# Последний адмирал Заграты

Вадим Юрьевич Панов

Давно затерялся в глубинах Пустоты Изначальный мир, и память о нем сохранилась только в древних легендах. Эпоха сменяла эпоху, возникла и рухнула великая Империя, достижения алхимии позволили летать сквозь Пустоту и вновь связали расселившихся по Вселенной людей.

Но ничто не в силах побороть извечное стремление к власти и наживе. И когда в пустынях Заграты были обнаружены несметные запасы нефы, планета погрузилась в кровавую пучину бунта и гражданской войны. А в эпицентре этой безумной круговерти оказался межзвездный скиталец Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур – адиген из рода даров, командор Астрологического флота и бамбадао.

(Согласно желанию правообладателя, сейчас вы можете приобрести текстовую версию книги – без внутренних иллюстраций.)

Больше интересных фактов об этой книге и вселенной Герметикон читайте в ЛитРес: Журнале

## Пролог, в котором, как это часто бывает, медленно проявляются контуры будущего, но никто понятия не имеет, каким оно окажется

– «…таким образом, любезный кузен, я настоятельно рекомендую принять мой план мирного раздела Заграты и согласиться с тем, что на юге континента будет создано Инкийское королевство. Его столицей я вижу Зюйдбург. А его властителем – себя. В дальнейшем ты можешь рассчитывать на крепкую дружбу…»

– Наглец! – не сдержался генерал Махони.

Командующий королевскими вооруженными силами славился взрывным характером и далекими от идеала манерами. Он искренне считал, что зычный голос, крепкие словечки и умение по малейшему поводу выходить из себя являются качествами настоящего полководца. К сожалению, базировалась эта вера лишь на мемуарах военачальников, которые молодой Махони тщательно штудировал в дни романтической юности – настоящий боевой опыт у генерала отсутствовал.

– Я считал, что Нестора придется расстрелять, как человека чести! А теперь вижу, что он должен болтаться на веревке, как подлый разбойник! Да! Именно на веревке! Пусть обделается перед смертью.

Остальные сановники встретили выпад бравого Махони молчанием. Никто не поддержал генерала, что неприятно кольнуло наблюдавшего за их реакцией короля. Никто не выразил желания лично вздернуть Нестора или хотя бы оплатить веревку.

«Надеюсь, им помешало хорошее воспитание, – угрюмо подумал Генрих II. – Воспитание – и ничто иное».

Неприятная пауза затягивалась, и король едва заметно кивнул секретарю, приказывая продолжить чтение.

– «Считаю также, любезный кузен, что наши подданные пролили достаточно крови и дальнейшее противостояние способно погубить Заграту. Зато плечом к плечу мы приведем наш славный мир к процветанию…»

– Достаточно!

Нестор дер Фунье составил послание в форме личного письма, адресованного «любезному кузену», и ни разу не упомянул официальный титул Генриха. Такое обращение само по себе являлось оскорблением, но на фоне остальных деяний мятежного адигена[1] эта дерзость казалась незначительным штрихом.

– Теперь мы точно знаем, чего он добивается, – обронил Стачик, генеральный казначей Заграты. – Маски, так сказать, сброшены, и пути назад нет.

Произнеся эту фразу, Стачик опустил взгляд и хрустнул длинными пальцами. Ему не хотелось ничего говорить, однако воцарившаяся в кабинете тишина угнетала казначея сильнее, чем необходимость начинать неприятный разговор.

– Мы знали его цель с самого начала, – скрипнул генерал Джефферсон, толстый начальник загратийской полиции, обладающий уникальной способностью потеть при любых обстоятельствах, даже на лютом морозе. А поскольку в королевском кабинете было душновато, голубой мундир главного полицейского давно стал черным под мышками. – Нестор дер Фунье рвется к власти.

– Как все адигены, – добавил премьер-министр Фаулз и томным жестом поднес к лицу надушенный платок – его раздражал простецкий запах Джефферсона.

– Я сам адиген, – хмуро напомнил Генрих II.

– Вы наш король, и вы загратиец. – Фаулз почтительно склонил голову. – А они – пришлые и всегда будут считать себя адигенами.

Знатью, стоящей выше всех по праву рождения.

«Ты – адиген, а значит, мир неважен, – вспомнил Генрих слова бабушки. – Ты всегда будешь первым».

«Я буду первым, потому что я – будущий король Заграты!» – Так он ответил тогда, взмахнув при этом игрушечной саблей. И сильно удивился, увидев на лице старухи улыбку.

– Ваш дед дал загратийским адигенам чересчур много прав, – развил свою мысль премьер-министр. – Сейчас, разумеется, мы не станем их беспокоить, но после восстановления порядка некоторые акты имеет смысл пересмотреть.

«Имеет смысл» – любимое выражение Фаулза. Лидер верноподданной монархической партии, которая вот уже двести лет, с тех пор как Георг IV даровал загратийцам парламент, уверенно выигрывала выборы, считал, что это словосочетание прибавляет сказанному веса. Он беспокоился о своем политическом весе гораздо больше, чем о государственных делах, потому-то и не забывал поливать грязью никогда и ни за кого не голосовавших адигенов.

– Адигены – зло, – кивнул Махони.

– Большинство из них лояльны короне, – напомнил потный Джефферсон.

– Чтобы испортить мед, достаточно одной паршивой пчелы.

– Значит, нужно эту пчелу раздавить, – полицейский промокнул лоб и скомкал платок в руке. – Пока не пришлось жечь весь улей.

А Генрих вдруг подумал, что жест Джефферсона мог быть красноречивее, агрессивнее. Чуть приподнять руку, чуть крепче сжать кулак, возможно – чуть потрясти им… Но начальник полиции скомкал платок, как нервная барышня, чей кавалер отправился танцевать с другой, и тем не порадовал короля.

– Время для бунта Нестор выбрал неудачное, – печально вздохнул генеральный казначей. – Экстренные закупки продовольствия истощили резервы.

– Потому Нестор и ударил, – объяснил Джефферсон, вытирая пот с толстой шеи. – Неурожай оставил без работы сезонных рабочих, многие от отчаяния сбиваются в разбойничьи банды…

– С которыми вы не в состоянии справиться! – не преминул кольнуть старого недруга Махони.

Полицейский тяжело посмотрел на военного, потом на короля, на лице которого все отчетливее проявлялось выражение неудовольствия, однако уклоняться от словесной дуэли не стал:

– Хочу напомнить, генерал, что Нестор вышвырнул ваши гарнизоны так, словно они состояли из котят.

Махони оказался готов к отпору:

– Те полицейские, которые сохранили верность короне, бежали впереди отступающей армии.

– Половина которой ушла к Нестору.

– Не половина, а четверть.

– Чем вы, безусловно, гордитесь.

– Присутствующим хорошо известно о тонкостях ваших взаимоотношений, синьоры генералы, – язвительно произнес Фаулз.

Премьер-министр заметил, что Генрих вот-вот впадет в бешенство, и поспешил сгладить ситуацию.

– У меня еще не было возможности вступить с Нестором в настоящий бой, – проворчал Махони, перехватив яростный взгляд короля.

– И радуйтесь, – буркнул Джефферсон.

Генрих со значением поднял брови, однако полицейский, к некоторому удивлению короля, его взгляд выдержал. Старый генерал сказал то, что думал, не оскорбил Махони, а напомнил об общеизвестном факте: у Нестора, в отличие от командующего королевскими вооруженными силами, с боевым опытом было всё в порядке. Его мечтали видеть в своих рядах лучшие армии Герметикона, однако дер Фунье решил заняться политикой…

– Армия должна получать денежное довольствие, а казначей решил сэкономить, – подал голос Махони. – Нестор банально купил наши войска.

– Хочу напомнить, что нам нужно было спасать северные провинции от голода, – торопливо произнес Стачик.

– А откуда деньги у Нестора? – осведомился Фаулз. – Он содержит наемников, подкупает наши войска, а это, знаете ли, весьма существенные суммы.

– Проблема не в том, что у Нестора есть деньги, а в том, что их нет у нас, – грубовато оборвал дискуссию король. Помолчал и бросил: – Я хочу понять ситуацию.

«Они растеряны, они в замешательстве, они не знают, что делать. Они справлялись со своими обязанностями в мирное время, но рассыпались, едва начались настоящие трудности. Они…»

«Они не адигены», – сказала бы бабушка, презрительно выпятив нижнюю губу. И Генрих мысленно согласился со старухой: «Да, не адигены».

И Джефферсон, и Стачик, и Фаулз, и Махони – все они обычные люди, волею судьбы занесенные на вершину власти. Превосходный исполнитель, ловкий интриган, прожженный популист и откровенный карьерист – полный набор политических портретов современности. И ни один, к сожалению, не обладает всесокрушающей уверенностью в собственных силах, которой славились чистокровные адигены.

«Эту уверенность должен вселять в них я…»

Тем временем секретарь раздвинул шторы, за которыми скрывалась огромная, во всю стену, карта континента, и Махони, поморщившись, отправился докладывать обстановку:

– Десять дней, которые прошли с начала мятежа, Нестор использовал с максимальной выгодой. Сейчас он полностью контролирует семь провинций левого берега Касы, вплоть до Урсанского озера, которое дер Фунье решил считать северной границей своего будущего королевства. – Генерал выдавил из себя презрительный смешок, однако, никем не поддержанный, поспешил стереть с лица наигранную веселость. – Наместники или примкнули к мятежнику, или были изгнаны. В некоторых правобережных провинциях тоже отмечены волнения, однако Нестор Касу не переходит…

– Не хочет или боится?

– Полагаю, ждет нашего хода, ваше величество.

«Ждет? Логично. Дебют за Нестором, теперь наша очередь. И, как ни печально, наш ход предсказуем…»

Король внимательно посмотрел на карту, мысленно разделив континент на две части, после чего уточнил:

– Инкийские горы?

– Полностью под властью Нестора.

– Выход к Азеанской пустыне?

– Тоже.

– Азеанская пустыня, ваше величество? – Фаулз не смог справиться с удивлением. – Какое нам дело до этой безжизненной местности?

– Это моя земля, – холодно объяснил Генрих, не отводя глаз от карты. – Разве нет?

– Именно так, ваше величество, – подтвердил Фаулз. – Просто в Азеанской пустыне никто не живет, вот я и подумал…

То ли Фаулз уже перестал считать южные провинции собственностью короны, то ли попросту не понимал, для чего кому-то может понадобиться бесплодная пустыня, ведь там нет избирателей…

– Главной потерей следует считать Инкийские горы, без руды которых наша промышленность…

– Главной потерей следует считать семь провинций, жители которых почти в полном составе поддержали мятежника! – рявкнул Джефферсон. – Проблема в людях, а не в горах!

– Но наша промышленность…

Король почувствовал нестерпимое желание выпороть Фаулза. На конюшне, разумеется, и чтобы все, как положено: вопли, слезы, свистящая плетка… Шеренга цивилизованных предков возмутилась: «Как можно?», и только бабушка выдала грустную улыбку: «Мысль хорошая, но запоздалая».

«Эх, бабушка, бабушка… Что бы ты сказала, узнав, что я потерял семь провинций за десять дней?»

В следующий миг Генрих пережил острый приступ жалости к себе, после которого пришла злость.

– Махони!

– Слушаю, ваше величество! – Генерал по-прежнему торчал у карты.

– Что у Нестора с войсками?

– По нашим оценкам, армия мятежников не превышает двенадцати тысяч человек, из которых около четырех тысяч – кавалерия. Примерно треть от числа составляют наемники, еще треть – наши войска, перешедшие на сторону Нестора, остальное – ополчение. Мобилизацию в захваченных провинциях Нестор не проводит, ограничивается добровольцами, но в них недостатка нет. – Махони злобно посмотрел на Стачика: – Денег у мятежника полно.

Генеральный казначей безразлично пожал плечами.

– Тяжелой техники у Нестора нет, и промышленность Зюйдбурга ее не даст, – продолжил генерал, не дождавшись хоть какой-нибудь реакции на свой выпад. – Южные заводы способны производить патроны, гранаты, холодное и стрелковое оружие, но артиллерия и уж тем более бронетяги им не по зубам.

Мог бы и не уточнять, поскольку артиллерию и бронетяги на Заграте никогда не производили. И захватить тяжелую технику Нестору было негде – вся она, включая и единственный бронепоезд, была сосредоточена в Альбурге, под зорким королевским оком.

– К тому же у нас есть два импакто, – робко напомнил Фаулз.

– А еще – тридцатитысячная армия. И возможность формировать ополчение. И бронетяги с артиллерией. И бронепоезд. И два импакто…

Генрих почувствовал прилив уверенности в собственных силах.

«Раздавлю!»

Нестор справился с гарнизонами? Ха! Там были жалкие рекруты, вставшие под ружье от безысходности. Теперь же мятежнику придется встретиться с бригадой бронированных машин, воздушными крейсерами, драгунскими полками и отборными солдатами королевской гвардии! Там и посмотрим, кто кого!

– Я ведь сказал, что мы еще не сражались, ваше величество, – проворчал Махони.

Он словно прочитал мысли Генриха.

«Раздавлю!»

– У Нестора есть паротяги, – напомнил Джефферсон, извлекая из кармана чистый платок. – Их можно переделать…

– Нормальной брони промышленность Зюйдбурга не даст, а то, что они сделают на коленке, мы разнесем в пух и перья! – Проштудированные Махони мемуары свидетельствовали: подавляющее преимущество гарантирует победу, и у генерала выросли крылья. – Одно сражение, и мятежник будет… – Быстрый взгляд на Джефферсона. – И мятежник будет повешен.

– Сначала он должен предстать перед судом, – заметил Фаулз. – Имеет смысл преподать урок всем адигенам. На будущее.

– Сначала Нестора нужно разбить, – просипел Джефферсон. – И при этом удержать правый берег от волнений.

– Мы в выигрышном положении, ваше величество, – кашлянув, вступил в разговор Стачик. Генеральный казначей подумал, что сейчас самое время продемонстрировать «прагматичный взгляд» на сложившуюся ситуацию. – Альбург – сферопорт Заграты, а значит, мир в наших руках. Мы всегда будем полностью контролировать Нестора с его Инкийским королевством…

– Что?!

Замечание Стачика было абсолютно правильным, но прозвучало оно, мягко говоря, не вовремя.

– Я, наверное, ослышался. – У короля задергалось левое веко. – Вы предлагаете принять условия бунтовщика?

«Раздавлю!»

Генеральный казначей похолодел. Джефферсон набрал в щеки воздух и выдал тихое, но негодующее «пу-пу-пу». Фаулз неприятно улыбнулся – он терпеть не мог Стачика. Махони соорудил на лице презрительную гримасу.

– Я просчитываю варианты, ваше величество, и, возможно, не очень хорошо выразился, – поспешил оправдаться казначей. – Время за нас. Пусть Нестор и выиграл дебют, в дальнейшем он обречен. Мы контролируем поставки на Заграту и отрежем его от…

– Время против нас! – громко произнес Махони. – Когда Нестор поймет, что мы выжидаем, он перейдет Касу и вторгнется в северные провинции. А народ, как я уже говорил, неспокоен…

Генералу очень хотелось подраться. Разгром южных гарнизонов Махони счел оскорблением и мечтал как можно скорее смыть с себя позор.

– Фаулз, сообщите ваше мнение о настроениях загратийцев.

– В парламенте кипят страсти, ваше величество, – протянул премьер-министр. – Если бы выборы состоялись в ближайшие дни, мы проиграли бы их с треском. И призывы Трудовой партии кажутся весьма опасными…

– У нас серьезнейшее совещание, – с трудом сдерживая гнев, произнес Генрих. – И я не хочу, чтобы вы использовали слова «кажется», «вроде бы», «наверное» и им подобные. Трудовая партия поддержала мятежников?

– Нет.

– Вопрос закрыт.

Отчитанный Фаулз покраснел и опустил глаза.

– А я все-таки приостановил бы на время деятельность парламента, – неожиданно вступился за премьер-министра Джефферсон.

Король удивленно воззрился на старого полицейского.

– У нас есть повод?

– У нас есть причина.

– Огласите ее.

– Нестор дер Фунье, ваше величество. До тех пор, пока мы его не разобьем, все политические силы Заграты обязаны перестать раскачивать лодку и сплотиться вокруг короны. Я считаю, что Трудовая партия вносит изрядную лепту в настроения северян. Их лидеры заявляют, что голод спровоцирован бездарными действиями правительства, и тем подрывают вашу власть.

– Мою власть? – изумился Генрих. – Джефферсон, опомнитесь!

– Монархическая партия ассоциируется у людей с короной, ваше величество. Их ошибки – это ваши ошибки.

Да уж, править мирным государством куда проще.

Король покачал головой:

– Заграта – не лодка, Джефферсон, а большой корабль, который невозможно перевернуть. Но вы правы: лишние волнения ни к чему, и если у нас нет повода разгонять парламент или запрещать Трудовую партию, мы не станем ничего делать. Подданные должны видеть, что король уверен в своих силах.

– Да, ваше величество, – кивнул полицейский. – Совершенно с вами согласен.

– Но я понимаю ваши опасения, Джефферсон, – продолжил Генрих. – А потому уже завтра вы должны сообщить, какое количество войск необходимо оставить для поддержания на севере порядка.

Решение принято, и решение это – окончательное.

«Раздавлю!»

Король поднялся на ноги.

– Мы с генералом Махони отправляемся в экспедицию на юг. Пора преподать урок «любезному кузену» и показать, что в нашем мире всегда будет одно королевство – Загратийское.

## Глава 1, которая наполнена Пустотой и окутана загратийской ночью. Бабарский совершает подвиг, а Феликс Вебер делает свою работу

> «Говорят, в Вечных Дырах Пустоты не было. То есть – совсем. Говорят, что они пронзали пустоту не как нынешние переходы и тем хранили людей от Знаков. Говорят, что Вечные Дыры были венцом человеческой мысли, результатом гениального озарения. Говорят, что Бог тогда улыбался и потому позволил проткнуть пространство прочными нитями, которым дали название Вечных.

> Они давно порвались.

> Еще говорят, что алхимики и астрологи Герметикона знают секрет Вечных Дыр, однако не хотят им делиться, потому что…

> Но я хочу написать не о Герметиконе и не о том, что было раньше. Я хочу написать о том, что сейчас. О Пустоте и ее Знаках. Об ужасе, который ожидает любого человека, рискнувшего отправиться в путешествие между мирами. О наказании, что обрушилось на людей после разрушения Вечных Дыр. О Пустоте и ее Знаках.

> Говорят, что к Пустоте можно привыкнуть.

> Я верю, потому что возможности человеческие безграничны – мы доказали это, придумав Вечные Дыры.

> Но я боюсь Пустоту. И все боятся. Я такой, как все.

> Мое первое путешествие между мирами – я летел с Бахора на Герметикон – состояло из четырех переходов, и каждый из них был кошмаром. Даже в отсутствие Знаков, которые являются не всегда – простое ощущение Пустоты заставило меня дрожать и, если я правильно помню, скулить. За годы учебы я повзрослел и надеялся, что смогу справиться со страхом, но первый же переход показал, что я ошибся. И хотя перелет на Заграту дался мне легче первого путешествия, приятного в нем было мало. Меня тошнило до тех пор, пока я не впал в беспамятство.

> В результате я почти смирился с тем, что останусь на Заграте навсегда, но… Но обретя «тихую гавань», я неожиданно понял, что меня неудержимо тянет в другие миры. Я смотрел на цеппели, и представлял себя на их борту. Я читал географические журналы и стискивал зубы, борясь с искушением бросить все и завербоваться в Астрологический флот. Я вспоминал ужасы своих немногих путешествий и убеждал себя, что смогу выдержать.

> Я смогу, потому что хочу увидеть другие звезды.

> Говорят, к Пустоте можно привыкнуть. Я верю в это, потому что мне трудно и скучно жить в одном мире. Я хочу увидеть Вселенную. Я хочу увидеть весь Герметикон…»

> из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

Первый признак Пустоты – сирена.

Если ты не слышишь сирену, значит, ты летишь в слишком старой посудине или уже спятил. Если ты летишь в слишком старой посудине, у тебя есть шанс добраться до сферопорта, потому что астринги на полное барахло никогда не ставили, даже в начале Этой Эпохи. Надрываясь и кряхтя, теряя гелий и куски обшивки, но из мира в мир цеппель прыгнет, даже самый древний, ведь строили его именно для этого. Развалится, но прыгнет. А вот если ты спятил, нужно смотреть, как: насовсем или накрыло Пустотой. Если насовсем, то не повезло. Если накрыло, то придется уповать на друзей. Друг в Пустоте – самое главное, больше рассчитывать не на кого.

Именно поэтому цепари во время переходов собираются вместе. Желательно в большой комнате с прочной дверью, которую нельзя выбить с одного, пусть даже и очень сильного удара. Ключ кладут на центр стола или же прячут в какой-нибудь ящик и запирают, но редко, потому что иногда переходы заканчиваются совсем не так, как хочется, и от того, насколько быстро ты покинешь падающий цеппель, зависит твоя бестолковая цепарская жизнь.

А на центр стола ключ кладут, чтобы видеть, кто за ним потянется. Накрытые в комнате не остаются, им нужно в Пустоту, то есть – за борт. Они хватают ключ, бегут к двери, пытаются открыть замок, и у друзей есть время их остановить.

Если тебя накрыло, это ничего не значит, такое может приключиться с каждым: и с бродягой, и с адигеном. Поваляешься пару часов без сознания, придешь в себя, нажрешься в кабаке, заливая бедовкой пережитый ужас, а в следующем переходе даже не чихнешь. Когда тебя накрывает, это нормально. Если ты не ямауда, конечно, но ямауда – разговор отдельный, им родиться нужно. А ты – обычный цепарь, и твое спасение – друзья. И ключ, который должен лежать на центре стола.

Именно из-за ключа всё и пошло наперекосяк, точнее, из-за белокурой куртизанки Джулии – два цехина за ночь, и любой каприз становится реальностью.

Бабарский по обыкновению задержался, влетел в кают-компанию перед самым переходом, а Форца, которому выпало запирать дверь, как раз лапал воздух, описывая Хасине знаменитые выпуклости Джулии и напропалую хвастаясь достижениями в их освоении. Хасина жадно внимал, одновременно пеняя себе на то, что провел вечер в игорном доме, а потому потерял бдительность. Дверь-то Форца запер, а вот ключи, распаленный воспоминаниями, привычно сунул в карман. Потом цеппель втянуло в Пустоту, и всем стало плевать на то, что на столе не хватает важнейшей детали. Абсолютно всем. Потому что в Пустоте значение имеет только время.

А еще друзья и ключ.

Каждый переход пялит цепарей по-своему, и дело не только в Знаках. У Пустоты много лиц, и никогда не знаешь, каким из них она тебе оскалится. Никогда не знаешь, как ты на него среагируешь. Не знаешь, увидишь ли следующее. Все, что ты можешь, – это следить за часами да слушать, как медленно, но неотвратимо убегает из гондолы воздух. Для того и считают время – чтобы знать, когда открывать баллоны с кислородом.

А еще для того, чтобы понимать: выживешь или не повезло.

Переход из одного мира в другой может занять тридцать секунд, а может – четырнадцать минут. В портовых кабаках рассказывают истории о цеппелях, которых носило по Пустоте полчаса, однако взрослые цепари сказкам не верят. Все знают, что четырнадцать – время жизни, есть документальные свидетельства, а цеппелей, пошедших на пятнадцатую, больше никто не видел. И дело не в том, что у них кончился воздух – он еще не кончился, дело в том, что им не повезло с минутами. Их слишком много накопилось, больше четырнадцати.

Но убегающие от тебя воздух и время – еще полбеды. Самое плохое в Пустоте, кроме самой Пустоты, разумеется, это ее Знаки. Всякий раз разные и всякий раз страшные.

Они могут не прийти, тогда повезло. А могут и прийти. Примерно через минуту перехода, когда ты полностью осознал, что находишься в самом центре того, чего на самом деле нет. Вот тогда они приходят и берут тебя за душу. Они изводят или выстреливают, могут скрутить в бараний рог человека или откусить половину цеппеля. Они – порождение Пустоты. Они то, чего нет.

– Три минуты, – сказал тогда Бабарский, который всегда клал перед собой часы во время перехода.

Три минуты – время детское, даже дышится еще нормально. Но три минуты – это поздние Знаки. А они самые паршивые, очень сильные, сразу бьющие наотмашь.

Три минуты…

И тиканье часов превращается в резкие удары, легко заглушившие вой сирены.

Секунда.

«Бамм!»

Секунда.

«Бамм!»

Ты не слышишь ничего больше, но вскоре различаешь легкий стук в дверь. И с удивлением понимаешь, что совершенно забыл о…

– «Старый друг» явился, – цедит сквозь зубы Хасина.

Знак этого Знака – капли осеннего дождя на стеклах и завывание ветра из-под двери. И гнетущее понимание того, что самый дорогой тебе человек не может спастись от разыгравшегося шторма. Но ты можешь ему помочь. Ты должен ему помочь.

Знак этого Знака – капли осеннего дождя на стеклах и завывание ветра из-под двери. А спасение от этого Знака – быть эгоистом. Или же очень хорошо понимать, где реальность, а где Пустота.

Секунда.

«Бамм!»

Секунда…

– Четыре минуты!

Но все слышат:

«Бамм!»

– Он заблудился, – тихо говорит Форца. – Мы ведь ждали его к ужину.

Но его не слышат. Пустота хитра, она умеет выстраивать мизансцены так, чтобы взять свое. Все слышат только «Бамм!» и стараются не думать о том, что самый близкий тебе человек стоит за дверью. Все стараются думать о каком-нибудь дерьме: неудачной драке, закончившейся шрамом через всю физиономию, или крупном проигрыше в карты, потому что думать о хорошем – давать Пустоте лишний козырь. Она хитра, она тут же сменит «старого друга» на «обещание рая», и ты побежишь к своим мечтам прямо за борт. Думать о плохом тоже опасно, можно нарваться на «ночные кошмары», но этот Знак приходит редко. Пустота его почему-то не любит, Пустоте нравится убивать, взывая к хорошим чувствам.

– Пять минут!

«Бамм!»

– Там же ураган!

Форца сидит неподвижно, но это ничего не значит – его уже накрыло. Нужно слушать, что он говорит, однако все слишком поглощены очередным:

«Бамм!»

Хасина медленно, но крепко кусает себя за руку. Нормальный выбор: у многих цепарей предплечья в шрамах. Поздние Знаки – это серьезно.

«Бамм!»

И тихий-тихий стук в дверь.

– Шесть минут!

Бабарский даже себя не слышит. Давит двумя руками на виски и не слышит. Но все равно говорит. Или ему кажется, что он говорит, потому что на самом деле Бабарский судорожно убеждает себя, что у него нет и никогда не было настоящих друзей.

– Я должен помочь!

Форца поднимается и тащится к двери на открытый мостик, одновременно вынимая из кармана ключи. Хасина встает, когда Форца уже преодолел половину пути. Бабарский ближе, но он «включается» позже. Его почти накрыло, и он с трудом стряхивает оцепенение.

Когда ключ на середине стола, он под контролем, его все видят. Когда же ключ остается в кармане…

– Я не бездушная тварь!

«Бамм!»

Оставшиеся на столе часы отсчитывают седьмую минуту.

Дверь распахивается, и Пустота начинает жрать воздух. Хасина, поняв, что не успевает, прыгает, пытаясь ухватить Форцу за ногу, но промахивается. Форца с улыбкой выходит на открытый мостик, а Бабарский совершает подвиг. Он видит, что промахнувшийся Хасина скользит к открытой двери, тоже прыгает и отчаянным движением направляет друга в стенку. Хасина бьется головой и затихает в нескольких сантиметрах от проема. Бабарский держит его за ногу, плачет и молится. Бабарский видит, что неумолимая Пустота продолжает тянуть к себе бесчувственное тело, но продолжает держать Хасину за ногу, потому что друг в Пустоте – самое главное, и больше Хасине рассчитывать не на кого.

«Бамм!»

Пальцы заледенели, их сводит от напряжения, боли и страха.

«Бамм!»

Форцы нет. Воздуха почти нет, а часы невозмутимо отсчитывают следующую минуту.

После которой цеппель вываливается на Заграту.

* * *

Если среди бывалых, много чего повидавших цепарей заходит разговор о ночных красотах… не красотках, а именно красотах, то в первую очередь они вспоминают миры, ухитрившиеся прихватить на главной вселенской распродаже больше одной луны. Два ночных светила Вуле, три красавицы Эрси… ночи на этих планетах переполнены причудливыми, поражающими воображение тенями, игра которых способна наполнить романтическими переживаниями даже самую черствую душу. Затем, если разговор еще не наскучил, а других тем не появилось, цепари вспоминают Луегару, вспоминают, как в полнолуние на ее небе появляется улыбающаяся физиономия – так забавно выстроились высоченные горы красного попутчика этого мира. И лишь после, выдержав подходящую моменту паузу, кто-нибудь веско бросит: «А как насчет Деригоны?» И бывалые цепари отвечают на вопрос понимающими улыбками. Насчет Деригоны никак, потому что она – вне конкуренции. Потому что тот, кто побывал на уникальной двойной планете, никогда ее не забудет. Потому что люди летят через весь Герметикон только для того, чтобы провести на Деригоне ночь.

Слово произнесено.

И разливаются по кружкам вино, бедовка или пиво: «За Деригону!»

И неважно, кто сидит за столом: пираты или вояки, контрабандисты или разведчики, торговцы или богатые путешественники, ветераны странствий по Герметикону или безусые юнцы – неважно. Важно то, что у тех, кто на Деригоне бывал, щемит сердце, а у остальных горят глаза.

«За Деригону, братья-цепари! За самый красивый мир Герметикона!»

И никто, и никогда во время таких разговоров не вспоминал Заграту, потому что местная ночь показалась бы знающему цепарю заурядной, если не сказать – примитивной. Одна луна и россыпь звезд, что может быть проще? А сегодня и такой картинки не было: небо затянули низкие облака, и загратийская ночь потеряла даже минимальную выразительность. Простая темная ночь, замечательное время для темных дел. Настолько замечательное, что хоть в рамочку его вставляй, как образцовое.

– Двадцать лиг, – простонал синьор Кишкус и в отчаянии вцепился пальцами в жидкие волосы. – Всего двадцать лиг не доехали! Всего!

Несчастный винодел уставился на Вебера с такой надеждой, словно Феликс пообещал обернуться Добрым Праведником и чудесным образом решить возникшие проблемы.

– Двадцать лиг!

– Я видел указатель, синьор, – предельно вежливо отозвался Вебер. – И уверяю вас, что двадцать лиг – это мало. Можно сказать, мы уже в Альбурге, и беспокоиться не о чем.

– Это же Северный тракт, – взвизгнул Кишкус. – Северный! Вы что, вчера родились? Мы в диких лесах, и лишь святой Альстер знает, сколько вокруг бандитов! – Он умолк, опасливо прислушиваясь к царящей за стенками фургона тишине, после чего воззвал к судьбе: – Ну почему? Почему это должно было случиться именно со мной и именно сейчас?

– Потому что вы меня не послушали, синьор, – спокойно ответил Вебер.

– Да! Феликс, почему я вас не послушал? Почему?

Винодел заломил руки.

– Потому, что ты упертый баран, Соломон, – прошипела синьора Кишкус. – Потому, что, если уж платишь бамбальеро сто пятьдесят цехинов, нужно слушать их советы!

Внутри фургона было темно и душно: едва грузовик остановился, Феликс приказал закрыть оба окошка железными ставнями и погасить фонарь. К тому же воняло бензином, запас которого хранился за металлической перегородкой, и нервными выбросами напуганного Кишкуса. Все вместе создавало омерзительную атмосферу, как нельзя более подходящую для злобной ругани.

– Я тоже не вчера родился!

– Из-за тебя мы слишком долго просидели в поместье! Соседи уехали неделю назад!

– Я думал об имуществе, женщина!

– Оно не стоит наших жизней! – Темнота, духота и мрачный лес вокруг заставили синьору Кишкус высказать супругу все накопившиеся претензии. – И чего ты добился своим упрямством? Поместье всё равно пришлось бросить на управляющего, а самим довериться этим бамбальеро, которые наверняка сбегут при первой же опасности!

– Я вас слышу, синьора, – подал голос Вебер.

– Не мешайте, Феликс, я ругаюсь с мужем. – Однако в голосе ее не оказалось и следа злости, с которой синьора набрасывалась на мужа.

Эдди и Хвастун заулыбались, они видели, что черноокая супруга тщедушного винодела – весьма аппетитная для своих сорока лет – прониклась нешуточным интересом к командиру наемников. Впрочем, не она первая, не она последняя. Провинциальные дамы живо интересовались мужественным альбиносом, хотя, если быть честным, внешность Феликса отнюдь не соответствовала общепринятым канонам красоты.

При ста девяноста шести сантиметрах роста Вебер обладал соответствующим разворотом плеч, однако руки его были чуть длиннее, чем того требовали классические пропорции. Узкое, изрядно вытянутое лицо красотой не отличалось, по большому счету его следовало бы назвать неприятным. То ли все портили красные глаза, то ли маленький рот с тонкими губами, то ли длинный нос. А может, и всё сразу, потому как даже по отдельности черты лица Феликса не производили достойного впечатления. Дам очаровывали волосы Вебера: густые, снежно-белые и длинные, которые он вязал в элегантный хвост, и щегольские костюмы: как и все вулениты, Феликс никогда не появлялся на людях без шляпы, предпочитая черную, с широкими, прямыми полями, украшенную ремешком с серебряной пряжкой, и даже на работе носил безупречные дорожные костюмы.

– Твоя жадность поражает воображение, Соломон, – продолжила синьора Кишкус. – Ты дожидался последних медяков от самых нищих арендаторов, а теперь мы вынуждены платить огромные деньги жадным наемникам.

– Должен быть порядок, дорогая, должны быть принципы.

– Не смеши меня, Соломон, ты просто дурак.

Шипение разъяренной синьоры не лучшим образом дополняло духоту, темноту и вонь, но приходилось терпеть. К тому же супруга незадачливого Кишкуса была права: на Северном тракте они застряли из-за Соломона. Вебер предлагал добираться до Альбурга по старинке – на лошадях, что позволило бы им проложить непредсказуемый маршрут и, при должной удаче, избежать встречи с разбойниками. Однако Кишкус уперся, заявил, что лучший способ уклониться от бандитов – опередить их, и настоял на путешествии в новомодном автомобиле. Который взял, да и сломался в двадцати лигах от Альбурга.

– На твое счастье, Соломон, я вовремя отправила к маме детей. В противном случае ты бы сейчас…

– Не надо, дорогая, я всё понял.

Несчастный Кишкус наконец сообразил, что его унижают в присутствии трех посмеивающихся мужиков, и попытался остановить экзекуцию. Но было поздно.

– Ты всё понял? Да что ты вообще можешь понять, кроме перспектив урожая? Ты агроном, Кишкус, просто агроном, а я, вместо того чтобы заниматься собой, как это принято у женщин моего круга, вынуждена руководить предприятием! И об охране тоже позаботилась я! А ты даже не смог сбить цену, и теперь мы платим этим бандитам огромные и совершенно незаслуженные деньги…

– Это я тоже слышу, синьора.

– Феликс, не мешайте!

– Ни в коем случае, – усмехнулся Вебер, машинально прикоснувшись пальцами правой руки к полям шляпы. – Я стараюсь помочь.

И почувствовал на своей щеке нежные женские пальцы.

– Феликс, поверьте: я доверяю вам, как никому другому. Я вручила вам самое ценное, что у нас осталось: наши жизни.

И массивный сундучок, на котором синьора восседала. Как понимал Вебер, в нем лежали фамильные драгоценности и собранные с арендаторов деньги – все остальные сбережения виноделы хранили в банке. Сундучок, без сомнения, был дорог: сто пятьдесят цехинов за сопровождение просто так не выкладывают, но самое печальное заключалось в том, что о наличии в фургоне сундучка было известно не только бамбальеро.

– Ведь вы сильный и беспощадный… как эрханский мыр…

Будь в фургоне чуть светлее, тщедушный винодел наверняка увидел бы, как пальцы его жены ласкают шею наемника. Увидел и наверняка догадался бы, что произошло вчера, во время «деловых переговоров»…

Феликс кашлянул.

– Я постараюсь оправдать доверие, синьора.

– Мама всегда говорила, что ты упрямая тряпка. – Синьора Кишкус вновь повернулась к мужу.

– Как можно быть упрямой тряпкой? – изумился тот.

– Не знаю, как, но у тебя получается!

Вебер едва слышно прошептал помощникам: «Держитесь!», на мгновение приоткрыл дверь и бесшумно выскользнул из фургона.

В безлунную прохладную тьму.

Если в загратийской ночи и было хоть что-то интересное, так это, безусловно, запахи. Север континента лежал на границе субтропиков и летом пропитывался чарующими ароматами… всего. Деревья, кустарники и травы украшались цветущими бутонами всех придуманных Создателем оттенков, и многие из них благоухали круглые сутки. Люди романтичного склада представляли летнюю Заграту большим садом, однако Вебер умело отсекал ненужные ароматы, выискивая запахи важные, от которых зависела его жизнь.

«Запах – это единственное, от чего человек не может избавиться и не в состоянии контролировать, – говорили учителя в Химмельсгартне. – Противник может затаиться, может часами лежать без движения, не издавая ни звука. Специальная одежда позволит ему слиться с местностью и тем он обманет твой взгляд. Но запах скрыть невозможно».

Запах пота, запах кожаных сапог, запах оружейной смазки. Сначала ты чувствуешь запах, потом слышишь дыхание и лишь потом видишь врага. А иногда и видеть необязательно: когда вокруг разлилась непроглядная тьма, хорошие бамбальеро стреляют на звук, а самые лучшие – на запах. Вебер был бамбадиром, следующей ступени посвящения еще не достиг, однако запахи улавливал не хуже охотничьей собаки.

– Когда поедем? – тихо поинтересовался вынырнувший из темноты Би.

– Как только починит.

– Мулевый червь, – выругался Би и проскользнул вдоль фургона. – Пни его.

– Спасибо за подсказку.

– Они рядом.

– Я знаю.

Фургон, вопреки возражениям Феликса, Кишкус нанял сам. Видимо, решил сэкономить. Машина Веберу понравилась: стальные стенки могли защитить даже от винтовочной пули, а вот шофер вызвал сомнения, хотя Соломон и рекомендовал его как надежного, давно ему известного человека. Кишкус решительно не понимал, что на сегодняшней Заграте надежность людей никак не связана с длительностью знакомства. Когда мир движется к хаосу, люди готовы на все, чтобы заработать. Но Кишкус настоял, Феликс поддался и теперь разгуливал по обочине рядом с ковыряющимся в заглохшем двигателе шофером.

– Скоро?

– Пытаюсь понять, – хмуро ответил водитель. Он оторвался от мотора, вытер со лба пот и огляделся: – А ты где?

– Ты меня слышишь, этого достаточно.

Под раскрытым капотом торчала слабая переносная лампа, а потому Феликс не стал выходить из тени, остался в густой тьме. И повторил вопрос:

– Скоро?

– Когда пойму, в чем дело, тогда и починю.

– Десять минут уже прошло.

– Это двигатель внутреннего сгорания, а не какой-нибудь кузель, – важно произнес шофер. – Это сложная современная техника.

– Кузели не ломаются.

– Будь у нас время, я бы рассказал, как не ломаются кузели. Я, между прочим, десять лет на паротяге оттрубил. – Шофер помолчал, после чего просительно добавил: – Поможешь? Нужно, чтобы кто-нибудь подержал…

– Ты облажался, ты и работай.

– Без помощи ремонт затянется.

– Даю двадцать минут, – жестко произнес Вебер. – Не управишься – отрежу палец.

– Без пальца у меня ничего не получится, – попытался пошутить шофер, однако бамбальеро его не поддержал.

– А без машины ты нам вообще не нужен.

Водитель зло посмотрел в ту сторону, откуда прозвучала угроза, но опоздал: Феликс уже сменил позицию. Оказался с другой стороны фургона и вновь окунулся в загратийские запахи.

Почему засевшие в лесу разбойники не открыли стрельбу сразу? Потому что считали себя умными. Или же понимали, что плохо вооружены – толстые стенки фургона обеспечивали надежную защиту от обычных пуль. Да и какой смысл стрелять сразу? Охрана начеку, а бамбальеро, даже бамбини, это вам не сезонные рабочие, подавшиеся в разбойники от безысходности, их выучке даже королевские гвардейцы позавидуют. Да и стволы у наемников отличные, таких на Заграте днем с огнем не сыщешь. Вот и получается, что первым залпом нужно снимать не меньше трех бамбальеро, а для этого бандитам пришлось подойти к нападению творчески. Атаковать сразу не стали, позволили добраться почти до самого Альбурга, и только тут, в двадцати лигах от столицы, автомобиль «неожиданно сломался». Место выбрано идеально: с одной стороны, до цели путешествия рукой подать, с другой – вокруг густой лес. Разбойники прекрасно понимали, что внезапная остановка насторожит любых наемников, тем более – бамбальеро, а потому и здесь решили не спешить. Пусть охранники оглядятся, пусть решат, что засады нет, а поломка действительно случайна, пусть потеряют бдительность, и тогда…

Что будет «тогда» – понятно, однако у Вебера было собственное видение дальнейших событий, которое шло вразрез с планами сидящих в засаде бандитов. И Вебер, и остальные бамбальеро прекрасно понимали, что нападение обязательно произойдет, и потратили время с пользой.

Едва фургон остановился, Длинный, Би и Феликс выскочили наружу. Одежду бамбальеро предпочитали черную, и непроглядная темень играла за них. Мгновение – и наемники рассыпались вокруг машины, перестав быть даже едва различимыми целями. На свет не выходили, двигались бесшумно – этому в Химмельсгартне учат в первую очередь, – а потому уже через несколько секунд бандиты потеряли бамбальеро из виду. А наемники, наоборот, начали подсчитывать противников и теперь точно знали, сколько человек засело вокруг.

«Семь», – беззвучно просигнализировал Би при следующей встрече.

Для бамбини совсем неплохо.

«Десять», – поправил помощника Вебер.

Би скорчил недовольную гримасу и вновь растворился в темноте, отправившись искать упущенных врагов.

Если бы Кишкусу каким-то чудом удалось нанять в телохранители бамбадао, разбойники прожили бы минут на десять меньше. Бамбадао открыл бы огонь сразу и перестрелял врагов вслепую, ориентируясь на запах и едва различимые звуки. Бамбадао в таких делах мастаки, однако Феликс пока был только бамбадиром, а потому выжидал, ибо хорошая готовность к бою – половина победы.

– Перестань меня оскорблять!

– Если бы я знала, во что ты превратишься всего через двадцать лет…

– На себя посмотри!

Синьоры Кишкусы перешли на крик, который наверняка услышали бандиты. А поскольку они умники, то скорее всего решили, что охрана увлечена скандалом и лучшего времени для атаки не придумать.

Феликс улыбнулся – почему не улыбнуться, раз все идет, как надо? – и по привычке провел большим пальцем по ложу бамбады.

Оружие у Вебера было замечательное – шестизарядный «Тумахорский вышибала», работы легендарного Бродяги из Листа. Как и любая бамбада, обладающая собственным именем, да еще и от такого великого мастера, «Вышибала» оценивался в запредельную сумму, и Феликсу пришлось влезть в долги, которые он отдавал долгих пять лет. Однако за все это время он ни разу не пожалел о сделке – высочайшее качество оружия не позволяло. В стрельбе на сто шагов и меньше «Вышибале» равных не было.

«Сейчас повоюем, – беззвучно пообещал бамбаде Вебер. – Будет весело».

«Пять секунд!» – показал Феликс, и тут же принялся считать, одновременно снимая с ремня бамбаду.

«Один, два…»

«…три, четыре…»

Пять секунд – десять очень быстрых шагов, позволивших им с Длинным оказаться по разные стороны фургона. Где в это время шлялся Би, Феликса не заботило: не маленький, сам разберется что к чему.

«…пять!»

И выстрел.

Разбойники двинулись вперед, к запаху добавился едва различимый шум, который указал бамбадиру цель гораздо лучше прожектора.

Первая пуля досталась тому, кто стоял в десяти шагах от придорожной канавы. Первая пуля у Феликса всегда «тигриный коготь», а потому бандита не спасла даже надетая под одежду кираса. Второй выстрел Вебер сделал, перекатившись вперед – надо было уйти от беспорядочного огня разбойников. Перекатился, на мгновение замер в положении «сидя», мягко вскинул «Вышибалу», надавил на спусковой крючок, а следующим движением уже катился вправо. Феликс знал, что не промахнулся, он умел отличать хрип раненого от предсмертного крика.

Третий заряд в барабане «Вышибалы» назывался «шутихой-15», его Вебер послал в воздух, когда лежал на спине в придорожной канаве. Алхимическая пуля взорвалась примерно в пятнадцати метрах над землей, на несколько мгновений осветив поле боя и окончательно сбив разбойников с толку. Впрочем, к этому моменту в живых осталось не так уж много бандитов.


Би, как оказалось, давно вошел в лес, и его скорострельная бамбада прогрохотала положенные шесть раз. Феликс не сомневался, что минимум четверо бандитов получили свое. С другой стороны фургона отстрелялся Длинный, его прикрыл выскочивший Эдди. А довершил разгром оказавшийся на крыше автомобиля Хвастун. Его-то выстрел и стал последним.

– Двое! – подал голос Длинный. Он перезарядил бамбаду и был готов продолжать бой.

– Трое, – сообщил Би.

– Двое, – буркнул Эдди.

– Один, – вздохнул Хвастун.

– И у меня двое, – подытожил Вебер, выбираясь из канавы. – Кажется, все.

В фургоне рыдал перепуганный синьор Кишкус, синьора держалась. Бледный как полотно шофер осторожно выглядывал из-под грузовика, рядом с ним валялся фонарь, тускло освещавший переднее колесо машины.

«Потерь нет. Хорошо».

Вебер перезарядил «Вышибалу», закинул его за спину и хлопнул в ладоши:

– За дело, ребята! Через пять минут выезжаем!

Длинный, Эдди и Би двинулись прочесывать окрестности и, если потребуется, добить раненых бандитов. Говорливый Хвастун отправился успокаивать Кишкусов. Вебер прогулялся по опушке, отыскал труп одного из разбойников, забрал валявшийся рядом револьвер – «Бульдог», дерьмо штампованное, – после чего подошел к выбравшемуся из-под автомобиля шоферу.

– Ловко вы их… – Водитель елозил по карманам, пытаясь нащупать, куда спрятал трубку. – Ловко…

– Кто это был? – равнодушно спросил Феликс.

– Бандиты.

– Имя, братишка, имя. – Вебер холодно посмотрел на шофера. – Как звали главаря?

– Откуда мне знать?

– Потому что ты на них работал.

– Я…

Но Феликс не позволил водителю продолжить. Толкнул в грудь, придавив к стенке фургона, приставил к голове револьвер и взвел курок.

– Они были здесь до того, как машина «поломалась». До, понимаешь? А поскольку в совпадения я не верю, у тебя, братишка, есть два пути. Первый: героическая гибель при отражении бандитского налета. Если ты заметил, я взял чужое оружие, так что к честному телохранителю претензий у полиции не будет.

Глаза шофера расширились от ужаса.

– Второй путь: я обо всем забываю.

– Забываешь? – недоверчиво прохрипел водитель.

– Мы победили, – объяснил Вебер. – Убитых у нас, на твое счастье, нет, раненых тоже, поэтому я задам тебе несколько вопросов, и мы поедем дальше. – Пауза. – Кто это был?

Давящая на грудь рука, пистолет у головы, а главное – колоссальная, железная уверенность бамбальеро сделали свое дело: шофер сдался.

– Боров Сун. Самый известный бандит…

– Да плевать мне на известность мертвеца. Что дальше?

– Что дальше? – не понял водитель.

– Дальше по дороге, – уточнил Феликс. – Другие сюрпризы будут?

– Скольких вы убили?

– Десятерых.

– Других сюрпризов не будет.

Кажется, он говорил правду.

– Что с двигателем? – продолжил Вебер, не отнимая револьвер от головы шофера.

– С ним всё в порядке, – заверил водитель. – Я вас обманул.

– Очень хорошо. – Вебер отпустил предателя и демонстративно сунул «Бульдог» за пояс. – Заводи машину.

Шофер вытер со лба пот, на этот раз его было значительно больше, чем во время «ремонта», забрался на свое место и повернул ключ. Двигатель послушно затарахтел.

– Я вас не обманул.

– Я вижу.

В тех кабаках Герметикона, где собираются наемники и военные, вы обязательно услышите хвастливые рассказы о столкновениях с бамбальеро. О том, как «Я сразу понял, что он задумал, и опередил его на мгновение. Шрам видишь? Его пуля. А моя влетела этому растяпе прямо в лоб…» Верят подобным россказням лишь самые наивные и самые пьяные слушатели, потому что люди здравомыслящие, хотя бы в общих чертах представляющие, как тренируют в Химмельсгартне, прекрасно понимают, что обычному вояке опередить бамбальеро не дано. Феликс не хотел, чтобы шофер видел, как он выхватывает оружие, и шофер не увидел. Просто «Бульдог» неожиданно оказался у виска предателя, и тут же громыхнул выстрел. Обмякшее тело завалилось на пассажирское сиденье.

– Всё из-за него? – уточнил вездесущий Би.

– Ага, – равнодушно подтвердил Вебер. – Из-за него.

Зашвырнул револьвер в канаву, вытащил труп и отнес его в фургон. Кишкусы при появлении «подарочка» завизжали.

– Бедолаге не повезло, – объяснил Вебер. – Мы должны доставить тело в город.

– На это есть полиция! – Синьоре очень не хотелось продолжить путешествие в компании мертвеца.

– Да! – согласился с супругой синьор.

Феликс укоризненно покачал головой.

– Мы ведь люди и должны проявить уважение к павшему товарищу.

После чего захлопнул дверцу фургона и подозвал Эдди:

– Если не ошибаюсь, ты учился управлять автомобилями?

Бамбини ухмыльнулся и кивнул:

– Так и знал, что пригодится.

## Глава 2, в которой Помпилио прибывает в Альбург, Нестор проявляет настойчивость, а Генриху II приходится делать трудный выбор

Выход из Пустоты всегда является продолжением входа. Если на старте «окно» открылось над цеппелем и его втянуло вверх, то и на финише, в мире, куда целил астролог, огромная машина сначала пойдет в том же направлении – вверх. Или вниз, если стартовое «окно» оказалось под гондолой. Или в какую-нибудь сторону, хоть по ветру, хоть против него. В любом случае – тряханет. Заскрипят шпангоуты, вздрогнет гондола, полетит на пол незакрепленное барахло, да и на ногах, говоря откровенно, даже опытному цепарю устоять непросто. И тут уже неважно, ямауда ты или нет, тут простая физика. Но любой цепарь скажет, что лучше шлепнуться на задницу, чем захлебнуться Знаками. Над упавшим цепарем не смеются, а вот по тем, кто остался в Пустоте, – плачут.

Пинок Пустоты – последний ее привет. Дальше всё хорошо.

Цеппель вываливается в атмосферу рядом со Сферой Шкуровича, на которую астрологи наводят переходы, и первое, что видят цепари – висящий неподалеку сторожевик. В наши неспокойные времена приличные миры стараются обезопасить себя от незваных гостей и поднимают над сферопортом хотя бы один боевой дирижабль, набитый дальнобойными пушками, как подушечка для иголок у толковой домохозяйки. Скорость вижилану без надобности, запас хода – тоже, поскольку вся его задача заключается в том, чтобы задать пришедшему цеппелю вежливый вопрос и расстрелять его, если ответ не понравится. На сторожевиках, как правило, сидят ребята опытные, ветераны многочисленных кампаний, способные с одного взгляда оценить, что за цеппель свалился на планету и какое у него вооружение. Стреляют они без предупреждения, поэтому радиста во время перехода берегут пуще других – чтобы связь установил как можно быстрее.

– Назовитесь!

– «Пытливый амуш» под флагом Герметикона. Класс ИР. Идентификационный номер…

На самом деле вопросы гостям задают не с вижилана, а из диспетчерской порта, в архиве которой лежат данные на все законопослушные цеппели. На сторожевике просто слушают ответ, держа пушки наготове, и если слышат: «Всё в порядке, «Амуш», добро пожаловать!» – расслабляются и отворачиваются.

Цепари, в свою очередь, тоже расслабляются и начинают снижение к сферопорту, к пуповине, что связывает мир с остальным Герметиконом. Проходят через облака, если они есть, конечно, и машинально ищут взглядом Сферу Шкуровича, неугасимый маяк, лучи которого пробиваются даже через то, чего нет, – через Пустоту. Ищут, потому что именно к ней они шли, потому что, не будь Сфер, переходы между мирами стали бы почти невозможны, потому что Сфера для цепаря то же, что и сам мир.

А увидеть маяк легко, и ошибиться невозможно – тридцатиметровый шар из блестящего астрелия, окруженный тремя кольцами спирали, трудно с чем-либо спутать. К тому же Сферу всегда ставят не ниже чем в двадцати метрах от земли, на мощном каменном основании, и она прекрасно видна из каждого уголка порта, тем более – сверху.

«Привет», – говорят те цепари, что склонны к сентиментальности.

А остальные просто смотрят и думают о том, что на этот раз им повезло.

Но если Сферы ничем не отличаются одна от другой, то внешний вид самих портов напрямую зависит от толщины кошелька местных обитателей. В больших и богатых мирах в качестве причалов используют толстые железобетонные мачты, удобные и надежные. С одной стороны от мачт, ближе к портовым пакгаузам, располагают грузовые платформы с мощными лебедками для притягивания цеппелей к земле, а с другой строят ремонтные эллинги. В больших и богатых мирах жизнь в порту бьет ключом круглосуточно. Здоровенные паротяги деловито тащат на погрузку тяжеленные контейнеры, пассажиры, опасаясь огромных штрафов, не сходят с подметенных дорожек, а заправка цеппелей водой идет по трубам, проложенным в мачтах. Все культурно и современно.

Увы, но Заграта пока не была ни большой, ни богатой, а потому власти ограничились установкой металлических мачт да одним-единственным эллингом. Грузовые площадки были отмечены веревочными ограждениями, а опускали цеппели с помощью двух паротягов. Всё скромно и прагматично. На запад и юг уходят ряды пакгаузов, чуть дальше пыхтят черным дымом промышленные пригороды, а на востоке, лигах в четырех от порта, виднеются черепичные крыши старинного Альбурга. Милый провинциальный пейзаж милой провинциальной планеты.

– И снова Добрый Маркус нас не оставил. Мы на Заграте… – Сидящий в кресле Помпилио поцеловал медальон с изображением лингийского Праведника и вернул цепочку на шею.

Алхимики и астрологи уверяют, что покровителем путешественников между мирами является сам Гермес Трисмегист, мудрость которого открыла людям Вселенную. Цепари почитают заступником святого Хеша, но Помпилио, как истинный лингиец, возносил благодарности исключительно Доброму Маркусу.

Вернув медальон на место, он перевел взгляд на капитана:

– Хороший переход, Базза, благодарю вас.

Однако застывшее на лице Помпилио выражение высокомерного равнодушия никак не соответствовало вежливым фразам. Казалось, что владельцу «Пытливого амуша» глубоко безразличны и мир, в который вывалился его цеппель, и слаженные действия команды.

– К вашим услугам, мессер, – небрежно козырнул Дорофеев.

– К моим услугам необходим Теодор с кружкой кофе, но он где-то шляется, бездельник, – капризно отозвался Помпилио. – Как будто не знает, как я страдаю после Пустоты.

– Сожалею, мессер.

– Оставьте, Базза, вы не в силах ничего изменить, – махнул рукой Помпилио. – Хотя эта неожиданная пытка способна убить меня на месте.

Чуть выше среднего роста, плотный, а главное – абсолютно лысый Помпилио издалека напоминал крестьянина или, в лучшем случае, ремесленника, непонятно зачем нарядившегося в роскошный, расшитый золотом красный месвар. Впечатление усиливали короткие толстые ноги и короткие толстые руки, с короткими и, как легко можно догадаться – толстыми – пальцами. Телосложение Помпилио было заурядным, знатному человеку неподходящим, но что делать, если мужчины другого склада в роду Кахлес на свет не появлялись? Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур был адигеном. И не просто адигеном, а из рода наследных даров Линги, у корней семейного древа которых стояли Первые Цари Ожерелья. Телосложением Помпилио не удался, зато при первом же взгляде на его лицо даже самые наивные люди легко читали всю его длиннющую родословную, потому что в голову им приходили только два слова: высокомерие и власть. Выпуклый лоб, казавшийся еще большим из-за отсутствия волос, запавшие серо-стальные глаза, нос с горбинкой и довольно широкими крыльями, острый, чуть выступающий вперед подбородок – сочетание черт было некрасивым, но притягивающим. Это было лицо прирожденного лидера, не желающего и не умеющего подчиняться.

– Теодор! – Ладонь Помпилио ударила в подлокотник. – Теодор!

– Должно быть, что-то случилось, мессер, – заметил Дорофеев, подходя к бортовому хронометру.

– У нас кончился кофе?

– Гм… возможно.

– Значит, придется выпороть Бабарского. – Помпилио повернулся вправо, так ему было удобнее наблюдать за действиями капитана, и продолжил: – На борту есть плетка?

– Возможно.

– Надо проверить. Теодор! – Пауза. – Как это пошло: рассуждать о телесных наказаниях вместо того, чтобы пить кофе. Вы не находите?

– Полностью с вами согласен, мессер.

– На вас можно положиться, Базза.

– Благодарю, мессер.

– Не за что.

Левый циферблат хронометра был постоянным и показывал принятое на борту время Герметикона. А правый на цеппелях делали сменным, потому что далеко не в каждом мире сутки длились двадцать четыре часа. Дорофеев аккуратно вынул механизм, положил его в выдвижной ящик, отыскал нужный, на циферблате которого было отмечено двадцать шесть делений, и вставил в хронометр.

– Местное время шесть тридцать утра, – доложил поднявшийся на мостик радист.

– Благодарю. – Капитан подкрутил стрелки. – Что еще?

– Нам выделена пятнадцатая мачта. Зеленый флаг.

– Рулевой?

– Я вижу, синьор капитан.

Дорофеев вернулся к своему креслу и взялся за переговорную трубу:

– Машинное отделение! Малый вперед! Палубной команде обеспечить швартовку!

– И велите кому-нибудь отыскать Теодора, – проворчал Помпилио. – Мне нужен кофе.

Капитан переключился на офицерскую палубу:

– Валентин, немедленно поднимитесь на мостик.

После чего, воспользовавшись тем, что стоял спиной к владельцу «Амуша», улыбнулся.

Пусть Заграта и считалась провинциальной, но сферопорт на двадцать мачт, пять из которых построены за прошлый год, – это серьезно. К тому же заложены еще пять мачт, а значит, мир уверенно развивается, собираясь стать большим и богатым. Мир идет вперед.

Или шел вперед, потому что одиннадцать из восемнадцати стоящих на приколе цеппелей были пассерами, и к некоторым из них тянулись цепочки нагруженных багажом людей.

– Беженцы, – произнес Дорофеев, поднеся к глазам бинокль.

– В этом театре только что был голод, а теперь намечается гражданская война, – неожиданно серьезно отозвался Помпилио. – Ничего удивительного, что зрители торопятся покинуть партер.

Похоже, что достраивать заложенные причалы будут не скоро.

Тем временем рулевой аккуратно подвел «Амуш» к мачте, опустив цеппель на минимально возможную высоту. Палубные сбросили тросы, которые подхватила наземная команда, и Дорофеев приказал:

– Стоп машина!

Громкий лязг, с которым сработали носовые захваты, на капитанском мостике не услышали, а сам процесс не увидели, поскольку верхушка мачты располагалась выше гондолы.

– Швартовка завершена, – доложили палубные.

Двухсотметровая сигара «Амуша» величественно покачивалась у металлической конструкции, флаг на которой местные сменили на синий.

– Вот теперь мы точно на Заграте, мессер, – доложил Базза. – Рейс окончен.

– Благодарю, Базза… – Дверь на мостик распахнулась, и Помпилио мгновенно переключился на появившегося слугу: – Теодор! Надеюсь, ты понимаешь, как трудно мне дались последние десять минут?

– Сожалею, мессер. – Валентин подошел к хозяину и опустил перед ним поднос, на котором стояла кружка и лежали золотые карманные часы. – Кофе и загратийское время, мессер.

– Почему так долго? – Помпилио сменил часы и взялся за кружку.

– Плохие новости, мессер: мы потеряли Форцу. – Валентин потупился. – Мне очень жаль.

– Ядреная пришпа! – Помпилио с шумом втянул в себя обжигающий кофе. – Не уследили?

– Именно так, мессер, – подтвердил Валентин. – Форца поймал «старого друга» и шагнул за борт. Хасина пытался его остановить, но едва не погиб, его спас Бабарский.

– А переход показался простым, – хмуро протянул Дорофеев.

Капитан был ямаудой, ему все переходы казались простыми, и он ориентировался по тем, кого видел на мостике. И Помпилио, и рулевой перенесли путь на Заграту легко, Базза решил, что остальные тоже справились, и тут…

– Форцу жаль. – Помпилио сделал еще один глоток кофе. – Теодор, нам нужен новый алхимик.

– Да, мессер.

– Точнее – новый член экипажа, – уточнил Помпилио. – С этой задачей справиться труднее.

– Я постараюсь, мессер.

– Не сомневаюсь. – Помпилио вернул кружку на поднос и поднялся на ноги. – Теодор, мы отправляемся в Альбург.

И потопал к выходу.

Шестьсот лет минуло с короткой, но страшной Эпохи Белого Мора, которая едва не положила конец человечеству. Шесть веков, вместившие в себя два периода распада, создание и гибель великой империи и триста лет Этой Эпохи. Шестьсот лет. Но, несмотря на все катаклизмы, вытравить память о беспощадной болезни эти шесть веков не смогли. А потому с тех самых пор, как люди вновь научились путешествовать между мирами, созданное для борьбы с Белым Мором Благочестивое Братство Доброй Дочери обрело вторую жизнь. Не просто возродилось, а стало главной стеной, которой защищало себя человечество. И кордон братьев цепари преодолевали до того, как встречались с пограничной стражей.

– Откуда идете?

– С Анданы, – вежливо ответил Базза, протягивая пачку бумаг. – Здесь подтверждающие документы.

Принимающего медикуса Дорофеев знал – познакомились во время прошлого визита «Амуша» на Заграту, когда случайно оказались в одной компании и весело провели время в лучшем ресторане Альбурга. Однако сейчас брат находился при исполнении обязанностей и вольностей не позволял.

– Сколько человек на борту?

– Двадцать.

– Здесь сказано двадцать один.

– Мы потеряли алхимика.

– Сожалею.

Медикус сделал пометку, вежливо поклонился подошедшему Помпилио и медленно прошелся вдоль выстроившихся в коридоре «Амуша» цепарей. Братьев Доброй Дочери готовили в лучших университетах Герметикона и готовили на совесть, большинство опасных болезней они распознавали по внешним признакам: по глазам, запаху, дыханию, цвету кожи и ногтей, едва заметной дрожи или выступившему поту. Симптомы, даже самые ранние, братья не пропускали, и от их слова зависело, позволят ли гостям посетить мир.

– Карантин не требуется.

Медикус отвесил поклон капитану, чуть более глубокий – Помпилио, после чего развернулся и вышел на верхнюю площадку мачты. Цепари дружно выдохнули. Даже зная, что чист, осмотра ждешь с опаской – медикусы внимательны и прозорливы, легко увидят то, чего ты сам о себе еще не знаешь. К тому же братья могли не только отправить цеппель в карантин или объявить зачумленным, но и требовать у местных властей уничтожения любого, показавшегося им подозрительным корабля. И ни один правитель не имел права им отказать.

– Вахтенным занять свои места! – громко объявил капитан. – Остальные свободны.

Получившие увольнение цепари дружно загалдели, но к вожделенной мачте не рванули – первыми пойдут старшие офицеры.

– Ненавижу бюрократию, – проворчал Помпилио, начиная спускаться по лестнице.

– Я тоже, мессер, – поддакнул Базза. – Поэтому мне так нравится путешествовать по неосвоенным мирам.

– А в них я ненавижу неосвоенность.

– В жизни нет совершенства, мессер.

– Есть, когда все делаешь так, как хочется.

– Постараюсь запомнить.

– Не забивайте себе голову, Базза. – Помпилио посмотрел вниз, меж лестничных пролетов, оценил расстояние до земли, недовольно фыркнул и продолжил путь. К столь нелюбимым им бюрократам из пограничной стражи, внешний вид и манера поведения которых не зависели ни от богатства мира, ни от его размеров.

Во всех сферопортах Герметикона гостей почему-то встречали почти одинаковые внешне клерки в почти одинаковых серых мундирах. Все они отличались маленьким ростом, гипертрофированной въедливостью и нелюбовью к профессиональным цепарям.

– Откуда идете?

– С Анданы, – буркнул Дорофеев, который не считал нужным скрывать от пограничных чиновников свою неприязнь.

– С Анданы… – повторил клерк, издевательски медленно выводя в журнале короткое предложение. – С Анданы…

Затем он почти две минуты изучал судовые документы, после чего вновь взялся за перо.

– Какой груз?

– Никакого.

Чиновник удивленно посмотрел на Дорофеева.

– Никакого?

– В документах, которые вы разглядывали, сказано, что «Пытливый амуш» – ИР, а не торговое судно. На борту нет коммерческого груза.

– Нет коммерческого груза…

Перо неспешно поскрипывало, на лице Дорофеева ходили желваки, но он сдерживался. Помпилио сохранял бесстрастность, а выстроившиеся за его спиной цепари с трудом прятали ухмылки: они знали, чем всё закончится.

– Цель прибытия на Заграту?

– Я сопровождаю в путешествии мессера Помпилио Чезаре Фаху Марию Кристиана дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно, – отчеканил Базза максимально полное имя владельца «Амуша». – И не забудьте добавить: с Линги.

– Так и записать? – растерялся чиновник.

Этот вопрос неизменно звучал во всех мирах, куда заносило «Амуш». И выражение чиновничьего лица при этом было стандартно обалдевшим.

– И не советую ошибиться хоть в букве, – холодно предупредил Дорофеев. – Вы ведь знаете адигенов: они ошибок не прощают, могут счесть личным оскорблением.

Пограничник заскрипел пером, проклиная про себя заковыристые дворянские имена, нахмурившись, поставил в паспорте капитана отметку и процедил:

– Добро пожаловать на Заграту.

– Благодарю.

Вынырнувший из-за спины Помпилио Валентин аккуратно положил перед чиновником два паспорта и сообщил:

– Мессер Помпилио Чезаре Фаха Мария Кристиан дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно.

– Это вы? – осведомился клерк, подозрительно разглядывая Теодора.

– Это мой хозяин, – ответил тот, почтительно указав на Помпилио.

– Он может представиться сам?

– Нет.

– Он немой?

– Он не хочет.

Помпилио проявил первые признаки нетерпения – поджал губы. Высокомерно равнодушное выражение на его лице стало медленно превращаться в высокомерно раздраженное.

– Скажите своему адиру…

– Мессеру, – перебил пограничника Валентин. – Мессер Помпилио Чезаре Фаха Мария Кристиан дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно из рода лингийских даров. Если, конечно, вы понимаете, что я имею в виду.

Речь Теодора окончательно добила пограничника. Он передохнул, с опаской глядя на адигена, после чего промямлил:

– Скажите мессеру, что я должен знать цель его визита на Заграту.

– Мессер изволит путешествовать.

– Без цели?

– Мессер изволит познавать Герметикон.

– А вы?

– Меня зовут Теодор Валентин. Я сопровождаю мессера Помпилио Чезаре Фаху Марию Кристиана дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно в его путешествии.

– Это цель вашего визита?

– Других у меня нет, – заверил пограничника Валентин. – Как и у всей команды. Единственная наша обязанность – сопровождать в путешествии мессера Помпилио Чезаре…

– Да, да, я помню!

Довольные цепари захохотали, а несчастный клерк сморщился так, словно проглотил лимон, тоскливо посмотрел на журнал, в который ему предстояло вписать пятнадцать длиннющих фраз, и потер правую руку.

Еще два месяца назад старый Бен отказал бы этому пассажиру. Отвернулся бы, хмуро посасывая холодную трубку, которую почти не вынимал изо рта с тех пор, как бросил курить, да буркнул: «Другого ищите, синьор». Отказал бы, потому что не понравился ему клиент, вот не понравился, и всё! А почему не понравился? Высокий, худощавый, в элегантном костюме-тройке, белоснежной сорочке, галстуке и начищенных до блеска туфлях – по всему видать, деньжонки у мужика водятся, и деньжонки неплохие. На голове шляпа с короткими полями, бакенбарды и тоненькие усики аккуратно подстрижены, не щегольски, а именно аккуратно. Всё хорошо! Но… Но слишком уж холодным было лицо мужчины, слишком презрительно смотрели скрытые за пенсне черные глаза. Отказал бы ему старый Бен. Взял бы, да отказал! Два месяца назад.

Но теперь времена изменились, денежных клиентов было куда меньше, чем возниц, и выбирать не приходилось.

– К вашим услугам, синьор, – пробормотал старый Бен, снимая кепку и опуская взгляд в землю.

Не мог он видеть презрительную гримасу, с которой худощавый изучал коляску, впряженную в нее Матильду и самого Бена. Возница чувствовал себя товаром на витрине, но… Но что делать-то? Деньги-то нужны. Семью кормить, Матильде новые подковы справить, доктору, что сына лечил, заплатить… Деньги нужны, а клиентов всё меньше и меньше. Да и конкуренты, учуяв завидную добычу, поспешили с предложениями. Им не понравилось, что худощавый сразу выбрал Бена.

– В моей коляске рессоры новые. Ход мягонький…

– Нужно ехать, добрый синьор? У меня не кони – звери!

– А я домчу до Альбурга за десять минут! У меня два рысака в упряжке!

– Мессер не любит быстрой езды, – процедил худощавый.

«Это он о себе? Вот странно…»

– А у меня автомобиль, добрый синьор! Лучший во всем Альбурге!

– У меня автомобиль больше! Весь багаж поместится!

– Мессер не любит автомобили.

– Вас так зовут, добрый синьор? Мессер, да?

Бену казалось, что гримасу более презрительную, чем та, что уже была на лице худощавого, соорудить невозможно. Но старый возница ошибался. Ледяная смесь высокомерия, отвращения и презрения, которая появилась на лице худощавого после того, как он услышал последний вопрос, заставила конкурентов отхлынуть – даже слов не потребовалось.

Клиент же еще раз окинул взглядом старика, кашлянул и поинтересовался:

– Лошадка смирная?

– Выученная, – тихо ответил Бен.

– Трубку изо рта вынь, – распорядился чернявый. – Мессеру не понравится твой вид.

Возница послушно исполнил приказ.

– Лошадка смирная?

– Выученная, – повторил Бен, тиская в руке кепку и трубку. – Может смирно идти, а может и припустить.

– Я так и подумал, – кивнул худощавый. – Как тебя зовут?

– Бен.

– Меня будешь называть Валентином, это понятно?

– Да.

– Сколько ты берешь, Бен?

– Смотря куда ехать, синьор. Ежели до центра, то одну марку серебром или две марки ассигнациями. Ежели, положим, вам в поместье какое надобно, то…

– В целом понятно, – перебил старика Валентин, и в его руке сверкнул золотой кругляш. – Видел когда-нибудь такой?

– Герметиконский цехин! – Возница с трудом сдержал возглас.

Конкуренты завистливо зароптали.

– Мессеру нужна твоя коляска на весь день.

Хоть и неприятный, но щедрый. Бен согласился бы и за десять марок серебром, не то что за целый цехин!

– А завтра?

На губах Валентина заиграла усмешка.

– Хороший вопрос, Бен. Завтра мессеру тоже понадобится твоя коляска, и ты получишь еще один цехин. Доволен?

– Очень, – не стал скрывать возница.

– Вот и славно.

Кто такой «мессер» или Мессер, Бен не знал, однако в ходе разговора догадался, что Валентин – слуга и так называет своего хозяина. Человека, судя по поведению худощавого, богатого и знатного. То есть самолюбивого и капризного. И появившийся адиген полностью оправдал ожидания старого возницы. Среднего роста, лысый, как колено, он, казалось, не видел, а точнее – не хотел видеть никого вокруг. Забрался в коляску, опершись на руку Валентина, развалился на диванчике и принялся изучать перстни, украшающие короткие толстые пальцы. Такое отношение было куда обиднее, чем откровенное презрение слуги.

– Куда поедем, добрый синьор? – осмелился спросить Бен, попутно размышляя, стоит ли надевать кепку.

– Обращайся только ко мне, Бен, – жестко велел Валентин. – Мессер не станет с тобой разговаривать. – Он уселся на козлы рядом с возницей. – Вперед.

# Примечания

1

Смысл этого и других принятых в Герметиконе терминов разъясняется в словаре (прим. ред.).