# Танец на тлеющих углях

Инна Юрьевна Бачинская

Одно хорошо – сегодня он расстанется с Григорьевым. Скажет: никаких доказательств неверности жены предоставить не может, все ее передвижения и встречи носили вполне невинный характер… Рисуя картину прощания с клиентом, Шибаев понимал – могут случиться непредвиденные осложнения. Допустим, их с Ириной видели вместе и доложили банкиру. Тогда… последствия Шибаев представлял себе смутно. Жаль, он не рассказал ей, что супруг нанял его следить за ней! Он пытался, но она перебила: «Молчи, иди сюда!» А потом уже стало не до того…

Шибаев вошел в знакомый, слабо освещенный холл. Он решительно направился в комнату, движимый одним желанием – объясниться с Григорьевым как можно скорее. Тот лежал на диване, запрокинув голову и разбросав руки, в круге красного света. Шибаев с ужасом понял: перед ним труп…

© Бачинская И.Ю., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


> Хорошо живу, богато,
> Все умею, все могу,
> Как плясунья по канату,
> По судьбе своей бегу,
> Между небом и водой,
> Между счастьем и бедой…
> Получается красиво,
> Всем приятна красота…
> Миг один, одна неловкость – и на дне…

> «Хорошо живу, богато…».

> Вероника Тушнова

> Действующие лица и события романа вымышлены, сходство их с реальными лицами и событиями случайно и непреднамеренно.

> Автор


## Пролог

Заливистый щебет фальшивой райской птицы возвестил о приходе гостя. Женщина вздрогнула, взглянула на часы. Рассмеялась торжествующе и пошла в прихожую. Остановилась перед зеркалом, поправила длинные светлые волосы, расстегнула еще одну пуговку на блузке. Улыбнулась томно и загадочно. Снова раздался заливистый щебет. Она не торопилась открывать. Улыбаясь, все смотрела на свое отражение. Наклонила голову к плечу, взглянула лукаво. Провела ладонями по бедрам. Хороша!

Распахнула дверь и едва сдержала возглас досады. Идиотка! Нужно было посмотреть в глазок.

– Ты?

– Привет, – непринужденно произнес посетитель, нисколько не обескураженный холодным приемом. – Извини, я без звонка. Ты одна?

– Я занята, – сказала она, не изъявляя ни малейшего желания посторониться и пропустить незваного гостя. Стояла, раздувая ноздри от негодования – сподобил же черт припереться не вовремя… этого!

– Пролетал мимо, вспомнил кое-что… Думаю, тебе будет интересно.

– До завтра подождать нельзя?

– До завтра… Нельзя до завтра. Есть вещи, которые ждать не могут. И я решил… А ты что, гостей ждешь?

– Говори! – перебила она. – Что там у тебя?

– Прямо здесь? Может, пригласишь в апартаменты? Кстати, ты прекрасно выглядишь!

Женщина дернула плечом, отметая комплимент. Она колебалась, испытующе глядя на него. Наконец процедила недовольно:

– Но имей в виду, только на минуту. Я действительно занята.

– Конечно, конечно, занята, я понимаю, такая шикарная женщина не может быть свободна. – Он издал нервный смешок. – На маленькую минутку. Совсем крошечную! Мне хватит!

Не скрывая раздражения, она молча повернулась к нему спиной, направляясь в комнату, и в ту же минуту он накинул ей на шею шнурок и резко дернул. Она взмахнула руками, закричала придушенно, подалась назад. Он затягивал все туже, до боли в пальцах. Она рвала шнурок с шеи, ломая длинные ногти…

Когда все было кончено и он опустил ее на пол, раздался звонок в дверь. Убийца вздрогнул и замер в неловкой позе, боясь шевельнуться. Стоял, согнувшись, все еще протягивая к ней руки. Звонок заливался пронзительным радостным щебетом, который отдавался в нем, впиваясь колючками в виски, сердце, желудок. Он подумал, что его сейчас стошнит. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Женщина лежала неподвижно, разбросав руки. Ему показалось, что она смотрит на него, и он отвел глаза. Было слышно, как человек за дверью чертыхнулся сквозь зубы. Они были рядом – убийца и тот, кого она ждала, их разделяла только дверь. Гость позвонил еще раз. Потом в досаде ударил в створки кулаком. Убийца чувствовал его растерянность. Дорого бы он отдал, чтобы увидеть его лицо. Он распрямился, собираясь взглянуть в глазок, но не посмел – побоялся выдать себя.

Еще один звонок, недовольное чертыхание и – звук удаляющихся шагов. Гость не стал вызывать лифт…

## Глава 1. Что есть истина?

– Авот ответь-ка мне, Ши-Бон[1], как, по-твоему, истинны ли данные утверждения или ложны? – обратился к Александру Шибаеву, частному детективу, его друг, домашний философ и адвокат по бракоразводным делам Алик Дрючин. Он называл его полузабытым школьным прозвищем – Ши-Бон, все еще хранившим привкус далекого детства. Тогда один из них, рослый и крепкий, с утра до вечера гонял в футбол, а другой – тощий заморыш – с тоской за ним наблюдал, заложив пальцем страницу книжки, с которой не расставался. – Слушай! – Он откашлялся, поднес к лицу тонкий журнал с рассыпающимися страницами и с выражением прочитал: – «Яблоки более эффективны для утреннего просыпания, чем кофеин».

– Чего? – не понял Шибаев. – Просыпания?

Он лежал с закрытыми глазами на старом, в рытвинах и ухабах, диване. Что-то твердое упиралось ему в бок, но он терпел, ленясь переменить позу. Глаза его были закрыты не потому, что он хотел спать, а потому что ему до смерти осточертела трещина на нечистом потолке как раз над диваном. Бывшая жена Вера все уши прожужжала про эту трещину и в связи с ней о хозяйственности нового мужа, бизнесмена Славика, надеясь на пробуждение в Шибаеве здоровых соревновательных инстинктов, но напрасно. Не было в нем здоровых соревновательных инстинктов. И хозяйственных не было, и деловых. И деньги он не умел зарабатывать. И вообще… На что ему неоднократно пеняла бывшая жена. Ее вмешательство во внутренние дела Шибаева закончилось тем, что он поменял замок. Алик Дрючин крутился рядом и посильно помогал ему советами, но честно предупреждал, что последуют санкции. И как в воду смотрел. Вера обиделась, плюнула и перестала приходить, чтобы убрать или приготовить котлеты. У нее, правда, теперь не имелось ключа, но она могла бы прийти и в присутствии Шибаева. Ей было приятно думать, что без нее он пропадет. Она даже общим знакомым говорила озабоченно, что у нее душа болит за Шибаева (у нее была манера называть бывшего мужа по фамилии), что он, как малый ребенок, не способен сделать себе яичницу и когда-нибудь помрет с голоду, и давно бы уже помер, если б не она. А теперь даже звонить перестала, видимо, махнула на него рукой.

Адвокат Дрючин, привыкший давать советы за деньги, давал их Шибаеву задаром, по дружбе, хотя тот его советов не спрашивал. Алик советовал помириться с Верой, так как всегда питал к ней слабость, хотя и побаивался слегка. «Уж оч-чень она у тебя правильная, – говорил Алик. – Прет напролом, как… танк, того и гляди отдавит что-нибудь… гусеницей».

Вера, видная и красивая женщина, менее всего напоминала танк. Но у Алика было воображение художника, и, давая человеку характеристику, он имел в виду не столько внешние данные, сколько внутреннее его содержание.

– Какие яблоки? – не понял Шибаев.

– Ну, в том смысле, что утром лучше съесть яблоко, чем выпить кофе, – объяснил Алик.

– Ну и что?

– Тут спрашивается, истинное ли это утверждение или нет.

– Насчет яблок? Или кофе?

– Насчет того и другого. Что, по-твоему, эффективнее?

– Ты согласен на яблоко? Утром? Вместо кофе?

– При чем тут я? Я вообще яблок не ем. Они так хрустят, что меня мороз дерет по коже. Они спрашивают, как, по-твоему, это правда или нет?

– Какая разница, если ты все равно их не ешь!

– Да при чем тут я?! – завопил Алик, потеряв терпение. – В принципе! Речь идет об истине!

– Ах, об истине… Думаю, неправда.

– А почему?

– Я так чувствую. – Шибаев поерзал, стараясь устроиться поудобнее.

– А вот и правда! – торжественно произнес Алик. – Яблоки эффективнее!

– Это субъективное утверждение. Для тебя, может, и эффективнее…

Алик задумался.

– Ладно, – сказал он. – Это спорно. Слушай дальше: «Когда человек чихает, все функции его организма замирают». Правильно?

– Один мой клиент чихнул за рулем… – заметил Шибаев.

– И что?

– Влетел в киоск. Сломал челюсть, пару ребер и левую руку. Это не считая убытка киоску.

– Когда человек чихает, он закрывает глаза. Как и при поцелуе. Страховка хоть была?

– Была. Но там жулики…

– А то. Будем считать, что это утверждение истинно. Согласен? – Не дождавшись ответа, он продолжил: – «Большинство из нас хоть раз в жизни съели во сне паука».

– Чего?

– Паука съели во сне. Большинство из нас.

– Слушай, прекращай ерундой заниматься! – возмутился Шибаев. – Поговори лучше о смысле жизни. У тебя это лучше получается. Что за тупой журнал?

– «Курьер АРЮКСа». Причем на английском. Сразу перевожу. Неужели тебе неинтересно? А вот еще! Слушай! «Известно ли вам, что только два животных видят сзади себя, не поворачивая головы?» – Он сделал паузу, надеясь, что Шибаев хоть как-то выкажет заинтересованность. Не дождался и разочарованно закончил: – Кролики и попугаи.

– Разве попугай животное? – удивился Шибаев. – Что такое «АРЮКСа»?

– Тут нет обложки. Понятия не имею. Внизу страницы название маленькими буквами и без объяснения. А попугай… Ну, наверное, они имеют в виду животных в широком смысле. Все, что живое, – животные. Даже человек. Правда, интересно?

Шибаев не ответил.

– Спишь? – спросил Алик, откладывая листок. – Слушай, ну нельзя же так в самом деле. Жизнь продолжается, сколько можно! Ты посмотри только на себя! Тебе же ничего на хрен не надо!

Шибаев молчал и глаз не открывал, и было непонятно, слышит ли он Алика вообще.

– Позвоню Вере, – пригрозил тот.

– У меня новый клиент, – сказал вдруг Шибаев.

– Правда? – преувеличенно обрадовался адвокат. – Кто?

– Как обычно. Ты же знаешь, кто мои клиенты.

– Рогоносец?

– Да вроде того.

– Знаешь, Сашок, я тут надумал написать роман в духе Рекса Стаута, – вдруг ни с того ни с сего мечтательно сообщил Алик. – Можем скооперироваться, хочешь? Или в духе Гарднера. Там у него тоже один адвокат фигурирует. У тебя накоплен определенный опыт и у меня тоже. И название какое-нибудь эдакое… ностальгическое… ну, вроде «Последняя любовь». Или можно еще «поздняя» или «осенняя».

– А при чем любовь?

– Спрашиваешь! Знаешь, Сашок, как ни крути, любовь всегда вылезет, ибо это есть здоровая основа любого романа, – пустился в путаные объяснения Алик. – Что в жизни, что в романе. Даже политический памфлет – фигня без любовной интриги. Возьми этого гения, Ниро Вульфа, – у его правой руки все время какие-то любовные истории для оживляжа, то есть у его помощника. Оч-чень помогает! И вообще, как известно, все в жизни вертится вокруг секса и власти. И денег. И между прочим, я уже давно над этим думаю – нужен большой талант, даже гениальность, чтобы не сбиться на пошлость в постельных сценах, почему, спрашивается, одна заводит, а от другой ни холодно ни жарко, а иногда даже смешно? Видимо, есть кодовые слова, которые включают вторую сигнальную систему, и хороший автор…

– А детектив при чем? – перебил вроде бы заинтересовавшийся Шибаев. Даже глаза открыл.

– Детектив – основная сюжетная линия. А любовь – по принципу «все мы люди». Ты бы смог?

– Что?

– Написать детектив.

– О чем? О том, как я ищу сбежавших жен и собак? Или прошлогодний снег? О рогоносцах? О том, как я гоняюсь за пошлыми бабами и тем живу? Да меня с души от них воротит!

– Будь проще, Ши-Бон, это же работа, это на кусок хлеба. Мне моя тоже часто поперек горла. Ты даже не представляешь себе, сколько грязи в отношениях людей! А жадности!

– Почему не представляю? Очень даже представляю. Давно бы бросил, да куда идти? В охрану? В телохранители? Дворником? Только не надо насчет хобби, никакой хреновины про марки или бабочек, – сказал Шибаев угрюмо.

– Не буду. А кто твой клиент? – переменил тему Алик.

– Чмырь по имени Григорьев. Нужно походить за женой, говорит, нутром чую, спуталась с кем-то. Он по командировкам, а она не работает, дома сидит. Надо вычислить хахаля и представить доказательства супружеской измены. Хорошо бы захватить их в критический момент…

– Кто такой?

– Банк «Народный кредит», не то владелец, не то совладелец. Мне его биография без разницы. Анкеты для клиентов у меня нет. Пришел, принес ее фотографии. Заплатил. Нутром чувствую, надо было отказаться…

– С чего это вдруг? – удивился Алик.

– Уж очень пакостная вывеска у этого Григорьева. Такие, как он, чуть что, сразу бьют жене морду. Бандюк, но в приличном прикиде и при галстуке. Печатка на пальце.Легализованный, как ты любишь говорить. Уже прибегает к помощи закона, а не просто чистит супруге рожу. И при деньгах. Оставил залог, не торгуясь. Даже не поморщился. Швырнул деньги на стол. Потребовал отчета за каждый день.

– Понятно, – вздохнул Алик и произнес сентенциозно: – Мы с тобой, Ши-Бон, ассенизаторы. Мир несовершенен, и нужно принимать его…

– Я не против быть ассенизатором, – с досадой перебил Шибаев. – Но с души воротит.

– Что еще? – строго спросил Алик. – В чем дело?

– А то, что замочит он ее в состоянии аффекта, а я пойду в свидетели – действительно, мол, был такой, обращался за помощью, очень переживал и желал знать истину. А ты его отмажешь. Или Пашка Рыдаев. Вам, брехунцам, лишь бы бабки.

– Я тебя умоляю! – Адвокат всплеснул руками. – Таких свидетелей у него как собак нерезаных. Любой дружбан почтет за честь. Можешь мне поверить, уж я-то насмотрелся. Не бери в голову. Покажи лучше женщину! Красивая хоть? – Алик пропустил мимо ушей упрек в отмазке преступников.

– Не знаю, не присматривался. Фотографии в портфеле.

Алик покопался в шибаевском портфеле, нашел снимки. Долго рассматривал. Потом сказал:

– Интересная. Нервная, тонко чувствующая личность.

– Тонко чувствующая личность не пошла бы замуж за Григорьева.

– Деньги, Ши-Бон, большое искушение, – Алик печально покачал головой. – Не суди и не судим будешь! Жизнь соткана из компромиссов. Деньги – это комфорт, это, если хочешь, свобода. Не говоря уже о шмотках. Так что, кто без греха, давайте бросьте камнем. А ты, Сашок, понимаешь, прямо как… Марат или Робеспьер, честное слово! Будь проще!

– Да никого я не сужу! – резко сказал вдруг Шибаев, видимо, что-то из словес Алика все-таки до него доходило. – Я просто не хочу этим заниматься, понимаешь? Я виноват, дал слабину, получил по заслугам. Но сколько можно? Всю оставшуюся жизнь?

Понятно, что ж тут непонятного… Алик Дрючин замолчал и стал думать о том, что сейчас Шибаев злится и, наверное, сравнивает себя с Григорьевым, у которого есть работа, деньги и женщина, а у него нет ни первого, ни второго, ни третьего. И классово чуждый ему Григорьев отдает приказы, швыряет, не глядя, эти самые деньги и считает себя выше его во всех отношениях. В жизни много несправедливости, думал философски Алик. Иногда плата за ошибки бывает слишком высокой. Не за все, правда, тут же одернул он себя, а за те, которые не удалось скрыть. И в этом главная несправедливость – расплачиваются не за ошибки вообще, в принципе, а лишь за те, которые вылезли на поверхность по дурости или досадной случайности. Ему было жаль Ши-Бона – но что поделаешь? Из-за нелепого стечения обстоятельств, минуты слабости Ши-Бон взял эти проклятые деньги! А кто из нас не подвержен минутам слабости? И все. Крест на карьере. Спасибо, замяли. Грешат все, но не все попадаются. Шибаеву не повезло. А жаль, потому что он, по мнению Алика, профессионал-сыскарь, и сыск – его призвание. Собакой-ищейкой он был, которую никто и ничто не собьет со взятого следа. Волкодавом. А для работы частного детектива нужна гибкость, которой у Шибаева не наблюдается. Гибкость и четкое понимание своего калибра. Знает Алик парочку частников, вполне довольных жизнью. А у Шибаева калибр другой, и понимание этого заставляет его презирать и работу, и клиентов. Ему бы сейчас красивое убийство, серийного маньяка, хищения в особо крупных размерах – хорошо бы из музея! Щелкнул бы, как орех. Алик вздыхает. Шибаев напоминает ему волка, который хочет мяса, а приходится жрать траву, потому что ничего другого нет. И жена бросила, Вера, которую Алик побаивается, но тем не менее восхищается, хотя сам бы рванул от такой как черт от ладана. Сильная личность, верховный главнокомандующий, генералиссимус. А женщина должна быть слабой и нежной, считает идеалист Алик. А если не слабая и не нежная, то пусть хотя бы притворяется таковой – трудно, что ли? И всем приятно. Вера, удрученная хилыми заработками и ненормированным рабочим днем мужа, пыталась устроить его на доходное место, в охрану, кажется, убеждала, требовала, спорила, а он ни в какую.

И тут еще эта история с подругой детства… Подумаешь, несчастная любовь! А кто сказал, что любовь непременно должна быть счастливой? По теории вероятности пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят счастливых на пятьдесят несчастных. Вот у него, Алика, почти все любови несчастные, ну и что? Вешаться теперь из-за этого? Беда Сашки в сильном характере, думает Алик. Кремень, однолюб, как вобьет себе в голову…

– А Плюто? – осторожно спросил он. Плюто, по прозвищу Гений Дзюдо, был в свое время тренером Шибаева по самбо и в силу обширных знакомств во всех сферах жизни и экономики помогал иногда ему с серьезными клиентами.

– В курсе, – ответил Шибаев. – Пока ничего.

– Если тебе нужны деньги… – ни с того ни с сего ляпнул Алик неожиданно для себя.

– Не нужны. Спасибо. Что там еще пишут?

– Где?

– Ну, в этой твоей, как ее… или его? «АРЮКСе»?

– Тебе действительно интересно?

– Интересно, – вздохнул Шибаев. – Еще как. Читай!

– «Средний возраст домашней мухи примерно один месяц», – прочитал Алик и замолчал. Читать дальше у него не хватило сил. Пишут всякую фигню, бумаги не жалко. Он снова взял в руки фотографии жены банкира Григорьева, у которой, как муж подозревал, имелся роман на стороне. Снимков было четыре – три цветных, каких-то школярских – на даче, в лесу, около газетного киоска. Ни ракурса, ни четкости, снято одноразовой «мыльницей», не иначе. Раньше фотография была искусством, теперь стала доступной попсой. Хотя, тут же подумал Алик, справедливости ради нужно отметить, мастера еще есть. Есть! Немного, не так, как раньше, но имеются. Он сам в свое время, в бытность еще студентом… Алик задумался ностальгически. На антресолях в коробках из-под обуви полно старых фотографий – одна из «бывших» засунула их с глаз долой, ревновала, видите ли. А может, и вовсе выбросила. Надо бы проверить. Говорила, одни голые бабы на фото, разврат, караул! «Голые бабы»! Фи, как грубо! Не голые, а полураздетые. Акт. Господи, и ведь любил же ее! Даже гордился, что онатак ревнует, дурак! И не заметил, что петля все туже и туже стягивает горло. Да, с ними глаз нужно держать востро. Не давать власти. Вот Ши-Бон, например, хоть и несчастлив в любви, а власти им не дает и на голову себе сесть не позволяет. Держит дистанцию и до разборок не унижается. Однажды, когда Вера уж очень сильно его достала, молча взял (не схватил, а спокойно взял!) туристический топорик и шарахнул через всю кухню в дверной косяк. Попал! До сих пор метка видна. Вера сказала: «Псих», – но на время отстала. Вот у кого надо поучиться. Алик покосился на друга. Тот по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Не то уснул, не то переживает.

Четвертая фотография была черно-белой и самой удачной, с точки зрения Алика. Красивой эту Григорьеву… Кстати, как ее зовут? Он потянул к себе шибаевский портфель. Достал записную книжку, снова покосился на спящего. Тот мирно сопел, даже всхрапнул вдруг. Алик раскрыл книжку на букве «г». Григорьева… Григорьева… Есть! Ирина Сергеевна. Адрес, телефон, номер машины.

Да, красивой эту Ирину Сергеевну, пожалуй, не назовешь, но что-то в ней есть. Темные длинные волосы, выразительные темные глаза. Голова повернута чуть вбок, видно правое ухо и длинная серьга, чуть не до плеча. Выражение лица…

Алик затруднился в выборе слова, что с ним случалось редко, почти никогда. Не печальная, нет… Серьезная? Тоже нет. Задумавшаяся. Ушедшая в себя. Пожалуй. Ни намека на улыбку. Крупный рот сжат. Темное платье, черное, скорее всего. Единственное украшение – длинная, как подвеска, серьга. Не поймешь, золотая или серебряная и что за камешки. Для драгоценных крупноваты, пожалуй. Янтарь?

«Жертва!» – вдруг пришло Алику в голову. Брови вразлет, не выщипанные, а свои, естественные, что довольно странно и говорит о… цельности? Рот без улыбки. Единственная серьга. Именно! Потому что единственная – вдруг осенило его. То есть их, разумеется, две, но видна только одна. А вот если бы были видны обе… Мысль вилась вьюном и не давалась. Как будто чего-то не хватает, вдруг сообразил Алик. Какая-то…незавершенность. Но именно эта незавершенность воспринимается естественнее, чем если бы их было две! Недосказанность. Даже намек… жертвенное ожидание? Жертвенное ожидание развязки! И трагичность в сжатых губах, во взгляде в никуда. Именно!

В Алике Дрючине увядал поэт – идеалист и декадент. Вообще существовало как бы два взаимоисключающих Алика – один трепетный и тонко чувствующий, а другой – адвокат, и эта двойственность его натуры приводила иногда к странным результатам. Например, будучи циником, он вдруг безумно влюблялся, причем в самых заурядных женщин, в которых на короткое время ему удавалось разглядеть королеву. Потом все становилось на свои места, и Алик шумно удивлялся, как он мог снова так промахнуться. И клялся Шибаеву, что в любовных комедиях он свою шутовскую роль отыграл на всю оставшуюся жизнь. А потом все повторялось сначала. Алику было легче, чем Шибаеву, – боль и разочарование он бурно выговаривал до дна, запивал коньяком или водкой, а потом, опустошенный и слегка нетрезвый, шарил взглядом в поисках новых приключений. А Шибаев молчал, стиснув зубы, душу не открывал. Алик, к своему разочарованию, так и не знал толком, что же произошло у него с Ингой в Нью-Йорке, и умирал от любопытства.

Он разлил в стаканы остатки водки, сунул пустую бутылку под стол. Позвал негромко: «Сашок!», но Шибаев не откликнулся. Алик прислонил фотографию женщины с одной серьгой к шибаевскому стакану. Кивнул ей и выпил залпом. Поморщился, крякнул не от неприятного ощущения, а, наоборот, ему стало хорошо! Шибаев, видимо, уснул. Женщина с фото пристально смотрела на Алика, и ему казалось, она просит его о чем-то, намекает, призывает…

Хотя Алик Дрючин и был циником в силу профессии, но где-то глубоко внутри сидела в нем чистая вера в некуюконечную справедливость, не правосудия, нет, не людскую, а справедливость судьбы, что ли? Он не верил в Бога, то есть не верил в общепринятом смысле слова, но на самом деле допускал – что-то, возможно, есть… где-то там. Или кто-то, кто должен в конце концов разгрести всю эту грязь.

Каждый придумывает себе Бога в силу своего разумения, жизненного опыта, даже образования. Вера или скорее надежда Алика Дрючина на конечную справедливость и была его неосознанным Богом, хотя с точки зрения этого Бога-справедливости, был он, Дрючин, большим грешником. И теперь, глядя на женщину с одной серьгой, он думал, что… что… Мысль все вилась, струилась, как быстрый ручей, и не давалась.

– Ваше здоровье, Ирина Сергеевна, – пожелал ей смирившийся с невозможностью додумать «струящуюся» мысль Алик. – И удачи вам!

Водка была вся выпита. Шибаев спал. Алик, поколебавшись, взял его полный стакан. Прислонил фото к своему пустому. Выпил. Успел подумать еще, может, позвонить ей, предупредить о замыслах супруга? Но сон, усталость и алкоголь сморили его. Алик уронил голову на руки и тоже уснул…

Большой рыжий котяра возник на пороге комнаты внезапно, как привидение. Неторопливо подошел, бесшумно вспрыгнул на стол. С достоинством доел остатки колбасы на тарелке. Понюхал спящего Алика, фыркнул презрительно. Старательно умылся, сидя на столе. Морда у него была вполне бандитская, правое ухо разорвано, а широкий нос в боевых шрамах. Звали кота Шпана, и был он, как однажды пошутил Дрючин, вроде того кота из сказки, который достался в наследство третьему сыну мельника. Вера, поделив имущество с бывшим мужем, отказалась забрать Шпану. И с тех пор двое сильных мужиков, Шибаев и его кот, мирно сосуществовали на единой территории, не наступая друг другу на горло, не воспитывая, не приставая с дурацкими претензиями. А о бантиках, декоративных ошейниках, звоночках и других идиотских бабских финтифлюшках вообще речи не было. Форточка на кухне открыта в любую погоду, зимой и летом. Шпана, нагулявшись, возвращается домой, ест что подворачивается под лапу, зализывает следы драк и заваливается спать на бугристом старом диване.

Закончив умываться, Шпана прыгнул со стола на диван, прошелся по животу Шибаева, пользуясь тем, что тот спал, притулился сбоку и тоже погрузился в сон…

Даже умиление брало при взгляде на них – хорошая мужская компания, холостяцкая, погуляли и честь знают. Ни скандала тебе, ни мордобоя…

## Глава 2. Женщина

Роскошное бабье лето царствовало – яркое, солнечное, с сияющими синими небесами, пронизанное тонкими нитями невесомой паутины. Подарок природы перед долгой холодной зимой. Хотя какие сейчас зимы! Уже и не помнит никто настоящей зимы с морозами, снегами, буранами. Может, потому и народ стал похлипче, избаловался, вечно с насморком, гриппом, простудами.

Александр Шибаев сидел в засаде в сонном маленьком парке напротив дома банкира Григорьева. Ожидал его жену, заподозренную в супружеской измене. Деревья почти облетели, парк был тих и прозрачен. Уже случались утренние заморозки, и в траве сверкали капли растаявшего инея. Воздух был свеж, все в нем виделось резко, без летней знойной дымки. Улицы, дома, даже машины были чисто вымыты затяжными дождями, предшествовавшими бабьему лету.

Вчерашняя засада не увенчалась успехом. Ирина Сергеевна так и не вышла из дома. Шибаев позвонил по номеру домашнего телефона, оставленному Григорьевым, предполагая, что мог просмотреть ее. Она ответила, и он назвал первое попавшееся имя. Ирина сказала, что он ошибся, и положила трубку. В том, что это она, сомнений у Шибаева не возникло – Григорьев сказал, что домработницы не держит. Зачем, если жена не работает? Это показалось странным Шибаеву, знавшему, что бывают домработницы и при неработающих женах, были б деньги, а Григорьев производил впечатление человека с деньгами. Не говорил ли факт отсутствия домработницы о натянутых отношениях в семье? Или о скупости Григорьева? Хотя это с равной долей справедливости могло говорить и о других вещах. Например, о том, что хозяйка любит пылесосить и готовить. Бывает и такое, разве нет? Или вообще ни о чем не говорить.

Он рассеянно скользил взглядом по улице, чувствуя себя не в своей тарелке то ли из-за ночи, проведенной на старом диване, то ли из-за вчерашних излишеств с Аликом – они выпили на двоих литровую бутылку «Абсолюта». А что, собственно, такое, литр водки для двоих крепких мужиков, если подумать? Ничего. Но если три дня подряд, то… чего. И головка бо-бо, как говорит адвокат Дрючин. И в сон клонит, и бок до сих пор чувствует диванную пружину. Давно пора выбросить эту рухлядь, стыдно, если кто зайдет. Может быть, зайдет. Когда-нибудь.

Шибаев едва не пропустил ее. Ирину Сергеевну Григорьеву. Она вышла из подъезда, постояла на тротуаре, словно раздумывая, куда направиться. Взглянула на небо. Фотография ничего не говорила о ее росте. Ирина Сергеевна имела рост высокий, да еще и каблуки добавляли. Белое широкое пальто, стоячий ворот белого свитера, коричневая сумка через плечо. Длинные волосы собраны в пучок и связаны черной бархатной лентой. Она сунула руки в карманы и пошла к центру города гуляющей походкой человека, которому идти, во-первых, не к спеху, а во-вторых, и вовсе некуда. Рассеянной походкой, если походка может быть рассеянной. Надолго застывала у витрин, рассматривая с равным вниманием платья, цветы, белье, коробки с конфетами, кастрюли и пылесосы.

Зашла в кафе «Белая сова». Прошла к свободному столику в глубине, села. Видимо, бывала здесь раньше. «Белая сова» – это ночной клуб, но днем работает как кафе, и кофе здесь очень хорош. Шибаев подумал, что там ее уже поджидает друг. Вот и все, что требовалось доказать. Счетчик включится, и время пойдет. Но он ошибся. Ее там никто не ждал. Она заказала кофе и пирожное. Положила в чашку сахар, попробовала с ложечки, сморщив нос – горячо! Положила еще. Шибаев не понимал женщин, которые не кладут сахар в кофе, и считал, что здесь больше позы, чем заботы о фигуре. Вера, бывшая жена, в один прекрасный момент тоже перестала потреблять сахар, что его почему-то раздражало. Она с удовольствием вскрикивала – ах, нет-нет, мне без сахара, когда они бывали в гостях, чем вызывала дурацкое восхищение и дурацкие вопросы. Он же из-за духа противоречия высыпал себе в чашку полсахарницы, а потом не мог пить получившийся сироп. При всем при том чай он пил все-таки без сахара – прочитал где-то, что сахар убивает его целебные свойства.

Он тоже заказал кофе и бутерброд с копченым мясом. Ирина копалась в сумке, доставая что-то. Сейчас позвонит, догадался Шибаев. Но снова ошибся. Мобильника из сумки не последовало, а последовал блокнот. Она пролистала его, нашла чистую страницу и стала что-то писать. Не забывала при этом отпивать кофе и откусывать от пирожного. Иногда застывала надолго, задумавшись. Похоже, сочиняла стихи. Или составляла список продуктов к обеду.

Они просидели так полтора часа. Шибаев выпил три чашки кофе и съел три бутерброда. Его душа требовала динамики, но динамики не было. А была сплошная стагнация, как говорит Алик Дрючин. Наконец женщина поднялась. Надела пальто, небрежно брошенное на соседний стул, поправила волосы. Шибаев отвел взгляд, когда она проходила мимо. Выждал пару минут и тоже вышел.

Еще около часа они гуляли по улицам. Потом сидели в городском парке. Потом покупали виноград. Снова сидели, на сей раз на набережной, глядя на проплывающие пароходы и катера. Небо отражалось в речной воде, и она стала ярко-синей. Было необычно тепло для конца октября. Пароходики гудели басом, катера поднимали волну. Кричали дети на игровой площадке рядом, мальчишки гоняли на велосипедах и роликах. А она все сидела. Шибаев подумал, что ей не хочется домой. Потом она купила булочку с повидлом у тетки с тележкой. Ела, наклонившись вперед, чтобы не обсыпаться сахарной пудрой. И наконец около пяти вечера, когда стало уже свежеть и загорелось малиной небо на западе, она пошла домой. Причем забыла на скамейке пакет с виноградом. Шибаев чуть было не окликнул ее, но сдержался. И с чувством облегчения проводил до дома. В окнах квартиры горел свет – значит, банкир Григорьев уже дома. Можно считать, что дежурство он, Шибаев, сдал, а тот принял. Рановато что-то банкир сегодня. Соскучился по семейному уюту, не иначе…

* * *

Оперативная часть дня закончилась, и Шибаев отправился в «офис», который делил с адвокатом Дрючиным. Алик был еще там, как всегда элегантный, в дорогом костюме и красивом галстуке, чем выгодно отличался от одетого в старую куртку и джинсы Шибаева. Благоухал туалетной водой. С точки зрения Шибаева, Алик слишком уж увлекался парфюмерией и от него всегда несло, как от дешевой шлюхи. Однажды Александр так ему и сказал, на что Алик хладнокровно заметил, что хороший адвокат и есть дорогая шлюха. Ценится за опыт, доступен, но дорог.

Физиономия у Алика была помятая и серая не то от усталости, не то от вчерашних возлияний. И щетина вечерняя уже пробивалась, усиливая общую серость. При виде Шибаева он обрадовался и спросил:

– Ну, как?

– Никак, – ответил Шибаев, валясь в кожаное кресло, подаренное Алику однажды благодарным клиентом, владельцем мебельной фабрики. В отличие от Дрючина выглядел он прекрасно – посвежел на воздухе и даже слегка подзагорел на нежарком осеннем солнце.

– Что Ирина Сергеевна? – уточнил Алик, сгоравший от любопытства.

– Ничего. Гуляли по городу, сидели в парке, смотрели на реку.

– А… общее впечатление?

– Черт ее знает, – искренне ответил Шибаев. – По лавкам не ходила, знакомых не встречала, бродила без цели. Даже не звонила никому. Можешь представить себе женщину, которая за весь день ни разу не позвонила по мобильнику? Я даже не уверен, что он у нее есть.

– То есть ты хочешь сказать, что наличие любовника предполагает хоть какой-то интерес к жизни, а в ней такого интереса ты не заметил, так?

– Складно излагаешь. Не заметил. Пустота.

– Ты знаешь, Ши-Бон, я сразу понял, что она какая-то нестандартная. И эта одна серьга…

– Почему одна? – удивился Шибаев. – Две. Длинные такие.

– Янтарные?

– Не похоже. Вроде разноцветные стекляшки. Я сделал фотографии.

Следующие полчаса они рассматривали на экране компьютера фотографии женщины. В «Белой сове» за кофе, с блокнотом. «Что, интересно, она пишет?» – бросил Алик в никуда. У витрины магазина. В парке на скамейке. Ирина Сергеевна сидела с закрытыми глазами, запрокинув голову, подставив лицо нежаркому солнцу. Загорала. На этой Алик задержался дольше всех. На следующей фотографии она сидела на скамейке на набережной. Смотрела на реку. Потом ела булочку с повидлом – сахарная пудра на щеке и подбородке.

– Да… – разочарованно протянул Алик, ожидавший интриги. – Какая-то она… Неужели у нее нет подруг? Какая-то неприкаянная. Смотри, ни разу не улыбнулась, лицо спокойное, никаких эмоций… Все по фигу.

– Ага, – согласился Шибаев.

– И серьги действительно похожи на стекляшки. Я думал, янтарь. Причем разноцветные. И не золото…

– Но смотрятся ничего, красиво – заметил Шибаев. – Она высокая…

– А пальто шикарное, и сумка. – Алик был неравнодушен и к красивой одежде. – Волосы шикарные! Крашеная?

– Ты еще спроси насчет парика, – буркнул Шибаев. – Откуда я знаю?

– Художница… – сказал вдруг Алик.

– Кто?

– Твоя Ирина Сергеевна.

– Почему художница? – не понял Шибаев, решивший, что Алик передает общее впечатление от нее, что-то, видимо, рассмотрел такое… художественное. Так иногда говорят – ну, дает, ну, артистка! Ну, художница!

– Она художница, – повторил Алик. – В прошлом, до замужества.

Шибаев воззрился на приятеля. Алик, изогнув бровь, улыбнулся неуверенно. Кашлянул и сказал, не глядя на него:

– Я тут пробил по своим каналам этого Григорьева.

– Ну и?..

– Действительно, есть такой. Банк «Народный кредит». Их там двое, совладельцев, Григорьев и еще один, некий Воробьев. Начинали втроем, но третий погиб три года назад в автокатастрофе – слетел с моста в реку. Экспертиза установила, что он был пьян. Ходили слухи, что это заказуха, но доказать ничего не удалось. Он был в машине один, упившийся в хлам, и никаких тебе выведенных из строя тормозов или взрывчатки. Ехал на дачу. Дорога была скользкая, шел мокрый снег. Пробил ограждение моста и слетел. Был свидетель, который и позвонил в милицию. Партнеры – Григорьев и Воробьев – вскоре выкупили у вдовы его долю и партнерствуют до сих пор.

– С чего вдруг стал выяснять? – спросил Шибаев, ухмыляясь. – Женщина понравилась?

– Ну, как тебе сказать… – промямлил Алик. – Понравилась, наверное. Что-то в ней есть такое… – Он посмотрел на потолок. – …Необычное. – Помолчал немного и сказал: – Они женаты восемь лет. Детей нет. Брак не особенно удачный, но наверняка никто ничего не знает. Григорьев грубый, жесткий, напористый мужик, «прет, как дикий кабан», по выражению моего… источника. Не столько умный, сколько хитрый, силен смекалкой. Источник уверен, что Григорьев приложил руку к автокатастрофе, потому как способен на все. И женщины у него постоянно, причем он даже особенно не прячется. Хозяин жизни. Жена в тени, на людях они вместе почти не бывают…

Некоторое время они сидели молча, глядя друг на друга. Шибаев наконец пожал плечами – видимо, Алик уже видел себя знаменитым адвокатом, героем криминального романа, а клиентку – несчастной жертвой преступного мужа.

– Ты там осторожнее действуй, – попросил Алик. – Будь начеку. Мне кажется, он действительно что-то задумал. Хитрая скотина!

Шибаев снова пожал плечами, но промолчал. В отличие от Алика он не думал, будто хитрая скотина Григорьев что-то задумал. Вчера брякнул так с досады, от жизненного разочарования, уж очень морда несимпатичная у этого Григорьева. Хамская морда, можно сказать. Но таких много, и необязательно все убийцы. Обычное дело. Реальная действительность, и в результате грязный бракоразводный процесс, выкручивание рук, обливание друг друга помоями. Алик хороший мужик и опытный адвокат, но его иногда заносит, особенно в отношениях с женщинами. Какой-то нездоровый идеализм невесть откуда берется.

Шибаев так же молча отобрал пять снимков. Потом отстукал «оперативную сводку». Перечитал, вложил в конверт, надписал.


Из «офиса» они вышли вместе, и всю дорогу Алик болтал о любви, одиночестве, даже стихи читал. Шибаев слушал вполуха, ему хотелось спать – давал себя знать день, проведенный на свежем воздухе.

Дрючин все бубнил про Ирину, и Шибаев подумал, что это неспроста. Год назад у Алика случилась очередная несчастная любовь, он плакался ему в жилетку и кричал, что никогда! ни за что! чтоб ему провалиться на этом самом месте, пусть он будет трижды проклят, если когда-нибудь опять, в обозримом будущем!

Был в той истории и положительный момент – они не поженились официально, а потому обошлось без изнурительного судебного марафона.

И вот, похоже, рецидив. Тоска в глазах, трепливость, стихи о любви, долгое изучение фотографий женщины с одной серьгой. Снова глупая надежда воспаряет, побеждая опыт и здравый смысл.

* * *

…Клиент был придирчив. Клиент был высокомерен, самоуверен, шикарно одет – эдакий хозяин жизни, оседлавший удачу, а кроме того, с маникюром. Знала Рокся эту породу – надувают щеки, все им не то, все им не так. Она с улыбкой выслушивала занудные замечания и пожелания, мягко, без нажима объясняла достоинства квартиры, приглашала полюбоваться видом из окна и время от времени повторяла, что такой товар – только для понимающего и знающего толк человека. Не очень тонкая лесть, но, как правило, действует. Все считают себя понимающими и знающими толк.

Клиент – господин Басов, вернувшийся на родину после долгого отсутствия, как он обронил вскользь, желал что-нибудь эдакое. Он шевелил пальцами в воздухе – солидное, в небольшом доме, упаси боже, не в этих навороченных новостройках, разумеется, в центре, желательно парк поблизости… и вообще!

Он исподтишка разглядывал брокера; она чувствовала его жадные взгляды, внутренне забавляясь. Она привыкла к тому, что представители сильного пола глупеют в ее присутствии.

«Хороша, – думал меж тем господин Басов, вдумчиво хмурясь и делая вид, что внимает ее словам и рассматривает вид из окна. – До чего же хороша, чертовка! Волосы, как вороново крыло, глаза синие, чудо, чудо! А имя! Роксана… Прекрасное имя, под стать ей. Восточный колорит… всякие там серали, гаремы, наложницы… пряные, тонкие, чувственные удовольствия».

– Роксана… где тут у вас подают хороший кофе? – произнес он внезапно слегка осипшим голосом. – Выпьем по чашечке, обсудим наши дела.

«Наши дела» прозвучало интимно и многообещающе.

– Мне еще на работу, – сказала Роксана и улыбнулась уголками губ. Ответ вполне дипломатичный – ни да ни нет.

– Хотите, я позвоню вашему начальнику, что вы задержитесь?

Рокси рассмеялась. Нет!

…Они сидят за столиком почти пустого кафе. Мужчина вполне очарован и «распушил хвост», как называет это состояние Рокся. Рассказывает о своей картинной галерее, о тоске по родине, которая всегда здесь – он прикасается рукой к сердцу. Потом, словно невзначай, кладет ладонь на ее руку. Она нравится ему все больше и больше. Красива, прекрасно одета, безупречные манеры. Простой риелтор, кто бы мог подумать… Он невольно вздыхает, вспомнив о жене. У него скорое воображение, ему мнится уже красивая квартира где-нибудь в центре, шикарно обставленная и задрапированная, куда будет приходить эта девушка… Роксана. Ждать с нетерпением его приездов и являться к нему! Он будет часто звонить ей, из Германии, рассказывать о галерее, о том, что безумно соскучился, безумно хочет видеть ее, готов все бросить к чертовой матери и лететь к ней немедленно. Он удивлен, даже поражен, так как считает себя рассудочным и выдержанным человеком, а тут такой внезапный эмоциональный всплеск! Такая… нерастраченность чувств! Бывшая родина влияет, не иначе.

На лице Рокси скука, замаскированная приветливой улыбкой. Она видит господина Басова насквозь.

## Глава 3. Мертвая зыбь

Следующий день оказался похож на предыдущий. Григорьева сидела на набережной, пока не пошел дождь. Тогда она неторопливо побрела домой. Зонта у нее не было. Волосы намокли, обвисли по плечам. Белое пальто потемнело. Она даже не пыталась остановить такси – двигалась как автомат. Шибаев долго стоял под деревом напротив ее дома, смотрел на окна. Благо дождь оказался несильным, так, водяная взвесь в воздухе. Скучно. Тоскливо. И желание – а не послать ли супругов куда подальше и не начать ли жизнь сначала, стучало в сердце Александра как пепел Клааса. Григорьева несколько раз подходила к окну, смотрела на мокрый парк. Неужели чувствует слежку, думал Шибаев, задвигаясь за дерево. Ему казалось, что она не знает, чем себя занять. Бесцельно бродит по квартире, точно так, как бесцельно бродила по парку и набережной. Ждет чего-то? Как сказал Алик – неприкаянная какая-то. И не похоже, что у нее кто-то есть. И уж явно она женщина не для Григорьева. Таким простым парням, как он, нравятся веселые и заводные, а в Ирине веселья мало. Шибаев вдруг подумал об Инге. Ничего общего между двумя этими женщинами нет: Инга – тонкая, светлая, радостная, а Григорьева – наоборот. Но есть, значит, что-то общее, раз он вспомнил. Хотя, разве он не помнит и не думает о ней постоянно? И все еще надеется, дурак. Надеется неизвестно на что. На чудо. На «вдруг» надеется. Поразмыслив немного, Шибаев решил, что это, должно быть, оттого, что обе… растеряны. Инга была растеряна, металась между ним и… тем, и он, Шибаев, ее даже пожалел. И эта… нет, эта не мечется, но тоже растеряна. Инга все не могла принять решения. И эта, похоже, что-то решает. И не знает, как решить. Оттого и бродит – будто неприкаянная.

Шибаев поднял воротник куртки, почувствовав, что продрог. Было все еще довольно тепло, но сырость пронизывала до костей. Он прекрасно понимал, что все его домыслы, скорее всего, не имеют ничего общего с реальностью, но ведь нужно занять себя хоть чем-то, сидя в засаде. Григорьева снова подошла к окну, замерла, сложив руки на груди. Шибаев опять отодвинулся за дерево, хотя понимал, что увидеть его оттуда невозможно. Начинало смеркаться. Размытый мир погружался в туман и постепенно исчезал. Шибаев плюнул и решительно зашагал домой.

Адвокат Дрючин, разумеется, был тут как тут, сгорая от нетерпения. Выслушал скупой отчет Шибаева и, убедившись, что вина подозреваемой все еще не доказана, снова повторил, какая она, эта Григорьева, нестандартная и необыкновенная. Ирина Сергеевна. Шибаев внимал рассеянно, поминутно чихал, из носа текло. Алик отправился на кухню, где принялся шарить в холодильнике в поисках закуски, и продолжал развивать все ту же тему. Шибаев, не дождавшись его, уснул. Алик не умолкал и даже прочитал сонет Шекспира, свой любимый, чего Александр уже не услышал. Утомленный свежим воздухом и простуженный, он крепко спал. Разочарованный Алик потряс его за плечо, потом уселся за стол пить чай. Он принес с собой коньяк, но выпивать без друга не хотелось. Не пилось в одиночку.

Он задумчиво сжимал в руках приятно горячую кружку и снова рассматривал фотографии Григорьевой, воображая себе ее голос, смех, походку. Глуховатый негромкий голос, глуховатый негромкий смех. Художница. Источник не знал, в каком жанре, и Алик придумал, что она пишет пейзажи, немного мрачные, какие-нибудь развалины, заросшие кустами ежевики и шиповника, старые мрачные кладбища, покосившиеся кресты, тонко чувствует и… вообще. Видел он нечто подобное у одного немца… как его… Каспар… Черт, фамилию забыл. Каспар такой-то – он еще подумал, что художник с большим приветом. А сейчас вдруг вспомнил его почему-то – печаль в глазах Ирины Сергеевны навеяла, не иначе. С такой женщиной хорошо бродить в дождь по городу или в лесу. Тут ему пришло в голову, что и в молодости он терпеть не мог бродить под дождем, какие прогулки в дождь? А теперь и подавно. А поэтический штамп остался – прогулки в дождь, запах дождя, шуршание мокрых листьев. Псевдоромантика, особенно в его зрелом возрасте. Другое дело – поужинать в хорошем ресторане, а после ужина, так и быть, минут десять побродить, чтобы растрясти съеденное и выпитое, рассуждая о природе, горных лыжах, утренней пробежке по парку. И – домой!

# Примечания

1

Читайте об этом в романе Инны Бачинской «Магия и….» и «Голос ангельских труб», издательство «Эксмо».