, – удовлетворенно произнес Густав.

– Или появится, но только уже с хозяевами, – сказал кто-то у него за спиной.

«Все, хватит», – подумал Герберт. Испуг от появления пса был последней каплей, смывшей его решительность.

– Берите его, – шепнул он, кивнув на силуэт у ног. – И бегом к лодке.

Подхватив за руки и ноги хрипящее тело, они поволокли его на шум прибоя. Подгонять никого не пришлось, Вагнер едва поспевал за моряками, торопившимися поскорее покинуть наводящие ужас джунгли.

Лодка была на месте. Бросив пленника на дно, они потащили ее в воду.

Когда лодка закачалась на волнах, завозился, приходя в себя, незнакомец. Герберт снял с головы Густава пилотку и заткнул пленнику рот.

Наконец резиновый нос уперся в стальной борт подводной лодки.

– Быстро вы обернулись, – удивленно произнес командир, помогая Вагнеру подняться на палубу.

– А это кто? – Старпом первый рассмотрел лишнюю фигуру в лодке.

– Наш трофей, – с гордостью ответил Герберт.

Пленник, выпучив глаза и двигая челюстями, пытался избавиться от пилотки во рту. Получив пару увесистых тумаков, он притих и, когда его передавали из раскачивающейся спасательной лодки на палубу, не сопротивлялся и покорно переставлял ноги по технологическим отверстиям в борту подводной лодки.

– Куда его, командир? – спросил Вагнер. – Внутрь?

– Нет. Принесите фонарь и отведите за рубку, чтобы с острова не было видно.

Матросы протащили пленника сквозь толпу любопытных и, усадив на палубу, привязали к трапу.

Старпом осветил его лицо фонариком и произнес:

– Чья пилотка? Заберите у него изо рта.

– Будет кричать, – уверенно констатировал Герберт. – Нам уже один раз пришлось его успокаивать.

– Как же тогда мы его допросим?

– Ничего, я думаю, обойдемся без крика. Ведь правда? – произнес командир, обращаясь к незнакомцу. – Вы понимаете немецкий язык?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.