# Колдовской оберег

Алина Егорова

С древних времен дальневосточное племя айнов изгоняло болезни с помощью керамических статуэток. Если фигурка разбивалась, человек исцелялся… Странную глиняную куклу Юле подарила чудная старуха, и с тех пор девушка носила ее в рюкзаке, не подозревая, каким сокровищем обладает. Приехав из Южно-Сахалинска в Петербург, Юля надеялась найти работу и остаться в Северной столице, но у нее ничего не получилось. Отчаявшись, она отправилась к своей подруге Саше, тоже перебравшейся в Питер, но до ее дома добралась с трудом – на пустыре на нее попытались напасть, а случайный прохожий, решивший ее защитить, погиб. Юля пока не знала, что всему виной керамическая статуэтка, которой на самом деле несколько тысяч лет…

> На острове Хоккайдо над рекой Сару высится деревянный столб. В этом месте, по преданию, спустились на Землю первые айны, покинув Страну облаков.

## 1920 г., Сахалин

– Луна и ветер, трава и вода, земля и небо! Рыбы, птицы, всякие твари, душу имеющие, заклинаю вас, дайте мне вашу силу! – произнесла Ила наговорные слова, водя руками над водой. Так делали в ее семье все женщины по материнской линии. На протяжении многих лет в ночь перед цветением белокопытника одна из них приходила к воде, чтобы взять у природы ее живительную энергию.

Чернота воды лесного озера отразила девичье лицо с крупными, мягкими чертами: белое от лунного света, с высокими скулами, узкими яркими глазами и полукругом гусарских усиков над верхней губой. Ила опустила в воду керамическую фигурку и стала медленно, кругами водить ею, купая в собственном отражении.

– Силой своей наделяю. Силой, данною ветром и луной, травой и водой, небом и землей. Заберите хвори и недуги, заслоните от напастей, злых духов, бесов земных, языков людских, помыслов недобрых. Здравие, разум подарите, ловкостью, умением наделите.

Совершив ритуал, девушка вытащила оберег из воды, положила его на свою широкую ладонь, чтобы он просох. Насыщенный лунный свет серебрил капли воды, Ила смотрела на куклу, про себя продолжая читать заклинание.

Эту керамическую статуэтку Ила получила от старшей сестры, а та – от матери, к матери она попала от бабушки. В их роду она передавалась из поколения в поколение и накапливала женскую энергию. Каждая из ее владелиц разговаривала с куклой, просила природу наделить ее светлой силой. Заговоренная фигурка обладала сильнейшей энергетикой, ее история исчислялась тысячелетиями. Женщины сами решали, когда передавать статуэтку новой владелице, а та уже могла распоряжаться ею по собственному усмотрению. От своей хозяйки кукла отводила опасности, берегла ей жизнь. Но главное назначение керамической фигурки состояло в другом. С древности айны изгоняли болезни с помощью статуэток из керамики дзёмон. Считалось, что, разбивая фигурку, человек исцеляется. Отбитая часть куклы соответствует части тела больного. Ила не сомневалась, что их семейная реликвия поможет ее жениху, сыну каторжанина и поволжской крестьянки Степану.

Айны не любили принимать в свою семью чужаков. Смешанные браки у них не приветствовались ни старейшинами поселения, ни родней. Приехавшие на остров чужаки вели себя как варвары. Они не почитали духов природы, уничтожали все живое ради собственной наживы, без надобности вырубали леса, убивали птиц и зверей сверх меры, ловили рыбу, идущую на нерест. Рыба шла по реке из последних сил, она становилась вялой и тяжелой. Ей только и оставалось, что отнереститься и умереть. Испокон веков островитяне считали нерестящуюся рыбу неприкосновенной. Она имела дурной привкус и была слишком легкой добычей.

Степан очаровал Илу красивыми речами и умом. Он изучил ее родной язык, который чужеземцы не считали нужным знать. За это Степана уважали ее родители и почти примирились с выбором дочери.

Умный, обходительный, по-своему красивый, Степан мог бы быть завидным женихом, если бы не один его недостаток. Он уродился криворуким. Обе его руки в локтях сгибались назад, не как у всех людей. Оттого Степан был никудышным работником. А кому такой зять нужен? Ни огород вскопать, ни дом починить, ни рыбы наловить не способен. Да и люди пальцем будут показывать, скажут, отдали дочь за уродца, никому лучше она не приглянулась. Иле недостаток жениха не казался уродством. Она относилась к нему как к особенности и даже к доброму знаку. Раз боги создали Степана не таким, как все, значит, у них есть на него какие-то планы, и планы эти, как все божеское, светлые.

Только отец недоволен. В их семье все мужчины были знатными охотниками и рыболовами. Быстрые – быстрее ветра, сильные – сильнее грома, с зоркими глазами и отважными сердцами. Во время нашествия японцев они бились насмерть. Враги боялись их стрел, что они носили в своих волосах. А если снова на их землю враг придет? Степан не сможет встать на защиту семьи. В таких руках, как у него, топор не удержишь и в цель не попадешь.

Поговорив с женихом, дабы не идти против его воли, Ила решила избавить Степана от его врожденного недостатка. На растущую луну она передаст ему оберег, он бросит его о камни, что на высокой сопке. У куклы отколются ее керамические руки, они полетят в ущелье, унося с собой из рук Степана хворь.

## 1989 г., Сахалин

– Манжетов! Едрид Мадрид! Ты еще и недоволен?! Тебе радоваться надо, что ты так легко отделался – всего лишь отчислением! – ворчал замдекана на нерадивого студента. Павел Ильич ходил по кабинету, стараясь не смотреть в сторону лежащего на столе подписанного приказа об отчислении. – Понимаю, обидно вылетать с четвертого курса. Думаешь, мне не жаль с тобой расставаться? Жаль, еще как жаль! Ты ведь хороший парень, учишься прилежно, не то что другие, – листал он зачетку Манжетова, пестрящую «отлично» и «хорошо». – Но я ничего не могу поделать – так решил Резаков, а он своих решений не меняет.

Осип Манжетов совсем сник, он еще надеялся остаться в институте, а тут получается, что все – приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Ректор института Петр Игоревич Резаков имеет крутой нрав, он и за незначительный проступок может отчислить, попадись ему под горячую руку, а уж за то, что совершил он, Осип Манжетов, «расстрел» был гарантирован.

– И академку тебе не оформить – вот что паршиво! Ну что ж, отслужишь в армии, а через пару годков милости просим на третий курс. Зачислить тебя на четвертый, увы, не получится. Таковы правила. Радуйся, что не на первый. А то глядишь, из армии тебя раньше выгонят с твоими-то руками, – подбодрил Осипа Павел Ильич.

Манжетов посмотрел на свои руки – обычные, в общем-то, руки, с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями. Но эти руки неделю назад уронили гордость факультета – череп медведя, которого подкармливал сам Крузенштерн. Череп при ударе о бревенчатый пол институтского музея раскололся на мелкие части и ввиду своей ветхости восстановлению не подлежал.

– Я все склею! – в ужасе бросился собирать остатки бывшего медведя Осип, надеясь исправить положение.

– Нет! Только не ты! – зашипела на него лаборантка – молодая, очень некрасивая женщина с неправильной дикцией, из-за которой ее речь напоминала змеиное шипение. Она и сама, в больших круглых очках, с косой на затылке, походила на кобру. Лаборантка тоже надеялась реанимировать раритет.

Весь факультет вместе с преподавательским составом знал о феноменальной способности Манжетова все ронять и ломать. Делал он это не нарочно, так получалось само собой: случайно рвал билеты на спектакль и на автобус, а когда склеивал, выходило неаккуратно, так что лучше бы не склеивал вовсе; постоянно бил посуду, в его руках ломались даже гвозди! Парню старались не давать прикасаться к оборудованию, не просили что-нибудь принести-унести, подержать, подать, особенно когда речь шла о хрупких вещах. И уж, само собой разумеется, никто бы ему не позволил брать в руки музейный экспонат, но недоглядели, и Манжетов взял его сам.

– Я только посмотреть хотел, как он снизу выглядит, – оправдывался Осип.

– Теперь уже никак! – зло шипела лаборантка.

Манжетова отчислили очень быстро, так что он сразу попал под еще не закончившийся весенний призыв. Из-за того, что юноша учился на археолога, полковник из военкомата лихим росчерком шариковой ручки отправил его в инженерно-саперные войска. Более неподходящих войск для Осипа сыскать было трудно, но поняло это командование поздно. Первые сомнения в пригодности Манжетова к воинской службе возникли у старшины, когда молодой боец не справился с заправкой постели. Как ни старался Осип, у него выходило из рук вон плохо. Не помог даже принцип «не можешь – научим, не хочешь – заставим». Боец не вылезал из нарядов, где вреда от него было больше, чем пользы. Вместо мытья полов он размазывал грязь, а картошку уничтожал в ведре с помоями, вместо того чтобы ее чистить. Если бы не четыре курса института за плечами и отличные показатели по теории на учебных занятиях, Манжетова заподозрили бы в умственной неполноценности. Может, прикидывается, чтобы не служить, или хуже того – саботирует с целью подрыва обороны страны? – предполагали командиры. Только зачем таким изощренным способом? Гранату швырнул не вперед, как положено, а за спину. Благо та была учебной, но лицо сержанта отутюжил, за что тут же получил сдачи. Собирая автомат, Манжетов сломал его с первой же попытки, а на стрельбище прострелил себе ладонь. Ранение было плевым – пуля не задела кость, но после восстановления в армейском медпункте командование решило комиссовать горе-солдата ради собственного спокойствия.

Осип вернулся в институт, но не на третий курс, как ему обещал замдекана, а на первый, и на вечернее отделение вместо дневного. За год, отданный им вооруженным силам, в институте сменился декан факультета, а новая метла метет по-новому – Павла Ильича попросили уйти. Новый декан не пожелал принимать во внимание тот факт, что Манжетов уже отучился семь семестров, и раз он был отчислен, значит, неспроста, и такой должен поступать в их вуз на общих основаниях, то есть начинать учебу с первого курса.

Обладай Манжетов не таким упрямым характером, он отнес бы документы в другой вуз и попытал бы счастья там, чем тратить столько времени ради получения, в общем-то, непрестижной профессии археолога. И не то чтобы он с детства мечтал ковыряться в древности, изучать прошлое по кропотливо собранным частицам.

Осип долгое время к истории относился равнодушно, а кем быть – такой вопрос перед ним не вставал. «Учись хорошо, сынок, – наставляла мать, – тогда из тебя толк выйдет». Он и думал, что толк – это самое главное. Разумеется, Манжетов не ошибался, потому что под этим словом подразумевал профессионализм, а он ценится на любом поприще. Осип рос сообразительным мальчиком, ему давались математика и гуманитарные предметы, легко усваивал языки, обладал музыкальным слухом и неплохо пел. Казалось бы, с такими способностями перед ним были открыты любые двери: только выбирай, в какую войти. Но имелось одно обстоятельство, которое не только накладывало существенные ограничения в выборе специальности, но и усложняло ему жизнь.

У Осипа Манжетова с рождения руки росли не из того места. «Какие музыкальные пальчики! Пианистом будет! – воскликнула его мама, впервые увидев своего новорожденного малыша. – И глазки-пуговки, и носик-кнопочка», – любовно нахваливала она. Воображение женщины рисовало отрадные картины будущего. Ее ребенок будет умным и талантливым, он построит дом – не то что его отец, который гвоздя не может забить, – станет ее опорой и первым помощником. Но Ося оказался копией отца. Пока мальчик рос, в доме не осталось ни одной целой чашки и тарелки, у него все валилось из рук, даже почерк был таким, что курица могла составить ему конкуренцию в чистописании. В детском саду Осе не давались аппликации и поделки из пластилина. Во втором классе он не смог пришить пуговицу к лоскутку, в третьем не справился с конструктором, в пятом на уроке труда отбил себе пальцы, пока заколачивал в доску гвоздь. Упрямый гвоздь скрючился змейкой, но все равно не дался. Глядя на горе-ученика, трудовик, чтобы избежать с ним хлопот, отстранил его от работы вообще. Он назначил Манжетова кем-то вроде конструктора – не обидно и со вкусом. Мальчик придумывал эскизы поделок, подсчитывал количество материала, а изготавливали их другие.

Когда ему было двенадцать лет, все его одноклассники увлекались авиамоделированием. Дети рисовали и потом выпиливали лобзиком детали моделей самолетов, склеивали их, раскрашивали. Ребята ставили собственноручно сделанные модели на книжные полки над своим письменным столом и приглашали товарищей в гости «посмотреть коллекцию». Осип тоже мечтал о такой коллекции, он был согласен хотя бы на один захудалый самолетик. Для этой цели он пришел в Дом культуры и записался в кружок авиамоделирования. Предвидя реакцию родителей, соврал им, что ходит на шахматы. После трех неудачных занятий «шахматами», с порезами на руках и с подаренным руководителем кружка за старания макетом самолета Манжетов свою затею оставил.

– Голова у тебя золотая, ею и работай, а руками не надо, – говорили Осипу учителя.

Учась в выпускном классе, эту рекомендацию он слышал все чаще. Манжетов уверенно шел на серебряную медаль (золотую не позволяли получить отметки по труду и рисованию), дающую право вне конкурса поступить практически в любой вуз. С такой перспективой он мог бы стать кем угодно: хоть журналистом, хоть инженером; получить модную специальность юриста или экономиста, учиться на дизайнера, военного, врача. Последние Осипу были противопоказаны, и никто не сомневался, что юноша выберет деятельность, предполагающую исключительно умственный труд. Куда лучше сидеть в уютном офисе, носить на работу белую сорочку, чем стоять в пыльном цехе в грубой спецовке. Но Осип ощущал себя обделенным. Ему казалось, что куда лучше работать руками, что-то создавать, чтобы прочувствовать рабочий процесс и увидеть результат собственного труда. Его руки жаждали деятельности. Хотелось построить дом – самому. Ремонтировать автомобиль – тоже самому. Манжетов знал его устройство, а вот приложить руки не мог. В его руках все ломалось и портилось, из-за этого Осип часто чувствовал себя никчемной личностью, разрушающей все вокруг. Друзья и близкие знали эту особенность Осипа и почти никогда не винили его. Почти – потому что любое, даже ангельское терпение имеет предел, и, когда он в очередной раз что-нибудь разбивал или ломал, у пострадавшего нет-нет да нервы сдавали.

Все мужчины рода Манжетовых были растяпами с дырявыми руками или «руками-крюками», как отзывались о них окружающие. Никто из них в доме даже гвоздя забить не мог. Во избежание разрушений интерьера и травм в виде отбитых пальцев эту работу выполняли женщины. Тем не менее, мужчины оставались достойными людьми: они не злоупотребляли спиртным, были хорошими семьянинами и примерно трудились на благо общества, выполняя интеллектуальную работу. Отец Осипа, Георгий Михайлович, грузный, крепкий мужчина, любил возиться в саду: скамейку починить, теплицу наладить или еще что-нибудь полезное сделать по хозяйству. Любил, но не умел. Все у него выходило криво, хлипко и плохо, так что от его работы было больше вреда, чем пользы. Георгий Михайлович хотел быть строителем, во время его молодости строители ох как ценились – кругом шли стройки, труд строителей хорошо оплачивался, и профессия была в почете. Да и самому приятно смотреть на свою работу – на новенькие здания, которым стоять и стоять долгие годы. Их и знакомым можно с гордостью показывать, и детям, и внукам. А если ты управленец или бухгалтер, кто твой труд увидит? Бумажками, что с места на место перекладываешь и в портфеле носишь, не похвастаешься, не виден твой труд никому, даже самому себе, рассуждал отец Осипа в молодости. Но так уж вышло, что стал Георгий Михайлович сметчиком при строительном управлении. Он был хорошим работником, мог с ходу прикинуть нужную сумму, одним глазом взглянув на план строительства. Считал он быстро и в основном в уме, только в некоторых случаях пользовался калькулятором, больше для самопроверки. Но руки все равно скучали по работе, а она была не для них.

Деда Осипа, Михаила Степановича, бог тоже не миловал, руки у него были, что клешни у дальневосточного краба – большие, сильные и неловкие. За них он и пострадал, да так, что будь здоров – получил клеймо изменника Родины, а это не клякса на рубашке, скипидаром не выведешь. В лихие сороковые Михаил Степанович сгинул, и Осип своего деда никогда не видел. А что с ним случилось, жив он или нет, об этом в семье Манжетовых говорить было не принято. Никто о нем и не говорил, только имел каждый свою версию: Георгий Михайлович считал своего отца геройски погибшим на войне – так об отце ему думать было приятнее; Нелли Ефремовна, жена Михаила Степановича, напротив, считала мужа предателем, а Осип не думал ничего – он привык опираться на факты, а их у него не имелось. Осип осторожно выспрашивал у родни о деде, но никто ничего ему толком не говорил, все ограничивались общими фразами: дескать, взорвал нужный нашим войскам мост и сдался в плен японцам. О том, что сержант Манжетов угодил гранатой в стратегический объект по неосторожности, никто среди командования не вспоминал после того, как тот пропал. Особист сразу же узрел в поступке Михаила Степановича диверсию и завел на него дело.

– Почему ты считаешь деда героем, он же в плен сдался? – приставал Осип к отцу.

– Он воевал, а это уже геройство. Мы живем в мирное время, сыты, одеты, с крышей над головой, и уже только поэтому не имеем никакого права осуждать поколение, на чью долю выпала война. Сдался мой отец в плен или нет, я не знаю. Да хоть бы и сдался! Я не вижу ничего дурного в том, чтобы выбрать жизнь вместо никому не нужной смерти.

Осип был солидарен с отцом – окажись на месте деда, он и сам предпочел бы харакири жизнь. «И почему у нас за это считают изменниками Родины? – не понимал он. Свои мысли по этому поводу Осип старался держать при себе, и на то имелось несколько причин. Во-первых, бабушка придерживалась иной точки зрения относительно поступка деда, а расстраивать ее своими заявлениями не хотелось; во-вторых, в их дворовой ребячьей компании предательство не прощалось, в военных играх ни в коем случае нельзя было сдавать пароли, иначе все – признают иудой и перестанут дружить; в-третьих, Осип не любил безотносительных рассуждений. Знать бы обстоятельства, заставившие деда взорвать мост, нужный своим же, и причины последующего его исчезновения, – думал Осип, – тогда можно будет сказать наверняка, кем был дед – героем или изменником Родины. Но, видно, концов в той давней истории не найти».

Единственный человек, который хорошо знал деда – бабушка, почему-то не на его стороне. А ведь она вышла за деда по любви. Он не раз видел, как бабушка с трепетом перебирала хранящиеся в коробке из-под конфет старые, довоенные фотографии и письма. Лишь на этих фотографиях Осип и видел Михаила Степановича: статный, коренастый, с густой клинообразной бородой, он нежно обнимает могучей рукой белокурую молодую девушку – свою невесту Нелли. Бабушка в нарядном ситцевом платье, облегающем ее пышную фигурку, очаровательно улыбается и прижимает к груди букет ландышей.

Бабушка охотно показывала близким свое сокровище – несколько старых фотографий да письма. «Тогда Миша был другим, и я люблю его того, а такого, каким он стал, знать не хочу!» – объясняла Нелли Ефремовна.

Неужели военный проступок деда перечеркнул все, что было между ними?! – недоумевал Осип. Что это? Комсомольский фанатизм или желание отвести удар от семьи? Он бы еще понял, если бы Нелли Ефремовна так себя вела в далеких сороковых, сразу после объявления деда врагом народа, ну а сейчас-то что ею движет? Кроме как преклонным возрастом, объяснить для себя странное поведение бабушки Осип не мог.

Он уже смирился, что тайна так и останется покрытой мраком. Но вот однажды в Пятиречье, где он в гостях у бабушки проводил свои школьные каникулы, Осип отправился к лесной реке ловить рыбу. Приближаясь к реке, сквозь редеющую листву деревьев Осип заметил чей-то силуэт. Осторожно, чтобы не выдать себя – а то мало ли кто там, – он подошел к берегу и встал за толстый ствол боярышника. Он узнал Дикую Илу – так за глаза называли люди странную немолодую женщину, что жила на окраине Лютни, ближайшего к Пятиречью поселка. Ила была нелюдимой, часто разговаривала с травами, водой, камнями, деревьями, всякой живностью. Она считала, что они тоже душу имеют, слушают, понимают, действуют, только обличье имеют иное, не человеческое. Эта манера общаться с окружающей средой вызывала кривотолки. Злые языки приписывали Дикой Иле связь с нечистой силой, поговаривали, что она умеет колдовать и знает то, что другим неведомо; речь ее зачастую непонятна, но силу имеет и нередко бывает пророческой.

Вопреки своим девяноста годам Ила двигалась энергично, словно юная девушка. Осанка прямая, походка упругая; длинная одежда скрывала тело старухи, и со спины можно было принять ее за молодую. Но вот она поворачивалась – и обнаруживалось сморщенное, с нечеткой татуировкой вокруг рта лицо. Люди говорили, что это у нее с юности. Среди айнов, а Ила принадлежала к этому народу, так было принято: девушкам ножом делали множество надрезов вокруг рта и втирали в них сажу. Начинался процесс с нанесения небольшого пятнышка над верхней губой, которое постепенно увеличивалось в размерах. К возрасту, подходящему для замужества, девушка обзаводилась полноценной татуировкой в виде эллипса, напоминающего густые гусарские усы. Чем больше и ярче были усы, тем лучше считалась невеста. Несмотря на то что татуировка Илы была очень крупной, в жены ее никто не взял.

Ила разулась, задрала подол и шагнула босыми ногами в ледяную воду. Уверенно держась на скользких камнях, она с завидной ловкостью собрала сеть и потащила ее на берег. В сети плескался богатый улов кеты. Осип подивился, как у этой старой, хрупкой женщины хватает сил тащить такую тяжесть. Женщина выбрала несколько рыбешек, а остальных выпустила назад, в реку.

Наверное, не донести ей такую тяжесть, поэтому и берет понемногу, подумал Осип. Юноша не знал, что айны никогда не берут у природы лишнего, будь то рыба, птица, шкуры животных или сырье, – лишь столько, сколько им необходимо для жизни.

– Вам помочь? – подошел он ближе.

Ила подняла на него глубокие, темные, как ночь, глаза. Она нисколько не удивилась появлению Манжетова, будто знала, что он здесь. Старуха остановила на нем изучающий взгляд. Повинуясь гипнозу, Осип замер. Ему показалось, что его затягивает в воронку.

– Не надо, – отрезала она. – Будет только хуже.

Осип смутился. Так ему часто отвечали, когда он вызывался помочь. Но то говорили близкие и знакомые люди, и он не обижался, а ей-то откуда известно?

– Твой прадед родился криворуким, и дед твой был криворук. Отец твой тоже не помощник. И сына твоего, когда родится, ждет та же участь, – словно прочитала его мысли Ила. – Так было и так будет всегда, пока один из вас не разорвет круг. Перед каждым однажды открывается дверца возможности его разорвать. Перед прадедом твоим она открывалась, и перед дедом, и перед отцом. Перед тобой тоже откроется. Твой прадед был слеп сердцем, дед упрям, отец не верил, а ты – ты пока недостаточно знаешь.

Голос Илы был низким, с хрипотцой заядлого курильщика. Такими голосами обычно озвучивают отрицательных персонажей в сказках. Глубокий взгляд, голос, странные слова – все вместе вызывало у юного Осипа оторопь.

«Что я пока недостаточно знаю?» – хотел он спросить, но язык не слушался.

– Возьми это, – Ила сунула в его карман свернутый трубочкой кусок медвежьей кожи. – Не пытайся развернуть, пока не почувствуешь уверенности в своих руках. Иначе уничтожишь!

Ила ушла, а Осип так и стоял огорошенный. В кармане его куртки болтался сверток, он упирался в бок, и казалось, что это старуха прикасается к нему своими костлявыми пальцами.

Он понял, почему медвежью кожу ему будет трудно развернуть – она зафиксирована в свернутом виде рыбьими зубами. Да уж, работенка не для его неуклюжих рук! Придя домой, Осип зло зашвырнул старухин подарок с глаз долой на чердак, чтобы не вспоминать о нем. Тогда его совершенно не интересовало, что может быть внутри свертка и что значат похожие на бред странные слова Дикой Илы.

Сумасшедшая старуха болтает не пойми что! – позже убеждал себя Манжетов и почти убедил, но все-таки… Неспроста люди всякое говорят про Дикую Илу. И бабушка Нелли Ефремовна как-то ее упоминала в разговоре про деда.

Прошло время. Пытливый ум Осипа не давал ему покоя. Загадки всегда притягательны, а в юном возрасте, да еще имеющие отношение к собственной семье, притягательны вдвойне.

Однажды он был свидетелем, как в городской библиотеке студенты-археологи получали редкие издания по краеведению. Из их разговоров Осип понял, что студенты участвуют в научной экспедиции, направленной на изучение истории острова. А потом он увидел их палаточный лагерь недалеко от Пятиречья. Они готовили еду на костре, вечерами бренчали на гитаре, а днем производили раскопки.

– Можно к вам? – попросился Осип. Ему захотелось хлебнуть веселой походной жизни и при этом делать что-нибудь полезное. – Я копать могу.

– Э, брат, копать – дело нехитрое. Надо знать, где копать.

Осип решил учиться на археолога, чтобы так же, как эти студенты, ходить в экспедиции, ночевать под звездным небом, слушать стрекотание сверчков, печь картошку на костре. А еще он рассчитывал, что институтские знания и экспедиции помогут ему узнать семейную тайну.

## Наши дни. Санкт-Петербург

Городские пустыри полны сюрпризов, как шляпа факира. Ступая на их территорию, совершаешь шаг в неизвестность, ибо от пустырей можно ожидать чего угодно. Особенно в темное время суток и особенно летом – теплая погода благоприятствует промыслу сомнительных личностей. Один такой пустырь – между давно не работающим кирпичным заводом, застывшей на этапе котлована стройкой и дикими пляжами на берегах трех мутных прудов – доставлял сотрудникам полиции много хлопот. Его давно облюбовали в качестве места отдыха дальнобойщики и бомжи, а также гастарбайтеры, неприкаянная молодежь и местные забулдыги. Летом здесь купались, загорали, жарили шашлыки неприхотливые граждане. Шашлыки на пустыре жарили и зимой, но уже не так активно, как летом. Дразнящий аромат жареного мяса чувствуется за пределами пустыря – на шоссе и на дорожке, ведущей к близлежащему жилому массиву. Высокая трава и кустарник создают все условия для приятного времяпрепровождения на природе не слишком взыскательной публики. Не тронутая садовыми ножницами буйная растительность отлично маскировала следы пребывания отдыхающих: шприцы, битое стекло, пластик и закопченные мангалы. Здесь время от времени случались пьяные драки и грабежи. Поэтому большинство граждан старались лишний раз сюда не соваться, несмотря на то что путь напрямки через пустырь гораздо короче к шоссе и к остановке, нежели если идти в обход.

Самый пик сезона тут июнь: белые ночи, пруды, вода которых при вечернем солнце отливает серебром, аромат полевых цветов, стрекотание кузнечиков. Июль уже не такой светлый, но тоже популярный. Ночью он окутывает темной вуалью звездного неба, а днем загоняет в тень горячим солнцем. В феврале, в ноябре нет-нет да и вспыхнут звездочками пара костерков. Завсегдатаев пустыря могут разогнать, пожалуй, разве что сильный мороз и проливной дождь.

В ранний час после обильного дождя, когда темное августовское небо едва окрасилось цветными полосками зари, на пустыре не было ни души. В домах, что стояли рядом с пустырем, светились кое-где окошки, но большинство граждан видели седьмой сон. Даже бомжи спали в своих норах. И только следственная группа сонно топталась на заросшем бурьяном берегу пруда, вызванная сюда по звонку пенсионера Рыбакова Евгения Валерьевича. Он вышел погулять на пустырь со своим питомцем, фокстерьером Угриком и обнаружил труп мужчины. Рыбаков позвонил в полицию. Дело было во втором часу ночи, и пока группа собралась, пока доехали, начало светать.

– Мы обычно последний раз в десять часов гуляем, где-то полчасика или час, если погода хорошая. В дождь так минут десять, не больше – только туда и сразу назад, чтобы не мокнуть, – делился Евгений Валерьевич расписанием собачьих прогулок. – А на днях Угрик приболел. Ест плохо, лишь воду пьет и на улицу постоянно просится.

– Все это очень интересно, но хотелось бы ближе к теме, – не вытерпел оперативник Небесов.

– Не торопитесь, молодой человек! Вы сбиваете меня с мысли. На чем я остановился? Так вот. Я спал, на дворе ночь-полночь, слышу сквозь сон, а сон у меня чуткий – я комариный писк во сне слышу, – Угрик скулит – в туалет, значит, просится. Я встал – а что делать? Оделся, ну и пошли мы по его делам. Вышли из парадной – мать честная! Дождь хлещет, а я без зонта, и не вернешься за ним – когда животное больное, приходится под него подлаживаться. Шут с ним, с зонтом этим, думаю. Не сахарный, не растаю, да и быстро мы – одна нога тут, другая там. А двор у нас, видели, какой? Еще не ходили? Так я вам скажу – это не двор, а армейский плац – сплошной бетон, ни кустика, ни газона. Поэтому мы с Угриком через дорогу на пустырь ходим. Он у меня воспитанный, чтобы среди улицы лужу сделать, это ни-ни, ходит только куда положено. Мы с ним выбежали из-под козырька и поскакали рысью. Добежали до травушки, Угрик свои дела сделал. Домой, говорю, пошли! Он обычно слушается, а в этот раз будто бес в него вселился – как рванул в темноту, только его и видели. Угрик, Угрик, зову. Ноль внимания. Потом слышу, воет. Протяжно так… Я на слух пошел, а слух у меня отличный – я в армии на трубе играл. Вышел к пруду, а там – мать честная! Человек лежит без движения, и не бродяга какой-нибудь, судя по одежде, а я в одежде разбираюсь – пятнадцать лет метрдотелем проработал, всякую шелупонь на раз вычисляю. Такие дела: сначала решил, что пьяный, – кивнул пенсионер в сторону трупа. – Перебрал человек, с кем не бывает? А потом сообразил, что к чему, когда в лицо ему глянул. Я мертвых по лицу влегкую определяю – по молодости санитаром в морге подрабатывал. Ну вот, констатировал смерть и вас вызвал.

– Правильно сделали, что вызвали. А собака ваша где?

– Так дома же. Я вам позвонил и домой пошел.

– Вы ничего подозрительного не заметили? Может, кого-нибудь по дороге встретили? Или на пустыре кого видели? – продолжал задавать вопросы Небесов.

– Да кто же в такую погоду по ночам здесь сидеть будет? Не было никого. Хотя обождите. Когда мы с Угриком со двора вышли, со стороны пустыря быстро шла одна деваха. Даже не шла – бежала. Оно и понятно, почему бежала – мокнуть-то кому охота? И так изгваздалась, как чучело огородное. Босоножки на высоченных каблуках – как она на них не навернулась? Я бы в такой обуви сразу распластался бы, хоть сноровка у меня будь здоров, я в детстве фехтованием занимался. Волосы рыжие развеваются, как у ведьмы, куцая курточка посюда, – свидетель провел ребром ладони по талии, – юбка короче некуда, прости господи. Сразу видно – жрица любви. У меня на их сестру глаз наметан – я, когда в гостинице работал, на путан насмотрелся. Мы еще с Угриком подумали: чего ее через пустырь понесло? Денег на такси, что ли, не хватило, чтобы до дому доехать? Им же клиенты на такси дают или сами отвозят, – проявил осведомленность Рыбаков. – А этой, видно, не повезло.

– Куда она пошла, не видели? – спросила Валентина Семирукова – молоденькая следователь. Она пока чувствовала себя здесь не в своей тарелке и все больше молчала. До этого ей серьезных дел не доставалось – обычно поручали бытовуху, где все просто и прозрачно, тогда как Валя мечтала о запутанном, громком деле со страстями и страшными тайнами. Или хотя бы просто запутанном.

– Видел, барышня, а как же. Глаз у меня зоркий, не смотрите, что я старый – я до сих пор всю таблицу вижу. В шестой дом пошла, шалава. Постояла немного, как бы прикидывая, пустят ее домой или нет, и нырнула в крайнюю парадную.

– Михаил, – обратилась к Небесову Семирукова. – Нужно будет тщательно обойти шестой дом и найти эту женщину. Рыжие волосы – деталь весьма приметная, так что, думаю, справитесь.

– Угу, справимся, – хмыкнул Михаил со снисходительной улыбкой. Сами, мол, с усами, не первый год работаю, в отличие от некоторых.

Валентина от этого его «угу» поежилась. Оно царапнуло по ее самолюбию. Она понимала, что у коллег опыта куда больше, чем у нее, и поэтому они, как этот оперативник, посматривают на нее свысока и ее распоряжения воспринимают если не в штыки, то снисходительно. Но она не виновата, что в данном случае руководить процессом приходится именно ей и давать указания – ее прямая обязанность.

Валя сделала вид, что не заметила сарказма. Она отпустила свидетеля домой и принялась дальше осматривать место происшествия.

Погибшим оказался мастер по интерьеру, работавший в строительной компании «Милый дом» Плюшев Елисей Витальевич. Это явствовало из найденного в его кармане пропуска. Елисею Витальевичу было неполных тридцать лет, он был зарегистрирован в четырнадцатом доме по Яхтенной улице и, судя по тому, что Яхтенная находилась рядом, проживал там же. А эта информация стражам порядка стала известна из паспорта потерпевшего, обнаруженного тоже в кармане, но уже в другом.

Свет фонарика выхватил лежащий поодаль в траве портфель – непрезентабельный, рабочий, чем-то набитый до отказа. При осмотре в нем обнаружились инструменты: рулетка, гвозди, плоскогубцы, молоток.

– Набор мастера по интерьеру, – констатировал эксперт Потемкин.

– А может, это не его? – усомнилась Валентина, подходя ближе.

– Все может быть, – не стал спорить эксперт.

– Вероятно, мужик шел с работы. И не дошел. Вон квитанция заказа в портфеле: Земсков А. Грушевая, 16–45. 6 августа, 20.00. Установка карниза. 4 окна. На Грушевую улицу автобус ходит с другой стороны пустыря, – разъяснил оперативник.

– Чего это он так поздно с работы возвращался, загулял где-то, что ли? – предположила следователь.

– Валечка, а когда, по-твоему, он должен был возвращаться? Ты представляешь, сколько нужно времени, чтобы установить один карниз? А их у него в заказе четыре!

Коллеги снисходительно усмехнулись – баба есть баба. Хоть и при исполнении, а все равно баба. Куда она полезла в их мужское царство со своим бабьим умом?

Шла бы замуж, борщи варить или в школу английский преподавать, раз она его отлично знает. Ну, или занялась бы чем-нибудь прекрасным – флористикой, например, бантиками, бусиками… А ее понесло в самую грязь – туда, где грабежи да убийства. Феминизм, эмансипация… Тьфу! Ничего, помыкается по притонам да моргам, пообщается с контингентом и сбежит. Ладно бы, была видавшей виды матроной на пятом десятке или железной леди с закоснелой душой, а то совсем девчонка. Выпускница-отличница, хоть и старательная, да характером мягкая. Барышня тургеневская. Такую если не преступники, то начальство сожрет. Обо всем этом думал эксперт Сергей Потемкин, глядя, как Валя осторожно переступает через скрытые травой лужи. Едва она вышла из служебной машины и шагнула на размытую дождем дорожку пустыря, как сразу увязла в грязи. На ногах у мужчин были сапоги и грубые ботинки, а у нее – летние туфли.

Поймав на себе взгляд эксперта, Валентина смутилась. Ей стало неудобно за свои промокшие ноги и грязь на брюках.

– Меня так быстро вызвали, что я не успела найти кроссовки. Не хотела, чтобы меня ждали, – объяснила она.

– Запомни, Валечка. Трупу все равно, сколько ждать – он труп. А если ты промочишь ноги, то это отразится на твоем здоровье. Беречь себя надо, – назидательно сообщил Потемкин.

Валя только насупилась. Осточертели уже эти отеческие рекомендации! И вот это уменьшительное «Валечка»! Все в ней видят дитя малое, а не специалиста. А то, что у нее на первом месте работа, а не собственная персона, так это ее плюс, а не минус.

– Сергей Викторович, как вы считаете, его могла убить женщина? – поинтересовалась Семирукова.

– Если смерть наступила от удара в висок острым предметом, то почему бы и нет? Чтобы швырнуть осколок кирпича в голову, много сил не надо. Вполне возможно, что Плюшев ее преследовал, она поскользнулась, упала и, защищаясь, бросила в него тем, что попалось под руку. Хорошо бы найти этот предмет.

– Темно, как у Малевича в квадрате! Ни черта не видно, – проворчал Небесов. – Пока солнце не взойдет, искать бесполезно.

– А если фонариком посветить? – робко предложила Валя – капитана она побаивалась из-за его острого языка.

– Толку от этого фонарика! На вот, возьми, развлекайся! – Михаил сунул Валентине карманный фонарик.

Валя принялась усердно шарить белым лучом по мокрой траве. Раньше ей не доводилось выезжать на осмотр подобных мест преступления, все больше доставались либо помещения, либо асфальтированные участки. А тут все сразу: ночь, пустырь, высокая трава. Поди найди иголку в стоге сена. Чтобы не обнаружить своей растерянности, следователь стала сосредоточенно изучать место вокруг найденного портфеля. Валя сразу же поняла, что Михаил прав – в предрассветных сумерках искать смысла нет, да и при свете солнца найти что-либо в таких условиях будет весьма затруднительно. И Потемкин прав – ничего бы не случилось, если бы ее подождали пять минут – надо было не лететь сломя голову, а достать кроссовки. Теперь у нее в туфлях противно хлюпает вода и брюки запачканы почти по колено. Хорошо хоть брюки черные, грязь не так заметна.

Семирукова спиной чувствовала, что все сейчас на нее смотрят и посмеиваются. Особенно эта парочка: ехидный опер Небесов и зануда эксперт. Но она ошиблась. Каждый занимался своим делом.

– А это что? – раздался голос Небесова. Оперативник что-то обнаружил в пышных зарослях лопуха. Он аккуратно, чтобы не стереть отпечатки, поднял выхваченную лучом мобильного телефона какую-то куклу размером с детский кулачок. Миша еще не понимал, относится его находка к делу или нет. Его внимание привлекла ее необычная форма: кряжистое туловище, потерявшее голову и одну из неказистых рук, с непропорционально большими ногами. – Кукла какая-то. Что за уродливые игрушки нынче выпускают!

– Дай сюда, – откликнулся Потемкин.

Эксперт приблизился к Небесову, взял у него куклу и с любопытством принялся ее рассматривать.

В корявом куске то ли камня, то ли глины угадывалась женская фигурка с большим животом, с большими ступнями ног, длинной рукой. На месте головы и второй руки – свежие сколы. В свете фонаря на одном из сколов Потемкин разглядел бурую полоску.

– Похоже на кровь, – предположил он.

– Это и есть орудие убийства? – заглянула ему через плечо Семирукова.

– Экспертиза покажет, – лаконично ответил Сергей и бросил взгляд на Валентину: «Н-да, послал бог следователя! Тургеневская барышня. И не матюгнуться при ней от души».

* * *

Последний клиент Плюшева Алексей Земсков – одутловатый мужчина лет шестидесяти, проживающий на Грушевой улице, ничем особо следствию не помог. Он ругался, сморкался в подол засаленной рубашки без пуговиц, обнажая выпирающее пузо.

– Да, вечером шестого числа приходил этот хрен безрукий устанавливать карнизы. Установил, как видите, вкривь да вкось! Халтурщик! В армии он у меня за такие художества из нарядов не вылезал бы! Зря ему деньги заплатил, все равно что на ветер выбросил. Сам бы все сделал гораздо лучше, если бы не радикулит, – ворчал Земсков. – Не заметил ли чего-нибудь подозрительного в поведении мастера? Заметил, а как же! Он постоянно глазами по сторонам рыскал, выглядывал, чего бы умыкнуть, но не тут-то было! Я его одного ни на минуту не оставлял. Но все равно на всякий случай проверил, на месте ли бумажник и часы, что мне подарили, когда я в отставку вышел, – Земсков провел грубыми пальцами по потрепанному ремешку часов на запястье. – Знаем мы их, проходимцев этих – одной рукой карниз криво вешаем, а другой – вещи в карман кладем!