# Фартовый чекист

Евгений Сухов

В 1918 году чекист Егор Сидорчук по поручению начальства передал на хранение красному командиру Николаю Постнову – своему другу и боевому товарищу – ящичек с бриллиантами. Потом Сидорчука закрутило в вихре Гражданской войны: он участвовал в боях с белогвардейцами, подавлял кулацкие мятежи и об истории с бриллиантами не вспоминал. Пока в один прекрасный момент его срочно не вызвали на Лубянку и не попросили разыскать Постнова. Дело в том, что красный командир сбежал, прихватив с собой драгоценности. Он предал Родину. И Сидорчук должен найти и покарать предателя. Найти и покарать своего друга…

## Пролог

Замызганный четырехместный «Паккард» въехал на тихую окраинную улочку города Веснянска, утопающую в золоте облетающих берез, протрясся по колее, раскисшей от осенних дождей, и остановился возле аккуратного дома с резными наличниками и крышей, побуревшей от времени. Вокруг теснились похожие домики с серыми заборчиками, рябиной и березками под окнами, с цепными лохматыми псами в глубине дворов.

Ни один из обитателей этих домов не вышел, не взглянул на редкого в такой глуши гостя, прибывшего на четырех каучуковых колесах. Не те были времена, чтобы любопытствовать, тем более что «Паккард» сопровождал еще и грузовичок, в кузове которого сидели бойцы. Их было человек десять. Все в кожаных куртках и таких же картузах с красными звездами, с винтовками, зажатыми между колен. Грузовичок остановился метрах в сорока от головной машины, и вооруженные люди попрыгали в грязь, чтобы размяться после долгой дороги.

Из «Паккарда» вышел огромного роста мужчина с непокрытой, рано поседевшей головой, горбящийся от собственной громоздкости. Он медвежьим шагом направился к дому, толкнул калитку, прошел к крыльцу, поднялся и дважды сильно стукнул в темное окошко, машинально пытаясь что-нибудь разглядеть за мутным стеклом, подернутым влагой.

В доме было тихо. Седой обернулся, озабоченно поглядел назад. Его водитель, сунув руки в карманы, ходил вокруг машины и простукивал сапогом колеса, заляпанные грязью.

Седой вздохнул и еще раз постучал в окошко. В прихожей послышался шум, заскрипела дверь, и на пороге неожиданно возникла легкая фигура молодой женщины в сером платье. Она была несомненно красива. Пушистые русые волосы, румянец на щеках, огромные карие глаза, в глубине которых словно таился осенний багровый пожар, изящные белые руки. Еще седой успел заметить ряд пуговок на сером платье под самое горло, точеную шейку, высокую грудь. В общем, полнейшее безобразие. При таких женщинах он всегда чувствовал себя неловко, не в своей тарелке, и ему приходилось делать немалое усилие, чтобы взять себя в руки.

– Ой, простите! – мягким певучим голосом произнесла женщина. – Я была в дальней комнате, не слышала, как вы стучались. А у нас открыто… Вы, наверное, к Николаю Ростиславовичу?

Голос звучал приветливо, но в глазах так и плясали смеющиеся искорки. Должно быть, ее очень забавляла мрачная фигура гостя в порыжевшей кожанке, перехваченной портупеей, насупленный лоб, заскорузлые пальцы, которыми он мял поясной ремень, не зная, куда девать от неловкости руки.

– К нему. Дома он? – буркнул седой, спохватился и наконец-то назвал себя: – Сидорчук моя фамилия. Егор Тимофеевич. Будем знакомы, – и добавил с опаской: – А вы кто же ему будете? Квартиру сдаете или как?

Девушка рассмеялась, бесстрашно протянула Сидорчуку хрупкую ладошку и сказала:

– Анастасия Сергеевна. Я хозяйка дома. Николай Ростиславович мой постоялец. Не бойтесь, я не враг. Как это у вас говорится?.. Контра, да? – Она опять засмеялась, негромко, но звонко.

Сидорчук не терпел таких шуток и совсем помрачнел. Но трепетная теплая ладонь, которую он осторожно пожал своей задубевшей пятерней, казалась такой беззащитной, такой нежной, что Егор Тимофеевич даже слегка растрогался.

– Вы, барышня, того!.. – строго сказал он. – Как говорится, не дай бог. У нас с контрой разговор очень серьезный. Так я до Николая. Дома он?

– Скоро должен прийти, – объяснила девушка. – Доктор велел ему побольше гулять после ранения. Тут за околицей роща. Березки, тихо… Николай Ростиславович любит там гулять. Да вы проходите в дом! Я вам чаю согрею! И товарищей своих зовите – отдохнете с дороги.

Сидорчук опять обернулся, взглянул на свой автомобиль, остывающий под осенним ветром, досадливо махнул рукой.

– Некогда нам чаи гонять, барышня! – довольно сурово брякнул он. – А войти придется. Желаю посмотреть, что за дом у вас такой. Мы с Николаем Ростиславовичем давненько друг друга знаем. В одной каше варились. Недавно вот в Самаре ту самую гидру контрреволюционную вместе душили. Там ему чешский ефрейтор руку и прострелил. Хотели даже отнять, да хорошо, хирург умелый попался, отстоял, значит, руку. Сказал только, что покой нужен и гимнастика в умеренности. Сняли, значит, его тогда с фронта и сюда вот направили, чтобы окончательно подлечился. Мы с ним списывались. Он мне сообщал, что с хозяйкой живет, только не разъяснил, что с такой…

– С какой такой? – опять засмеялась Анастасия. – Да вы проходите! Что ж на пороге стоять?

Сидорчук, хмурясь, перешагнул порог, тщательно вытер сапоги о тряпку, прошел в комнаты. Внутри было чисто и по-женски уютно. Старая вытертая мебель не портила впечатления, а вызывала ощущение особенной теплоты, старой надежной гавани, спасительного укрытия от бурь. Это чувство совсем не понравилось Сидорчуку.

Шагнув к комоду, он взял в руки фотографию, оправленную в рамочку. Со снимка на него смотрел щеголеватый подпоручик, красавчик с усиками, в золотых погонах и сдвинутой набекрень фуражке. Глаза Сидорчука потемнели.

Он небрежно поставил фотографию обратно на комод и буркнул:

– Это что же получается, вроде как героя революции у себя приютили, правильное дело делаете, а тогда портрет вот этого субчика в погонах тут при чем? Очень это для меня странно, барышня! Вы сами-то каких убеждений будете? Сдается мне, Николай Ростиславович маху тут дал, не разобрался в обстановке!

– Так это брат мой, Костик! – нимало не смутившись, ответила хозяйка. – Это он перед уходом на германскую снялся. В то время и слова-то такого не было – контра. За отечество сражаться ушел. Никто же не знал!..

– И где же теперь ваш брат, Анастасия Сергеевна? – поинтересовался Сидорчук. – У Деникина?

Миловидное лицо женщины вспыхнуло.

Она выпрямилась, без страха взглянула в глаза суровому гостю и ответила:

– Мой брат – справедливый и честный человек. Он всегда поступал по совести. И на войну ушел по велению сердца. Да, Костик давал присягу царю и никогда ей не изменял, надеюсь. Стыдиться мне нечего, хотя вы, наверное, считаете иначе. Он ушел на фронт в четырнадцатом, и с тех самых пор ни одной весточки от него не было. Где он сейчас, я не знаю, но верю, что брат жив и когда-нибудь вернется домой.

Сидорчук неуступчиво покачал головой, скрипнул ремнями и заявил:

– Вы эти вредные мысли лучше бы про себя держали, дамочка! Про царя, значит, и прочее. Мы в ЧК за такие мысли, знаете, что делаем? Домой он вернется! Он-то, может, и вернется, да только дом теперь не тот! Наш это теперь дом! И будет нашим на вечную вечность. А эксплуататорам трудового народа…

– Да какой же Костик эксплуататор! – воскликнула Анастасия Сергеевна. – Он справедливый и добрый человек. Брат за народ кровь проливал!..

– Вы про народ-то поосторожнее! – оборвал ее Сидорчук. – Народ сам кровью истекает. Да, на фронтах, где вот такие хлыщи-золотопогонники свою доброту показывают. Я вон летом под Орлом с кулацкими бандами сражался. Много они наших там положили, подлюги!.. А во главе у них, между прочим, офицеры были, такие самые, которые присягу императору приносили. Может, и ваш братец там повеселился…

– Да что вы такое говорите! – выкрикнула Анастасия Сергеевна, и в глазах ее мелькнула тревога. – Не станет мой брат стрелять в народ. Не станет! Мы совсем по-другому воспитаны.

– Про воспитание ваше ничего не знаю и знать не хочу, – отрубил Сидорчук. – Только для родственника вашего лучше будет, если он и взаправду на германской погиб. А ежели нет, то лучше бы ему сюда никогда не возвращаться, потому что с эксплуататорами трудового народа и прочей контрой у нас будет разговор короткий. Пощады они не дождутся, не заслужили!

Женщина не нашлась, что ответить, но посмотрела на Сидорчука с некоторым недоумением. Она не испугалась, однако явно обеспокоилась – не за себя, а за своего постояльца. Ей уже начинало казаться, что такой сердитый гость за добром не приедет, и лучше бы было, если бы эти двое не встретились.

Наверное, именно поэтому Анастасия еще раз постаралась перевести разговор в более спокойное русло:

– Я слышала, что у вас в ЧК не церемонятся с врагами, но, уверяю вас, Егор Тимофеевич, мой брат не враг! Он смолоду сочувствовал революционным настроениям и даже имел из-за этого неприятности по службе. Да и стоит ли обрушивать на его бедную голову громы и молнии, когда неизвестно, жив ли он? Эта мысль не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Это моя непрекращающаяся боль, понимаете?

– А я не утешать вас приехал, – заявил Сидорчук. – Для меня вы никто и звать вас никак. Меня другое смущает. – Он резко взмахнул рукой. – Эх, да чего там! Значит, про брата вам ничего не известно. Ну а родители ваши?.. Вы одна тут живете?

– Родители мои погибли в Петрограде в семнадцатом при невыясненных обстоятельствах, – сказала Анастасия почти бесстрастно, как человек, давно свыкнувшийся с мыслью о неизбежной потере. – А это дом моей тетки. Она тоже умерла. У меня на руках, в начале этого года. Вот теперь я тут и живу в одиночестве. Спасибо, Николай Ростиславович согласился снять у меня комнату. Мне не так скучно, и все-таки какие-то средства к существованию. Сама-то я делать ничего не умею. – Она неловко усмехнулась и посмотрела на Сидорчука своими глубокими карими глазами.

От этого взгляда у него опять что-то перевернулось в груди, обдало крепким жаром. Подобные чувства мрачный и безжалостный Сидорчук испытывал настолько редко, что воспринимал их как позорную и коварную болезнь, неприличную для мужчины. Он намертво сжал зубы и глубоко втянул носом воздух. Сладкий морок постепенно уходил из груди.

– Это плохо, когда ничего не умеете, – назидательным тоном сказал Сидорчук. – Теперь слуг не будет. На всей земле останется только трудовой человек. Белоручек мы изведем, уж не обессудьте, барышня! Попили из нас крови, хватит!

– Да какой же крови?.. – Хозяйка дома тихо вздохнула. – Что вы такое говорите? У меня никаких слуг нет и никогда не было. За домом я сама присматриваю. Обед сварить, постирать – все сама. Я в другом смысле не умею. Работы ведь сейчас нет. К чему себя применить?

– А сейчас один путь – на всемирную революцию! – торжественно объявил Сидорчук. – Не найдете своей дороги – пропадете, барышня. Да что мы с вами все лясы точим? Вы мне дом покажите, все до последнего уголка.

Анастасия Сергеевна была удивлена, но не стала этого демонстрировать. Странному гостю, кажется, действительно было крайне интересно, очень даже важно оглядеть дом. Он обошел все комнаты, сунул нос в каждый угол, даже взобрался на чердак и залез в подпол. При этом Сидорчук крякал, сопел и морщил лоб, напряженно о чем-то размышляя. Анастасия Сергеевна молча ходила за ним, теребя в пальцах платочек и чувствуя себя почти посторонней.

Небольшой конфуз случился в комнате Николая Ростиславовича, где гость углядел среди подушек что-то кружевное, никак не имеющее отношения к жилищу мужчины, особенно солдата. Находка заставила Сидорчука еще крепче сжать челюсти и мысленно отпустить в адрес боевого товарища крепкое ругательство. Но вслух он больше ничего не сказал, не попрощался с хозяйкой, вышел на крыльцо и там стал ждать нужного ему человека.

Отряд, сопровождавший его, рассыпался вокруг грузовика. Бойцы в кожаных куртках и фуражках с красной звездой на околыше смеялись и курили, забросив за спину винтовки с примкнутыми штыками. Тихая улица была пуста. Местные жители не рисковали высовывать наружу даже носа, гадая, надолго ли обосновались в их краях такие опасные люди. Сидорчуку не нравилось, что приходится крутиться здесь, на самом виду, но Николай Ростиславович не спешил возвращаться с прогулки.

Сидорчук уже собирался отправиться на поиски, как вдруг заметил человека, неторопливо бредущего вдоль забора. Тот был одет в старое пальто и кепку. Левая рука висела на черной тряпке, перекинутой через шею. Исхудавшие бледные щеки обрамляла бородка.

– Постнов! – крикнул Сидорчук, и его грубое лицо невольно расплылось в улыбке. – Постнов, чертяка!

Несмотря ни на что, он не смог в этот миг сдержать радости, видя старого товарища живым и почти здоровым. Егор Тимофеевич быстро пошел навстречу по грязи и лужам. Через минуту он уже сгреб раненого друга в объятья.

– Эй! Постой! Больно! – тихо сказал Постнов, стараясь выбраться из стальных тисков. – Ты все такой же медведь! А я, брат, никуда не гожусь. Раскис.

Сидорчук опомнился и отпустил Постнова. На его лице отобразилось смущение.

Он любовно придержал за плечи побледневшего товарища и прогудел смущенно:

– Ну, прости дурака! Совсем ведь забыл про твою руку! Вижу, идешь как ни в чем не бывало, вот и набросился. Нынче ведь времена какие!.. Сегодня разошлись, и уж не знаешь, даст ли бог свидеться завтра.

– Ты чего это про бога вспомнил? – прищурился Постнов. – На тебя не похоже.

– А! Видать, въелось в нас это старорежимное, враз не вытравишь! – с досадой сказал Сидорчук. – Оно даже тяжелее, чем оборону держать по всем фронтам. Ты, верно, слыхал, что в республике-то делается? Прет вражина со всех сторон! На Украине гетман никак не угомонится, на Печоре белогвардейщина голову поднимает, Деникин, Антанта… На самого Владимира Ильича, на дорогого вождя нашего, покушение совершено.

– Да, слыхал, – сказал Постнов. – Положение сложное. А я вот тут труса праздную. – Он с сожалением показал на перевязанную руку. – Стыдно!

– За рану, полученную в бою с врагами республики, стыдиться нечего! – с пафосом воскликнул Сидорчук, потом словно вспомнил что-то неприятное и добавил с неохотой: – Другого стыдиться надо…

Постнов вскинул голову, с интересом посмотрел на товарища и спросил:

– Ты это о чем? Не про меня ли это? Что-то я ничего не понимаю. Чего же мне еще стыдиться?

Сидорчук взглянул на него из-под насупленных бровей. К Постнову он всегда испытывал теплое, почти родственное чувство, как старший брат к младшему. Нравился он ему, даже несмотря на то, что происхождение у Постнова было не вполне пролетарское.

Николай родился в семье священнослужителя, отличался правильной, чересчур грамотной речью, интеллигентными чертами лица и деликатными манерами. Искупало эти недостатки то, что Постнов рано порвал с семьей, ушел из дома и целиком отдался революционной работе. Начинал у эсеров, был на баррикадах в девятьсот пятом, оказался в ссылке, бежал, в четырнадцатом вступил в РСДРП, брал в семнадцатом власть в Петрограде. В общем, биография у человека была хоть куда.

Они встретились в семнадцатом при весьма драматическим обстоятельствах – впятером отбивались от толпы юнкеров. Потом вместе поступили в ЧК и уже не расставались до того момента, как Постнов был тяжело ранен. Одним словом, претензий у Сидорчука к боевому товарищу до сих пор не было. Былая связь с левыми эсерами не в счет. Кто старое помянет, тому глаз вон. Тем больнее Егору Тимофеевичу было осознавать, что с бойцом, преданным делу революции, происходит что-то странное.

Сидорчук некстати вспомнил про кружева, замеченные им в комнате Постнова, даже покраснел от досады и буркнул:

– Я тебе не судья. Ты вроде из пеленок давно вырос. Вон борода даже!.. Только, по правде сказать, не нравится мне твой выбор.

– Странный ты какой-то, Егор Тимофеевич! – засмеялся Постнов. – Раньше ты понятней объяснялся. А сейчас все шарадами какими-то. Какой мой выбор ты не одобряешь? Я ведь последние месяцы мало что сам выбирал. Руку мне прострелить без меня решили, сюда в Веснянск определили – тоже со мной не посоветовались.

– Я про хозяйку твою говорю, – сказал Сидорчук. – Уж больно неподходящее для нас это соседство. Съезжать тебе с квартиры надо, Николай!

Постнов поднял брови и стал пристально разглядывать товарища.

– С чего это? – довольно сухо спросил он наконец. – Меня все устраивает.

– Это нам понятно, что тебя все устраивает, – сердясь и сбиваясь, заговорил Сидорчук. – Кружавчики, подушечки, теплая баба под боком. Забыл, какое время на дворе? Забыл? А я тебе напомню! Или голубая кровь взыграла, а, Николай Ростиславович?

Переход от чистосердечной радости почти к ненависти совершался у Сидорчука мгновенно, без всяких усилий. Постнов знал эту особенность боевого товарища, потому спокойно воспринял неприятные слова.

– Очумел, что ли, Егор Тимофеевич? – спросил он. – Какая голубая кровь? Мать моя прачкой была, отец из разночинцев, своим горбом в люди выбился. Ты меня в дворяне записал, значит? Забыл, как мы вместе?..

– Я все помню, – сурово сказал Сидорчук. – Только кое-что своими глазами вижу. Нежности разводишь, амуры, а я к тебе с серьезным заданием. Таким, что предельной собранности требует. Меня, между прочим, сомнения берут, что ты теперь поручение партии выполнить сможешь…

– А ты не сомневайся, – перебил его Постнов. – Нет у тебя на это права! Я любой приказ партии выполню, хоть бы для этого пришлось жизнью пожертвовать. Я хоть сейчас…

Он вдруг рассвирепел. Его лицо, только что казавшееся вполне добродушным, исказилось и еще больше побледнело. Он принялся срывать с шеи черную повязку, на которой покоилась раненая рука.

Сидорчук схватил его за локоть, сжал как тисками и произнес тихо, но грозно:

– Спокойно! Без истерик! Ты, красный командир, революционер, а нервы показываешь, точно институтка!

Постнов дернулся, безумными глазами уставился в лицо Сидорчука, потом как-то сразу обмяк и сказал виновато:

– Это правда, с нервами плохо дело. С тех пор как запихали меня сюда, поверишь, ни единой ночи нормально не спал. Вот что рвет душу-то, понимаешь? Дождь в окно стучит, а мне чудится, что это за мной идут. Стыдно сказать, но с винтовкой в руках, под пулями я себя лучше чувствовал. А ты меня женщиной упрекаешь! Что ж, хорошая женщина. Может, и получилось бы у нас что-то, но сам понимаю, не время! Если честно, даже рад, что ты меня забираешь.

– Я тебя не забираю, – сказал Сидорчук.

– То есть как? – Постнов недоумевающее уставился на него. – Почему не забираешь? Ты же сказал – задание?

– Это особое задание, – пояснил Сидорчук, понижая голос, хотя никто не мог их слышать на почти пустой улице. – Это задание такого рода, что тут не надо ни шашкой махать, ни из нагана палить. Хотя при нужде и этим придется заняться. Но главное здесь – конспирация, стальные нервы и терпение, смекаешь?

– Нет.

– Давай-ка пройдемся, – предложил Сидорчук. – Признаюсь, не нравится мне твое настроение, Николай! Да и обстановка тут у тебя мне не по душе. Но руководство рассудило, что ты справишься. Еще когда тебя сюда направляли, уже тогда все было решено. Хочешь не хочешь, а доверие партии нужно оправдать. Кровь из носу! Напортачишь – к стенке!

– Да ты не стращай! – поморщился Постнов. – Вот честное слово! Нашел, тоже мне, кого пугать! Ты лучше толком объясни, в чем дело! Задание, доверие, это все понятно. Ты к сути переходи.

– А суть такая, – строго произнес Сидорчук, невольно распрямляя спину, словно на параде вышагивал. – Суть такая, что ты должен организовать у себя хранилище, тайник, банк своего рода. Обстановка какая в республике, ты знаешь не хуже моего. Бороться будем до последнего, но враг силен. Все может приключиться. На крайний случай партия определила подготовить пути отхода.

– То есть как это отхода? На попятную, значит? – Постнов до боли сжал здоровый кулак.

– Не на попятную, а пути отхода, – назидательно повторил Сидорчук. – Образованный человек, воевал, значит, должен понимать разницу. В любых обстоятельствах нужно сохранить ядро нашей партии, вождей наших, Владимира Ильича. Случись худшее, мы должны будем уйти в подполье, даже уехать за границу и оттуда продолжать борьбу. Стратегия! Из искры возгорится пламя! Я за тебя лично поручился перед товарищем Дзержинским! Понимаешь теперь, какое тебе оказано доверие?

– Понимаю. И что же мне поручено хранить? – недоверчиво морща лоб, спросил Постнов.

– Бриллианты, – сказал Сидорчук. – Целых три фунта. Сам-то я в них толку не вижу, но знающие люди говорят, что несметных денег эти камни стоят. Из каких-то царских коллекций. Еще документы, паспорта заграничные. Все добро в железном ящичке с хитрым запором. Ты должен своей рукой заверить опись ценностей, которые я тебе передаю на хранение. Одна бумага у тебя остается, другую я в Москву отвезу. Значит, береги этот сундучок как зеницу ока, чтобы ни одна контра о нем не пронюхала. Сам понимаешь, что будет, если не убережешь. Оружие у тебя имеется на крайний случай?

– Наган да десятка два патронов, – сказал Постнов.

– Дам тебе пяток лимонок и патронов добавлю, – пообещал Сидорчук. – Ну, и это… Деньги кое-какие тебе тут выделены на прожитье. Барином будешь жить.

– Это все хорошо, – заметил Постнов. – Только дальше-то что? Долго мне здесь куковать? Если откровенно, я когда тебя увидел, надеялся, что ты меня с собой заберешь. На фронте от меня больше пользы было бы.

– На фронте от тебя с одной рукой больше вреда, чем пользы, – мотнул головой Сидорчук. – Да и в тылу сейчас не лучше. Везде контрреволюция голову подымает. Схватка не на жизнь, а на смерть. Без жалости. А ты выздоравливай. И с барышней поосторожнее! Не нашего она поля ягода. Белая кость. Мои слова тебе не по вкусу – вижу, но ты их на ус намотай. Я людей лучше знаю. От таких вот дамочек чего хочешь можно ожидать!..

– Ладно, не маленький! – буркнул Постнов. – Так пойдем в дом. Там опись проверим, перекусим, чем бог послал.

– Некогда мне, – возразил Сидорчук. – Возвращаться надо. Каждая минута на счету. Камушки вот проверить если…

– Да что там! – махнул рукой Постнов. – Тебя сам Дзержинский послал, а я пересчитывать буду? Давай свои бумаги, не глядя подмахну.

– И то дело, – с облегчением сказал Сидорчук. – В машине они у меня. И груз там же. Припрячь понадежнее и глаз не спускай. А придет день, объявится тут человек и скажет: «Закат нынче алый, должно быть, к буре». Ты ему ответишь «Рассвет будет еще алее». Запомнил? Он покажет тебе мандат и объяснит, что делать дальше. А пока твое дело – караулить. С барышней будь поосторожнее. Может быть, съехать тебе от греха подальше? От этого бабьего вопроса много нашего брата пострадало. Но тут суть не в тебе и не во мне. Мировая революция под ударом! Ты вот о чем помни!

– Про это мог бы и не говорить, – хмуро сказал Постнов. – А съезжать я никуда не буду. Анастасия Сергеевна – хорошая женщина, хотя и из дворян. В мои дела не суется. Между прочим, идеи мировой революции поддерживает.

– Ох, не верю я в таких благодетелей! – с тяжелым вздохом произнес Сидорчук. – Смотри, головой ответишь, если что! Ну да ладно, пойдем!

Тяжело ступая, он повел Постнова к автомобилю. Бойцы, толпившиеся у грузовика, невольно подтягивались, ловили его взгляд, поправляли на плече винтовки. К Постнову они присматривались с сомнением. Эти люди прикатили в такую даль, зная, что выполняют серьезное задание партии, были готовы к опасности и ждали ее, имели право на недоверие.

Но Сидорчук-то знал Постнова как облупленного и не должен был в нем сомневаться. Все дело было в Анастасии. Николай Ростиславович понимал это. Наверное, Сидорчук был сделан из железа и никогда не хотел женского тепла, ни разу не влюблялся. Об этом даже подумать было смешно. При этом он воображал, что отлично знает женщин. «От этого бабьего вопроса много нашего брата пострадало»!

Между прочим, революция дала женщинам те же права, что и мужчинам, вырвала их из векового рабства, дала им возможность строить новый мир. А женщина с такой чуткой душой, как Анастасия, просто не способна на предательство и подлость. Постнов был убежден в этом.

Навстречу им из «Паккарда» выскочил маленький, заметно скособоченный человек, тоже весь в коже, на носу пенсне, в руках объемистый металлический ящик с ручкой.

– Не спеши, Яков! – сказал ему Сидорчук. – Здесь все оформим. Расскажешь товарищу, что и как, и в путь. Пора нам.

Через десять минут все было кончено.

Сидорчук порывисто обнял Постнова, тут же оттолкнул его от себя и мрачно сказал:

– Удачи тебе! Помни, какое дело тебе партия доверила. Крепко помни! Ну и вообще, выздоравливай! Свидимся еще!

Он грузно уселся в машину и захлопнул дверцу. «Паккард» зачихал, задымил и устремился вперед, разбрызгивая грязную воду из луж. Набирая ход, покатил вслед за ним и грузовик с бойцами, нахохлившимися в кузове. В сером воздухе тускло светилась влажная сталь штыков.

Постнов проводил взглядом невеликую кавалькаду и неторопливо пошел к дому, крепко сжимая ручку ящичка. Он знал, что Анастасия уже давно наблюдала за ним из окна. Нужно было придумать, как объяснить этот неожиданный и странный визит, чтобы не вызвать подозрений, не осложнить жизнь, и без того непростую.

## Глава 1

Сидорчук медленно шагал по Никольской улице в направлении Лубянской площади. Вокруг тихо шелестела весенняя листва, куда-то спешили прохожие, весело и требовательно гудели клаксоны автомобилей, сверкали витрины под заманчивыми вывесками: мясные лавки, рестораны, парикмахерские, ателье. Везде кипела новая, непонятная Сидорчуку жизнь. Откуда-то выкатились субтильные напомаженные юнцы в лаковых штиблетах, по-змеиному гибкие дамочки в обтягивающих платьицах, не закрывающих круглых розовых коленок. Солидные буржуа в полосатых пиджаках и галстуках разводили пальцы, унизанные золотом.

Вся эта братия подняла головы, после того как в стране была объявлена новая экономическая политика. Да, мера временная, вынужденная, но эти-то рассуждали совсем иначе. Сидорчук знал, что такая вот публика снова заговорила о скором падении республики Советов. Эти люди рассчитывали снова сделаться господами. Они собирались загребать лопатой деньги, кутить по ресторанам, нюхать кокаин и пить шампанское.

«А вот хрен вам! – мрачно думал Сидорчук, натыкаясь взглядом на вывеску очередного кабака. – Зубами глотки грызть буду, а не позволю господам назад вернуться! Нет уж, даже пусть не мечтают».

По мостовой мимо Сидорчука, отбивая шаг, прошел взвод красноармейцев. Молодые крепкие ребята с красными лицами, должно быть, возвращались из бани. Они дружно и грозно пели: «Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!»

«То-то и оно! – немного воспрянув духом, подумал Сидорчук. – Не взять вам, сволочи, рабоче-крестьянскую!.. Ни за что не одолеть!»

Он незаметно вышел к зданию ОГПУ. Возле сумрачного многоэтажного строения было немноголюдно и тихо. Прохожие старались обогнуть это место стороной. Сидорчук же, наоборот, чувствовал себя здесь как дома.

Предъявив пропуск, он прошел мимо часовых у входа и поинтересовался у дежурного:

– Скажи-ка, браток, где мне найти товарища Зайцева? Вызвали, понимаешь, телеграммой, а номер кабинета не указали.

– Зайцев? Второй этаж, в самом конце, – объяснил дежурный. – На двери литера «А». Разберетесь.

Сидорчук зашагал по широкой лестнице на второй этаж. Эта фамилия не была ему знакома, но грозная телеграмма, срочно отзывавшая Егора Тимофеевича в столицу, свидетельствовала о том, что в структуре ОГПУ товарищ Зайцев имеет некий вес. Сидорчук занимался под Костромой слишком серьезными делами, чтобы его могли вот так просто сорвать с места.

Откровенно говоря, Сидорчук был рад возвращению. Слишком тяжело давалось ему противостояние с тем злым народом, что бузил по костромским деревням. Ясное дело, гадил кулак, но шли-то за ним трудовые крестьяне, с заскорузлыми мозолистыми руками, с животами, подтянувшимися от голода, с глазами, в которых навеки затаилось недоверие к любой власти. Сидорчук чувствовал, что должен что-то объяснять этим людям, подсказывать им, как выбраться на верную дорогу, научить терпению, но ничего у него не получалось. Приходилось арестовывать, грозить, стрелять, тянуть нервы себе и всем прочим. Он устал.

«Видно, годы уже подходят, – мрачно размышлял Егор Тимофеевич, шагая по коридору и разглядывая высокие, наглухо прикрытые двери. – Укатали сивку крутые горки. Думал, что двужильный, сносу не будет! Да, видно, всему есть предел».

Он уже достиг конца коридора, и взгляд его уперся в табличку с литерой «А» на последней двери. Она была закрыта, но перед ней уже прохаживался посетитель.

Этот человек Сидорчуку категорически не понравился. Вид его совершенно не соответствовал ни духу времени, ни месту, где собирались суровые люди, рыцари революции, не знающие ни отдыха, ни комфорта.

Это был крепкий высокий господин. Сидорчук даже мысленно не мог назвать его иначе! На породистом круглом лице красовались густые холеные усы, простиравшиеся до розовых щек. Лоб высокий с глубокими залысинами. Глаза смотрели добродушно, но с некоторой хитрецой, словно господин знал об окружающих что-то такое, о чем они сами ни за что не сказали бы. Наряжен он был в приличный, хотя порядком вытертый костюм, носил галстук и шляпу, то есть идеально подходил под определение «старорежимная морда». Через локоть у него было переброшено легкое летнее пальтецо, роскошь по нынешним временам необычайная.

Но больше всего Сидорчуку не понравилось, как незнакомец держал спину. Она у него была совершенно прямая, годами натренированная на плацу. Только шашки у пояса не хватало. Вместо клинка господин держал в пальцах дымящуюся папиросу. Когда Сидорчук с ненавистью посмотрел на него, он слегка насмешливо поклонился.

Сидорчук на это никак не отреагировал. Он давно научился сдерживать внезапные порывы, но в душе у него взметнулась такая буря, что даже в глазах потемнело.

«Ну уж нет! – с яростью подумал Егор Тимофеевич. – Рано мне на покой. Пока вот такие поганят землю, я еще нужен! Пока не выбьем последнюю белогвардейскую сволочь, Сидорчук останется в строю, так и запишите!»

Он даже почувствовал новый прилив сил и рванул на себя тяжелую дверь кабинета так, будто белогвардейца из седла выхватил.

Кабинет, куда попал Сидорчук, был совсем небольшой – узкая неприбранная комната с единственным окном, у которого за конторским столом сидел худой серьезный человек лет сорока в защитном френче без знаков различий. Он услышал шум двери, поднял голову и вопросительно уставился на вошедшего.

– Сидорчук. По телеграмме, – объяснил Егор Тимофеевич. – Прямо из Костромы. Зайцев – это ты, значит?

– Зайцев – это я, – сказал худой человек. – Ждал тебя. Бери стул, товарищ, и садись поближе. Разговор у нас длинный будет.

Он говорил медленно, с задержками, словно мучительно припоминал каждое слово. Над левым ухом среди темно-русых волос белел застарелый шрам, вероятно, от сабельного удара.

«Этот пороху понюхал, – с удовлетворением подумал Сидорчук. – Наш человек, геройский. Только, видать, головой контуженный».

– Ну и как там, в Костроме? – спросил Зайцев, вглядываясь в темное лицо Сидорчука. – Из первых рук, так сказать.

– Да что – мутит кулак воду, – нахмурился Сидорчук. – Тень на плетень наводит. Восстанавливает крестьян против народной власти. Тут ведь дело какое? Беднота с налогом не справляется, идет на поклон к тому же кулаку – и что получается? Выходит опять то же рабство. Бедняк, он целиком от кулака зависит, кругом ему должен. Вот и пляшет под его дудку. Доходит до того, что в селах массово нападают на милиционеров, уполномоченных, представителей власти. Избивают, оружие отымают. Были случаи смертоубийства. Опять же лозунг, мол, даешь Советы без коммунистов! Это куда годится?

– И что, никаких сдвигов?

– Да как сказать… Это как огонь в лесу. Тут затопчешь, а уже, глядишь, рядом занялось. Да вот в неурочный час уехать пришлось. Очень бы мне там сейчас быть надо, товарищ Зайцев. Вот, значит, какое дело.

– Ну, думаю, там все-таки и без тебя справятся, – напряженно подбирая слова, сказал Зайцев. – Тебе, товарищ Сидорчук, другое дело припасено. Тут без тебя не обойдешься.

– Это что же такое за дело? – недоверчиво спросил Егор Тимофеевич. – И почему меня к тебе направили? До сих пор у меня командиром товарищ Селиверстов был – разве не так?

– Он таковым и остается, – кивнул Зайцев. – Только это приказ самого товарища Дзержинского. Ты поступаешь в мое распоряжение в составе спецгруппы с широкими полномочиями. Сам ее и возглавишь. Связь же будешь держать исключительно со мной. Когда представится такая возможность, разумеется. Максимальная осторожность и конспирация.

– Это понятно, – кашлянул Сидорчук. – А делать-то что надо? Я ведь до сих пор в третьем отделении. По борьбе с антисоветской деятельностью. Секретный отдел…

– У нас точно такой же, – перебил его Зайцев. – Временный, но с особыми полномочиями. Документации никакой мы не ведем, все на честном партийном слове. В таких условиях особое внимание подбору людей, согласен? Ну, насчет тебя у нас сомнений никаких нет, тем более что дело это твое сто процентов. Восемнадцатый год помнишь? А город Веснянск? Ну, смекнул наконец-то?

На узком лице Зайцева появилось что-то отдаленно напоминающее тихую радость. Грубое лицо Сидорчука, напротив, выражало недоумение.

– Было дело, – сказал он. – Направляла меня партия. С особым поручением. Разглашать не имею права.

– Ты передал гражданину Постнову Николаю Ростиславовичу, проживающему в городе Веснянске, немалые ценности, принадлежащие республике, – хладнокровно произнес Зайцев. – Бриллианты. Как видишь, я вполне осведомлен. Более того, именно этим вопросом я и занимаюсь. Только им. Потому что произошло крайне неприятное событие. Из ряда вон, как говорится.

– Что ж такое приключилось? – заволновался Сидорчук. – Не томи, товарищ Зайцев. Я человек простой, загадок этих не люблю. Крой так, как оно есть!

– Я и сам терпеть их не могу, – строго заметил Зайцев. – Только вот эту задачку нам с тобой придется разрешить. Приказ с самого верху идет, от Совнаркома республики. Не выполним – сами преступниками будем. Все ясно?

– Да ничего мне не ясно! – уже сердито буркнул Сидорчук. – Туману напустил такого, что и в двух шагах ничего не разглядишь.

– Сейчас я тебе этот туман развею, – пообещал Зайцев. – Слушай сюда внимательно. Не далее как месяц назад вышло секретное постановление. Все ценности, отданные на хранение, надо вернуть обратно в казну. Человек, который должен был принять от Постнова секретный груз под роспись, прибыл в город Веснянск, но гражданина Постнова по указанному адресу не обнаружил. Он предпринял некоторые шаги, чтобы выяснить новое место жительства Постнова, узнать хоть какие подробности, но все тщетно. Постнов как сквозь землю провалился. Ни человека, ни драгоценностей! Ну, сам понимаешь, знает обо всем этом ограниченный круг доверенных людей. Огласка никому не нужна. Наш человек не стал превышать полномочий и вернулся в Москву. Случай очень неприятный. Одним словом, Постнова необходимо найти, ценности – вернуть. Ты их отправлял, тебе и возвращать. Тем более что с Постновым ты хорошо знаком, так ведь?

– Получается, что не слишком хорошо, – мрачно сказал Сидорчук. – Как же это так, а? Был человек – преданный партиец, большевик, пламенный борец за дело мировой революции, и вдруг… Не верю!

– Правильно не веришь, – поддакнул Зайцев. – Я и сам сомневаюсь. Тут ведь дело какое?.. В девятнадцатом году в Веснянск неожиданно вошли белые. Какой-то кавалерийский отряд прорвал фронт, ворвался в город. Беляки, как положено, учинили там резню, коммунистов искали, сочувствующих, ну, сам понимаешь.

– Думаешь, вышли на Постнова? – мрачнея больше обычного, спросил Сидорчук.

– Думать да гадать можно сколько угодно, – веско произнес Зайцев. – Только пусть этим бабки занимаются. А нам с тобой точные сведения нужны. Одним словом, собирайся, товарищ Сидорчук, и в путь! Мотор получишь, людей, деньги – в новых червонцах, между прочим. Не шикуй только, – скупо улыбнулся он. – Задача у тебя, в сущности, простая. Надо найти Постнова, выяснить, что сталось с бриллиантами, и постараться вернуть их!

– Я задание партии, конечно, постараюсь выполнить, – сказал Сидорчук невесело. – Только… Какой же из меня, товарищ Зайцев, сыщик? Уходить от царских шпиков приходилось, это да. А вот чтобы самому по следу, прямо как гончей!.. Я человек простой. Мне цель укажи, я сделаю, но в сыщики не гожусь, хоть ты меня режь!

– А это мы тоже учли, – заботливо сказал Зайцев. – Дадим тебе специалиста. Ты будешь общее руководство осуществлять, а поиски на его совести. Станешь присматривать за ним и направлять. Хороший спец, натасканный. Жаль, что старорежимный тип, но до сих пор претензий к нему у нас не было. Несколько раз хорошо нам помог, проявил себя сочувствующим делу революции.

– Знаю я этих сочувствующих! – буркнул Сидорчук. – Одним глазом на сторону метят.

– Все бывает, – согласился Зайцев. – Революционную бдительность еще никто не отменял. За спецами присмотр нужен. Вот ты и займись этим. Почувствуешь неладное – принимай меры. А как же? Революция нуждается в специалистах.

– Не нравится мне это, – резко сказал Сидорчук. – Кроме прямого дела я еще со всякой контрой нянькаться должен.

– Нянькаться тебя никто не заставляет. Будете культурно вместе работать. Говорю же, головастый он. Опыт огромный. Ну и все такое. Этот человек тебе понравится! Да он здесь уже, наверное. – Зайцев встал, быстрым шагом прошагал к двери, открыл ее и удовлетворенно воскликнул: – А! Явился уже! Отлично! Заходи, гражданин Ганичкин! Знакомить вас буду.

Сидорчук обернулся и с глубочайшим неудовольствием узнал того самого господина. Правда, сейчас он уже был без папиросы, но горделивая осанка, иронический взгляд и пижонское пальто остались при нем. С Зайцевым он поздоровался за руку, как с равным, без малейшего смущения. Потом Ганичкин так же энергично протянул ладонь Сидорчуку, но тот даже не встал со своего места, не пожал протянутой руки.

Егор Тимофеевич оценивающе оглядел крепкую фигуру спеца, хмыкнул и хрипло сообщил:

– За ручку с господами не приходилось, не привык. А вот расстреливать вашего брата случалось. Скольких положил – уже и со счета сбился. Прямо скажу, плакать по такому случаю не собираюсь. Наоборот, самая большая радость у меня будет, когда всю вашу господскую породу изведу под корень.

Господин Ганичкин слегка улыбнулся в роскошные усы и спокойно убрал руку.

– Надеюсь, вы не сразу станете меня расстреливать? – осведомился он предельно вежливым тоном. – Не забыли, нам еще вместе работу делать?

– Послушай, Егор Тимофеевич! – укоризненно воскликнул Зайцев. – Это ты сейчас не к месту сказал! И гражданин спец как раз прав. Вам еще работать вместе. Операция под кодовым названием «Диамант» поручена тебе и ему. Что же это за исполнение приказа партии будет, если друг на друга волком смотреть? Это не работа уже, а бедлам какой-то! Прошу учесть тот факт, что состав вашей группы утвержден коллегией, никаких корректив вносить никто не будет! Ты не кисейная барышня. Ганичкин тоже не институтка. Уж как-нибудь найдете общий язык. Иначе спросим с вас обоих по всей строгости революционного закона! Одним словом, прошу любить и жаловать – это вот Сидорчук Егор Тимофеевич, а это Ганичкин Алексей Петрович. В основные детали он посвящен. Нужные подробности сообщишь по ходу дела.

– Ясно, – хмуро сказал Сидорчук. – Еще кого мне даете? Больше спецов не будет?

– Шофера тебе даю, проверенного парня. Егоров Степан, из потомственных рабочих. Между прочим, на Южном фронте командующего возил. Был ранен, после излечения к нам направили. Ответственный товарищ, отважный. Молчалив, правда. Но это вряд ли серьезный недостаток.

– Молчание золото, – улыбнулся Ганичкин.

– Вот и я о том же, – кивнул Зайцев и продолжил: – Ну и еще один сотрудник – Василий Чуднов. Молодой совсем, но зарекомендовал себя неплохо. Стреляет, между прочим, отменно. Заносит его иногда, удаль любит показать. Так ты ему много воли не давай.

– Не дам. Еще кто?

– А больше никого. Вчетвером будете. Чай не в тыл врага отправляетесь. Полномочия вам дадим, мандат такой, чтобы везде, так сказать, зеленая улица. Мотор для вас приготовлен совсем новый, в ремонте ни разу даже не побывал. Так чего же вам еще? Все прочее от вас зависит.

– Ладно, а где все остальные?

– Сегодня я им увольнительную дал, – объяснил Зайцев. – С семьями повидаться. У Егорова жена, у Чуднова мать старенькая. Они оба месяц в отъезде. Выполняли задание вроде твоего, только подальше, на Украине. Пусть отдохнут малость. А завтра с утра отправляйтесь. Я тебе сейчас, Егор Тимофеевич, все необходимые документы оформлю, деньги получишь – и в путь. Остановился ты где?

– У товарища, – сказал Сидорчук. – Где сбор?

– А прямо у гаражей. Предъявишь ордер дежурному, и валяйте. Я ребятам на восемь утра назначил. Там и познакомитесь. Будут проблемы на месте, прямо в тамошнее отделение обращайся. Они обязаны всемерную помощь вам оказывать. Но если честно, то постарайтесь светиться поменьше. Нам в этом деле огласка не нужна. Чем меньше народу в курсе, тем лучше. Смекаешь?

– Я это первым делом смекнул, – буркнул Сидорчук. – Еще только все начиналось.

– Ну так я пойду тогда? – спросил Ганичкин. – Время и место сбора я теперь знаю. Разрешите откланяться?

Зайцев махнул рукой.

Когда Ганичкин вышел, Сидорчук исподлобья взглянул на начальника и неодобрительно произнес:

– Ишь, кланяется он! Ну и удружил ты мне! Неужто без этого скомороха обойтись нельзя было?

– А ты сам подумай! Говорю тебе, сыщик от бога этот Ганичкин. Своих таких специалистов у нас пока нету. Другими делами занимались, революцию готовили, от этих самых сыщиков и бегали, учиться некогда было. Все поднимать заново надо. Но пока своих спецов не вырастили, приходится привлекать. Да ты не заводись – он проверенный человек. В прошлом раскаялся, служит трудовому народу. Я лично ему доверяю, не безраздельно, конечно, но все-таки. А то, что шляпа на голове, галстук – на это не смотри. Привычки, они намертво прилипают. Он уж, может, и не хочет в галстуке, а рука сама тянется. Да все это чепуха! Ты одно пойми – власть теперь наша. Вся эта шушера у нас вот где! Ходу назад нету. Он в душе-то, может, и враг, но человек умный, понимает, что проиграл. А есть-пить надо? Ну вот он и старается, будет пахать, пока вожжи у нас в руках. Ты ведь отдавать их не собираешься?

– Еще чего! Только все равно не к душе мне это. Ну да ладно, выписывай бумаги, какие грозился. Мне тоже кое-кого повидать хотелось до отъезда.

## Глава 2

Им на самом деле выделили новый автомобиль, но на половине пути он неожиданно заглох и потребовал ремонта. Это случилось в десятке верст от небольшого городка. Едва они переехали скрипучий деревянный мост, соединяющий два берега неширокой задумчивой речки, как мотор вдруг зачихал, задергался, а потом совсем замолчал. После непрестанного движения, тряски и многочасового гула двигателя тишина окружающей природы показалась путешественникам чем-то ошеломляющим и необычайным. Некоторое время они сидели оглушенные и с каким-то недоверием осматривали окрестности.

Солнце уже перевалило высшую точку на небосклоне. Слабый ветерок шевелил листву на ветлах, густо облепивших берега. В синем небе на головокружительной высоте плавал одинокий ястреб. Все обещало хорошую погоду. Впереди, совсем близко зеленел небольшой лесок. Дорога, по которой им следовало ехать, ныряла в тени старых дубов и исчезала в чаще леса.

Судя по карте, по ту сторона леса в долине должен был лежать городок под названием Белогорск. Шесть тысяч населения, две мельницы, кожевенный завод, артель стеклодувов, две школы, четыре сохранившиеся церкви. Но до него еще надо было как-то добраться.

Первым опомнился водитель. Он что-то буркнул себе под нос, с нескрываемым раздражением толкнул дверцу, вылез наружу, ни на кого не глядя, откинул крышку капота и принялся копаться в моторе.

За ним потянулись остальные. Ганичкин, отправляясь в дорогу, поменял шляпу на фуражку с квадратным козырьком, нацепил потертое, изрядно пропылившееся полувоенное обмундирование.

Он полез в карман за папиросами, потом широко расправил плечи, втянул носом воздух и с удовольствием пробормотал:

– Благодать-то какая!

Вася Чуднов, жилистый, белокурый, улыбчивый парень с мечтательными серыми глазами, тут же подкатился к нему и весело проговорил:

– А пожалте папиросочку, господин бывший, в пользу пролетарской революции! Будьте такие добренькие!

Ганичкин изогнул бровь и с преувеличенной любезностью протянул Васе коробку.

Тот ловко выхватил из нее две папиросы и крикнул шоферу:

– Степан, закуришь? Господа нынче угощают! Не зевай!

Степан что-то пробурчал, не поднимая головы. Васька махнул рукой, примостил одну папиросу за левым ухом и отвернулся. Ганичкин поднес ему зажженную спичку. Васька торопливо прикурил и с наслаждением затянулся дымом.

Сидорчук с неодобрением посмотрел на него и подумал:

«Чистый жеребчик. Не нагарцевался еще! Все ему на смех. Ну и удружил Зайцев! Задание, вишь ты, серьезное – дальше некуда, а в помощь дал молчуна, гармониста да жандарма недобитого. На тебе, боже, что нам негоже! И мотор – говорил, что исправный, а тот возьми и откажи! Все наперекосяк».

Он приблизился к шоферу, который с головой погрузился в стальные кишки автомобиля, и спросил:

– Ну и что тут у тебя?

– Масло, – лаконично ответил Егоров, даже не обернувшись.

Сидорчук, который ничего в двигателях не понимал, с уважением посмотрел на шофера и отступил. Он даже не решился спросить, что не так с этим загадочным маслом и есть ли надежда на скорое возобновление движения. Сам Егоров счел свое объяснение исчерпывающим и не произнес больше ни слова.

Все, кажется, были даже рады нежданной остановке. Господин Ганичкин важно прогуливался взад-вперед по шелковой траве, щурился на солнце и с наслаждением затягивался ароматным табачным дымом. Вид у него был как у породистого кота, до отвала наевшегося сметаны.

Вася Чуднов прилег в сторонке, оперся на локоть и мечтательно рассматривал зеленеющий лес. Из лихо закушенной папиросы в небо сочилась почти прозрачная струйка.

Расслабленная атмосфера весеннего дня подействовала и на Сидорчука. Он прошелся по берегу, разминая ноги, затекшие от поездки, вдыхая аромат полевых цветов, свежей зелени и прохладной реки. В воздухе жужжали и вспыхивали искрами бронзовые жуки. Егоров, не разгибаясь, продолжал копаться в моторе.

Сидорчук почувствовал неловкость. Он не был виноват в задержке, да дел никаких у них сейчас не имелось, но это невольное безделье вызывало у Сидорчука недовольство собой. Ему казалось, что он теряет нити управления своей командой. Эти люди были для него чужими, особенно Ганичкин. Он ничего о них не знал, в настоящем деле не проверил и не представлял, на что они способны. Зайцев их хвалил, но пока свою характеристику оправдывал только Егоров, да и то с оговорками – мотор у него все-таки сломался.

«Что ж он так долго копается? – сердито подумал Сидорчук, кося глазом на согнутую спину шофера. – Неужто так трудно найти это чертово масло? А если бы это был фронт?»

Чтобы как-то утихомирить нарастающее раздражение, Сидорчук решил проверить оружие, сложенное в машине. Три австрийских карабина и цинковый ящик с патронами, завернутые в мешковину, были в порядке, но Сидорчук, нарочно делая строго лицо, ощупал все и поправил.

Он вспомнил вдруг, как уезжал шесть лет назад из Веснянска и оставлял Постнову на черный день пять гранат-лимонок и коробку с патронами. Егор Тимофеевич беды не ждал, но черный день все-таки наступил. О том, виноват ли Николай Ростиславович, думать не хотелось. Постнов был его другом, боевым товарищем, преданным большевиком, не кланялся пулям и не боялся смерти.