# Камень ангела

Ливи Майкл

Студентка Кейт из Манхэттена отправляется на экскурсию в заброшенную средневековую церковь. У девушки возникает ощущение, что она уже бывала здесь раньше, хотя этого и не может быть… А в 1604 году при монастыре воспитывается и обучается Кит, девушка, которая выдает себя за юношу, потому что в те времена образование мог получить только мужчина. Однажды в тот же монастырь попадает Саймон, мальчик из рода ясновидящих цыган, который слышит голоса ангелов, но совершенно не приспособлен к жизни среди людей. Кит берет Саймона под свою опеку.
Судьбы Кейт в настоящем и Кита с Саймоном в прошлом оказываются связаны, благодаря магической власти Камня ангела. Кто-то из троих должен принести страшную жертву. И как эта жертва отразится на их будущем и прошлом?
Завораживающие хитросплетения истории, тайна перемещений во времени, удивительная судьба девушки, живущей сразу в двух эпохах.

Livi Michael

The Angel Stone


© Livi Michael, 2006

© Е. А. Фрадкина, перевод, 2009

© ООО «Астрель-СПб»,2009

## В склепе

> Посвящается отцу, который всегда верил в меня

Есть в церкви неприметный уголок:
В склеп узенькая лесенка ведет.
Таинственный мерцает огонек,
Тут сыро и могилой отдает.
Лишь тени от колонны на полу,
И странностей как будто вовсе нет.
Но чудится, что кто-то есть в углу,
И в сумраке таится чей-то след.

Его вам не увидеть никогда
И не услышать в гулкой тишине.
Ведь он скользит по времени всегда —
Неуловим, как тени на стене.
Он в прошлом или будущем – как знать?
Он никуда не может опоздать.

Саймон Вуд

## Здесь, сейчас

### Манчестер, наши дни

Кружение медленно остановилось, и снова стало темно. Кейт ощущала под ногами шероховатость каменных плит, а в воздухе – холодную сырость. «Где я сейчас? – подумала она. – И в каком времени?»

Кажется, она сидит на деревянной скамье. Девочка пошарила вокруг себя, и пальцы нащупали что-то металлическое. Фонарик.

Кейт включила его. Бледный луч упал на Камень ангела, осветив контуры фигуры, вырубленной из песчаника. Камень ангела. Его она узнала. Единственная вещь, которая уцелела на протяжении всех этих столетий и не изменилась. Кейт сделала глубокий вздох. Она снова здесь, в соборе, как будто ничего не произошло. Вот перегородка на хорах, вот видеомонитор. Дверь в склеп закрыта. Что же она должна сейчас сделать?

«Я здесь, так? – мысленно произнесла она. – Что же дальше?»

Ничего.

Темнота и безмолвие. Кейт затаила дыхание и прислушалась, сжимая обеими руками фонарик. Лишь шепот деревьев доносился снаружи. Ей стало казаться, что мир рушится; хотя вокруг нее ничего не изменилось.

Она продолжала сидеть, выжидая, пока мир не примет какие-либо понятные ей формы.

«Только в темноте мы понимаем, кто мы такие на самом деле».

Она никак не могла вспомнить, кто именно это сказал.

Кейт выключила свет. Она заставила себя немного посидеть в полной темноте. Почувствовав вдруг, что руки онемели, девочка с усилием разжала пальцы.

– Вот так-то лучше, – произнес голос прямо над ее ухом.

Вздрогнув, Кейт выронила фонарик. Она в панике зашарила руками по скамье, а нащупав, включила и посветила вокруг. Луч упал на старика, сидевшего на скамье подле нее. Он поднял руку, инстинктивно заслоняя глаза от света.

– Не надо, – попросил он. – Мои глаза уже не те, что были раньше.

И улыбнулся, как будто сказал что-то смешное. Кейт резко вскочила, не выпуская его из ореола света. Бледный луч высветил длинные серебристые волосы и черную шапочку на голове. На старике был темный пыльный плащ, доходивший до пола и ниспадавший складками вокруг ног.

– К-кто вы? – спросила она, не сразу обретя дар речи. – Что вы здесь делаете?

«И что здесь делаю я?» – могла бы она добавить, но воздержалась.

– Хорошие вопросы, – сказал старик– Однако выключи свет, пожалуйста. Я тебя не вижу.

– А вот я вас вижу, – ответила Кейт.

Она медленно придвигалась к нему, продолжая светить прямо перед собой. Старик заслонил лицо от света рукавом, и Кейт смогла рассмотреть поношенную шерстяную материю с выдернутыми нитками.

– Ты боишься темноты? – мягко осведомился он.

Кейт не ответила. Она в упор разглядывала его, но видела лишь шапочку, а ниже, под рукавом – серебряную бороду.

– Ты ничего не узнаешь, если будешь бояться, – сказал он.

Кейт ударилась ногой о деревянную скамью, и луч фонаря отклонился в сторону, но она быстро направила его обратно на старика.

– Твое поколение ничего не знает о темноте, – с грустью продолжал он. – Поэтому и ты не знаешь ничего. Разве не помнишь, как я говорил тебе, что только в темноте мы понимаем, кто мы такие на самом деле?

Он поднял вторую руку, и фонарик погас.

Она услышала свой крик: «Нет!» В отчаянии Кейт защелкала выключателем, но ничего не изменилось.

– Прости, – сказал старик, – но я не могу с тобой разговаривать, пока эта штука светит мне в глаза.

Девочка стояла в полной темноте, совершенно позабыв о том, кто она такая. Ей хотелось убежать, но она понятия не имела, в какой стороне выход. Хотелось задать вопросы, но она лишь слышала, как кровь стучит у нее в ушах.

– Итак, – продолжил старик, – что же именно ты хотела узнать?

Кейт нащупала ногой твердую скамью, и это ее немного успокоило.

– Кит – Кейт, – обратился он к ней. – Пожалуйста, не бойся меня. Я сейчас тебе все объясню.

– Я хочу знать, где мой отец, – ответила она.

При этих словах она ощутила такой приступ тоски, что чуть не задохнулась. Почему он покинул ее?

– Ты помнишь, как я однажды показал тебе звезду? – осведомился старик.

И внезапно Кейт вспомнила, как ее уколол луч ледяного света, проникший в окно. Она была там с этим стариком. Настоятель. Теперь она его вспомнила. Они смотрели на звезду сквозь тонкий лист олова, в котором были просверлены дырочки. Настоятель передвигал этот лист вверх и вниз на деревянной палке, объясняя природу звездных орбит. Одновременно ей вспомнилось, как отец рассказывал ей о времени, используя лист бумаги и иглу.

– Существуют разные миры, Кит, – сказал настоятель. – И каждый из них по-своему раскрывает небесный план. Ты никогда не задумывался о тайнах других миров, Кит? У тебя не возникло собственных вопросов?

– Почему вы продолжаете называть меня Кит? Где мальчик? Где… – Однако она не могла заставить себя думать о Духе. – Что вы с ним сделали?

Настоятель грустно улыбнулся.

– Я послал его в путешествие, – ответил он.

Кейт вдруг стало страшно.

– В путешествие? – повторила она. – Куда?

Настоятель не ответил.

– Вы имеете в виду, что убили его! – воскликнула она.

– Убил? – Голос настоятеля прозвучал задумчиво. – Можно взглянуть на это и таким образом.

– А как же еще можно на это взглянуть? – резко произнесла Кейт.

– О, ты удивилась бы, если бы узнала, – прозвучал ответ, и голос настоятеля сделался меланхоличным.

Кейт пришла в ярость.

– Вы ведь убили его, не так ли? – воскликнула она. – Признайтесь! Убили… Но почему? Что он вам сделал?

Она рассердилась, почувствовав, что слезы навернулись ей на глаза, и сердито смахнула их.

Настоятель поднялся, и в сумрачном свете, проникавшем в окна, она увидела, как он заломил руки, словно от мучительной боли.

– Кит – Кейт, – обратился он к ней – Пожалуйста, не бойся меня. Я сейчас тебе все объясню, по крайней мере, попытаюсь объяснить.

Он тронул ее за плечо. Кейт хотела отодвинуться от старика, но он взял ее за руку.

– Пойдем со мной, – произнес он мягким голосом, и Кейт, к своему удивлению, позволила увлечь себя к маленькой сводчатой двери в северной стороне собора.

Девочка открыла дверь и остановилась, пораженная.

Справа от собора современное здание Урбиса сияло зеленоватым светом, по Корпорейшн-стрит изредка проезжали машины. Вспыхивали разноцветные неоновые вывески, и уличные фонари заливали дорогу ярким электрическим светом. Даже тяжелые облака мерцали оранжевым отблеском.

А слева от Урбиса, чуть поодаль, сгрудились, навалившись друг на друга, обшарпанные таверны Лонг Миллгейт – точно такие же, как четыреста лет тому назад. Все было окрашено в какой-то тусклый, желтоватый зимний свет. Ветер гнал по улице пыль и овощные очистки. Кейт слышала, как невдалеке шумит река. Она в недоумении переводила взгляд с одного мира на другой. Как она ни старалась, ей было никак не найти ту черту, за которой менялось небо, или время.

– Все это здесь, – удивленно произнесла она вслух. – Все это здесь, сейчас.

## Саймон

### 1

2 октября 1604 года


Голова Саймона покачивалась в такт трясущейся повозке и вдруг резко дернулась от сильного толчка. Мать крепче прижала мальчика к себе.

– Манчестер, – объявил возчик и метко сплюнул с моста в воду.

Это был немногословный человек, который все время что-то жевал. Саймону хотелось узнать, что это он жует, но как только он собирался задать вопрос, мать чувствовала это и сжимала его руку, заставляя молчать.

Но сейчас вознице, по-видимому, самому хотелось поговорить.

– Видите вон ту церковь? – спросил он. – Настоятель-то – колдун.

При этих словах он искоса взглянул на мать Саймона, и она поспешно отвела взгляд. Перед ними возвышалась огромная церковь, окруженная группой зданий. Весь день низкие тучи обещали дождь, но сейчас из-за них выглянуло оранжевое солнце, и окна церкви вспыхнули, а камень колокольни засиял мягким светом.

– Черный колдун, да, – продолжал возчик. – Некоторые говорят, можно увидеть, как он взлетает с колокольни, как черная ворона на закате. Другие рассказывают, что ночью он оборачивается большой черной собакой и бродит по улицам.

Саймон почувствовал, как мать опять сжала его руку.

– Так что вам нужно быть тут осторожнее, – предупредил возчик. – Смотрите в оба.

Саймон не знал, что это означает, но под предостерегающим взглядом матери спрашивать не стал.

– Вы же не хотите, чтобы он превратил вас во что-нибудь мерзкое.

– Мы не станем его беспокоить, – сказала мать Саймона, поскольку возчик, вероятно, ожидал ответа.

– Но может быть, он-то вас побеспокоит, – возразил возчик, и женщина умолкла.

Саймону не нравился возчик. Он так и сказал маме, когда они влезли в повозку, но она шикнула на него. Они преодолели более двадцати миль, и это была первая остановка за все время. Сейчас возчик стегнул лошадь, и она медленно потащила повозку через мост над рекой, в город.

Когда они проехали часть моста, вдруг раздался хриплый, отчаянный голос:

– Воды!

Саймон так резко подпрыгнул, что чуть не вывалился из повозки.

– Воды! – молил голос. – Ради бога!

Саймон оглянулся, но так и не понял, откуда доносится этот голос. Возчик захихикал.

– Это волшебный мост, – сказал он, подмигивая мальчику.

– Воды! – снова раздался голос.

– Воды! – закричал Саймон точно таким же тоном.

– Неплохо, – одобрил возчик. – Он мог бы выступать с бродячей труппой.

Саймон свесился из повозки в ту сторону, откуда доносились крики.

– Саймон! – одернула его мать, втаскивая обратно. – Откуда он раздается? – обратилась она к возчику, и тот указал в сторону любопытного строения, находившегося посередине моста.

– Маленькая часовня, – пояснил он. – Построена давным-давно. Теперь ею никто не пользуется. Но внизу есть подземелье для тех, кто провинился.

Он щелкнул хлыстом, и лошадь миновала часовню. Голос продолжал взывать к ним:

– Воды!

– Вокруг тебя полно воды, – ответил возчик, – стоит только посмотреть.

Саймон увидел, что здание накренилось с одной стороны моста и повисло над вспенившейся рекой. Мальчик привстал, вытянув шею в ту сторону, откуда доносился голос.

– Они его выпустят? – прошептал он на родном языке.

Мать ничего не ответила – лишь усадила на место, поплотнее укутав в синее одеяло, которым они прикрывались ночью.

– Тише, Саймон, – сказала она шепотом.

– Вам ни к чему расстраиваться из-за такого, как он, – заметил возчик. – Он попался на воровстве, а может быть, не ходил в церковь. Скорее всего, вы увидите его завтра в колодках.

Возчик резко стегнул лошадь перед подъемом в гору. Саймон молча смотрел на его толстую шею и вдруг почувствовал, как засосало под ложечкой, затем задрожали руки и ноги. Он попытался думать о матери, о ее тонких пальцах, сжимавших его руку, и о прядях темно-рыжих волос, щекотавших ему лицо.

Возчик остановил лошадь неподалеку от церкви.

– Дальше я не поеду, – сказал он. – Вам бы лучше здесь сойти.

Он спустился с повозки, обмотал вожжи вокруг ветки дерева, потом протянул руку матери Саймона.

– Плата, – потребовал он.

Женщина вцепилась в соскользнувшее одеяло.

– У меня нет денег, – ответила она.

– А я и не думал, что они у вас есть, – заметил возчик.

Поколебавшись, мать Саймона отпустила одеяло и подала возчику руку. Саймон схватил ее за юбку, но она его отстранила.

– Жди здесь, – велела она, легонько погладив его щеку. – Я ненадолго.

Секунду она постояла в повозке, затем легко спрыгнула на землю. Саймон следил за тем, как возчик ведет мать в рощицу, к деревьям и кустам.

Саймон сжался в комок, обхватил руками трясущиеся колени. Он чувствовал запах нового города – у каждого города, в который они приезжали, был свой собственный запах. Здесь пахло дымом от сжигаемого мусора, а еще – влажной шерстью, разложенной в полях на просушку. Несмотря на вечернее время, вокруг кипела жизнь: стучали колеса повозок, хрипло ругались мужчины, плакали младенцы, перекликались между собой женщины. Запах людей был резким и характерным, как у коров. Саймон слышал, как со звоном ударяется по наковальне молот кузнеца, как лает собака и как гремят перекатываемые бочки. Потом вдруг зазвонили колокола на церкви, и после перезвона один колокол стал отбивать часы. При каждом ударе Саймон клал по одному пальцу на поношенную ткань своих штанов – таким образом мать учила его считать, но он всегда сбивался, не дойдя до пяти.

С колокольни слетела птица и, медленно описав круг, опустилась на ветку, почти вровень с головой Саймона. Она была так близко от мальчика, что он мог разглядеть ее перья – не все черные, попадались и синевато-зеленые, – и круглый оранжевый глаз. Птица склонила голову набок, затем издала хриплый звук. Саймон поспешно прищурился, вспомнив то, что возчик рассказывал о настоятеле. Птица придвинулась ближе, и ему стали видны неровности костистого клюва и тонкий, дрожащий язык. Затем она расправила крылья и резко взлетела вверх.

В ту минуту, когда птица поднялась в воздух, в голове Саймона как будто что-то сместилось. Он чувствовал, как там что-то кренится и бурлит, и слегка покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Мальчик поднялся на ноги и огляделся, но птица скрылась из виду. Именно об этом ему всегда хотелось узнать. «Куда улетают птицы, мама? – спрашивал он. – Куда они улетают?»

Как бы в ответ у него за спиной внезапно зашуршали ветви, и из-за них показалась мать. Она запыхалась, и у нее был смущенный вид. Она поспешила к повозке и, протянув Саймону руку, посмотрела на него тем упорным взглядом, который он хорошо знал.

– Бежим! – воскликнула она.

### 2

Саймон спрыгнул с повозки, приземлившись на четвереньки в грязь. Он умел быстро бегать, быстрее, чем мать, которой мешала длинная юбка, и вскоре он уже тащил ее по тропинке, которая проходила между двумя высокими стенами и вела к городским улицам. Возчик следовал за ними. Саймону казалось, он фыркал и ворчал, как большой зверь. Мальчик ощущал его жаркое зловонное дыхание на затылке.

Но в конце дорожки он совсем забыл о возчике. Многочисленные прохожие несли кувшины с водой, корзины с выстиранным бельем и свежесрезанной зеленью. Дома стояли очень близко друг от друга, и первый этаж выступал вперед, так что люди могли протянуть через улицу руку и потрогать друг друга. На пороге одного из домов сидела женщина и пряла. По узкой улочке, где, казалось бы, невозможно было проехать, медленно катилась повозка с бочками, направлявшаяся к пивной. В лавке мясника с железных крючьев свисали свиные туши с вспоротым брюхом и обнажившимися ребрами, а вокруг них собирались голодные собаки.

Саймон с матерью пробирались сквозь толпу. Мальчику не нравилась такая толчея, но он знал, что лучший способ скрыться – затеряться в толпе; им приходилось не раз так делать. Они прокладывали путь вдоль извилистой улочки, следуя за слабыми, но отчетливыми звуками музыки. Прошли мимо лавки аптекаря, в окнах которой были выставлены разноцветные пузырьки. Затем столкнулись с ночным сторожем, который трезвонил в колокольчик и выкрикивал время, а потом – с двумя мужчинами в мантиях членов церковной коллегии, тоже звонившими в колокольчик и призывавшими подавать милостыню для бедных.

Саймон надеялся, что им удастся найти что-нибудь съестное, и тогда они смогли бы выбраться из этого шумного, вонючего города и, как обычно, заночевать в лесу. Он уже чувствовал, как у него слипаются глаза – даже в таком оживленном месте. Ему казалось, что сквозь весь этот шум он слышит тихий зов лесов, где кипит тайная жизнь, что-то вынюхивая, прячась в норы и устраиваясь на покой среди корней деревьев и в подлеске. Опустив глаза и расставив локти, он пытался двигаться в одном ритме с толпой, которая напоминала какого-то многоголового зверя. Потом они свернули за угол, и мать остановилась.

– Вот вы где! – воскликнул возчик.

Глаза Саймона широко открылись, и мать сжала его руку. Возчик с гнусной ухмылкой смотрел на женщину; за спиной у него стоял ночной сторож с фонарем и длинным топором.

Мать Саймона отступила на пару шагов. Через пальцы мальчику передавался ее страх.

– Это те самые, о которых я вам говорил, – сказал возчик, не отрывая взгляда от женщины. – Я знаю, что вам нужно сообщать о незнакомцах.

– Мы не забираем нищих, – ответил ночной сторож.

– Они не нищие, – возразил возчик. – Они со мной.

Мать посмотрела на него и тут же отвела взгляд. Ночной сторож кивнул в ее сторону и спросил:

– Она беременна?

– Нет, – поспешно произнесла мать Саймона, поскольку знала, что никакому приходу не нужен лишний рот.

Ночной сторож смотрел на них со злобным прищуром. Глядя на сверкающее лезвие топора, Саймон размышлял о том, как далеко им удастся убежать. В одном городе его мать прогнали кнутом по улицам, в другом их преследовали с криками: «Лови! Держи!»

– У вас есть где остановиться? – осведомился ночной сторож.

– Они пойдут со мной, – возчик не дал матери Саймона ответить и решительно направился к своей повозке.

– Очень хорошо, тогда ступайте, – велел ночной сторож. – Только не дай бог церковному сторожу увидеть, как вы просите милостыню! Он прикажет вас высечь!

Возчик ничего на это не ответил, но натянул поводья, и лошадь тронулась с места, в знак протеста издав слабое ржание. Городской шум усилился, когда они медленно проезжали по улице. Саймон видел, как торговцы закрывают ставни своих лавок, а молочница несет полные до краев ведра. Крошечный мальчик в тонкой рубашечке бежал перед ними, а его мать звала пронзительным голосом: «Иоаким! Иоаким!» Телеги побольше, чем у возчика, загородили главную улицу возле рынка, и возчики приветствовали друг друга. Наконец они оказались на длинной улице, все дома на которой были разных размеров и как бы опирались друг на друга. Кто-то выплеснул из окна помои, и они чудом успели увернуться.

Затем возчик остановил свою лошадь и как-то странно взглянул на мать Саймона.

– Ну что же, леди, – обратился он к ней. – Отдавайте его обратно.

Женщина потупила взгляд. Саймон с удивлением посмотрел на возчика.

– Отдайте его, миссис, – повторил возчик. – Или я снова позову ночного сторожа.

Мать Саймона, не поднимая глаз, быстрым движением вынула кожаный кошелек и положила на сиденье. Схватив Саймона за руку, она вместе с ним спрыгнула на землю.

– Считайте, что вам повезло! – сказал возчик, стегнув лошадь вожжами, так что она двинулась за ними. – Это место называют Канавой Повешенных!

Он проехал мимо, и грязь из-под колес повозки забрызгала юбки матери.

Мимо просвистел мяч, и один из мальчишек насмешливо посмотрел на мать с сыном. Женщина сжала руку Саймона.

– Пошли, – прошептала она.

На некоторых из домов имелась вывеска с изображением руки. Это означало, что здесь варят пиво. Мать Саймона робко постучалась в боковую дверь одного из них. Когда из дома вышла служанка, мать сделала перед ней реверанс.

– Да сохранит вас бог, миссис, – обратилась она к девушке. – Да благословит бог вас и вашу семью…

– Убирайтесь! – ответила та, захлопнув дверь.

– Миссис, – говорила мать Саймона возле следующего дома. – Я хорошая работница, очень выносливая, и нам не надо денег – только немного еды и место для ночлега.

Она поспешно отступила, когда женщина позвала собак.

– У вас доброе лицо, миссис, – говорила она в третьем месте, приседая в реверансе и устремив вверх искренний взгляд. – Счастливое лицо. Я могу предсказать вам судьбу по вашему лицу.

– Колдовство! – воскликнула женщина и перекрестилась, защищаясь от сглаза.

– Никакого колдовства, миссис, это Божий дар, – возразила мать Саймона и, сжимая его руку, поспешила по улице прочь и от этого дома.

Прошло более часа, и улицы почти совсем опустели, а мать с сыном так и не нашли прибежища. Усталой походкой они брели мимо ветхих пивных. Доносившийся из них запах баранины напоминал Саймону о том, как он голоден. Ему приходилось ждать, пока мать заходила в одну пивную за другой и быстро возвращалась, усталая и разочарованная. Саймону не нравились кабаки. От прогорклого запаха жира его тошнило, несмотря на голод, а крики и смех, доносившиеся изнутри, оглушали его. Он все время спрашивал мать, нельзя ли им теперь уйти, но она лишь качала головой. По-видимому, она решила остаться в городе.

– Снова ты! – заорал какой-то мужчина. – Куда это ты идешь, а?

Старуха, стоявшая в дверях, плюнула, когда они проходили мимо.

– Пошли ко мне домой, красотка, – предложил какой-то оборванный старик, покрытый язвами, и двое мальчишек в переулке захихикали.

Начался мелкий дождь, и мать Саймона накрылась вместе с ним синим одеялом.

– Мне здесь не нравится, – сказал Саймон, но мать ничего не ответила.

– Daya! – произнес он, коснувшись ее лица. – Пошли.

Но мать только покачала головой и сказала, что здесь он должен говорить по-английски.

Они шли мимо других домов, на которых тоже была вывеска с рукой. Из одного доносились крики и пение, из другого выкатилось несколько мужчин, сцепившись в драке. Вместе с ними из пивной вырвалась целая толпа, и все они кричали на драчунов. Саймон с матерью метнулись назад, в тень ближайшего переулка. Из боковой двери выскочила женщина, пронеслась мимо них и врезалась в толпу.

– А ну-ка, расступитесь, пьяницы! – заорала она и, схватив бадью, стоявшую у входа, окатила водой двоих дерущихся мужчин, которые отпрянули друг от друга под хохот и насмешливые возгласы.

Эта женщина, маленькая и кругленькая, но свирепая, сгребла одного из них и как следует поддала ему ногой.

– Убирайся домой! – велела она драчуну, затем принялась за остальных.

– Это относится и к вам тоже! Вам должно быть стыдно. Как будто у нас и без этого мало неприятностей!

Вот так она несколько минут распекала их. Некоторые пересмеивались и подтрунивали над ней, но тем не менее один за другим, ворча, отступили.

– Ну вот, теперь мне придется опять набирать воду! – сказала женщина. – А я зуб даю, что водокачка закрыта.

С этими словами она подхватила бадью и поспешила на рыночную площадь.

Мать взглянула на Саймона и сжала руку, и они последовали за женщиной. Мальчик не понимал, зачем это нужно – разве что им все равно нечего было делать.

Рыночная площадь уже опустела. Лишь какой-то человек пристраивал доски для разделки мяса к грубым деревянным прилавкам, да старик с метлой неторопливо подметал мусор. В центре площади стояла высокая каменная колонна, а рядом с ней – деревянный пьедестал с лесенкой. Сверху были прикреплены колодки. Саймон отвел взгляд: он слишком много раз видел это орудие пытки в действии.

Голуби слетели с коньков крыш, чтобы поклевать мусор. Саймон ощутил, как у него покалывает в плечах, и руки поднялись, как крылья. Затем он услышал женский голос.

– Лейте, лейте, – сказала она. – Вы же еще не закрылись.

– Вы знаете правила, – ответил мужской голос. – Лишь столько воды в один сосуд, сколько может унести женщина.

– Но я ведь женщина, – возразила она. – А унести могу гораздо больше. Лейте еще!

– Вы уже здесь были один раз, – заметил мужчина.

Мать с Саймоном быстрым шагом пошли на звук голосов. Там, где соседняя улица упиралась в рыночную площадь, была водокачка, а рядом стоял на страже мужчина. Саймон увидел перед ним маленькую кругленькую женщину, пухленькую, как птичка. Светло-каштановые волосы выбились у нее из-под чепчика.

– Разве я не женщина? – игриво произнесла она, и мужчина, который был очень молод – не намного старше, чем Саймон, явно сконфузился.

– Это моя работа, миссис, – начал он, но она отвернулась от него, когда к ним приблизилась мать Саймона.

У женщины было маленькое острое личико, один глаз слегка косил. Она вытянула шею, словно ожидая неприятностей.

Мать Саймона остановилась на некотором расстоянии, наклонив голову. Молодой человек смерил ее взглядом, но она не подняла на него глаз.

– Да хранит вас бог, миссис, – обратилась она к женщине.

– И вас тоже, – ответила та, глядя на Саймона, который сейчас описывал руками круги, наблюдая за птицами.

– Мой мальчик хочет пить, – сказала мать.

– Нам здесь не нужны нищие, – сразу же отрезал молодой человек.

– О, забудьте хоть раз про вашу службу, Джонатан, ладно? – попросила его женщина, и он отцепил от передника металлическую кружку с длинной ручкой. – Дайте парню попить.

Казалось, Джонатан хочет возразить, но затем вздохнул и нажал на ручку насоса. Вода полилась в металлическую кружку, и женщина протянула ее Саймону. Мальчик начал жадно пить, потом передал кружку матери, которая допила воду и вытерла рот.

– Вам есть где остановиться? – спросила женщина, и мать Саймона отрицательно покачала головой.

– Я же вам сказал: нищие, – тихо произнес Джонатан. – Нас предупредили насчет них.

– Я могу работать, – поспешно вставила мать Саймона.

– Конечно, можете, – согласилась женщина. – И мальчик тоже – он ваш сын?

Мать Саймона кивнула, а сам он подбежал к тем птицам, что поближе, и вспугнул их.

– Дурачок, да? – сказала женщина, и мать Саймона напряглась.

– Он хороший сын, – начала она.

– О да, они всегда такие, – подтвердила женщина. – Похоже, он здоровый, сильный парень. И достаточно большой, чтобы носить воду. Так что не спорьте, – обратилась она к Джонатану, который открыл было рот. – Теперь тут две женщины и большой, сильный мальчик. Наполняйте мой бочонок.

– Вам бы нужно заглянуть к миссис Баттеруорт, – посоветовала она матери Саймона, – если вы хотите койку на ночь и работу утром. Я именно туда и направляюсь. Если мастер Джонатан пошевелится.

С раздраженным видом наполняя деревянную бадью, Джонатан пробормотал что-то о Правиле Лорда, но женщина уже не слушала его.

– Ты сможешь это унести? – спросила она Саймона, когда тот вернулся.

За прошедший год Саймон вытянулся и окреп. Теперь он был выше своей матери. Он взялся за бадью и, собравшись с силами, поднял ее. Она была тяжеленной, но он бы никогда не признался в этом.

– Не знаю, что скажет констебль, – проворчал Джонатан.

Лицо женщины вспыхнуло.

– А я не знаю, что скажет ваш хозяин, когда услышит, что вы болтаетесь по тавернам, – отрезала она, и Джонатан густо покраснел, открыл было рот, но снова закрыл.

– Ступайте за мной, – сказала женщина и быстрым шагом пошла через площадь. Саймон, пошатываясь, побрел за ней. – Я мисс Берлоу, но все зовут меня Сьюзен. А вас как зовут?

– Миссис… Пеплоу, – ответила мать Саймона. Прежде она называлась другим именем и сейчас легонько дотронулась до сына, чтобы он запомнил. – Мари. А это мой сын, Саймон.

Сьюзен одарила его мимолетной дружеской улыбкой.

– Он похож на моего младшего брата, – сказала она. – Сколько ему лет? Двенадцать? Тринадцать?

Мари кивнула.

– Он вырастет высоким, не так ли? – добавила Сьюзен. – Сильные руки и ноги. Ну что же, я уверена, что мы найдем для него работу. Давай-ка ее мне. – Она забрала бадью у Саймона и, несмотря на свой небольшой рост, легко подняла ее.

Они вернулись на улицу, по которой шли раньше, и вокруг опять стало шумно.

– Лонг Миллгейт, – выдохнула Сьюзен.

Мужчины толпой переходили от одного кабака к другому, распевая во всю глотку. Сьюзен ловко пробиралась между ними, не переставая болтать.

– Лучше предоставьте мне вести переговоры, когда мы туда придем. Миссис Баттеруорт последнее время не в духе: ее должны оштрафовать в суде. Но вторая служанка, Пеги – ее сейчас нет – беременна, и нам всем несладко приходится. Так что работы уж точно хватает, коли есть охота; и, по крайней мере, мальчик может поднять бочку с водой. Верно, миссис? – обратилась она к сердитой старухе в дверях.

Та сидела на своем пороге, опустив подбородок на руку, и не ответила Сьюзен, продолжая смотреть перед собой бессмысленным взглядом и что-то бормотать под нос.

Сьюзен остановилась возле дома, где они впервые встретили Сьюзен. Это было самое запущенное здание из всех и ниже, чем соседние. Оттуда вырывались струи горячего воздуха и пахло чем-то жирным. Часть конька на крыше, по-видимому, провалилась внутрь, грязные освинцованные окошки были крошечными, в некоторых местах выбиты стекла. Густой дым валил из накренившейся трубы, а изнутри доносились хриплые голоса, горланившие песню.

– Заведение миссис Баттеруорт! – сообщила Сьюзен.

### 3

Девушка ввела их в дом. Дверь была такой низкой, что Саймон ударился головой о притолоку. Они сразу же попали в темноту, дым и гам. Проталкиваясь в тесноте, Саймон крепко держал мать за руку.

Пол был скользкий. Сьюзен прокладывала себе путь локтями, покрикивая на посетителей пивной: «Прочь с дороги! Нечего распускать руки!»

Комната освещалась только большим очагом у дальней стены и двумя лампами в оконной нише. Хлопья сажи падали в огонь, и из очага шел дым, а поскольку все к тому же еще и курили, в комнате было очень душно. Один мужчина взгромоздился на стол и распевал «Перси Нортумберлендского». Это была известная песня, и несколько человек к нему присоединились. Сьюзен повела Саймона с матерью через дальнюю дверь на кухню, где тоже горел огонь в очаге. Вокруг были развешаны почерневшие кастрюли, а над пламенем висел большой железный котел. Сьюзен поставила бадью с водой на пол и помешала в котле деревянной ложкой.

– Я только схожу за хозяйкой, – сказала она. – Присядьте.

Саймон посмотрел на мать. Ему хотелось задать множество вопросов, главным образом насчет еды, но она лишь покачала головой, притоптывая в такт музыке. Саймон уже подумывал, не присесть ли ему, как вдруг услышал голос:

– Да уж, не очень-то ты торопилась!

Голос был грубый и низкий, совсем как мужской; но когда Саймон поднял глаза, он увидел массивную фигуру женщины, заполнившую дверной проем. На ней была синяя юбка, подвязанная на талии толстой веревкой, с которой свисала огромная связка ключей. Чепчик на голове отсутствовал, а темные волосы были распущены. Сквозь массу волос, свисавших на лицо, Саймону удалось рассмотреть лишь два черных глаза, пристально глядевших на него. Сьюзен вошла вслед за нею в комнату; рядом с хозяйкой она выглядела как воробышек подле большой жирной гусыни. Женщина резко остановилась в нескольких шагах от него с матерью.

– Кто это? – спросила она Сьюзен, не сводя глаз с Саймона и Мари.

– Новые работники для вас. Это миссис Пеплоу, – мать Саймона присела в низком реверансе, – и ее сын, Саймон.

Мари дергала Саймона за руку до тех пор, пока он не сообразил поклониться. Но на женщину это не произвело впечатления.

– Гм-м-м! – произнесла она.

Из другой комнаты послышался возмущенный голос:

– Все пиво высохло, что ли?

Миссис Баттеруорт повернулась и так рявкнула, что задребезжали все кастрюли.

– Придержи своих лошадей, понял? У меня всего одна пара рук! – Затем она обернулась к Сьюзен и приказала:

– Выстави их отсюда. – И она направилась было в зал пивной.

– Погодите минутку, – взмолилась Сьюзен. – Они здесь, чтобы помочь нам. Мы же совсем сбились с ног за эту неделю. Только не говорите, что в доме нет работы!

До них снова донесся мужской голос:

– Что же ты за трактирщица, если не можешь подать пиво?

– Этот не отлепится от пивной кружки даже в аду, – заорала миссис Баттеруорт и перенесла свою тушу через порог, кивнув в сторону Саймона с матерью: – Чтобы их тут не было, когда я вернусь!

Мать Саймона повернулась к дверям, собравшись уходить, но Сьюзен схватила большой засаленный передник.

– Вот, – обратилась она к матери Саймона, – надевайте.

– Но… ваша хозяйка, – возразила Мари.

– Не обращайте на нее внимания! Я стерла ноги, работая всю неделю за троих. Если она воображает, что я собираюсь продолжать в том же духе, то ошибается. Эй, послушай-ка! – обратилась она к Саймону. – Ты можешь разложить жаркое в миски?

Саймон взглянул на мать, та кивнула, и Сьюзен вручила ему другой передник.

– Пошли со мной, – сказала она Мари, и они исчезли в зале, где было полно посетителей.

Саймон был очень голоден. С минуту он постоял, глядя им вслед, потом взял котелок и поварешку. Он попытался хлебнуть варево, но оно было слишком горячим. Осторожно размешав жир, он вылил в миску целую поварешку комковатой жидкости. От этого она переполнилась, и варево перелилось через край. Он вытер миску пальцем и облизнул его. И тут снова появилась Сьюзен.

– Не так много, – объяснила она. – Смотри, я тебе покажу. – И она вылила пол-ложки в пустую миску, затем взяла поварешку и добавила туда воды. Саймон наблюдал за ней.

– Это охладит варево, – сказала она и, подмигнув ему, вышла из кухни, захватив сразу три миски.

– Нарежь-ка хлеб, – попросила она, снова вернувшись. – Не такими толстыми ломтями, – добавила она и, показав, как тонко резать буханку, положила половину куска в миску с похлебкой.

Саймон нарезал хлеб и раскладывал варево по мискам, в то время как Сьюзен с Мари носились взад-вперед, разнося их посетителям. Он ухитрился не порезать пальцы и даже отведал жаркого с хлебом, когда никто его не видел. Когда Сьюзен приносила из зала пустую посуду, она просто вытирала ее хлебной корочкой и передавала Саймону, чтобы он снова наполнил. Когда жаркого стало мало, она долила котелок водой из бочки. Один раз в дверях появилась миссис Баттеруорт и пристально на него посмотрела – хорошо, что он успел вытереть рот.

– Ты все еще здесь? – рявкнула она.

Саймон не знал, что на это ответить. Миссис Баттеруорт сердито взглянула на Мари, которая вместе со Сьюзен показалась у нее за спиной.

– Она беременна? – спросила хозяйка точно таким же тоном, как ночной сторож.

– Она выглядит беременной? – удивилась Сьюзен, потому что мать Саймона была тонкой, как тростинка. – Уж если кто из нас и похож на беременную, так это вы, – пробормотала девушка, выразительно взглянув на большой, круглый живот миссис Баттеруорт.

– Я не собираюсь кормить тут чужих детей, – заявила миссис Баттеруорт, метнув яростный взгляд в сторону Саймона, в то время как Мари последовала за Сьюзен в зал. – Эй, ты, – обратилась хозяйка к мальчику. – Иди сюда.

Она исчезла за маленькой дверцей в дальнем конце кухни, и оттуда послышалась раздраженная ругань. Потом дверь резко распахнулась.

– Ну давай же, помоги! – крикнула миссис Батте-руорт.

Саймон выронил разливательную ложку, которая со звоном покатилась по полу, и поспешил на помощь. Миссис Баттеруорт поднимала бочку по лестнице из подвала. Саймон тщетно попытался протиснуться мимо нее. Она немного посторонилась и встала за бочкой, сверля мальчика сердитым взглядом. Наклонившись, Саймон взялся за бочку обеими руками. Она оказалась тяжелой, но он был сильным. Его мать всегда говорила, что он не сознает свою собственную силу. Он потянул бочку вверх, и она загрохотала по ступенькам, и, стукнувшись о косяк, прошла в дверь. У миссис Баттеруорт был такой вид, словно ей хотелось сказать что-то ядовитое, но она лишь молча протиснулась мимо мальчика.

– Ну, вот она и на месте, – сказала она.

Саймон подтащил бочку к входу в пивной зал, но хозяйка рявкнула: «Оставь ее!» Миссис Баттеруорт покатила ее дальше ногой, и они вместе с бочкой исчезли за дверью. Хозяйка не вернулась. Через минуту Саймон поднял с пола разливательную ложку, вытер ее о свои штаны и продолжил раскладывать жаркое. Мари пробежала мимо и легонько дотронулась до руки Саймона, чтобы показать, что она им довольна.

Прошло немного времени, и в трактире возникла суматоха, а в дверях кухни появилась Сьюзен.

– Это Черный Джек из Энкоутса, – понизив голос, объяснила она матери Саймона, которая помогала сыну нарезать остатки хлеба. – С ним всегда одни неприятности, он… Не обслуживай его, я сама с ним разберусь.

Саймон взглянул на мать, и она похлопала его по плечу, успокаивая, и понесла в зал еще две миски. Оттуда сразу же послышались взрывы хохота. Саймон уронил ложку в котелок с жарким и поспешил к дверям.

Какой-то мужчина с косматой бородой стоял спиной к очагу. На голове у него была повязана черная косынка, как у пирата. Рядом с ним стояли еще несколько человек, и вокруг них образовалось свободное пространство.

Он озирался, как будто выискивая, к кому бы прицепиться.

– О, да это же мастер Хэншоу! – воскликнул он, глядя на человека постарше, с редкими волосами. – Вы еще не стерли себе коленки, молясь в вашей потайной часовне? – А когда старик не ответил, мужчина в черной косынке продолжил: – А, Роберт Кэппер – ты по-прежнему прячешь священника в той дыре?

Человек помоложе собрался было ответить, но его остановил другой посетитель.

– Миссис Баттеруорт! – вскричал Черный Джек. – В вашем трактире полно папистов!

Хозяйка прошла мимо него, толкнув деревянным подносом.

– Как будто тебе не все равно, безбожник, – ответила она, а когда Черный Джек с дружками громко засмеялись, заявила: – Только начните тут мутить воду, сразу же вылетите! Вы меня слышите?

Черный Джек и его компания пробурчали в ответ что-то нечленораздельное и, взяв с подноса кружки с элем, уселись за стол у очага. Черный Джек достал из мешочка кости, и они начали играть в бабки, ударяя по маленькому черному шарику на полу. Зеваки наблюдали за игрой, некоторые отворачивались.

Сьюзен поспешила к Саймону, и он быстро ретировался на кухню.

– Где миски? – спросила она. – Давай-ка, поторапливайся!

Саймону хотелось, чтобы рядом была мать, но она исчезла в людном зале. Он обжег пальцы, вылавливая из жаркого ложку, которую уронил в котел. Сьюзен досадливо вытерла ручку грязным полотенцем. Потом у него кончились миски, и Сьюзен, взяв буханку черствого хлеба, показала ему, как отрезать корку и сделать из нее плошку. Он занялся этим, но когда Сьюзен возвращалась в зал, он следовал за ней до двери, пытаясь найти взглядом мать. Наконец Мари вернулась на кухню, и он вцепился в ее передник, но она отстранила мальчика.

– Мне нужно работать, – сказала она, улыбаясь и хмурясь одновременно.

Саймон поспешил за ней, чтобы понаблюдать за залом с порога. Сьюзен обслуживала Черного Джека, но когда мать Саймона проходила мимо их компании, один из них обнял ее за талию.

– А это еще кто? – заорал он. – Новая служанка?

Мари, придерживая миски с жарким, попыталась увернуться, но тут поднялся Черный Джек. Он ухватил чепчик, который заставила ее надеть Сьюзен.

– Сними-ка свой чепчик, красотка, – велел он.

Саймон рванулся вперед, потом огляделся в поисках оружия. Единственное, что он увидел, – это нож на столе. Мать приказала ему никогда не браться за нож. «Его обратят против тебя», – объяснила она. Пальцы Саймона на миг замерли, потом схватились за рукоятку, и он ринулся в пивной зал.

– Оставь ее в покое, – говорила Сьюзен. – Ты же не знаешь, где она побывала.

– Да, зато я знаю, где я бы хотел с ней оказаться, – ответил мужчина.

Мать Саймона изо всех сил отбивалась от Черного Джека. Ее красивые темно-рыжие волосы разметались по плечам. Она потянулась за своим чепчиком, но Черный Джек отодвинул руку, чтобы ей было не достать. Саймон знал, что если из-за них в трактире вспыхнет ссора, их вышвырнут на улицу, и все же ринулся к матери. Но не успел он добежать до очага, как массивная фигура миссис Баттеруорт заслонила свет. Она закатила хорошую оплеуху мужчине, удерживавшему мать Саймона.

– Разве мало было в этом доме неприятностей и без тебя? – загремела она. – Я не стану обслуживать буянов. Либо сядь на место, либо выметайся! – А когда мужчина собрался было дать сдачи, она пролаяла: – Сяд, если хочешь еще эля.

Мужчина сел, что-то ворча себе под нос, а Мари вырвала свой чепчик у Черного Джека. Миссис Баттеруорт повернулась к ней, и Саймон подумал, что сейчас она прикажет его матери убираться из кабака, но тут кто-то крикнул: «Здесь менестрели!» Толпа раздвинулась, освобождая место, и три человека с музыкальными инструментами прошли к очагу.

– Песню! – завопил Черный Джек и начал вместе со своими дружками стучать кулаками по столу.

Мать Саймона надела чепчик, потом выпрямилась и застыла на месте, когда менестрели заиграли один за другим. Очаг отбрасывал желтоватый отблеск на ее бледное лицо, пряди волос выбились из-под оборок. Лютнист кивнул ей, и в его глазах читался вызов. Мари поколебалась, а потом запела тихим хрипловатым голосом – точно так же, как много раз пела вместе с Саймоном на рынках и в трактирах, или в зале у какого-нибудь великого лорда.

Над ней белоснежная роза цветет,
Над ним – темно-красный шиповник…[1]

Мари пела вместе с менестрелем. В трактире стало тихо. Все лица обратились к певцам. Кто-то вынул изо рта деревянную трубку и отбивал такт, заданный лютней, маленьким барабаном и свистулькой.

Кусты разрослись и ветвями сплелись,
И в мае цветут они оба.

Саймон смотрел на мать, и Черный Джек тоже не сводил с нее свои змеиные глазки. Казалось, от нее исходит свет, он затопил всю комнату, и к концу песни все присоединились к поющим.

И шепчут они, что лежат в их тени
Два друга, любивших до гроба!

Когда Мари закончила, все потребовали еще песню, но миссис Баттеруорт возразила:

– Хватит! Вы хотите всю ночь мешать моим служанкам работать?

И Саймон понял, что мать победила, и они здесь остаются.

### 4

Саймону казалось, что ночь никогда не закончится.

– Когда они уйдут? – спросил он мать, имея в виду посетителей.

– Мы остаемся открытыми до тех пор, пока не закроемся! – отрезала миссис Баттеруорт.

И трактир действительно не закрылся до тех пор, пока из него не вышел последний посетитель, пошатываясь и горланя песню. А когда Саймон окинул взглядом пивной зал, то увидел на полу два-три бесчувственных тела.

– Я их не выношу отсюда, – пояснила миссис Баттеруорт, пнув ногой одного из них, который даже не шевельнулся. – Сами уйдут утром.

Сьюзен отвела Саймона в крошечную мансарду, не больше шкафа, находившуюся на верхней площадке темной лестницы. Перила были сломаны, две ступеньки сгнили.

– И пусть никуда не суется! – зарычала им вслед миссис Баттеруорт. – Мне ни к чему, чтобы он по ночам рылся у меня в сундуках.

– Не обращай внимания, – прошептала Сьюзен. – Завтра ей нужно идти в суд, и ее наверняка оштрафуют. Вот почему она в таком скверном настроении.

Саймон не знал, что такое Корт Лит, но не стал спрашивать. Он огляделся в крошечной комнате, пока Сьюзен расстилала мешковину на деревянном топчане. На полу стояли коробки с тканями и тарелками, старые кувшины, от которых как-то странно пахло, и ящик с яблоками. Где же будет спать его мама?

– Твоя мама спит в моей комнате, со мной, – сказала Сьюзен, словно прочитав его мысли. – Я тебе покажу, если хочешь. – Она дотянулась до крошечного разбитого окошка в потолке и заткнула его тряпками. – Лучше не бродить одному в темноте, хорошо? – посоветовала она, проходя мимо него к двери. – Лестница очень старая.

У Саймона и не было намерения бродить по дому в темноте, но он впервые в жизни ночевал отдельно от матери. Шесть ступенек отделяли мансарду от комнаты, в которой ночевала Мари вместе с Сьюзен. Она была едва ли больше его чердака, но на полу лежал соломенный матрас, достаточно большой, чтобы на нем поместились двое. Женщина, склонившаяся над матрасом, выпрямилась при виде сына. Саймон бросился к ней, и она дотронулась до его лица.

– Саймон, – сказала она, – теперь у тебя есть своя собственная комната!

Она ободряюще улыбнулась сыну, но вид у нее был усталый. Что-то сжалось в животе у Саймона.

– С тобой, – произнес он на цыганском языке, но она ответила по-английски:

– Тебе там будет чудесно.

– Конечно, будет, – сердечным тоном подхватила Сьюзен. – Такой большой мальчик! Ты же знаешь, что не можешь всю жизнь спать в комнате вместе с мамой.

Саймон не отрывал взгляда от двери. Мать взяла в руки синее одеяло, которым они укрывались в лесу.

– Пошли, – обратилась она к сыну и повела его обратно в мансарду.

Скатав одеяло, она положила его в изголовье деревянного топчана.

– Спи, – велела она, погладив его по голове.

Саймон лег на топчан и уткнулся лицом в шерстяную ткань. Она пахла мамой, и в этом было хоть какое-то утешение. Ему казалось, что ночь будет бесконечной.

Мать присела рядом. Она гладила его по волосам и шепотом рассказывала историю о Белке и Лесном Принце, которого может одолеть лишь цыган. И Саймон вспомнил, как поймал белку, и они ее съели, и как это было хорошо. Потом мама спела ему своим тихим нежным голосом песню о последнем цыгане, а когда ей показалось, что сын уснул, на цыпочках вышла из мансарды.

Как только она ушла, Саймон сел на постели. Его окружала кромешная тьма, не имевшая ничего общего с темнотой леса или поля. Он осторожно вытянул руку и на ощупь обошел стены комнаты, чтобы познать темноту пальцами. Он ощупал все коробки, пока не нашел яблоки. Они были коричневатые, подгнившие – последний осенний урожай – и годились только на сидр или маринование. Миссис Баттеруорт сказала, что он не должен их трогать, но Сьюзен позволила ему съесть парочку, если захочется. Сейчас он съел одно, вместе с горьковатой коричневой мякотью, сердцевиной и хвостиком, ничего не оставив. Потом он начал рассматривать покатую крышу и окошко, которое Сьюзен заткнула тряпками. Однако в комнату все равно проникал холодный ветер, а также городской шум, который, по-видимому, никогда не затихал. Он слышал, как ночной сторож звенит своими колокольчиками, отмечая время; как разгружают баржи и проходят люди, везя бочки с нечистотами, чтобы опорожнить их в реку; как ржут лошади; хрюкают и визжат свиньи; лают собаки и горланят песни припозднившиеся пьяницы.

Где-то, за всеми этими звуками, призывно шумел лес. Можно было выбраться через окно и сбежать по крышам домов – туда, к деревьям. Но он бы никогда не ушел без матери.

Он замерз, и у него не было свечи. Саймон осторожно подошел к двери и дотронулся до нее кончиками пальцев. Она открылась со скрипом, и он на минуту замер, затаив дыхание. Даже на таком расстоянии он слышал громкий храп Сьюзен и кашель миссис Баттеруорт, доносившийся с нижней площадки. У нее была своя комната с очагом, в которой она жила одна. На том же этаже располагались две комнаты для гостей. Под ними были кухня с маленьким погребом и пивной зал.

Саймон спустился по лестнице, припоминая, где располагались сгнившие ступеньки. Он научился бесшумно передвигаться в лесу, где были волки, медведи и охотники, и красться так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Сейчас он стоял за дверью матери, прислушиваясь к храпу Сьюзен. Ему очень хотелось улечься рядом с мамой, но поскольку Сьюзен спала в той же постели, то вряд ли бы это ей понравилось. Вместо этого он прижал к двери пальцы и тихонько соскользнул на пол. Утром его нашла мать – он привалился к двери, замерзший, с онемевшими руками и ногами. Она долго отогревала его в своих объятиях. Сьюзен чуть не растянулась, споткнувшись о них обоих.

– Что это такое? – спросила она, но Мари ничего не ответила.

Сьюзен прошла мимо них, что-то бормоча себе под нос. Она вернулась с тазом, наполненным водой.

– Лучше умойтесь-ка и приведите себя в порядок, – посоветовала она. – Сегодня миссис Баттеруорт идет в суд, так что дом остается на нас.

### 5

Миссис Баттеруорт сняла башмаки с фламандского ткача, все еще лежавшего на полу пивной, и протянула их Саймону.

– Они тебе пригодятся, – сказала она.

Саймон удивленно рассматривал ботинки, не понимая, как их надеть, пока она не фыркнула от возмущения.

– Вы только посмотрите на этого недотепу! Их надевают на ноги, а не на руки!

Саймон никогда в жизни не носил обувь, и ступни ног у него были жесткие, как подошва. Но он надел эти башмаки и неуклюже подошел к Сьюзен.

– Не обращай на нее внимания, – шепнула Сьюзен. – Ее только что оштрафовали. «За то, что в доме разгул», – так они сказали. Она будет не в духе всю неделю. – И добавила для матери Саймона: – Говорят, настоятеля выдворили из здания. Каждый раз, как он появляется, происходит мятеж.

По-видимому, ее слова удивили Мари.

– Но разве он не отвечает за церковь и школу? – спросила она. – Как же люди могут его выдворить?

– Предполагается, что отвечает, – сказала Сьюзен, поднимая бочонок. – Но он слишком занят своими заклинаниями и чарами. Продает душу дьяволу. Говорят, ему больше ста лет. Я не обращаю никакого внимания на эти слухи, но…

Саймон больше ничего не слышал. Он пытался справиться со своими башмаками на деревянной подошве, которые решительно не хотели идти в ту же сторону, что его ноги.

Миссис Баттеруорт, как обычно, разносила эль. Ее раскатистый смех звенел в зале, но на кухне она, как и предсказывала Сьюзен, была мрачнее тучи и уже дважды угостила Саймона оплеухами.

Она накричала на него за то, что он забыл принести бочонки из погреба. Потом, пока он тащил их наверх, пригорели ячменные зерна, которые жарились во флигеле, и она снова разоралась.

# Примечания

1

Народная баллада «Трагедия Дугласов» в переводе С. Маршака.