Андрей Посняков
Лоцман. Сокровище государя

© Андрей Посняков, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Глава 1

За дальним лесом садилось солнце. Угасало, растекалось пожаром по смолистым вершинам елей, вытягивало по опушкам длинные черные тени. Еще немного – и наступит, упадет тьма, накроет весь лес плотным черным покрывалом, таким, что не видно ни зги. В темно-голубом, темнеющем небе уже загорелись, вспыхнули первые белесые звездочки, а вот настоящей луны не было, лишь огрызок месяца, похожий на кривую татарскую саблю, зацепился за вершину старого дуба да так и висел, тощий, прозрачный, хиленький, ничего особо не освещая – толку от такого, ага!

Сидевшая на толстой ветке сова вдруг насторожилась, зыркнула взглядом и, к чему-то прислушавшись, шумно забила крылами, поднялась, полетела куда-то в самую чащу. И правильно – на узкой лесной дорожке, из-за поворота, заросшего старым ольховником, показались всадники в коротких кафтанах. Все при саблях, у кого-то и «берендейки» через плечо. «Берендейка» – перевязь через плечо с подвешенными принадлежностями для заряжания пищалей, пенальчиками с пороховыми зарядами, сумкой для пуль, пороховницей – вещь в бою да походе удобная, воинским людям без нее никак.

Всадники ехали на рысях, не шибко торопясь, но и поспешая: как волчья сыть – нога за ногу, сопля за щеку – по дороге не волочились. Впереди – дюжина на сытых конях, сразу за ними – крытый возок на смазанных дегтем колесах. Четверка лошадей, кучер – здоровущий мужик с окладистой кудлатой бородою. Крыт возок дорогой узорчатой тканью, сразу видать – не какой-нибудь там торгашина-купчина едет – боярин!

Позади возка – снова всадники: кирасы, палаши, пистолеты, у кого – и каски железные, называемые иностранным словом «морион». Рейтары! Из полков «нового строя», что на немецкий манер устроены и не так давно на земле русской заведены. Командиры у них опять же по-заморски обозваны – никаких тебе воевод, сотников: капитаны, майоры, полковники! Есть и иностранцы, ну, а в большинстве – русские все, из московских дворян.

За рейтарами, растянувшись, шло пешее воинство – бородачи-стрельцы. Кафтаны длинные, красные, тяжелые пищали на плечах, еще и бердыши, сабли – славное воинство! Идут – любо-дорого глянуть, лишь берендейки гремят в такт шагам. Раз-два, раз-два, левой…

– А ну, молодцы… Песню запе… вай!

Грянули молодцы дружно:

– Ой ты, гой-еси, православный царь! Православный царь, повелитель наш.

Громко запели стрельцы. Разнеслась удалая песнь по всему лесу. Тут уж не только сова, тут и зайцы из кустов повыскакивали, и волки хвосты поджали.

– Славно поют, – один из скакавших впереди воинов хмыкнул, сдвинув на затылок шапку.

Молодец – хоть куда. Высок, красив, строен. Весь из себя этакий крепкий, жилистый. Из-под темно-русой челки синие глаза сверкают, борода расчесана, а взгляд такой… начальственный взгляд, как и положено командиру.

Звали молодца Никита Петрович Бутурлин, и было ему двадцать шесть лет. Не женат еще, не пристатилось, да и родители померли давно. Батюшка, мелкий помещик – «беломосец» – земли северной, тихвинской, иконой своей славной, оставил сыну в наследство чуток землицы с деревенькой Бутурлино и «со людищи» в количестве тридцати пяти душ, из которых большая часть – девки да бабы. Ну и вот, боевые холопы, вон они, скачут чуть позади, рядом. Чернявый осанистый Семен, чем-то похожий на медведя, слева от него – рыжий Ленька, чуть позади – совсем еще юный Игнат… Вот и все помещика Бутурлина воинство! Явился на службу, как наказано – «конно, людно, оружно». Ну, а что людишек маловато – так то не Никиты вина. Не совсем еще оправилась матушка Русь после страшной Смуты, много людей бедовало. Не только простолюдины, но и мелкие дворяне впали в страшную нищету, такую, что многие даже запродавали себя в холопы.

Ну, до Никиты Петрович такое, слава Господу, не дошло, хотя и он, что греха таить, подрабатывал лоцманом, проводил торговые суда от посада тихвинского до самого Варяжского моря, и иногда – в Стокгольм-Стекольну. Так бы и перебивался, кабы не начавшаяся недавно война со шведами – вот уж тут Бутурлин себя проявил, без него вряд ли бы славный город Ниен так уж быстро взяли. Воевода, князь Петр Иванович Потемкин, так прямо и сказал: «Без тебя б, Никита, столько бы кровушки пролилось!» Так вот…

С тех славных пор минуло что-то около месяца, война только еще разворачивалась, зачиналась, и Никита Петрович оставался при воеводе. Если считать по-немецки, шел июль одна тысяча шестьсот пятьдесят шестого года от Рождества Христова. Князь-воевода Потемкин с большой охраною ехал нынче в смоленские земли, недавно отвоеванные у поляков. Ехал не в сам град Смоленск, а чуть западнее, на полночную сторону – к верховьям Двины-реки, где молодой воевода Семен Змеев, еще по зиме заложив верфь, выстроил тысячу стругов. Струги нужны были для скорого похода на Ригу – как раз по Двине-Даугаве и плыть. Рига принадлежала шведам, и царь-государь Алексей Михайлович намеревался ее воевать, что было бы на руку для всей русской торговли. Да и что сказать, слишком уж зарвались свеи – все Варяжское (Балтийское) море своим «шведским озером» сделали! В Риге – шведы, в Ревеле – шведы, в Нарве – они же, вот хоть устье Невы-реки князь-воевода Потемкин для государя отвоевал (с господина Никиты Бутурлина помощью). Ну, кто в Ниен пробрался да вызнал всё? Он, он, Никита! За что и получил в награду шестьдесят талеров, именуемых на Руси ефимками. Деньги хорошие, такое жалованье, пожалуй, только полковники получали… да еще приказные начальники – дьяки.

На те деньги Никита задумал выстроить вокруг деревни своей крепкий тын! Пушки завезти… хотя бы кулеврины, да людишек еще прикупить, лучше бы мастеровых, справных…

Задумал… да вот покуда некогда было. Война!

– Далеко до села еще? – повернувшись в седле, Бутурлин бросил взгляд на проводника Тимофея – местного мужика из артельных, плотников. Бродяга, если уж так-то – бобыль.

– А версты четыре осталось, – пригладив пегую бороденку, Тимофей потрепал лошадь по гриве. – Что, Каурка, поди, устала?

– С чего ей уставать-то? – громко захохотал едущий рядом Семен. – Не так уж мы и гоним.

– Гнать-то не гоним, да, – проводник согласно потряс бородою. – Однако с утра уж верст двадцать проехали. Один раз всего и отдыхали.

– Ничего, в селе отдохнем! – хмыкнул Никита Петрович. – Раз уж, говоришь, четыре версты… Скоро!

– Никита Петрович! Господи-и-и!

Вырвавшийся вперед Игнатко вдруг осадил коня, да так резко, что едва не вылетел из седла. Вскрикнул, обернулся, указал рукой куда-то на обочину…

Бутурлин поспешно поворотил коня… и перекрестился, увидев рядом, в кустах, изрубленные буквально на куски трупы! Две юные девушки… почти нагие, в одних рубашонках, босиком… Вот страсть-то! Верно, снасильничали, устроили «толоки»… Но зачем так-то? Вон, горло рассечено – голова почти срублена… Да и кисть руки у второй еле держится…

Заинтересовавшись ранами, Никита Петрович спешился, наклонился… Да, явно разрублены кости! Видно, какой-то черт забавлялся с девами – силушку свою темную показывал! Истинно – черт, дьявол! А кровищи-то, кровищи вокруг…

Зло сплюнув, Бутурлин обернулся к слугам:

– Семка, давай к воеводе! Хотя нет. Сам доложу.

Вскочив в седло, Никита погнал лошадь к возку, выкрикнул, едва только подъехал:

– Дурные новости, княже!

– Что еще? – откинув полог, из кибитки выглянул круглолицый боярин в наброшенной поверх кафтана епанче, с окладистой, тщательно расчесанной бородою и неожиданно острым взглядом небольших, глубоко посаженных глаз. Собственной персоною Петр Иванович Потемкин – воевода и князь.

Резко оборвалась удалая стрелецкая песня…

– Две младые девы, убиты и нази, – по-военному четко доложил молодой дворянин. – Раны, господине, весьма занятные…

– Так-так, – Потемкин вскинул брови. – И что там занятного?

– Обычно так бьют моряки! – ни капли не сомневаясь, пояснил Бутурлин. – Тяжелой абордажною саблей.

– Ага… – пригладив бороду, князь почмокал губами. – Ну, в этом ты разбираешься, помню… А где тела?

– Рядом… вон…

Петр Иванович не поленился, выбрался из возка и самолично осмотрел трупы. Почмокал губами, покачал головой, да, сдвинув на затылок шапку, почесал темную, тронутую на висках сединой шевелюру:

– Молоденькие совсем. Юницы… Руки и пятки грубые – знать, крестьянки. И какому ироду понадобилось их убивать? Сегодня убили-то, и не так давно… вон, кровь едва запеклась… Та-ак… Лес прочесать мы до темна не успеем… Тогда завтра! Посейчас же дев этих – в обоз. Завтра и похороним в этом, как его…

– Плесово, княже, – подсказал Никита.

Плесово – так называлось село, где была устроена верфь и куда нынче добирался воевода Потемкин. Ехал не просто так, не новыми стругами любоваться, просто уже совсем скоро в Плесово должен был явиться сам государь Алексей Михайлович. Царь лично занимался подготовкой рижского похода и даже собирался возглавить войско. Вот-вот приедет – и в поход! И – горе Риге, горе – Лифляндии!

Что же касается Потемкина, то тот должен был получить указание относительно его собственной армии, той, что захватила Ниен. Что дальше-то делать? Стоять в Орешке? Или идти воевать Выборг? Людей, конечно, для такого похода маловато, но как велит государь, так и будет. Хоть Выборг возьмем, хоть Стокгольм!

Неожиданно улыбнувшись, князь покивал:

– Да, Плесово… А сейчас мы где ночуем?

– В каких-то Жданках, княже.

– Большая деревня?

– Да нет… И церкви там нету.

– Тогда дев несчастных везти до Плесово. Там погребсти. Да и… может, из родных кто опознает? Ну, что стоишь, сотник? Двигаем дальше!

Вытянувшись, Бутурлин снова взметнулся в седло. Звание сотника он тоже получил после взятия Ниена и ныне возглавлял передовой отряд, командуя сотней головорезов из таких же, как и он сам, небогатых провинциальных (городовых) дворян да детей боярских. При каждом помещике имелись боевые холопы, у кого больше, у кого меньше, но у каждого – небольшой отрядец. Все, как и должно – «конны, людны, оружны». Вот-вот получат и жалованье – с царем едет на верфи солидный обоз!

Жалованье это хорошо… Никита Петрович подогнал коня – в Жданки надобно было успеть засветло, а скорость всего воинства зависела от авангарда. Жалованье… Каждому служилому дворянину полагалось по пять рублей в год, а Бутурлину, как сотнику, и все восемь! Деньги не такие уж и большие, один боевой конь стоил десять рублей. Не в деньгах, конечно, дело – в землице. Коль подсуетиться, так Поместный приказ, по воеводы слову, может и еще землицы начислить. К примеру, покойного соседа, боярина Хомякина земли… ну, то озерцо, которое спорное. Князь Петр Иваныч, к слову сказать, давно тот вопрос разрешить обещался. Не забыть бы напомнить, ага.

Пока молодой помещик занимался ратными делами, хозяйством на его землях заправляла юная ключница Серафима, дева, несмотря на возраст, умная, ушлая, да в придачу еще и красивая – не оторвать глаз! Стройный стан, грудь упругая, коса светлая девичья, ресницы долгие, пышные, трепетные, очи же – ярко-голубые… как у давнишней пассии Никиты Аннушки Шнайдер, дочки богатого купца из Ниена. Ах, Анна, Анна… Целовались ведь когда-то, ага. Однако уже около года как увез Аннушку в Ригу мерзкий ее женишок Фриц Майнинг! Увез, увез, гад ползучий… И как теперь Анну из Риги добыть? Поехал бы, на корабле бы поплыл – вызволил бы… Кабы не война, не дела государевы да не служба ратная.

Впереди, за кустами, показались тусклые огоньки – за затянутыми бычьими пузырями оконцами крестьяне уже зажгли лучины. В деревне насчитывалось пяток изб, каждая огорожена невысоким забором. Во дворах виднелись сараи и прочие постройки, обязательный колодезный сруб с высокой жердиной – «журавлем». Почуяв чужих, у ворот заблажили, залаяли псы.

– Это твои Жданки? – оглянулся Бутурлин.

Проводник тотчас же закивал, заулыбался:

– Да, да, они и есть. Вон и староста бежит уже…

И впрямь, завидев вооруженных всадников, из крайней избы выбежал длиннорукий мужик с мосластым лицом и рыжеватою бородою. Подбежав ближе, мужик снял с головы треух и бухнулся на колени прямо в дорожную пыль:

– Нетути у нас ничего, люди добрые! Одначе кой-что по сусекам соберем. Токмо деревню не жгите!

– Это с чего ты взял, что мы будем ее жечь? – презрительно хмыкнул Никита Петрович. – Была нужда, однако.

– Мы свои, Антип, – наконец, вставил слово проводник Тимофей. – Меня-то ты не признал, что ли?

– Тебя-то признал, – прижав треух к груди, староста опасливо прищурился. – А вот с тобой кто…

– Мы – князя-воеводы Петра Ивановича Потемкина войско! – Бутурлин горделиво выпятил грудь. – Сам князь здесь. А я – его сотник. Так что, борода многогрешная, давай-ка тут не блажи, а веди князюшку на ночлег, в избу. Также сотников да десятников по избам размести. Остальным покажешь, где табором встати можно. Понял, борода?

– Понял! Как не понять, господине?

Обрадованно перекрестившись, староста Антип бросился обратно к избе, закричал, замахал руками:

– Овдотья, девки… эй… Стол накрывайте, ужо! Гуся, гуся режьте…

Сам князь с рейтарским полковником и начальным стрелецким воеводою расположились на ночлег в избе старосты, тут же, во дворе разбили шатры и слуги, запалили костер, чего-то варили, жарили, бросая кости собакам, опасливо забившимся в свои будки. Рейтары разбили шатры на лесной опушке, средь пахучих трав, чуть поодаль разложили костры стрельцы, а уже за ними – служилые: дворяне да дети боярские со своими людьми.

Вкусно запахло похлебкой: варили из вяленого мяса, заправляя для густоты мукой. Бутурлин, как и положено сотнику, устроился в дальней избе, большой и полной народу. Пока ужинали, все время сновали туда-сюда какие-то бабы, девки в глухих темных платках. Приносили еду и питье, уносили посуду, о чем-то вполголоса переговаривались, искоса поглядывая на постояльцев – Никиту Петровича и двух рейтарских капитанов. Один из господ офицеров оказался немцем из Бремена, второй – француз, но немецкую речь знал сносно. Так и общались, да, поужинав, сели перекинуться в карты. Наскоро, ибо подниматься завтра нужно было рано, с зарею.

Поначалу игра особо не ладилась – немец все никак не мог привыкнуть к мастям. Они ведь в каждой стране – наособицу. Во Франции, как и на Руси-матушке – черви, бубны, трефы, а вот в немецких землях не так – там то желуди, то фрукты какие-то, поди пойми.

В рейтарском обозе имелся бочонок пива, его и выпили, вернее сказать – допили, как раз и игра стала ладиться. У хозяина избы, местного крестьянина Фрола, мужика, по всему, не бедного, нашлась медовуха – стали пить и ее, оказалось – забористо! Захмелев, Никита Петрович не на шутку раздухарился, кидая карты на стол с неописуемым азартом… и, только проиграв запасное седло, притих да принялся широко зевать, закрывая рот рукою и поминутно крестясь на висевшую в углу икону, засиженную мухами до такой степени, что невозможно было разобрать, кто же на ней изображен.

Хмыкнув, Никита Петрович ухватил за локоть прошмыгнувшую мимо девчонку:

– А скажи-ко, дева, кто тут на иконке-то?

– На иконке-то? Дак Николай Угодник, господине.

Отвечая, девушка повернула лицо – бледное, какое-то снулое и несчастное, но вполне миленькое и даже по-крестьянски красивое… Если бы не растекшийся по всей скуле синяк под левым глазом!

– Кто это тебя так?

– Да так… – Девка пожала плечами, однако уходить вроде как не спешила, все убиралась, уносила посуду да заинтересованно поглядывала на картежников – видать, забава сия ей оказалась в новинку. Да и насчет поболтать девчонка оказалась не дурой, постояльцев вовсе не сторонилась.

– А это что за игра такая? Карты?! Вот, ей-богу, первый раз вижу, ей-богу! А вы надолго у нас? Ах, завтра уже уедете… А куда? В Плесово? А, знаю. Где струги. Воевода там такой… строгий.

Нет, в самом деле – премиленькая! Густо-рыжая коса, тонкие бровки, губки розовым бантиком, и глазищи, ровно у кошки – зеленые.

Рейтары тоже уже поглядывали на деву, и верно, вскорости перешли бы к самым решительным действиям, да только вот помешал некстати проснувшийся хозяин, Клим.

– Меланья! Ты что тут рыщешь, гостям почивать не даешь? А ну, в людскую пошла! Там нынче спите… Ну, пошла, кому сказал!

Хлопнув девчонку пониже спины, Клим пригладил бороду и довольно осклабился:

– Племянница моя. Артачиться любит, но так – девка справная. Лес наш знает – лучше иного охотника. И сама на охоту ходит!

– Девка? На охоту? – постояльцы недоверчиво переглянулись. – И как?

– Пустая не возвращалась! То зайца принесет, то куропаток, то рябчика.

– Хорошо, не тетерева! – укладываясь на широкую скамью, пошутил Бутурлин.

Хозяин тут же закрестился:

– Тьфу ты, тьфу ты! Скажешь тоже, господин. Нешто мы какие басурмане-нехристи – тетеревов жрать?

В деревнях обычно ложились рано, зря лучины не жгли. Да и вставали – с солнышком, с зарею. Июль – пора сенокоса, да и первые ягоды пошли – хватало забот. Немного поговорив, улеглись спать. Хозяин – на сундуке, хозяйка с малыми детьми – на печи, дети постарше – под самым потолком, на полатях, ну, а важные гости – на лавках вдоль стен.

Бутурлин долго не мог заснуть, все ворочался на покрывавшей лавку медвежьей шкуре. Буйную головушку витязя терзали всякие разные мысли, и многие были – срамные. Снова вспомнилась Серафима-ключница, ее пушистые ресницы, улыбка, глаза… и еще – грудь с большими трепетными сосками. Славная девушка Серафима, ай… Просила выдать ее замуж за Федора Хромого, что кожевенным делом промышлял. Просила, да ведь помер Федор… С другой стороны, зачем за кого ни попадя такую справную девушку выдавать? Серафима… Ох, и тело у нее, ох и перси… И, главное, пухлой не назовешь! Хотя… Аннушка, верно, и похудее. Да нет! Аннушку-то Никита Петрович нагой не видел, это Серафиму – много раз. И не только видел, а и… Ну, так на то оно и дело молодое, да и Серафима – не с улицы девка, а своя, челядинка, раба.

Не спалось Никите, ворочался. Услышал вдруг, как сквозь неплотно прикрытую дверь с улицы донеслись приглушенные голоса. Один – девичий, второй – задорный, мальчишеский… Игнатко, что ли? Похоже, он.

– А вы ведь в Плесово, да?

– В Плесово… А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю. Это вы с этаким-то войском!

– Дак, воевода-князь с нами… Едет на встречу к самому государю!

– К государю? Да иди ты!

– Ой, будто не слышала, что царь-государь на войну? Свеев будет воевать, так-то!

– Да слышала… Но думала – врут. Люди ведь, знаешь – языки что помело.

– А ты не такая?

– Не такая. Я умная.

– Вижу, какая умная. Эвон, под глазом-то… Ну, ладно, ладно, не обижайся.

– Да я не обидчивая… Какие у тебя ресницы! Долгие, как у девы… Можно, я их потрогаю?

– П-потрогай… ага… ой…

Послышался смачный звук поцелуя. Бутурлин перевернулся на другой бок и хмыкнул: повезло же отроку! Может, и сладится там, в шатре, что… Или на сеновале…

– Как ты целуешься славно…

– Ты тоже славный… Пойдем-ка… пойдем… А то мне одной страшно! Там ваши, говорят, мертвяков привезли. Правда?

– Правда. Двух дев, убитых. В Плесове, может, узнают…

– Убитых? Жуть-то какая, господи!

* * *

Как и собирались, утром выехали с зарею. Выспались, наскоро перекусили кашей, разобрали шатры, покидали в телеги – все в охотку, со смехом, с прибаутками-песнями. А вот уже и послышалась зычная команда:

– Становись! Нале-ву! Шагом… арш!

Впереди – знамо дело – авангард во главе с сотником Бутурлиным, за ним – княжеский возок с охраной, потом рейтары, стрельцы… Воинство!

Едва только тронулись, как над соснами, за холмами, выкатился-показался сияющий краешек солнца. Лучи его позолотили лица, отразились в шлемах и наконечниках пик, взорвали утренний прозрачный туман сверкающим золотом, так что стало больно глазам. Народ радовался: солнышко теплое – к доброму дню. Лето нынче выжалось холодное, смурное, дожди надоели всем.

– Ты почто лыбишься-то, Игнат? – подмигнув улыбающемуся отроку, с усмешкой поддел Никита Петрович.

Парнишка повел плечом и еще больше прищурился:

– Так славно! Теплынь. И дожди вроде как кончились.

Ехавший рядом Ленька тряхнул рыжей шевелюрой:

– Чай, скоро и поход! Правда, господине?

– Да уж, – погладив эфес сабли, Бутурлин важно покивал. – Так оно и есть. Для того ведь струги-то и выстроены. На все войско!

– Славно! – одобрил Игнат. – Чай, на стругах-то все лучше, чем пешком.

Стрельцы вновь затянули песню. Солнце поднялось еще выше и, кажется, совсем скоро засияло уже над головами, и как-то вдруг очень быстро по левую руку показалась синяя гладь реки.

Дорога как раз и шла вдоль реки, путь был хороший, наезженный и плотный, копыта коней не проваливались в грязь, что позволило еще больше прибавить ходу. Да, собственно говоря, торопиться-то было некуда: через пару часов пути на крутояре показалась красивая деревянная церковь.

– Святого Дионисия храм, – сняв шапку, радостно пояснил проводник. – Приехали!

Все остановились. Сам воевода вышел из возка и, перекрестившись на церковь, прочел молитву. Бывшие рядом с ними воины тоже осенили себя крестным знамением да переглянулись с радостью: ну, вот он, конец долгого пути.

От церкви спускались к реке избы с плетнями, наверное, пара-тройка дюжин – точно, Плесово – село большое. За избами, на берегу, виднелись какие-то амбары и верфь с застывшими остовами судов. Вокруг копошились люди, доносился звон топоров, визг лучковых пил, крики… Работа кипела в полный рост! Достраивали. Царя ждали!

– Красиво как! Славно… – словно завороженный протянул Игнат. – Деревья вон, трава, папоротники… золотятся. Словно брабантское кружево…

Бутурлин на это ничего не сказал, лишь прищурился, заметив отряд всадников, вылетевших навстречу гостям. Вылетели, надо сказать, умело – растянулись, выгнулись дугой – окружали.

– А вон, батюшко, и пушки, – повернув голову, шепнул Ленька. – Четыре ствола у берега, еще столько же – справа, на опушке… И вон, у самой церквы блестят! Нам бы как бы в лес – а то пальнут еще.

– Я вам дам – в лес! – запахнув ферязь, воевода Потемкин грозно почмокал губами. – Коня мне, живо! Попону праздничную, шишак… Никита! Панцирь злаченый надень – при мне будешь.

– Слушаюсь, княже!

Успели быстро. И коня привели: белого, под алой с золотой вышивкой, попоной. Князь уселся в седло, распахнув ферязь. Под ферязью – байдана с зерцалом злаченым, доспех красоты редкостной, на голове – сверкающий на солнце шишак, на рукояти сабли – рубины огнем горят, холеная борода на ветру развевается – сразу видно, всем князям князь!

Рядом с воеводой – Бутурлин в рейтарском панцире и гишпанском шлеме с двумя страусиными перьями. На перевязи – сабля, пара пистолетов в седельных кобурах, с плеч короткий английский плащ водопадом темно-голубым ниспадает. А что? Чай, не лаптем шти хлебаем!

Тут и рейтары, и стрельцы-молодцы… Встали все мишенью… Ну-ну, князь, видно, знает, что делает.

Всадники между тем быстро приближались, накатывались лавою. Уже сверкнули на солнце сабли!

Усмехнувшись, князь Петр Иванович махнул рукой:

– Трубач – труби! Барабанщики – барабаньте.

Гулким рокотом ухнули барабаны. Радостно запела труба. Воевода тронул коня и поехал навстречу воинам. Ехал спокойно, не торопясь… и ни один мускул на лице не дрогнул!

Бутурлин потянулся было к пистолю…

– Не вздумай, Никита, стрелять! – скосив глаза, строго-настрого предупредил князь. – И сабельку в ножнах держи.

– Но ведь они же…

– Подъедут – честь отдадут!

Сотня шагов до всадников! Полсотни. Уже видны злые сверкающие глаза, оскаленные лошадиные морды. Сверкают сабли. Стволы карабинов тускло блестят. Еще немного и…

– Осади! – властно поднял руку Потемкин.

Скачущие впереди всадники недоуменно переглянулись… и осадили коней.

– Кто такие? – опытный воевода тут же определил старшего – лихого усача в латах с польскими гусарскими дугами за спиною. Неужто и впрямь поляк? Хотя… да-да, говорили, что государь, в ряду прочих, завел в Москве и гусарский полк… Так то государь. В Москве. А здесь кто?

Усач тоже, по всему, оказался бывалым. Оценив все великолепие, спешился и вежливо поклонился, представился:

– Полковник Семен Змеев, волею государя воевода здешний.

– А! – спешиваясь, улыбнулся князь. – Слыхал, слыхал о тебе, Семен Михалыч! Это ты тут верфями заведуешь?

– Язм.

– А я – князь Потемкин, можешь запросто Петром Иванычем звать.

– Княже! – молодой воевода смутился, правда, не очень – действовал-то он правильно. – Вы уж извиняйте за…

– Да не за что, полковник! Вижу – службу знаешь, – довольно хмыкнув, Потемкин лукаво прищурился. – А почто как поляк одет?

– Так трофеи! Дуги с перьями от вражьих сабель зело хорошо помогают…

Змеев поспешно спрятал улыбку, но все же не выдержал, молвил с молодецким задором:

– Так и вы почти все – как немцы.

– Так немцы и есть – рейтары! Государь что – неизвестно, когда пожалует?

– Да мы допрежь него хлебный обоз ждем. Вот-вот должон быти. А за ним – и государь.

Кивнув полковнику, Потемкин уселся в седло:

– Ну, и мы подождем с вами. Покажешь, Семен Михалыч, где лучше встать.

– Добро, княже. За мной поезжайте.

Исправляя невольную свою оплошность, воевода Семен Змеев, распределив всех на постой, вечером закатил пир. Собрались в просторной избе местного старосты Порфирия Грачева, сутулого, себе на уме, мужичка с редкой русой бородкой и хитроватым взглядом. Потемкина, как почетного гостя, усадили за стол в красном углу, под иконами, рядом расселись все в соответствии с родовитостью и чинами, так что Бутурлину едва-едва хватило местечка на самом краю лавки, рядом с рейтарским капитаном.

– О, Никита, – подмигнул тот. – Сейчас выпьем, ага! Кальвадос, да.

– Сомневаюсь, есть ли тут кальвадос…

– Ну-у… не кальвадос, так эта… ме-до-ву-х-ха! – засмеялся рейтар. – Никита! Я вот не верю, чтоб тут у русского старосты – и водки нету? Меня, кстати, Жюль зовут, если ты забыл. Да! Вчера седло мне проиграл, помнишь?

– Да помню, – отмахнулся Бутурлин. – А вот как тя звать…

– Шевалье Жюль де Бийянкур из Нормандии. Как у вас говорят – прошу любить и жаловать.

Так вот и познакомились, можно сказать – заново, выпили за дружбу водки – ушлый француз оказался прав! Нашлось, что выпить, у старосты… Сыскалось и чем закусить. Поскольку в те унылые времена резать продукты перед приготовлением почиталось грехом, то ту же курицу подавали целиком – «куря во штях», или курица, сваренная в бульоне, заправленном мукой.

– Умм! – закусывая, зачавкал француз. – Вкус-сно! Княже Петр Иваныч! А правду говорят, будто при дворе государя Алексея Михайловича подают «грешное блюдо» – куря, разрезанная под лимоны и запеченная в печи?

– Может, и подают, – воевода пожал плечами. – Не вкушивал.

Окромя «курей во штях», важным гостям подавали и много чего другого, не менее вкусного. Запеченного в печи осетра, например, а также уху из белорыбицы, кисель белый (крахмальный) и кисель красный (из сушеных ягод), невероятно вкусную, заквашенную небольшими кочанами, капусту, соленые рыжики и огурцы, пироги с кашей, рыбники, калачи… Ну и водка, да, а к ней еще медовуха и бражка. Последняя – опять же, из сушеных ягод, очень для желудка пользительная. Опять же – от поноса…

– Неужто от поноса помогает? – засомневался Жюль. – Ой, Никита…

– Помогает, помогает, – Бутурлин негромко засмеялся и выбросил куриную кость в поставленную слугой братину.

– Пиво уж, княже, не успели сварить, – между тем каялся староста. – Ничо! Завтра наварим.

– О! Завтра и пиво будет! – рейтарский капитан обрадованно потер руки. – Попробуем, какое тут пиво. Вот, пивал я как-то в Риге и в Бремене…

– В Ниене тоже нехудое пиво варили…

– В Ниене – да!

Бутурлин и новый его знакомец заночевали в соседней избе, куда явились уже под утро. Точнее, явились не сами – слуги привели, Игнатко, Семен да Ленька. У капитана тоже имелся слуга – большеглазый смазливый парнишка с длинными темными волосами, весьма сметливый и шустрый. Он своему господину готовил, чинил амуницию, стирал и еще исполнял целую тучу всякого рода мелких поручений. Так уж тогда было принято, без слуги дворянину – никак. Кто все делать будет? Готовить, стирать и прочее? Дворянин? Так не дворянское это дело, да!

Пировали и на следующий день, и на третий – несмотря на то, что была пятница, постный день. Но особо не грешили – перебивались кашами, яйцами да белорыбицей, обошлись без мяса, раз уж пост. Впрочем, для воинов в походе имелись некоторые послабления…

Расположенное в Плесове войско предавалось всяким делам понемногу: несли караульную службу, готовили снаряжение да потихоньку пианствовали. В последнем особенно отличались рейтары и служилые «по прибору» люди – дворянское ополчение из бутурлинской сотни.

Как опытный воевода, князь Петр Иваныч, конечно же, прекрасно понимал, что вынужденное безделье для воинской дисциплины – гибель. Да это все понимали, просто никак не могли придумать себе никакого достойного дела. Караульных нынче имелось с избытком, ну а, кроме воинской службы, господа дворяне и дети боярские ничем иным позорить себя не собирались. Не на верфи же им идти, в самом-то деле! То-то, что не на верфи…

Имея в виду подобное, Петр Иваныч быстренько сговорился с местным воеводой Змеевым и предложил наиболее упертым «бездельникам» важное и нужное дело – поискать хлебный обоз. Обоз сей должен был выйти из Смоленска еще пару недель назад, верно и вышел, да вот где-то по пути затерялся. Три дюжины возов! Охрана! Караван не маленький.

Бросили клич – живенько нашлись охочие люди! Бутурлин с дружком французом – в числе первых. А что? Дело! Обоз поискать – славно! Проехаться, растрясти хмель.

– Вот здесь и здесь – болота, – воевода Змеев вечером показал на чертеже-карте. – Тут – Смоленский тракт. По тракту-то они и выехали и должны бы уже на лесную дорожку свернуть. Либо – здесь… Либо вот тут, за урочищем.

– А где лучше? – быстро уточнил Никита Петрович.

Воевода покусал усы:

– Лучше-то? Да вот у старосты и спросим… Порфирий! Эй…

– Тамоку, где урочище – ручей, – подойдя, пояснил староста. – Лето нынче дождливое… могли и не проехать. Тогда за урочищем свернули. А там…

Порфирий неожиданно замолк и еще больше ссутулился.

– Что – там? – вскинул глаза Бутурлин. – Ну, говори же!

– Разбойники там, лиходеи, – негромко признался Порфирий. – Девок, что вы привезли да схоронили – они и сгубили, больше некому.

– Есть шпыни, есть, – Змеев яростно стукнул по столу кулаком. – Никак поймать не можем. Да и не дело наше ловить их. На нас – верфь, струги. А вы, коли увидите, так, может, и прижмете хвост.

– Не, не поймаете, – скептически прищурился староста. – Лиходеи в лесах кажную тропку ведают и на старом болоте – все гати. Так что и вы смотрите – паситесь! Чуть что – враз в трясину провалитесь.

– Спасибо, мил человеце, предупредил!

* * *

Обоз обнаружился через пару часов пути, на повертке за старым болотом. Опрокинутые телеги без лошадей, темные кровавые лужи и трупы, трупы, трупы. Над трупами, деловито жужжа, вились жирные зеленые мухи.

– Вон там засаду устроили, – спешившись, определил Бутурлин. – Во-он в том распадке посадили стрелков. Те и грянули залпом. В упор! Вон телеги-то – в щепы!

– Да уж, – покивал Жюль. – Пуля из доброго мушкета корабельный фальшборт пробьет запросто. А тут – телеги!

– Про фальшборт откуда знаешь? – Никита Петрович скосил глаза. – Поди, на кораблях удалось послужить?

– На голландских, – усмехнулся француз. – Уж мы этим англичанишкам задавали перцу, любо-дорого посмотреть.

Да, по всему, именно так и выходило. Нападающие тупо устроили засаду, посадив в лесу, вдоль дороги, вооруженных пищалями бойцов, не так уж и много – пару дюжин человек или чуть больше, главное, чтоб стреляли залпами.

– А затем конница вылетела! – глянув на изрубленных людей, лоцман скрипнул зубами. – Погляди, как их… В клочья! И вот… знакомый такой удар…

– Абордажная сабля, – коротко кивнул Бийянкур. – Ты говорил про тех девчонок, в лесу… Их, кстати, опознали?

– Опознали. С выселок девки… Земля им пухом.

Зло сплюнув, Бутурлин прошелся вдоль разграбленного обоза. Хлеб, конечно же, увезли, подогнали подводы… или навьючили лошадей… Хотя… Ага, вот…

Пройдя несколько шагов, Никита Петрович заметил характерный широкий след саней-волокуш, что использовали для перевозки грузов не только зимой, но и летом. Просто привязывали к хомуту две длинные оглобли, а уж на них устраивали настил. Никаких тебе колес – дешево и сердито, да и по бездорожью – самое оно то.

Три десятка возов, это шестьдесят возчиков с помощниками, плюс человек тридцать охраны… И ни одного живого! Раненых, вон, добили, а уйти, похоже, не удалось никому.

– Прикидываешь размер шайки? – подойдя, усмехнулся Жюль. – Думаю, человек с полсотни всего.

– С полсотни? – Бутурлин вскинул брови.

– Ну, а зачем больше? – капитан поежился и зябко потер руки. – Главное, грамотно расположить бойцов. А они так и сделали! Оглоушили первым же залпом, затем сразу второй, третий… Думаю, две трети обозников выбили сразу. Да, вон, посмотри сам.

– Вижу.

Почмокав губами, Никита Петрович согласно кивнул и задумался. Для того, чтобы вот так грамотно и хитро организовать нападение на превосходящие силы противника, нужно было много чего знать. Маршрут движения, количество возчиков и охраны, вооружение…

– В местных деревнях у разбойников, конечно же, есть союзники, – подкрутил усы Бийянкур. – Иначе б невозможно было это все провернуть. Тем более столь удачно.

– Союзники? Соглядатаи… Ну, знамо дело, есть, тут и думать нечего! – хмыкнув, Бутурлин недобро прищурился, глядя на следы волокуши и тоненькую желтоватую струйку просыпавшегося зерна, так и тянувшегося по всей дороге к урочищу. Как видно, мешок надорвался и вот…

– Думаю, и то, что скоро сюда явится сам государь, для лиходеев не тайна, – покачал головой Никита Петрович. – Наглеть они не будут, чай, не дурни. Отсидятся по деревням… А может, и отсиживаться не станут, наймутся на те же верфи в работники… Если уже не нанялись. Ежели их брать, то…

– Сейчас – ты хочешь сказать, друг мой? – француз оживился и воинственно погладил рукоять палаша. – А что? У нас – сотня лихих вояк! Все конные. Разбойники же с добычей… Нет, не уйдут! Никуда им не деться, следы-то – вон. Вели трубить поход, Никита Петрович!

– Нет, не трубить! – резко бросил Бутурлин. – Вообще никакого шума. Так… Вестовых ко мне, живо!

Не прошло и получаса с момента обнаружения разграбленного обоза, как отряд рейтар и служилых шустро, на рысях, пустился в погоню. Убитых решили забрать потом, на обратном пути – сейчас было некогда.

Ехали ходко, тянувшийся вдоль болота путь оказался достаточно твердым, чтобы спокойно держать лошадей. Выслав вперед небольшой авангард – своих боевых холопов и слугу Бийянкура, Никита Петрович в любой момент ожидал вестей и был готов ко всему. Впрочем, как и все здесь.

Лесная дорожка быстро сужалась, хлестали по лицу еловые лапы и серые ветки осин, поднимались по краям дороги потревоженные боровые птицы – рябчики, тетерева, глухари. В другой бы раз запромыслить рябчика – взять на стрелу – да милое дело… однако же сейчас было не до них. По всему чувствовалось – разбойники уж близко, еще немного и… На пути тут и там попадались дымящиеся кучи навоза. Лошадку ведь терпеть не заставишь… значит – да, значит – близко уже!

– Они там! – выскочив из ольховника, осадил каурого конька Марк, слуга Жюля. Выкрикнул звонко, сверкнул серыми глазищами в обрамление пушистых, как у девчонки, ресниц. – Ваши остались, следят… Полсотни человек примерно. Еще обоз… Там, за урочищем… я покажу.

– Как ведут себя? – капитан вскинул голову.

– Спокойно, – заверил слуга. – Как видно, погони так рано не ждут.

– Да и вообще не ждут, – Никита Петрович погладил по гриве коня и хмыкнул. – Кого им тут опасаться-то, а? Земля-то кругом – их. И лес этот – их, и болото. А тут – мы! Вестовые… Передать всем – приготовиться. За мной.

Прибавив ходу, ратники в полной тишине проехали где-то с полверсты, пока им навстречу не выскочил из кустов весь извалявшийся в грязи Ленька.

– Тьфу ты, черт! – выругался Бутурлин. – Прям как леший! Лошадей испугал. Ну? Что там?

Парень снял шапку, задорно тряхнув рыжей челкой, отдышался – похоже, бежал.

– Тут дорога – поворот… Если напрямки, лесом…

– Понял тебя! – обернувшись, сотник махнул рукой. – Жюль, давай спешивайся и со своими рейтарами – лесом.

– Лесом? Тогда лучше драгун взять.

– Хорошо – драгун… Не знал, что у вас еще и драгуны… Ленька! Вражины далеко?

– Да саженей двести.

– Славно! Жюль… Перережете им путь – стреляйте сразу. А там уж и мы…

– Слушаюсь, господин сотник! – шутливо приложив руку к шапке, француз спрыгнул с коня и кивнул своим. – А ну, парни, за мной! Лошадей – здесь. Пистолеты, карабины – с собою.

Рейтары с драгунами спешились, все как на подбор – молодец к молодцу, иных на такую службу и не брали. Проверив оружие, шагнули с дорожки прямо в колючие заросли, исчезли, скрылись в лесу…

– Морды лошадям завязать! – быстро приказал Бутурлин. – И – тихо всем.

Так дальше и ехали – в полной тишине, ни говора, ни смеха, ни хрипа и ржания лошадиного. Лишь изредка позвякивали подпруги.

Примерно через сотню саженей на пути показались Игнат и Семка.

– Там они, – завидев своих, Игнат бросился с докладом. – Во-он за теми березками, за поворотом, ага.

Бутурлин придержал коня и прислушался. Из-за березок донеслись чьи-то голоса, смех, лошадиное ржание… А вот – грянули выстрелы! Залп!

– За мной! – выхватив саблю, крикнул сотник. – За мой, воины! Ур-ра-а-а-а!!!

Вынеслось, выскочило из-за повертки грозное войско, с ходу изрубив вражеский арьергард. В клочья! Дальше уж спешились, и пошла рубка – зазвенели палаши и сабли, фонтаном хлынула кровь. Вражины явно не ожидали нападения, да и вообще, профессиональных ратников средь них оказалось мало. Привыкли купцов да крестьян обижать, а тут вот пришлось столкнуться с воинами!

Вот упал, полетел в траву, в пыль, в грязь… один, второй… десятый.

– Не жалеть никого, – подняв окровавленную саблю, зло закричал Бутурлин. – Бей упырей! Бей гадов!

Звон… сабли скрестились… посыпались искры… Обводка, рывок… и – на тебе, вражина, в самое сердце! Получи!

Кругом звенело, орало, стреляло, кто-то стонал, кто-то ругался, да, внося свою лепту в остервенелый шум боя, жалобно ржали кони. Поразив очередного разбойника, Никита высматривал главного врага… И наконец, нашел! Здоровенный чернобородый верзила с непокрытою головою и в расстегнутом на могучей груди армяке. Яростно отбивался от нападавших… широкою абордажною саблей!

Ну, вот он, гад! Ага… Получишь сейчас за дев несчастных… за всё!

Абордажная сабля… Короткий, но широкий клинок с массивною гардою хорошо защищал кисть и был приспособлен для нанесения ударов на близком расстоянии в тесном пространстве корабля. Каким образом сие оружие оказалось в смоленских лесах – бог весть. Может, случайно, а может, главарь шайки и сам когда-то пиратствовал, всякое могло быть.

Что ж…

Сделав пару прыжков, лоцман оказался прямо перед верзилой и тут же нанес удар! Упырь среагировал мгновенно, с ухмылкой подставив клинок… Крест-накрест – удар, звон, искры в глаза! И снова удар… целая череда – быстрый, едва уловимый – от плеча, от кисти, с выпадом!

Злодей, конечно, обладал невероятною силой, да и оружие выбрал себе под стать… Только вот фехтовать широкой и тяжелою саблей оказалось очень неудобно, а на близкое расстояние Бутурлин верзилу не подпускал. Длинный, едва изогнутый клинок вполне позволял отражать натиск разбойника…

Вот еще удар! Вот еще! А теперь – снова крест-накрест… отскок и – быстрый короткий выпад, укол…

Сабля Бутурлина пробила врагу левое плечо, и пробила хорошо – фонтаном хлынула кровь! Упырь побледнел, пошатнулся… и с жутким криком бросился на соперника, вложив в удар всю свою ярость!

Никита ощутил злость врага даже чисто физически, как опытный фехтовальщик – диестро, предугадал направление атаки… И вовремя отскочил! Однако и лиходей оказался не лыком шит: тут же развернулся, ударил эфесом словно кастетом, едва не проломив Никите скулу…

Лоцман увернулся, успел, и сам нанес удар – быстрый, как молния, от кисти…

Выронив саблю, верзила зарычал, словно дикий зверь, и бросился на врага, вытянув длинные руки с корявыми хваткими пальцами… Видать, хотел схватить Никиту за горло. И непременно нарвался бы на клинок, сам бы себя насадил – саблей ведь не только рубить, но и колоть можно, про что некоторые забывают – а зря!

Налетел бы лиходей на бутурлинскую саблю… Коли б не Семка, слуга. Сей чернявый, чем-то похожий на медведя, увалень ловко приласкал супостата оглоблей по башке. Просто подошел да ударил – н-на! Лиходей так и пал в травищу! Просто повалился, как куль.

– Одна-ако! – заценил удар Никита Петрович. – Паря, ты где оглоблю-то взял, а?

– Да тут их много… – Семен засмущался, зарделся, как красная девица. – Палаш-то я где-то обронил… Вот и пришлося!

– Обронил! – оглядываясь по сторонам, передразнил Бутурлин. – Все бы тебе оружие разбазаривать. Чтоб сыскал!

– Угу!

– Что с этим?

Увалень склонился над поверженным главарем, прислушался:

– Да вроде дышит.

– В обоз его. Потом, в селе, поговорим, допросим.

С разбойничьей ватагой дворяне, рейтары и драгуны покончили умело и быстро. Что значит опыт! Сражались достойно, оружному бою и построениям воинским обучены были хоть куда. Да и внезапность нападения свое дело сделало.

* * *

В Плесово сводный отряд возвратился с победой, и по сему случаю оба воеводы – Потемкин и Змеев – объявили пир. Тем более что хлеб-то удалось спасти, привезти – и то для предстоящего похода было большое и важное дело.

На этот раз пировали в хоромах местного помещика, в горнице, куда, естественно, пригласили далеко не всех. Выпивали, кушали, разговаривали. Князь-воевода Потемкин, подозвав к себе Никиту Петровича, вновь принялся говорить туманами да загадками. Вспомнил про батюшку-царя, которого все здесь ждали, да намекнул Бутурлину, что-де имеется для него одно важное для дальнейшей карьеры дело – и тут все зависит от царского слова. Как государь решит. Назначит ли? Или, может, кого другого на то дело поставит? Всякое могло быть. Но коли решит доверить все Никите, да ежели сам-то Никита «дело, как надо, сладит», то быть парню в новгородских рейтарах, капитаном… а то и бери выше – майором! Какое именно дело, князь не говорил, да ушлый Бутурлин догадался. Наверняка то же, что и в прошлом году в Ниене. Вести разведку, добыть сведения… Только на этот раз, по всему выходит – в Риге.

Рига… Там же, где нынче его, Никиты, суженая, несостоявшаяся невеста! И вот тут было бы не худо не только порученное дело исполнить, но еще и свое, личное. Повидать, наконец, Анну… да там, может быть, и сладится чего? Вновь нахлынут чувства… Все может быть, все…

Пойманный главарь шайки оклемался быстро, и князь-воевода тут же приказал его пытать. Палач оказался опытный – огнем жег, на дыбе подвешивал, бил кнутом – но меру в ремесле своем знал, не озорничал сильно. Так что уже к вечеру того дня, когда с утречка зачали пытки, верзила рассказал всё. И сколько в шайке людей, и кто помогал, скрывал краденое, и зачем дев невинных терзали-убивали. Для страха, оказывается! Чтоб боялись, чтоб все добро отдавали, чтобы не смели жаловаться! Страх… он на всех действует. Правда, по-разному, да.

Вызнали и имя разбойника – Лихой Сом, – и был он из беглых, и да – в свейских корсарах отметился, суда датские грабил, а потом вот решил сюда, в родные места податься.

– Предать смерти! – выслушав, постановил воевода.

И тут уж Бутурлин был с ним полностью согласен. Куда такого упыря жалеть? Он ведь не жалел людишек! Вот и на плаху его! Четвертовать! И поделом гадине.

* * *

Утром Бутурлин проснулся рано, еще засветло. Поворочался, вспоминая вчерашний бой. Вспоминал не просто так – прикидывал, как можно было получше сделать так, чтоб своих поменьше погибло, поменьше было б израненных. Вот, если бы с французом послать не двадцать человек, а с полсотни? Да еще пару отрядцев – подобраться скрытно, по флангам… Нет! Сразу два отряда по флангам – друг дружку перестреляют. Если только так, с саблями да палашами напасть, навалиться. Можно было и так, да…

Пока думал, затянутое вощеным пергаментом окошко в горнице вдруг окрасилось золотом – сначала – кусочек, потом – половина… Солнышко вставало! Вон как сверкает… Знать, выпадет нынче добрый денек. В такой день не грех и самому государю припожаловать, а там… Сбудутся ли слова Потемкина? Отправит ли государь Никиту с важным поручением в Ригу? Или кого другого найдет? А может, и вообще – никого. Всяко сложиться может.

Накинув кафтан, молодой человек водрузил на голову шапку да вышел на улицу, на крыльцо. Прячась за вершинами лип, ударило в глаза солнце. Никита Петрович прищурился, приложил ладонь козырьком ко лбу. По двору уже вовсю сновали людишки во главе с хозяином избы, справным мужиком Савватием. Савватий вообще-то был крепостным местного боярина Ивана Тимофеевича Рюкина и, согласно закону, «Соборному уложению», не мог от него никуда уйти и должен был во всем подчиняться. Однако сей ушлый мужичок владел десятком лодок и по праздникам разворачивал на бережку торговый рядок, так что деньги у него имелись, правда, вот выкупиться на свободу было нельзя, разве что в обход закона. Какой там, к черту, Юрьев день! Уход крестьян от бояр и помещиков был запрещен строго-настрого. И так во время Смуты поразбежались все!

Что же касаемо Савватия, то своим подневольным положением тот, похоже, ничуточки не тяготился, да и боярин ему достался умный, на барщине работать не заставлял, отпустил на оброк – и доходу с этого оброка выходило немало. Еще Савватий имел и своих работников… Работницы – справные румяные девки – как раз выгоняли из птичника откормленных жирных гусей. Гуси недовольно гоготали, шипели и били крыльями, девки громко смеялись, вспоминая вчерашнюю «беседу».

– А Ванька-то, Ванька как Воронихину Катьку схватил! За самые сиськи!

– Да не, девы. Не за сиськи – за плечо!

– Нет, за сиськи – я сама видела! Рядом сидела. Катька довольная вся – зарделася.

– Вот Ворониха-то узнает – задаст! Ужо не поздоровится Катьке!

– А вы языками-то не мелите, девы! Катька – девка добрая.

– Да уж, так.

По всему двору были развешены веревки, на которых сушилось-досыхало белье и прочие мундиры – рейтарские слуги третьего дня еще затеяли стирку. Эх, надо было б тоже наказать парням… Ну, да ладно, не успел так не успел. Может, чуть позже…

На крыльцо, хлопнув дверью, вышел и сам Савватий, перекрестился на церковную маковку, видневшуюся за забором, поклонился Никите вежливо:

– Доброго утречка, господине!

– И тебе не хворать, Савватий, – кивнул и Бутурлин, да спросил хозяйственно: – Чего эт девки твои птицу выгоняют?

– Так всех и забьем посейчас, – погладив пегую бороду, усмехнулся мужик. – Запечем с яблоками мочеными да с кашей. Чай, самому царю подавать!

Произнося последнюю фразу, Савватий горделиво выпятил грудь. Еще бы – самому царю!

– Сам воевода Змеев за моих гусей заплатил, – похвастал хозяин. – По алтыну за каждого!

– По алтыну? Иди ты! – Никита Петрович удивленно качнул головой и тут же спросил про царя: – Неужто государь наконец-то приезжает?

– Воевода сказал – сегодня к обеду ждем!

– Сегодня! Вон оно как… Однако!

Новость была важная, и Бутурлин несколько недоумевал – чего ж его-то самого не предупредили? Даже князь Потемкин вчера, за службу хваля, ни словом про царский приезд не обмолвился. Может, просто запамятовал, забыл? Всяко бывает. Ежели государь сегодня приедет, то…

Запахнув кафтан, Бутурлин спустился с крыльца, вышел за ворота и быстрыми шагами направился к церкви. К заутрене он уже не успевал, но хоть так, постоять, помолиться во исполнение важного дела.

– Здрасьте вам, господине! – едва Никита Петрович вышел на улицу, как ему на пути встретилась дева с изрядной вязанкой хвороста за спиною.

Справная такая дева, премиленькая. Коса густо-рыжая, бровки тоненькие, губки розовым бантиком, а глаза ровно у кошки – зеленые. Знакомая…

– И тебе во здравие! Постой-ка… Я ж тебя вроде знаю. Ты из этих… из Жданков, да?

– Из Жданков, господине, – опустив хворост, улыбнулась дева. – Меланья я. Сюда к тетке пришла – помочь… А что, правду говорят, самого главного злодея вчерася схватили? Говорят, казнити будут? Вот бы хоть одним глазком взглянуть!

Бутурлин хмыкнул: вот ведь любопытная, однако…

– Так уж хочется на казнь посмотреть?

– На злодея. Он-то посейчас где? Небось, у воеводы, в амбаре? – раскраснелась девица, разрумянилась – ай, хороша!

– Не у воеводы, у старосты.

– А-а-а!

– Только ты его не увидишь, кто тебя на двор пустит-то?

– Ну-у… завтра тогда посмотрю.

– Вот-вот… завтра.

Простившись с девчонкой, Никита Петрович добрался наконец до церкви и, сняв шапку, долго молил Господа об успехе во всех своих делах. Помолившись, сотник решил не возвращаться на постой к Савватию, а отправиться прямиком к Потемкину, узнать, что там да как.

Спрямляя путь, молодой человек пошел лесом, по узкой заросшей тропке, огибавшей небольшое, но топкое болотце, издавна пользующееся среди местных жителей самой дурной славой. Больно уж коварное было. Вот вроде бы и лужайка, ан нет! Только ступи!

За лесочком, у тракта, толпились какие-то люди, наверное, воеводские, Никита Петрович не обратил на них никакого внимания, старательно обходя кочки – тропинка-то свернула к болотцу, и тут уж нужно было смотреть во все глаза.

А некоторые вот не смотрели! Бутурлин неожиданно для себя закашлялся, увидев посреди болота здоровенного румяного парнягу с рыжей косматой бородой. По возрасту – примерно своего ровесника. Парняга стоял по-хозяйски, широко расставив ноги, и истово молился, то и дело крестясь на церковную маковку. Одежда выдавала в молящемся человека непростого – парчовый, с золочеными пуговицами, кафтан, лазоревая, распахнутая на груди ферязь с длинными, завязанными позади узлом, рукавами. Ферязь тоже недешевая – с шелковыми вставками, да по виду – из доброго аглицкого сукна. Вот только шапки на парне не было – видать, позабыл, оставил…

– Господи, Господи, помоги мне в начинанье моем… – крестясь, громко шептал парняга.

Не слабый такой, крепкий – даст в лоб, мало не покажется, да! Да и, верно, тяжел… И как он только до сих пор в болото не провалился? Повезло, верно, ага…

Однако везение сие продолжалось недолго. Окончив молитву, детинушка в очередной раз осенил себя крестным знамением, повернулся, сделал широкий шаг… и со всей дури ухнул в разверзшуюся болотную хмарь!

– Да куда ж ты! Эй!

Опомнившись, Бутурлин скинул кафтан и тотчас же бросился на подмогу, протянул руку…

– Держись! Под себя, под себя греби!

А парень тонул, уже погрузился в болотину почти что по самую шею. Сопротивлялся, барахтался, да намокшая неудобная ферязь неудержимо тянула на дно…

Оп! Схватился-таки парняга за руку… Ну, однако же, и тяжел! Попробуй такого вытащи! Как бы самого в трясину не утянул.

– Давай, давай… Ногами, пробуй, толкайся! И-и-и… раз… и-м-и… два…

Летели прямо в лицо грязные холодные брызги, в сапоги за голенища уже набралась вода. И зипун, и порты намокли, отяжелели…

– И… еще разок… давай… и…

Выбрался парняга по грудь! Вытащили… А дальше уж пошло дело!

– Уфф! – усевшись на кочке, незнакомец вытер рукой лоб, мокрый то ли от болотной воды, то ли от пота.

Похоже, он ничуть не испугался, лишь, успокаиваясь, тяжело дышал. Голубые глаза смотрели властно и строго:

– Спаси тя Бог, брате! Ты кто будешь-то?

– Никита… Никита Петрович Бутурлин… служилый человек… помещик…

– То-то я и вижу – не из простых. Как сам, Никита?

– Да ничего вроде… Только вот вымок, да в грязи, ага.

– Так и я не сух. – Парень гулко засмеялся и, повернув голову, увидел бегущих в болоту людей. Нервная какая-то недобрая складка обозначилась у спасенного возле губ:

– О! Явились не запылились, – бросил он зло. – И где раньше были? Впрочем, сам же им и велел не мешать. Молитва, брат Никита, суеты не терпит.

– Оно так, – пытаясь стряхнуть налипшую тину, согласно кивнул сотник.

Детинушка расправил плечи – коренастый, сильный:

– Ну, что? Ты со мной?

– Да пожалуй, побегу в избу, переоденусь.

– Это правильно. Ну, давай, беги! Здравия тебе.

– И тебе не хворать, человеце.

Не очень-то удобно было сейчас мокрому да грязному стоять, Никита Петрович даже забыл у спасенного и имя спросить, да не до того было – скорей сейчас в избу, переодеться в сухое да махнуть чарочку!

Успел! Выпил чарку, переоделся – но только-только! Едва Никита Петрович накинул на плечи крестьянский кафтан детинушки Семена – уж, что было – как по крыльцу бодро вбежал вестовой:

– Господина сотника князь-воевода Петр Иванович сей же час видеть желает!

Махнув еще одну стопку – вкусная оказалась у Савватия медовуха! – Бутурлин быстро оделся да, прицепив к поясу сабельку, поспешил следом за вестовым.

Князь-воевода ахнул сразу же, едва Никита Петрович ступил на порог крепко натопленной горницы.

– Ой, Никитушка, тебя ли вижу? Это что это ты? В чем явился?

Бутурлин развел руками:

– Так это, княже… В болотину утром упал. А новой одежки нету!

– Господи, господи, – торопливо закрестился Потемкин. – Я б те свою дал… да, боюсь, не впору придется. Ох, Господи, Господи… Нам ведь к самому государю вот-вот идти, Никитушка! Ты слова-то мои ранешние помнишь?

– Так помню! А что? Государь уже здесь?

– Приехал только что, дождались! – воевода озабоченно покачал головой. – Государь отдыхать не возжелал – сразу в дела. Посейчас верфи осматривает, а потом и нас видеть захочет. Что? Одежку-то ладную совсем-совсем взяти неоткуда? Чай, пред царем предстанешь!

– Ну… – Никита задумался. – Разве что у рейтар. Они на днях стирались.

– Вот-вот! – обрадованно засмеялся князь. – Хоть у рейтар возьми… все не в армяке мужицком!

– А ничего, что платье-то немецкое будет?

– Ничего! Государь к полкам нового строя привычный. А уж там, сам знаешь: кто и русский – так по виду от немца не отличишь.

Вернувшись в избу Савватия, сотник первым делом растолкал своего приятеля рейтара:

– Эй, Жюль! А ну, хватит дрыхнуть! Да просыпайся же, черт бы тебя побрал!

– Ке? Кес ке се? Что такое? – продрал глаза спавший на широком сундуке француз. – Ты что с утра ругаешься, мон шер ами? Перепил вчера… А-а-а! Я смотрю, ты уже и сегодня выпил. Как это у вас говорят – пох-мье-лил-ся! И как не стыдно? Меня не позвал!

– Тебя добудишься, как же! – Никита Петрович хмыкнул и покачал головой. – Послушай-ка, майн фройнд. Сам государь приехал…

– О! Государь!

– Так мне бы к нему… А идти-то не в чем! Мое-то платье в грязи…

– Так возьми мой праздничный камзол! И сорочку дам – ее только позавчера стирали… Да все бери, друг! Там, в бане, сохнет… Там слуга мой, Марк. Скажешь – я велел. Он тебе и одеться поможет.

– Спасибо, Жюль! – благодарно просиял Бутурлин. – Я уж при случае отплачу, не сомневайся. Так, в бане, говоришь?

– Да, там… Скажи, я велел…

Слуга француза Марк действительно оказался в бане. Что-то достирывал, похоже, что свое – он вообще был весьма чистоплотным. Смазливый такой отрок, большеглазый, с тонкими четами лица и длинными темными локонами. В белой, с закатанными рукавами, сорочке, в узких коротких штанах, босой… Да в бане тепло было, еще со вчерашнего дня жар остался – чай, лето.

К приказанию своего господина слуга отнесся с полным пониманием, улыбнулся:

– Одежда? Да, конечно, что-нибудь подберем. Вы, господин, с месье Бийянкуром фигурою весьма даже схожи.

– Ну, тогда быстрее давай! Я раздеваюсь уже, а ты тащи одежку…

– Ага… сейчас… бегу уже…

Высохшая одежда рейтара, аккуратно сложенная, лежала здесь же, в предбаннике…

– Вот, месье… сорочка… панталоны… Ой…

– Ты что так смутился-то? – оглянувшись, весело выкрикнул молодой человек. – Мужика голого не видел?

Сказал… и тут же осекся. В предбаннике-то из приоткрытой двери жарило-светило солнце, насквозь пронизывая тоненькую сорочку Марка… так, что видно было все худенькое тело… и небольшая, но явно девичья, грудь с трепетными припухлыми сосками!

Господи… Так он девка! Ну да, ну да… вон, весь какой изящный… изящная… Премиленькая дева-то, ага! Только тощевата больно… Ах, Жюль, ну, пройдоха! И что ж он девку-то скрывал? Зачем отроком обрядиться заставил? Наверное, имелся в этом какой-то смысл. А иначе зачем же? Ну, подумаешь, не слуга, а служанка, кого у наемников этим удивишь? Ну, живут в грехе, так на то они и черти нерусские. Ай да Жюль!

– Ну давай, давай… Спасибо… Или как там по-вашему? Мерси.

Переодевшись, Бутурлин тотчас же явился к Потемкину. Шелковая сорочка, ослепительно белый накрахмаленный воротник, теплый немецкий кафтан, приталенный и короткий, широкие – и тоже короткие – панталоны-штаны, да ко всему высокие сапоги-ботфорты и короткий, с красным подбоем, плащ. На голове же – черная широкополая шляпа.

– Ну, Никита… – снова ахнул князь. – Совсем немец, ага… Ну, да пошли уж – государь видеть желает!

Государь остановился в специально выстроенной к его приезду избе, точнее говоря – хоромах, с высоким резным крыльцом и крытой галереей. В окна горницы были вставлено стекло, стол – накрыт суконной скатертью, на полу набросаны высохшие полевые цветы да пряные травы – так было тогда принято во всех домах, не исключая и царского.

Явившимся на аудиенцию еще пришлось подождать в людской, в толпе самого разного люда: какие-то важные бояре, деловитые дьяки, рынды… Из знакомых разве что рейтарский полковник. Впрочем, Потемкина многие знали, кланялись.

Наконец царский рында распахнул дверь:

– Князя-воеводу Петра Ивановича государь требует!

– Ну, я пошел, – сняв шапку, поспешно перекрестился князь. – А ты, Никита, жди. Уж позовет государь, да. Ну, а не позовет – знать, такое твое дело.

Мягко захлопнулась дверь. Застыли с бердышами рынды – здоровущие, румяные, с непроницаемыми лицами срамных греческих статуй. Статуи и есть! Вон стоят – не пошевелятся.

Снова отворилась дверь…

– Никита Петров сын Бутурлин…

Сотник поспешно снял шляпу… сердце екнуло – его! Сам государь видеть желает! Чтой-то выйдет со встречи той? Ну, что зря гадать? С богом!

Вдохнув, словно перед прыжком в холодную озерную воду, Никита переступил через порог и, отвесив поясной поклон, поднял голову… столкнувшись взглядом с тем самым парнягой, коему еще поутру помог выбраться из болотины! Ну, да – он и есть. Лицо круглое, румяное, рыжеватая борода, пронзительный взгляд голубых глаз… Неужто этот парняга и есть государь? Алексей Михайлович!

– Ох ты ж, господи! Кого я вижу! – парняга… да какой там парняга – царь! – тоже узнал Никиту. Улыбнулся покровительственно: – Ну, входи, спаситель, входи. А мы тут с князюшкой как раз про тебя решаем…

Решилось! Как и ожидали Бутурлин с воеводой Потемкиным, Никита Петрович царской волею направлялся в Ригу, вражеский, принадлежащий шведской короне, город. Задание было такое же, как когда-то в Ниене: ехать как можно быстрее и тайно, вызнать все, что можно, об укреплениях, о войске, о запасах и, как царское войско подойдет к городу, выбраться за стены да обо всем доложить. Ну, а пока не подошло войско, поелику возможно – докладывать через купцов, шифрованными посланиями на имя ближнего царского человека Афанасия Ордина-Нащокина, который как раз сейчас в царской свите присутствовал и свое наставление дал.

Афанасий Лаврентьевич Никите пришелся по душе. В скромном кафтане, с редковатой бородкой, Ордин-Нащокин, как и Никита Петрович, был выходцем из небогатого помещичьего рода, лишь умом своим добился – и добивался! – значительных чиновных высот. Государь давно уже поручал ему самые важные дела, карьера Афанасия Лаврентьевича началась еще в тысяча шестьсот сорок втором году от Рождества Христова, участием в установлении новой русско-шведской границы уже после Столбовского мира. К слову, князь Петр Иванович Потемкин о сем достойном муже сказал так:

– Нащокин – человек умный, знает немецкое дело и немецкие нравы знает же. Говорун и бойкое перо! Начитан, немецкой и польской речью владеет, еще и латынь ведает. Тебе, Никита, беседа с ним по нраву придется. Слушай да на ус мотай.

Вот молодой сотник и слушал, и мотал…

– А вы, значит, тот самый молодой человек, о котором мне говорил государь, – старший царский дьяк Ордин-Нащокин принял визитера в небольшой горнице, располагавшейся в недавно выстроенной избе, в коей находился еще и небольшой местный приказ, непосредственно подчинявшийся воеводе Семену Змееву и распоряжавшийся на верфи всеми хозяйственными делами.

– Ну, садитесь, садитесь, Никита Петрович, вот, на стул. Поговорим по-простому, не чинясь… Я ведь, как и вы, не родовитый, из простых… Sprechen Sie Deutsch? War es in Riga? Kennen Sie jemanden von dort rathman oder Kaufleuten?

Перейдя на немецкий, Афанасий Лаврентьевич сразу же отбросил все свое радушие и стал говорить по-деловому – четко и жестко.

Молодой человек отвечал на том же языке, точно так же четко:

– Немецкую речь знаю. В Риге ранее не был. Знаю некоторых купцов – некоего Фрица Майнинга из братства «черноголовых» и… и герра Шнайдера, переехавшего в Ригу из Ниена. Правда, жив ли он – того не ведаю?

– Братство «черноголовых»?! – Ордин-Нащокин азартно потер руки. – О, это хорошие связи. «Черноголовые» имеют большое влияние на рижский рат! И не только на рижский.

Никита покачал головой:

– Боюсь, ничего хорошего из этой связи не выйдет. Мы с герром Майнингом весьма в натянутых отношениях. Хотя вряд ли он меня так уж хорошо запомнил. Мы и виделись-то всего пару раз.

– Запомнил, не сомневайтесь, – жестко уверил дьяк. – Он же купец! Мало того – казначей братства. А у такого рода людей обычно очень хорошая память. Теперь вот еще что… – Афанасий Лаврентьевич задумчиво забарабанил пальцами по столу, покрытому тонкий английским сукном. – Хочу предупредить вас о шведском главнокомандующем, Магнусе Делагарди, графе Леске. Он же – генерал-губернатор Лифляндии, бывший фаворит королевы Кристины и дядя нынешнего короля. Кстати, Магнус – сын того самого Якоба Делагарди, что когда-то вместе со славным нашим воеводою Михаилом Скопиным-Шуйским разгромили опаснейшего самозванца – Тушинского вора, возомнившего себя царевичем Дмитрием. Потом Якоб захватил Новгород… Давняя история, да. Но! Что я хочу сказать: Магнус ничуть не глупее своего славного отца! Умен, образован, начитан. И весьма деятелен! К тому же – он богатейший человек Швеции! Это очень опасный и достойный враг. Постарайтесь не оказаться без особой нужды в поле его зрения. Впрочем, возможно, как раз это-то и понадобится.

– Я запомнил, – спокойно кивнул Бутурлин.

Дьяк усмехнулся:

– Тогда запомните еще одного. Некий Юрий Стрис, ушлый рижский бюргер. Наши купцы зовут его – Стриж. Так вот, этот самый Стрис-Стриж не так давно арендовал за сто ефимков-рейхсталеров у города подворье для русских торговцев. Небольшое, находится за городской стеной, в пригороде. Нравы там царят, мягко говоря, странные! Стриж постоянно творит в отношении наших купцов всякого рода неправды, самоуправничает. То ворвется с солдатами в покои, то ограбит купцов, то выгонит… Все продукты заставляет покупать в своей лавке – втридорога. Сколь на него ни жаловались – а толку нет. Вы, Никита, отправитесь в Ригу под видом купца… И, несомненно, с этим Стрижом столкнетесь.

– Ему же хуже будет, – Никита Петрович хмыкнул в кулак. – Коли уж это такой злодей, так, думаю, хорошая взбучка пойдет ему только на пользу!

– Ах, молодец! – одобрительно кивнул Афанасий Лаврентьевич. – Взбучка – взбучкой, однако помните – привлекать к себе лишнее внимание вам совершенно ни к чему. Будьте понеприметнее. Вижу, хотите что-то спросить?

– Да. Нашим торговцам разрешается останавливаться только на подворье?

– Да, так.

– Выход в город свободный?

– Нет. Нужно выписывать подорожную и паспорта у местных властей.

– Плохо, – сотник задумчиво покусал губу. – Я так понимаю, все русские в Риге сейчас на подозрении?

– На подозрении, да, – подтвердил царедворец. – Задание будет нелегким. Впрочем, государь отчего-то верит вам. Верит, что справитесь.

– Я справлюсь, – улыбнулся Бутурлин. – Только вот… Ежели русским такое недоверие, так, может быть, лучше отправиться в Ригу под видом немца? Скажем, беженца из того же Ниена… купца, а лучше – приказчика. К мелкому человеку и внимание – мельче.

– Да, но приказчику трудно будет войти в общество! Имейте это в виду.

– Приказчиком въедем. А там – поглядим. Понадобятся деньги!

– Да, да, конечно!

– И лучше бы взять их уже там. Можно отправить с купцами некую сумму?

– Отправим. Что ж… готовьтесь. И – да храни вас Господь!

* * *

Тепло простившись с дьяком, Никита Петрович направился обратно к себе, в избу зажиточного крестьянина Савватия. Нужно было хорошенько, во всех подробностях, продумать, каким образом попасть в Ригу. Пробраться, не вызывая никаких подозрений, и, по возможности, быстро.

Как и вчера, ярко светило солнышко, слепило глаза, отражалось в окнах хором. На верфи звенели топоры, визжали пилы – заканчивали, работа шла, любо-дорого посмотреть! Никто не бездельничал, не шатался туда-сюда попусту, воевода Семен Змеев четко знал свое дело. Да и что сказать – шутка ли, шестьсот стругов выстроил! Вон они, красавцы, покачиваются у бережка. Хоть и не морские корабли, а все же – шесть сотен. Организовать такое дело далеко не каждому по плечу, однако воевода Змеев справлялся. Значит, не зря государь его на такое дело поставил!

Никита Петрович вдруг усмехнулся, припомнив поговорку-песенку:

– Если ставишь ты на дело девять дураков, будешь ты десятым смело – ты и сам таков.

Русская была песенка или немецкая, шведская – бог весть – однако суть передала точно. Что и говорить, похоже, умел молодой царь разбираться в людях. Умел. Дураков на дело не ставил.

Глава 2

Сверху капало. Противные такие капли, холодные, как змеиная кожа. Капали отупляюще мерно – кап-кап, кап-кап-кап… С ума сойдешь от этой чертовой проклятой капели! Ну и лето нынче, мать ети… Опять дождь!

Стерев со лба очередную, растекшуюся холодной влагою каплю, Бутурлин поворочался на гниловатой соломе, кутаясь в куцый немецкий кафтан.

Интересно, откуда капало-то? Крыша в узилище прохудилась? Так до крыши-то – высоко, темница в подвале. С чего ж тогда капли? Однако загадка, да…

В узилище Бутурлин попал, закатив в местной псковской корчме хар-рошую веселую драку! Да-да, именно во Пскове и происходило дело, поскольку из этого города шел прямой торговый путь на Ригу. И даже не один путь, а целых три, вернее даже – три с половиной. Два зимних и полтора летних – один через Нейгаузен или, как его называли русские – Новгородок Ливонский, и второй – через Юрьев-Дерпт. Именно второй путь шведы хотели сделать главным, восстанавливая древнее торговое право Дерпта (кстати, в обиду Риге), еще лет восемь назад запретив короткий путь через Новгородок. Русские купцы – новгородцы, москвичи, псковичи, тихвинцы – в то столетие ездили за границу охотно и часто, правда, для этого нужно было выписывать или, как тогда говорили, «выбирать» у местных воевод подорожные грамоты, стоившие не так уж и мало. Тем не менее, если б совсем невыгодно было торговать, так и не ездили бы. Что же касаемо жителей порубежных городов (того же Пскова), то им по «Соборному уложению» Алексея Михайловича от 1649 года разрешалось ездить в соседние немецкие и литовские земли без проезжих грамот.

Летняя дорога из Пскова в Ригу через Дерпт насчитывала шестьдесят четыре шведские мили, а в каждой миле – около десяти верст. Торговый путь через Новгородок Ливонский оказывался куда как короче – всего-то сорок девять миль, вот купцы им и пользовались к своей выгоде. Шведы же такой путь запрещали, делая ставку на торговое развитие Дерпта. Также запрещалось вести торговлю по пути.

Все эти запреты, однако же, постоянно и повсеместно нарушались, на что местные власти, заинтересованные в привлечении товаров и капиталов, смотрели сквозь пальцы, лишь иногда – с подачи вышестоящего начальства – позволяя себе какие-то недружелюбные акции.

Зимой два этих пути – через Новгородок и Дерпт – становились короче примерно на четыре мили – за счет замерзших ручьев и болот. Еще один путь проходил по Двине-Даугаве, и – пожалуй, самый известный и людный – через маленький горок Валмиеру. Проехавший по сему пути дьяк Меркурий Крылов в докладе псковскому воеводе Ивану Хилкову дал чрезвычайно подробное описание сего пути и четко высчитал его протяженность – двести семьдесят верст.

За каждую груженую повозку, следующую, скажем, из Риги в Псков, купцам следовало платить по два талера, а ежели ехать через Дерпт – то четыре талера или даже все пять! Два талера, к примеру, стоил очень хороший стул работы венских мастеров, хорошая же кровать ценилась в десять раз больше. Так что, если кроватями мерить, так и недорого выходила пошлина… Правда, в купеческом-то обозе вовсе не одна телега была.

В гулком подвальном коридоре вдруг послышались шаги, загремели, зазвенели ключи. Лязгнув, дверь отворилась с противным скрипом.

– Якоб Меллинг, приказчик? – грубым голосом осведомился тюремный страж. – По-русски ведаешь ли?

– О, да, да, говорю! – оживился узник. – А что такое?

– Экий ты прыткий! – стражник хмыкнул и тряхнул связкой ключей. – У нас говорят – любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Много будешь знать – скоро состаришься.

– О, господин! Я просто спросил.

– Спросил он… В обчем, так! Собирайся, велено тебя в общую камору, – хмыкнув, распорядился тюремщик. – Видать, не сильно ты купцу башку проломил. Ничо! Дьяк решит, как с тобой быти.

– А когда? Когда решит-то?

– Откуда я знаю, когда? Того не ведаю.

Выходя из темницы, Бутурлин спрятал улыбку. Все пока шло по плану. Драку в кабаке у немецкого подворья Никита Петрович устроил хорошую, запоминающуюся. Сильно никого не бил, не калечил, кастет или там кинжал не вытаскивал – все на кулачках. Поскользнулся, якобы невзначай, да опрокинул пиво на торговца из Нарвы – тот не стерпел, вскочил – орясина та еще! – да хотел было засандалить обидчику в ухо! Размахнулся уже, да только сотник оказался проворнее, уклонился да треснул немца в скулу, так, что бедолага долго мотал башкой. Помотал, очухался да с рычаньем выхватил нож… Пришлось угостить оглоедушку ухватистым деревянным блюдом! Уж что под руку попалось – супротив ножа-то.

Сидевшие за столом купцы, конечно же, вступились за своего сотоварища, однако и Бутурлин без защиты не остался. Одетый в скромный коричневый камзол и короткие широкие штаны безо всяких украшений, он вызвал к себе симпатии таких же вот приказчиков и слуг, те скромненько пили в дальнем углу, глаза посетителям не мозоля. Услыхав же крик: «Наших бьют!», приказчики тут же вскочили и, недолго думая, бросились в драку. Видать, не особо-то они того нарвского купца жаловали…

Кто-то из кабацкой теребени вызвал городовых стрельцов, те и прекратили драку, выпалив из пищали в потолок. Из одной выпалили, две другие направили стволами на драчунов. Еще и бердыши этак грозно сверкнули… и сабельки. Ну, что тут скажешь? Пришлось руки за спину заложить да топать в узилище, где и томиться в ожидании справедливого приговора.

Судить буянов должен был не воевода, а представлявшее интересы местной власти лицо, какой-нибудь мелкий чиновник – дьяк или подьячий. Видано ли дело – самому воеводе такой мелочевкой заниматься! Решение сей дьяк-подьячий должен принять такое, какое надобно – сам Ордин-Нащокин взялся за этим делом приглядывать.

– Гутен морген! – войдя в общую камеру, Никита Петрович весело подмигнул вчерашним своим знакомцам – приказчикам да подмастерьям. – Утро доброе.

Один из них – круглолицый малый, с небольшими оттопыренными ушами и светло-рыжею шевелюрой – при виде Бутурлина хмыкнул и помотал головой:

– Для кого-то, может, и доброе, а для нас – как сказать.

Усевшись рядом, на солому, лоцман развел руками:

– Ну уж… что уж теперь…

– Да мы на тебя не в обиде, – подал голос еще один узник, сидевший напротив, в углу. – Просто стражников вовремя не заметили, вот и…

– Ой, ребята! – лопоухий неожиданно улыбнулся, улыбка у него оказалась неожиданно хорошая, светлая, без единой щербатинки! Повезло человеку с зубами, что уж тут говорить.

– Ой, ребята! А все-таки здорово мы вчера намяли бока тому нарвскому черту! Он давно выпрашивал, хмырь косорылый.

– Да, славная вышла драка, – тут же поддержал еще кто-то.

Кто-то из узников усмехнулся, кто-то хохотнул, кто-то, с азартом вспоминая побоище, хлопнул себя по ляжкам… И тут началось!

– А как Михаэль его – оп-па!

– А тут те подскочили… А я их – скамейкой, ага!

– А я ему…

– А он мне…

– …ка-ак звезданет в ухо! Да еще и табуретку схватил… Идет, глазищи бешеные! Ну, думаю, все! Хорошо, Эрих с Михаэлем подскочили… Да и этот…

– Тебя как зовут-то, парень? – наконец, осведомился ушастый. Лет тридцати, плотный, высокий, жилистый, он, по-видимому, обладал недюжинной силой и, похоже, был тут за главного. По крайней мере, все обращались к нему уважительно.

– Якоб, – с самой добродушной улыбкой, Бутурлин протянул руку. – Якоб Меллинг. Приказчик из Ниена.

– Из Ниена?!

– Жил там такой купец, гере Ингвар Коотц. Так вот, я у него служил… Ну, пока… Да вы знаете.

Шведский город Ниен недавно захватили и сожгли русские войска под командованием воеводы Потемкина, и Никита Петрович имел к этому важному событию самое непосредственное отношение, о чем сейчас, конечно же, распространяться не стал. Да и не было нынче никакого служилого человека Бутурлина, а был некий Якоб Меллинг, бывший приказчик, а ныне – не пойми кто.

– Да уж, Ниен-то твой сожгли, слыхали, – вытянув руку, лопоухий сочувственно похлопал лоцмана по плечу. – Я так понимаю, нынче ты просто бродяга.

– Выходит, что так, – опустив голову, тяжко вздохнул «Якоб Меллинг».

– А я – Михаэль Киске, старший приказчик рижского купца герра Ханса Горна.

– Ого! Такая должность! Очень рад знакомству, герр Киске!

– Ты, Якоб, можешь звать меня просто – Михаэль, – старший приказчик повернулся к остальным узникам. – А это вот все наши, приказчики. Тот вон, в углу, в берете – Эрих, рядом – тощий – Хельмут, и вон, у окна – молодой Ханс. Самый наш младшенький.

Сидевший под самый оконцем мальчишка лет пятнадцати хохотнул, приподнялся и отвесил шутливый полупоклон. Смешливый…

– Ну, что сказать, Якоб… – покусав толстые губы, Михаэль пристально заглянул Никите в глаза. Вернее, попытался заглянуть – все ж темновато было, располагавшееся под самым потолком оконце, забранное ржавой решеткой, все же пропускало не так много свете, как хотелось бы.

– В драке, брат Якоб, мы тебя уже видели. Парень ты лихой и труса не празднуешь. Это славно! Но недостаточно. Позволь тебя проверить.

– Ну… проверяйте, – пожал плечом Меллинг. – Пожалуйста. Мне-то что?

– Ага, ага…

Задумчиво покивав, старший приказчик снова покусал губы и спросил:

– А сколько у вас в Ниене стоила лошадь с телегой?

– Да как и везде, пять рублей. Ну, это где-то около четырех риксдалеров или, как говорят в России, ефимков.

– У нас в Риге привыкли просто – талеры… Овчинная шуба?

– Сорок копеек.

– Пиво?

– Шесть копеек ведро.

– Мушкет!

– Хм… – вот тут Никита Петрович ненадолго задумался. – Это – смотря какой. Видавший виды – можно и за двадцатку купить, а добрый – и тридцать, и пятьдесят талеров потянет.

– Хорошо, цены ты знаешь, – улыбнулся Киске. – Извини, брат. Я ж должен был проверить – какой ты приказчик. Тебе точно идти некуда?

– Некуда.

– А куда собирался?

– В Нарву, да на корабль…

Старший приказчик оказался человеком весьма дотошным и, кроме цен на различные виды товаров, еще со всем старанием выспросил нового знакомца о том, как именно он оказался в Пскове и зачем. К вопросу этому Бутурлин подготовился заранее, еще с Ординым-Нащокиным. Незадолго до гибели Ниена купец Ингвар Коотц сумел выбраться из города с немногочисленной свитой, но по пути к Нарве был атакован ватагой лихих людей. Купцу удалось отбиться, однако вот часть его людей, в том числе и Бутурлин-Меллинг, оказалась вынужденной бежать на юг, к Пскову. Немного оклемавшись здесь, в городе, приказчики приняли решение пробираться к своему патрону в Нарву, звали и Якоба, но тот отказался.

– Думаю, пустая затея, – поясняя, Никита Петрович почесал пробившуюся на бритом подбородке щетину. – Купец наш – разорен, склады его в Ниене – сгорели. Вряд ли ему будет дело до нас.

– Резонно, резонно, – покивал Михаэль. – А что твои приятели?

– Не послушали, – Бутурлин дернул шеей. – Говорят, нам герр Коотс задолжал, так пусть заплатит. Наивные, ха! Да что там говорить – молодежь.

Внимательно выслушав «Меллинга», старший приказчик с расспросами поотстал и даже немножко задремал… впрочем, как и все остальные. Как видно, утренняя бодрая беседа несколько утомила сих славных людей… или они просто копили силы на будущее. Так ведь, правда и есть – поговорили с новичком, все, что надо, вызнали – а дальше чего зря болтать-то?

Никита Петрович тоже попытался вздремнуть, однако сон не шел, а, наоборот, полезли в голову самые нехорошие мысли, вернее сказать, воспоминания, которые, ежели по уму, так вымести бы из башки поганой метелкой! Вымести бы, выкинуть и поскорее забыть! Хорошо бы… Однако вот не забывалось.

* * *

Приговоренный к четвертованию главарь разбойничьей ватаги Лихой Сом в ожидании казни томился в сторожевой башне, сложенной из крепких бревен. Раны, нанесенные Сому Никитой Петровичем, оказались не столь уж и тяжелыми, заживали на лиходее быстро, как на собаке. Впрочем, что теперь от того толку, коли совсем скоро ждет мучительная и неотвратимая казнь? И поделом! В таком разе с приговором были согласны все, слишком уж недобрую память оставил о себе жестокосердный разбойничий атаман, слишком уж много пролил кровушки.

Казнь назначили на субботу. В пятницу никак нельзя – пост. Срубили помост, плаху, рядом вкопали в землю заостренные колья – для оставшихся в живых соратников лиходея. Их, конечно, тоже должны были казнить, только – без особой выдумки, просто посадив на кол. Предстоящее развлечение обещало быть интересным и поучительным, и всю пятницу жители Плесова и окрестных деревень провели в предвкушении казни. Да что там казнь! Что там какой-то разбойник? Поговаривали, что сам государь, недавно приехавший на верфи, самолично посетит экзекуцию. Вот это бы нехудо – на царя-батюшку посмотреть! Когда еще увидишь? Да никогда, наверное.

К зрелищу готовились все, и не только из чистого любопытства иль для того, чтобы позлорадствовать. Сам царь – помазанник Божий – считался в те времена чем-то вроде чудотворной иконы. На него можно было не только посмотреть, но и помолиться, даже издалека испросив милости и здоровья для всех своих близких. Ну, а если государь благостной улыбкой всех собравшихся одарит или помолиться вздумает… Ну-у, тогда и совсем славно будет!

Загодя еще потянулись к месту будущей казни местные лесные колдуны да ворожеи, всякие там деды-шишки да бабки-заговорницы. У тех имелась своя корысть – темная. Всем известно: жир казненного от всякой хвори помогает, да и не только жир – ногти, волосы, кровь… Тут не столько с палачом нужно было договариваться, сколько со стражею, что потом возле умирающих да трупов выставлена будет.

Все ждали-жаждали казни, однако…

Однако самой-то главной казни, увы, не случилось! Гнусный лиходей и разбойник Лихой Сом в ночь с пятницы на субботу сбежал!

Кто помог – вызнали быстро. Девка одна возле башни крутилась. Рыжая такая, из соседней деревни – Жданки. Меланьей звали…

Девку словили сразу, да сразу же зачали и пытать. На дыбу вздернули, постегали кнутом маленько – вот и призналась. Она, она лиходею помогла – да на то и видаки нашлись. Свидетели! Не отопрешься… Так ведь не особо и отпиралась рыжая. Улыбалась под кнутом, словно совсем боли не чуяла, и глаза ее при том были такие… шалые. Люблю, говорит, его – Сома, лиходея!

Вот оно что… Любовь, однако!

Прелюбодейку сожгли в срубе. Средь царской свиты священник один, Никона-патриарха ставленник, оказался, он-то и предложил – сжечь. Ну, чтоб без пролития крови. Так и сладили. У помоста врыли в землю кол, вокруг него, на некотором расстоянии, небольшой срубик сложили, вроде колодезного.

Нагую деву привязали к колу, а срубик, сенцом обложив, зажгли. Вначале еще ничего было… потом печеным мясом запахло… да-да, печеным, не сжигали преступницу – заживо пекли! Страшно кричала Меланья, особенно когда вытекли от нестерпимого жара глаза да начала лопаться кожа…

Не выдержал тогда Никита Петрович – бочком-бочком да подался прочь с лобного места. Да и не один он дал тогда слабину… Нет, все правильно – за дело Меланью казнили… Только как-то это нехорошо. Ну, повесили бы или там расстреляли из луков. Голову рубить – это казнь легкая, дворянская – не для нее. Ну, хоть как-нибудь по-другому, ага… Чтоб запаха тяжелого мясного не чувствовать, не видеть лопающихся глаз, криков, стонов ужасных не слышать бы… Эхх…

А Сом-то Лихой – хорош гусь! Сбежал, гадина. И ничем своей юной спасительнице не помог. Даже не попытался. Такая вот, похоже, любовь. Односторонняя, как сабля.

После казни вдруг обнаружилась мертвой сторожа у обоза царского. Все четверо стрельцов – убиты. Ловко, быстро, без шума. Сначала – вылетели две стрелы, да метко так, в горло! Потом, похоже, объявился и злодей – надо сказать, опытный, умелый – оставшиеся стрельцы даже на помощь позвать не успели.

Пока людишки на казнь глядели, лиходей свое дело справил, до царского сундука добрался. Унес крест наперстный в каменьях, иконку малую в богатом окладе да перстни златые. Талеров на пятьсот! Ну, для царя ущерб небольшой, однако не в ущербе дело – в чести! Это ж надо так – самого государя обворовали, тати поганые!

Слухи об том деле потом ходили разные. Местные мужики всерьез поговаривали, что провернул его не кто иной, как Лихой Сом! Далеко он не убежал, затаился поблизости, запрятался до поры до времени, выжидал. И вот – дождался.

Сволочь! Это вместо того, чтоб любимую деву спасать…

* * *

Как и ожидал Бутурлин, суд по делу «буянов» прошел быстро и вполне справедливо. Никто от них ничего уже не хотел, тем более что драку признали обоюдной. Приговорив всех к покаянию и битью поклонов по сто раз каждую утреннюю и вечернюю молитвы, судейский счел свою задачу исполненной и тотчас же приказал «гнать дармоедов из узилища поганой метлой», что и было тут же исполнено к вящей радости узников.

Выписав на немецком дворе подорожную, господин Михаэль Киске тут же отметил ее в воеводской избе, где располагалось местное «присутствие» или «приказ», и с легким сердцем пустился в путь вместе со всем своим караваном. Как понял Никита, старший приказчик был тут самым главным, исполняя волю пославшего негоцианта, так что все дела здесь решали с ним.

Выехали в понедельник, поутру, о двадцати двух подводах, груженных пенькою, кожами, воском, бочонками с медом и рыбьим зубом. Последний в количестве четырех подвод купил лично господин Киске, купил на удачу у проторговавшихся архангелогородских купцов. Все возы тащили четверки лошадей, запряженных по двое, цугом. Каждую телегу аккуратно укрывала рогожка, имеющая на рижском рынке свою конкретную цену. На каждом возу, кроме возницы, сидел приказчик или обозный служка, вооруженный пикой, арбалетом и палашом. Имелись в караване и аркебузы – через воз. Хоть места кругом казались довольно людными – все же торговый тракт! – опытный старший приказчик все же еще и выставлял походную охрану – по двое всадников впереди и позади обоза. Караульную службу приказчики и служки несли по очереди, не чинясь.

Михаэль двинул обоз по короткому пути – через Нейгаузен, Новгородок Ливонский, что строго-настрого запрещалось специальным королевским указом. Впрочем, указ сей распространялся только на русских купцов… коих тоже оказалось на тракте предостаточно – и попутных, и встречных. То ли они не ведали об указе, а, скорее, просто плевали на него с высокой колокольни… что всячески приветствовали власти Нейгаузена, к вящей своей выгоде.

В Нейгаузене, у замка, остановились на просторном постоялом дворе. Возы с самым ценным товаром загнали во двор, остальные расположились рядом под надежной охраною все тех же приказчиков и слуг. Успели засветло, а вечерок нынче выдался добрый, солнечный, с пышным оранжевым солнцем и неумолчным щебетом птиц. Правда, вчера вот целый день шел дождь. И позавчера. Вон, лужи еще не высохли.

– Этак и тракт раскиснет, – выпив на постоялом дворе пару кружек пива, Бутурлин вышел во двор, жмурясь от ударивших по глазам лучей.

– Не раскиснет, – уверил показавшийся на крыльце приказчик. – Не так уж и долго осталось до Риги. Уже – Лифляндия! Наша земля. Как тебе пиво, Якоб? Вкуснее ниенского?

– Х-хо!

– Вкуснее, вкуснее… – Михаэль добродушно расхохотался и упер руки в бока. – Это ты еще рижского не пробовал! Эх, доберемся до Риги… Что там намерен делать?

– Думаю найти своих земляков из Ниена, – пожал плечами Никита. – После русского разорения многие нашли там приют. Некоторые даже и до разорения. Словно знали.

– Ну… скорей – предчувствовали, – усмехнувшись, Михаэль сплюнул в траву и вернулся обратно в трапезную, откуда уже слышались разудалые песни.

Бутурлин расспрашивал уже о ниенских беженцах – и о купце Готлибе Шнайдере, и о его дочери Анне… Аннушке…

Анна! Голубоглазая веселая Анна! Помнишь ли ты еще статного русского лоцмана? Прогулки, нежные разговоры, поцелуи… Да все!

Увы, Анна давно уже не свободна. Ныне она жена рижского купца Фрица Майнинга, казначея братства черноголовых. Про этих-то новый дружок Михаэль знал, правда, ничего доброго не рассказывал. Однако же – конкуренты!

Хоть так… Куда хуже было бы, ежели б господин Киске тотчас по прибытию в Ригу разболтал бы всем подряд – в том числе и Майнингу – о молодом приказчике из Ниена. Слава Господу, с казначеем черноголовых старший приказчик не водил никакой дружбы, да и вообще производил впечатление человека не слишком болтливого. Не болтун, умен, опытен… С какого рожна он потащил за собой неведомого ниенского парня? Никита Петрович ведь не напрашивался слезно в попутчики, Киске его сам позвал. Оно конечно, на то Бутурлин и рассчитывал, однако… как-то все слишком гладко сложилось… Так ведь и хорошо, что сложилось! Радоваться надо, а не каверзы на пустом месте выискивать.

К слову сказать, к большим обозам частенько присоединялись паломники, артельщики и просто бродяги. Так было безопаснее, и особенных хлопот обозникам они не доставляли – брели себе потихоньку за караваном да просили милостыню в случавшихся на пути городках. Если б не расположение Киске, Бутурлин добрался бы в Ригу и вот так – с бродягами.

За обозом поспешало с полдюжины нищих в каких-то совершенно невообразимых лохмотьях и прохудившихся башмаках, перевязанных тряпками и обрывками ремней. Нынче вся эта братия ошивалась в Нейгаузене – попрошайничали да подворовывали по мелочи на местном рынке да на постоялых дворах. Вот и сейчас вон – дрались в углу двора, за навозной кучей! Видать, объедки не поделили. Вон, как орали-то, ого-го! Словно из-за куска золота!

Молодой человек невольно присмотрелся, прислушался… А нищая братия между тем разошлась вовсю! Четверо мужиков – не столь уж и слабосильных – раскрыв щербатые рты, колошматили совсем юного парня. Мутузили всем, что попалось под руку – обрывками старых вожжей, палками, а кто-то – обломком оглобли… Вон как сейчас треснул бедолагу по спине! От души, что и сказать! И как тот только не переломился-то?

– На тебе, гад! Получай! Давай, заваливай его, ребята!

Чувствуя, что дело совсем уж плохо, парнишка рванулся к навозной куче, там, сразу за ней, виднелся невысокий забор – перескочить и…

Не тут-то было!

Кто-то из оборванцев ловко поставил беглецу подножку – и тот, споткнувшись, полетел лицом прямо в навоз. А позади с азартными воплями уже бежали недруги! Эх, несдобровать парню, ага…

– А ну-ко стоять! – в три прыжка Бутурлин оказался около кучи. – Вон пошли, живо!

– Господин… он нашу капусту сожрал. За такое бить надо!

Один из бродяг скривился и, склонив голову набок, оперся на обломок оглобли. Говорил он со всем почтением, но темные, глубоко посаженные глаза щурились очень даже недобро. Да и остальные его сотоварищи вовсе не выглядели такими уж запуганными… как и слабосильными. Крысы! Озлобленные, загнанные в угол крысы. Такие и броситься могут – запросто!

Нехорошо усмехнувшись, Никита Петрович выхватил из ножен палаш, врученный ему для несения караульной службы, и, сделав ловкий выпад, ударил одного из бродяг по пальцам… плашмя…

– У-у-у-у!

Обломок оглобли упал в пожухлую траву, в подорожники, желтые от пахучей навозной жижи.

Закругленное острие палаша уперлось другому оборванцу в шею.

– Два раза повторять не привык! – Бутурлин грозно сдвинул брови. – А ну!

Вот тут бродяги не выдержали, побросали свои палки, да, подхватив руками рваные подолы, со всех ног кинулись прочь.

Проводив их недолгим взглядом, «Якоб Меллинг» подошел к сидевшему у кучи пареньку.

– И за что они тебя так?

Оборвыш поднял глаза… большие, серые, словно жемчуг… Такое знакомое лицо!

– Марк… Марта! – удивленно ахнул молодой человек.

Девчонка вытерла разбитую губу тыльной стороной ладони:

– Здравствуйте, господин.

Узнала! Эх… Лучше б ее те оборванцы убили! А теперь придется убивать самому. Узнала! Разболтает… выдаст… Ну, надо же так! И как она здесь оказалась-то?

– Я знаю здесь, в городе, одно тихое место, – поднимаясь на ноги, Марта покусала губы. – Мы могли бы спокойно поговорить.

– О чем?

– О нас, господин. И… если ты вдруг захочешь меня убить… там это сделать удобнее.

– Что-о?

– Говорю же – местечко тихое.

Тихое местечко оказалось грязным вертепом, пристанищем самых подозрительных личностей и оборванцев, явно имевших нелады с законом. Располагался вертеп на восточной окраине, неподалеку от городских ворот. Небольшая приземистая корчма с узеньким двориком, где и блевали, и справляли естественные надобности. Даже вот кто-то спал… или – мертвяк?

Проходя мимо, Бутурлин несильно пнул тело башмаком… в ответ послышалось неразборчивое бурчание.

– Спит, болезный… Однако – укушался.

– О, прошу, прошу сюда, господа! – навстречу припозднившимся гостям выскочил, похоже, что сам хозяин – сутулый и тощий, с мосластым лошадиным лицом и цепким взглядом. – Вам нужны покои…

– Нужны, – тут же кивнула Марта. – И… что у тебя там есть?

– Сегодня селедка с луком… И пироги.

– Тащи и то, и другое…

– Понял… Прошу, проходите, мои господа…

Надо сказать, никто из сидевших за столами упырей не обратил на новых гостей абсолютно никакого внимания. Видно, так уж здесь было принято – и Марта об этом откуда-то знала.

Пока ждали хозяина, Бутурлин невольно прислушался к приглушенному говору…

– А я вам говорю, уважаемый герр Ланце, что молочный поросенок готовится совсем не так…

– Это были великолепные жонглеры, я вам скажу! О, господа! Как они поставили «Роман о Лисе»!

– Жонглеры? Фи, господа. Ну, что толку в этих ярмарочных фиглярах? Уж лучше бы к нам заглянул какой-нибудь бродячий театр! «Кориолан», я вам скажу, господа – зрелище сильное!

И столь же сильное впечатление осталось у Никиты Петровича от всех этих разговоров. Положа руку на сердце, он готовился услышать нечто совсем другое. Кого-то убить, украсть что-нибудь, поделить или спрятать краденое… А тут, поди ж ты! Молочный поросенок! Театр!

– Кто все эти люди? – удивленным шепотом поинтересовался молодой человек. – Оборванцы, но…

– Это их рабочее платье, – Марта отозвалась так же тихо. – Здесь нынче собрались все нищие Южной Лифляндии. Обсудить какие-то свои дела.

– Нищие…

– Да, нищие… многие из них отнюдь не бедны. Беженцы из германских земель, слава богу, закончились.

Закончились. Да, наверное. Вот уже целых восемь лет прошло, как отгремела длящаяся долгие тридцать лет война за земли и право веры, унесшая треть немецких мужчин и чуть поменьше – женщин. Война, после которой вместо богатых имперских городов остались лишь чадящие развалины, а объединение Германии отодвинулось более чем на двести лет. Впрочем, небось с помощью османских ятаганов на юге уже поднимала голову Австрия, на севере же пока еще дремала Пруссия, коей было суждено перевернуть следующий, восемнадцатый, век… и девятнадцатый – тоже.

Насчет корчмы Бутурлин сообразил быстро – не такой уж это оказался вертеп. Просто собрались нищие, нищие-профессионалы, те, что просили милостыню уже много лет, ею и жили, наследуя сие ремесло от предков. Имели дом, семью и все такое прочее…

– А эти молодые ребята? Дети совсем…

Никита Петрович, любопытствуя, показал рукой…

– Не надо здесь ни на кого указывать, – сразу же зашипела Марта. – Это – младшие братья…

– Чьи братья?

– Ой, господин… вы такой наивный! Они просто ищут достойных господ… для своих сестер. Здесь – место встречи.

– Сводники малолетние!

– Вот именно – сводники.

Вот об этом Никита Петрович кое-что слышал и в Ниене. Стоимость любовных утех тех дамочек, что во множестве увивались за посетителями во всех европейских кабаках, была не так уж и велика, всего-то один талер… ну, два. Однако с такими было страшно. Все боялись нехороших болезней, и оттого состоятельные господа предпочитали совсем уж юных прелестниц, недавних девственниц, через которых точно еще не прошла целая рота! Хоть какая-то гарантия… Прелестницы принимали у себя дома, стоили очень дорого – десять, а то и двадцать талеров – и на эти деньги существовала вся их семья, а братья да – служили сводниками. Такие вот дела.

– Комната с бубновым тузом, – наконец-то хозяин принес ключ и ухмыльнулся. – Масть не перепутаете?

Лоцман отмахнулся:

– Да уж как-нибудь.

– С вас талер вперед…

– Хо! Талер?

– Я заплачу, – Марта мягко сжала Бутурлину руку. – Вот, кабатчик, извольте… Идемте, господин.

Узкая лестница. Но перила не грязные, нет. Вот и пустой этаж, галерея – ряды дверей. Трефы, крести, черви… желуди – это на немецкий манер масть… А вот и бубновый туз.

– Похоже, сюда.

– Давайте, господин, я открою.

Лязгнул замок. Дверь распахнулась легко, без скрипа. Снизу, из общей залы, доносились приглушенные разговоры и женский смех.

Внутри все было узкое. Узкая, словно пенал, комната, узкое – с мелкой остекловкой – окно, узкое ложе. У окна стоял небольшой столик… и все. Никакой другой мебели не имелось.

– Ну, присядем…

Едва только сели, как послышался вежливый стук – корчемный служка принес заказанную селедку и пироги. Ну и, как само собой разумеется, две кружки пива – большие, деревянные, с крышечками.

Никита Петрович с подозрение сделал глоток…

– Хм… Однако!

Пиво в доме свиданий оказалось на удивление вкусным, терпким.

– А здесь всегда вкусное.

– Я вижу, ты здесь уже была!

– Приходилось…

Девчонка замолкла, жадно налегая на селедку и пироги… наконец насытилась.

– Теперь – слушайте.

– Э-э…

– Вы ведь хотели меня о чем-то спросить? Так я сейчас расскажу, да…

Оказывается, бравый рейтарский капитан, шевалье Жюль де Бийянкур, проиграл свою пассию в карты! Вот просто так взял и проиграл. Ну, как слугу… служанку… Да и ладно, что проиграл – с кем не бывает? Но тут весь вопрос – кому? Новый хозяин Марте не понравился, так что девушка плюнула и ушла. Ушла, не сбежала – что она, крепостная что ли?

– Иду в Ревель, – пояснила Марта. – А там поглядим. В Ревеле у меня дядюшка, булочник.

– Ну, хоть подкормит, коль уж булочник, – Никита Петрович улыбнулся, глядя на просвечивающие сквозь рубище тощие плечи девчонки. Та вдруг вздрогнула, к чему-то прислушиваясь, и робко попросила:

– Мне показалось… там, внизу… там те люди, бродяги, которые… Господин, вы не могли бы…

– Да гляну, чего уж.

Успокоительно кивнув, Бутурлин вышел на галерею, несколько удивленный испугом Марты. Уж, если ей кого сейчас и бояться, так это его – Никиту Петровича! Эх, зря попалась на его пути эта беглая девка! Еще и признала… Что с ней надо делать, решать…

– Показалось тебе, – вернувшись, улыбнулся лоцман. – Никого из твоих знакомцев-бродяг там точно нет.

– Ну, нет так нет, – девчонка повела плечом и потянулась к кружке. – А пиво здесь вкусное! Благодарствую, что угостили, мой господин.

– Да на здоровье.

Бутурлин тоже приложился кружке, сделал долгий пахучий глоток… и вдруг почувствовал, как перед глазами все поплыло, зашаталось, а дощатый пол рванул по стенам к потолку, словно взбесился!

* * *

– Ну, вот. Так-то лучше будет.

Аккуратно уложив опоенного молодца на ложе, Марта задумчиво покусала губу и вытащила кинжал, висевший на груди на цепочке, в небольших изящных ножнах из кожи китайской змеи. В дрожащем свете свечи тускло блеснуло острое лезвие.

Ударить? В больших жемчужно-серых девичьих глаза вспыхнули золотистые искры. Ну да – убить! Чего раздумывать-то? Он-то бы не думал, вон, как глазами зыркал – придушил бы или шею свернул. Черт ведь дернул свидеться! Да еще вот так, что оба друг друга признали. Марта не дура была. Понимала – царские сотники просто так в приказчиков немецких не обращаются. Знать, имелась тому причина, какое-то важное и, несомненно, весьма тайное дело, поручение государево! Или… или господин сотник просто-напросто что-нибудь натворил да подался в бега? Так или этак, а все одно – лишние свидетели ни к чему.

Марта вновь покусала губу и усмехнулась: что ж, коли уж им двоим на одной дорожке не разойтись, тогда – убить! И не медля. Впрочем, может быть, достаточно яда? Да нет, недостаточно. Оставалось всего-то полперстня… эти-то остатки и подсыпала в пиво девчонка. Вовсе не смертельная доза, особенно для такого-то молодца. Ну, сколько уж было. В сон отправила – и то хорошо, славно. Теперь можно и кинжал в сердце воткнуть, и Марта проделала бы это быстро и ловко, без всяких угрызений совести… Коли б не ощутила некоего беспокойства. Во-первых, бродяги могли проследить, а во-вторых – как-то здесь не очень спокойно, людно. Обычно ведь тихое место, но нынче вот с этим не повезло…

Убить вот так, открыто – опасно! А вдруг заведут дело, станут искать? Лифляндия – территории шведского королевства, а шведы законы чтут.

Нет… Девушка порывисто убрала кинжал в ножны, нащупав под одеждой небольшой кожаный мешочек. Не выдержав, вытащила, развязала… Тускло блеснуло золото, просиял нестерпимо синим драгоценный сапфир! Красота какая… Божественно!

Облизав пересохшие губы, Марта завороженно смотрела на перстень. Повертела в пальцах, шепотом прочла надпись, тянувшуюся по всему кольцу чеканным русским шрифтом – полууставом.

– Государь Алексей Михайлович…

Девчонка выговорила «Михайловитч». Еще немного полюбовалась. Улыбнулась. Спрятала перстень. Вот он! Немалых сил стоило его украсть! Именно им расплатился на постоялом дворе тот, которого нынче преследовала Марта. Да-да, преследовала, никто ее не прогонял и не проигрывал в карты, шла сама… сбежала, пустилась в погоню, и, похоже, не зря! Человека того в русских землях звали Лихой Сом, перстень же был из царских сокровищ, прихваченных лиходеем во время казни его же любовницы.

Неосторожно, что и сказать! Лучше б ювелирам перстень отдал. Хотя, что так, что этак, все равно – след. Да и чего Сому осторожничать? Здесь Лифляндия, территории шведской короны, кто из русских его тут достанет, возьмет? Сам-то он взял изрядно… Правда, вот совершил ошибку – попался на глаза Марте. Девушка вовсе не собиралась пялиться на казнь, зрелища чужих страданий ее никогда не привлекали. Другое зрелище привлекло – Лихой Сом…

Неглупая и битая жизнью девчонка сразу же сообразила – вот он, шанс! Шанс разбогатеть, выбиться в люди, упустить который было бы непростительной глупостью. Ну, а что? Сколько уже можно притворяться, ходить в мужском платье, чтоб, не дай бог, никто не признал в ней одну юную ведьму, что год назад сбежала от костра в славном городе Нарве! Сбежала, пока вели на казнь, да махнула с крепостной стены в реку! Ротозеи стражники только ахнуть успели. Нырнула, выплыла, хоть и мелко. Что и говорить, повезло. Могла ведь и расшибиться, ага.

Однако пора… Надвинув на самые глаза бархатный синий берет, Марта набросила на плечи бутурлинский плащ и вышла, аккуратно заперев дверь на ключ. Выйдя в ночь, улыбнулась. Бог с ним, с сотником. Оклемается так оклемается. Бог с ним… или, вернее – дьявол.

* * *

Любовное приключение Якоба немало позабавило всех приказчиков, уже знавших все и во всех подробностях, причем в таких, о которых сам Никита Петрович и не подозревал даже! А что? Нейгаузен – городок небольшой, сплетни расходятся быстро.

Бутурлин пришел в себя быстро, к утру, и так же быстро, как ему казалось, добрался на постоялый двор… Однако по пути его видели очень и очень многие. Мелкие торговцы, нищие, артельщики, воины городской стражи, подмастерья, два кузнеца, лодочник, бондарь и прочая, и прочая, и прочая.

Перемигивались, смеялись вслед. Только что пальцами на «приказчика Якоба» не показывали! Говорили, что сей незадачливый молодой человек с известными целями познакомился с одной юной собой, переодетой в мужское платье, и эта сладкая парочка подалась в одну имеющую соответствующую славу таверну, где и предалась любви… Закончившейся весьма тривиально – юная особа ловко опоила своего кавалера, а потом и ограбила до нитки, не побрезговав ни старым плащом, ни беретом.

– Эх, Якоб, Якоб, – старший приказчик Михаэль Киске едва удерживался от смеха. – Ты вот, по виду, человек опытный, ушлый. И так глупо попался! Ну, у нас бы про эту девку спросил…

– Так вы что же, ее знаете?

– В таверне узнали. Марта ее зовут, отравительница она и ведьма!

– Ведьма? – вот тут Бутурлин по-настоящему удивился и покачал головой. – Да быть такого не может!

– Еще как может! – не выдержав, хохотнул Михаэль. – В прошлом году ее приговорили в Нарве к костру. Не за красивые глаза, как ты сам понимаешь.

– К костру…

– Да-да! Но сжечь не успели. Злодейка заговорила стражников и улетела из крепости на метле!

Никита Петрович недоверчиво хмыкнул:

– Неужели – на метле?

– Сам комендант крепости лично видел! И все его солдаты. И пастор еще.

Ну, что на такое скажешь? Никита Петрович лишь тяжко вздохнул. Судя по тому, что сия ведьмочка проделала с ним – могла и на метле, очень даже!

По краям тракта тянулись чахлые лифляндские леса, тут и там перемежаемые серыми громадами замков, возведенных еще во времена крестоносцев. На полях кидали скирды местные крестьяне.

Здесь, в Лифляндии, как и в лежащей чуть южнее Латгалии (ныне принадлежавшей Польше), свободных, ни от кого не зависящих хлебопашцев уже практически не осталось, все уже стали крепостными, барщинными либо чиншевыми. Барщинные крестьяне работали на хозяина не покладая рук, чиншевые же платили высокий оброк – чинш – как продуктами, так и деньгами. Причем некоторый оброк обязаны были платить и барщинные, а чиншевые в обязательном порядке отрабатывали своему господину во время уборки урожая и молотьбы, их согласия на это, разумеется, никто не спрашивал. Кроме того, крестьяне платили налог государству с каждого двора и налог на содержание армии. Еще необходимо было содержать священнослужителей и церкви, а кроме того – нести множество повинностей, из которых, пожалуй, самой обременительной для сельского люда была гужевая – доставка в Ригу продуктов, производимых в поместьях.

День прояснялся. Хмурившееся еще с утра небо прорвалось сверкающей синью, а выглянувшее солнышко к обеду припекло так, что Бутурлин снял кафтан.

Через пару дней показалась широкая река, а немного погодя возникли и мощные городские стены, и шпили церквей, царапающие низкое серое небо.

Ну, вот она, Рига! Добрались наконец.

* * *

По рекомендации Михаэля Киске «Якоб Меллинг» устроился младшим приказчиком к некоему рижскому негоцианту по имени Карл Нойзе, купцу не из богатых, но и не совсем уж из бедняков. Сговорились за полталера в месяц, можно было бы и побольше, но купец выглядел скупцом, и Бутурлин не стал торговаться: на первое время сойдет и так, лишь бы зацепиться.

Герр Нойзе имел небольшую контору на первом этаже собственного дома, располагавшегося на улице Медников, неподалеку от Соборной площади. Покрытый желтоватою штукатуркой дом имел по фасаду всего два окна, внутри было тесновато. Первый этаж занимала контора, второй – покои хозяина, на третьем ютилась прислуга и те из приказчиков, что не имели никакого жилья в городе. Правда, таких оказалось немного, и «Якоб» уже на следующий день понял – почему. Просто скряга хозяин драл за ночлег весьма солидную плату, за которую можно было бы снять угол в любом доходном доме. Не в центре, правда, но чуть поодаль – вполне.

На поиски жилья Бутурлин потратил первое же воскресенье, все остальное время он и не мог поднять головы, по уши погруженный в торговые расчеты под руководством старшего приказчика Ларса, педанта, въедливого до полной невообразимости. Тот гонял новичка вовсю! То рассчитай стоимость перевозки дюжины мешков шерсти из Риги в Либаву, то срочно сбегай в порт, узнай цены, да сравни с ценами на рынке, да потом беги в ратушу, заверь бумаги… Поздно вечером – к концу трудового дня – Никита Петрович просто валился с ног! А ведь он был человеком весьма тренированным, воинским.

Ратушная площадь города Риги славилась своей красотой абсолютно справедливо, и лоцман оценил это, едва только вывернул из-за угла на широкую улицу, проходившую мимо церкви Святого Петра с высоченной, крашенной в веселенький зеленый цвет, колокольней.

Однако же первым, что бросилось в глаза на площади, была вовсе не ратуша, а дом братства черноголовых, нарядный, сверкающий расписным узорочьем, словно рождественский пряник. Многочисленные шпили, башенки, разноцветные надписи и гербы вовсе не казались хаотичным, а смотрелись вполне даже в гармонии, невольно завораживая взгляд.

Михаэль Киске, как и уговаривались, ожидал своего младшего собрата невдалеке от торговых рядов. Ради воскресного дня старший приказчик надел узкий праздничный кафтан из переливчатой ткани с серебряной нитью, выпустил на плечи широкий кружевной воротник, приладил павлинье перо к черной фетровой шляпе. Короткие широкие штаны приказчика парусил налетавший с близкого моря ветер, в тон вороту сверкали белые шелковые чулки, а уж как башмаки скрипели! Щеголь. Как есть – щеголь! Еще бы шпагу – и вылитый дворянин.

– Доброго дня, господин Киске, – подойдя, приподнял шляпу Бутурлин. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать?

– Так… чуть-чуть, – старший приказчик слегка скривил губы и, осмотревшись вокруг, неожиданно пригласил «друга Якоба» «в одну неплохую пивную».

В пивную так в пивную, что ж. Надо сказать, сие предложение вызвало у Никиты Петровича весьма большое удивление, которое он, конечно же, ничем не выказал. За время совместного путешествия до Риги Бутурлин уже спел неплохо узнать своего спутника, человека умного, ушлого и ничего просто так не делавшего. Вот и сейчас… С чего это он вдруг вздумал Якоба пивом поить? Или… наоборот, собрался выпить за чужой счет? Так это…

– Михаэль… чтоб ты знал. Денег пока – ни гроша…

Старший приказчик лишь отмахнулся, еще больше заинтриговав собеседника. Дело обещало быть интересным…

Шли недолго, искомая пивная располагалась в уютном полуподвальчике, всего в нескольких шагах от Домской (или Соборной) площади. Длинные столы, распахнутая в солнечное утро дверь, пол с набросанным по углам пахучим сеном.

Тут же появился хозяин – кругленький, с потным добродушным лицом…

– О, господин Киске!

– Как всегда, Пауль.

«Как всегда» – оказалось двумя кружками темного пива плюс гороховая похлебка и свиная рулька с капустой, все вкусно и не особо дорого… однако не по деньгам Якоба.

– Кушай, кушай, – с видом добрейшего друга Михаэль похлопал приятеля по плечу и, выждав некоторое время, перешел к делу.

– Видишь ли, дружище Якоб. Давно хотел сказать… Ты ведь, верно, и сам уже догадался, что к господину Нойзе я приставил тебя не просто так…

Ага! Бутурлин потупил глаза. Вот оно – начинается. Ну-ну, послушаем.

– Я понимаю, – скромно кивнул лоцман. – И готов услужить.

– Это – правильно! – Киске негромко рассмеялся и почесал оттопыренное ухо. – Так и думал, что ты все верно поймешь. В общем, о Карле Нойзе я должен знать всё. С кем торгует, чем торгует, где что почем берет – всё. Раз в три дня будешь составлять для меня подробный отчет. Нынче – вторник, так что в пятницу встречаемся здесь, в это же время.

– Понял.

– Ну, вот и славненько. Ты тут доедай… а мне пора.

Прощаясь, Михаэль поднялся на ноги. Кое-что вспомнив, вскочил и Никита:

– Господин Киске! Вы обещали мне помочь с жильем.

– Ах да… – старший приказчик задумчиво обернулся на пороге и неожиданно нахмурился. – А что, старый Нойзе уже не сдает покои на третьем этаже? Это было бы лучше.

– Ничуть не лучше! – резко возразил Бутурлин. – Они там все за мной следят!

– А, ну, если та-ак… Здесь неподалеку есть Крепостная улица. Там – доходный дом некоего Мика Райза. Синий такой, с белыми окнами. Мика и спросишь. Скажешь, что от меня.

Уже к вечеру Бутурлин съехал от надоедливого скряги-купца, поселившись в общих покоях на четвертом этаже доходного дома. Хозяин просил недорого – и то пришлось занять у Михаэля… Марта, зараза, обчистила все карманы!

Да и черт с ней, не жалко! Сбежала и сбежала… Главное – не пришлось убивать…

Под четвертый – жилой – этаж владелец доходного дома хитроумно переделал чердак, и получившиеся покои теперь сдавал в наем за весьма приемлемую цену таким вот, как и Якоб, нищебродам-приказчикам-подмастерьям, с утра и до позднего вечера трудившимся на своих алчных хозяев. Сюда приходили только спать, ну, еще гужевались по воскресеньям. В город уже просочились самые зловещие слухи о плывущем по Двине реке неисчислимом московитском войске, ведомом самим царем! Беженцы в ужасе рассказывали о взятии русскими варварами Динабурга! А это уж совсем рядом.

Еще поговаривали, что командующий, господин Магнус Делагарди, дабы не распылять силы, вовсе не думает оборонять пригороды – посады или, как их здесь именовали – форштадт. Просто оставит их врагу и будет оборонять лишь городские стены – благо там имелось, что оборонять и чем обороняться. Многие обыватели уже бежали из города в Швецию, впрочем, большинство все же надеялось на помощь королевского флота.

Насчет же форштадта Бутурлин всерьез опасался – как бы их сами обороняющиеся не сожгли, чтоб неприятелю не стало, где укрыться. Так частенько делали, а в предместье как раз и располагалось подворье для русских купцов, куда Никите Петровичу необходимо было наведаться как можно скорее – взять у купцов выделенные на операцию деньги и полностью изменить все свое существование! Хватит уже. Постоянная работа и низкое общественное положение не давало возможности подобраться ко всем рижским тайнам. А потому – бедный ниенский приказчик Якоб Меллинг должен был исчезнуть или вообще умереть, а вместо него появился бы некто совсем иной… Деньги. Нужны деньги! Ну и… тогда можно будет подумать и о личном.

Дом Фрица Майнинга Никита отыскал быстро, казначей братства «черноголовых» проживал невдалеке от Рижского замка, в одном из зажиточных трехэтажных домов. Бутурлин даже видел Анну! Правда, так, мельком – пока не подходил, опасаясь выдать себя раньше времени. Да, наверное, и не нужно было подходить, совсем не нужно – кто знает, какая сейчас Анна? Вдруг да выдаст? Последние два года приучили Бутурлина сомневаться во всем. Внешний вид Аннушки ему как-то не очень понравился – юная женщина выглядела какой-то осунувшейся и бледной, да и грустноватой тоже. Хотя ее платье из дорогой переливчатой ткани, с брабантскими кружевами и шелковыми вкладками на рукавах, стоило, как добрая лошадь.

Ладно. С Анной – потом. Сначала – дело. Получит деньги и переродится из приказчика… в некую, куда более значительную, фигуру.

Приказчик, конечно, мог бы уехать по хозяйским делам, скажем, куда-нибудь в Ревель или Нарву… Однако хитроумный господин Киске явно заподозрил бы неладное и проверил бы все сведения у купца, тем более это так легко сделать! Не-ет, с отъездом не выйдет… Тогда несчастному Якобу придется-таки погибнуть в пригородных лесах, угодив в лапы разбойников… или – русских!

– На русское подворье? – удивился во время очередной встречи Михаэль. – Говоришь, должны? И много?

– Три риксдалера.

– Х-хэ! Однако да, для тебя и это деньги. Что ж, дружище Якоб, поезжай. Но, предупреждаю, будь осторожен – вроде и недалеко от города, а места там гиблые. Да и на самом подворье лучше без важного дела не соваться. Его арендует некий Юрий Стрис – про талеры ему не говори ни слова. Скажи, мол, просто хозяин послал к русским по делам.

– Так и сделаю, друг Михаэль! Спасибо.

– Как вернешься, обо всем доложишь в подробностях.

– Обязательно!

Что касаемо Юрия Стриса (или Стрижа, как говорили русские), то о нем Бутурлина предупреждал еще Ордин-Нащокин, настоятельно советовавший опасаться сего господина. Ну, опасаться Бутурлин никого не собирался, однако… имел в виду.

Будучи в образе приказчика, «Якоб Меллинг» высмотрел на торговой площади русских торговцев и до подворья добрался на их возу за малую толику медях. Ехали не так уж и долго – миновали Пороховую башню, ворота, перекатились по временному деревянному мосточку через недавно вырытый канал, перевалили через вал, а уж там, от сторожки, было рукой подать.

– Вон оно, подворье, – обернувшись, возница указал кнутом на невысокое здание, красневшее кирпичом на повертке, за тоненькими осинками и ольхою.

Это еще, похоже, считалось пригородом, дальше же, совсем рядом, начинался смешанный лес. Густой и, по виду, непроходимый, он тянулся по всему побережью до самой Эстляндии. Сразу же за подворьем шумели высокие дубы и березы, тянулись к небу золотистые липы, и хмурые ели шевелили мохнатыми лапами, словно желая схватить любого, кто неосторожно сунется в чащу.

– Места тут недобрые, – подгоняя лошадь, поцокал языком возница. – Шалят.

Сидевший рядом торговец в узком и длинном кафтане нехорошо усмехнулся, показав редкие желтые зубы:

– Не только в лесу шалят. И на подворье – бывает. Хозяин, Юрий Стриж, сволочь редкая. Многие беды от него терпим, а съехать нельзя – не по закону. Ну, теперь уж скорей бы съехать, а то не ровен час, схватят да в тюрьму! С Россией-то нынче – война.

– Так чего же вы ждали-то? – хмыкнул Бутурлин. – Давно надо было убраться!

– Так мы ж купцы! До последнего торговать будем… Вот, видно, сегодня последний день и был.

Проехав во двор, охраняемый хмурыми рейтарами в давно не чищенных кирасах, купцы, сунув солдатам денежку, принялись распрягать лошадей. Никита же тотчас проскользнул в двери, оказавшись в узенькой темной прихожей:

– Гутен таг! Есть кто?

– А кто тебе нужен-то?

– Амос Сергеев, негоциант из Пскова…

– Ну, я Сергеев. По лестнице вон, подымайся, ага.

Наверху оказалось две комнаты – большая и малая, узкая, как пенал. Туда-то и прошел визитер, ориентируясь на голос.

Купец Амос Сергеев оказался еще довольно молодым человеком лет тридцати. Одетый в куцый немецкий кафтан, с окладистой рыжеватой бородкой и смышленым взглядом, он поднялся со скамьи навстречу гостю.

– Чем могу?

– Я – Якоб Меллинг из Ниена… Нет ли у вас, любезнейший, рыбьего зуба, только не желтого, а как слоновая кость?

– Рыбий зуб? Как не быть! Не знаю, как слоновая кость, но белого поглядим.

Услыхав пароль, купец тут же сказал отзыв и, приложив палец к губам, плотно прикрыл дверь.

– Тсс, человече! Тут и стены уши имеют, а уж двери-то – и подавно. Слава богу, Стриж покуда в отъезде. Тсс!

Немного постояв у двери, Амос накинул на плечи плащ и, приглашающе махнув рукой, загрохотал по лестнице вниз.

– Тесновато тут у вас, – спускаясь следом, хмыкнул Никита Петрович.

Купец негромко рассмеялся:

– А то ж! Наверху, почитай, две клетушки. Одна – ты видел – на двоих человек – но тут обычно и пять, и шесть обретаются. Ну и вторая – на полдюжины, там и двадцать бывало.

– В тесноте, да не в обиде!

– Как раз в обиде. За постой хозяин полталера в неделю дерет! И за каждую лошадь – по гривне, и летом, и зимой. Жаловались на него в рат – да покуда бесполезно.

– Ну, дай Бог, скоро Рига нашей будет.

– Дай-то Бог! – миновав двор, Амос наскоро перекрестился и направился к рябиновой рощице, что начиналась почти сразу же от дороги.

– Скоро нас всех, русских, хватать зачнут, – на ходу бросил торговец. – Удивляюсь, как еще не начали.

Бутурлин тряхнул головой:

– Так съезжайте! Чего теперь ждать-то?

– Так тебя, мил человеце, и ждал, – замедлив шаг, купец повернул голову и усмехнулся. – Нешто можно Афанасия Лаврентьича приказанье не выполнить? Вот и ждал.

– А не дождался бы?

– Как арестовать пришли бы – сразу б и сбег, – признался Амос. – У меня на Двине-реке лодчонка запрятана. Сегодня на ней и рвану.

– С Богом, – улыбнулся Никита Петрович.

– Ну, все, мил человеце. Пришли. Ты тут постой на сторожке.

Привезенные деньги ушлый купец, конечно же, на подворье не хранил, а закопал невдалеке, вот здесь, в рощице, меж корней старой рябины.

– Тут полста ефимков, плюс еще перстни, кольца… – вытащив из земли небольшой сундучок, торговец откинул крышку. – Думаю, должно хватить.

– Хватит, – забирая сундучок, покивал Бутурлин. – Тем более до прихода царева войска не долго осталось ждать. А там, даст Бог, и Рига – наша.

– Дай Бог, – охотно поддакнув, купец посветлел лицом. – Ужо отольются тогда все наши обиды. А Стрижа этого – на рябине вздернем.

Сказать по правде, сундучок с деньгами и кольцами несколько смущал Бутурлина, лоцман как-то не подумал о том, что денег может оказаться так много. Не особо-то тяжело, конечно, но неудобно, приметно… А в поясной кошель не влезет. Эх, надо было хоть мешок с собой прихватить…

– Амос Сергеевич, друже! У тебя котомочки какой-никакой не сыщется?

– Да сыщется. Посейчас вон, на подворье зайдем.

– А стражники? Вдруг да про сундук спросят?

– Не спросят, – успокоил купец. – Привыкли уже. Купцы мы или кто?

Торговец оказался прав, на сундучок рейтары не обратили никакого внимания, как, собственно говоря, и на вошедших. Все трое стражей, расположившись возле старой рассохшейся бочки, азартно метали кости.

– Шесть – три!

– Хм… а ну-ка… Пять-пять!

– Ну, парни… мне тут с вами совсем нечего делать…

– Давай, давай!

– Бросай, Готлиб.

– Играй, раз уж начал играть.

Поднявшись на второй этаж, Амос и Никита Петрович пересыпали сокровища в кожаную сумку, и, едва только управились с этим делом, как со двора вдруг послышался шум – ржание лошадей, крики.

– Стриж приехал! – глянув в окно, купец недобро прищурился. – Не один… Еще солдат привел! Знать, грабить собрался.

– Грабить? А кого? – не понял Бутурлин.

Амос покачал головой и вытащил из-под ложа пару пистолетов и саблю:

– Нас, мил человеце, нас! Сейчас ворвутся, дополнительную деньгу стребуют… А то – и все отберут!

– Вот это да! – не тратя времени даром, Никита Петрович принялся сноровисто заряжать пистолет. – Вот это порядочки. Как же торговать-то?

– А вот так и торговать, – торговец схватил второй пистолет. – Жаловались в рат, конечно. Как-то раз Стрижа даже под штраф подвели. Но на подворье оставили, аренду не сняли. Давай-ка, друже, сундуком дверь заставим. Вот так-то…

Между тем внизу, в людской уже слышалась грубая ругань. Вот кто-то кого-то ударил, кто-то вскрикнул… упал…

– Посейчас к нам ворвутся, – поднимая пистолет, тихо молвил Сергеев. – Больше тут грабить особо и некого. Давно уж съехали почти все.

И правда – загрохотали по лестнице грубые солдатские сапоги, кто-то пнул в дверь:

– Отворяй, Амос! Про должок свой помнишь?

Голос был хрипловатый, с этакой нагловатой ленцой – мол, все равно никуда вы от меня не денетесь!

– Ничего я тебе не должен, господин Стриж! – яростно выкрикнул торговец.

– Как же не должен? А жареную рыбу ты третьего дня где покупал? В Риге! А должен был – в лавке моей, здесь!

– То так, – Сергеев пригладил бородку. – Ну, так и цены у тебя…

– Ага! Вину свою признал! А ну, парни, выбивай дверь.

Амос выпалил первым! Затем, пока тот перезаряжал пистоль – пальнул и Бутурлин. Улыбнулся:

– Жаль, сабелька-то у тебя одна. А то б мы им тут устроили!

– Сейчас палить начнут. Давай-ка, друже, по стеночкам встанем…

И правда! На лестнице вдруг ухнуло, словно из пушки – и тяжелая мушкетная пуля, разнеся в щепки дверные доски, застряла в стене. Густой пороховой дым окутал всю комнату. Торговец утробно закашлялся… впрочем, на лестнице кашляли тоже. Ну, еще бы – мушкет.

Во дворе, под окном тоже толпились солдаты.

– Обложили… Ты с саблей как? – оценив ситуацию, быстро спросил Бутурлин.

– Да, правду сказать…

– Ясно. Тогда давай мне. Будешь стрелять!

– Ты хочешь сказать…

– Да. Пробиваться будем! Пока не опомнились, пока дым…

– Что же…

Подкинув на руке тяжелую польскую саблю, Никита Петрович недобро покусал ус и, обернувшись, подмигнул напарнику. Тот, правда, этого не увидел – дым.

– Ну, Амос Сергеевич… на раз-два… И-и-и… Раз-два… Взяли!

Раз – лоцман рванул дверь на себя.

Два – торговец выпалил в смутные фигуры дуплетом…

Три – прыгнув на лестницу, Никита Петрович взмахнул сабелькой… Махать неудобно было – тесно. Пришлось колоть. А кого и просто – ногой в челюсть!

– У-у-у-у! – какой-то плотненький человек в коротком расшитом жемчугом камзоле, охнув, кубарем покатился вниз. За ним последовала пара солдат – а больше тут и не было, не помещались.

– Они окна сторожат… А мы сразу рванем к лесу!

– Помоги, Господи!

И впрямь – снаружи не ждали. Правда, рейтары сообразили быстро, ринулись, подскочили – первого Бутурлин тут же ранил в руку, второму рассек плечо… Третий предпочел убежать – наверное, за мушкетом…

– Лошади! Славно.

Вмиг отвязав лошадей, беглецы вскочили в седла и с маху вынеслись со двора, галопом направляясь к лесу. Котомочку Никита Петрович не забыл, а как же! Не этим же упырям оставлять. Послужат еще денежки на благое дело!

Позади послышались выстрелы, тяжелые пули просвистели над головами всадников. Лошадь под купцом вдруг подкосила ноги, упала, так, что Амос вылетел из седла.

Позади весело заорали.

– Вот ведь сволочи! – придержав лошадь, Бутурлин вскочил из седла. – Ты как, Амос?

– Да вроде жив.

– Пешком не уйдем. Давай на лошадь. За мной, сзади.

Так вот беглецы и поскакали, вдвоем, на одной лошади. А позади уже вовсю разворачивалась погоня! Гремели выстрелы, свистели пули. Солдаты стреляли, скорей, для острастки – в такой ситуации попади, попробуй! Ну, лошадь, однако, убили. Случайно.

Погоня быстро приближалась – пятеро всадников, и первым скакал тот самый хмырь в жемчужном камзоле.

– Юрий Стриж, – оглянувшись, бросил Сергеев. – Мало ты ему двинул.

– Ничего, огребет еще! – Никита Петрович покусал усы, соображая, что ж делать дальше?

Вдвоем на одной лошади – не уйти. Значит, надобно что-то придумать. Что-то такое хитрое…

Впереди уже синел лес, рвались к небу могучие дубы и высоченные липы, сверкал влажными листьями густой подлесок… И вот оттуда, из чащи, вдруг ударил выстрел!

Однако… Кто бы это мог быть?

Впрочем, рассуждать пока было некогда. Действовать! И – как можно быстрей.

– Амос, идти сможешь?

– Да.

– Тогда спешиваемся… живо… ага…

Дальше лошадка поскакала одна, подстегиваемая криками и выстрелами. Беглецы же оказались в малиннике, да там и затаились на время. Густые колючие заросли надежно скрывали обоих, ежели нет собак – ни за что не найти. А собак-то у погони не имелось – не лаяли, нет. Хотя… неизвестно, как у тех, кто в лесу… и кто это вообще такие?

Из лесу снова послышались выстрелы. А затем появились и люди. Вынеслись на быстрых конях, казалось, из самой чащи. Лиц их Бутурлин не рассмотрел – далековато было… да и как-то стало вдруг радостно – лесные людишки явно решили напасть на подворье, вернее, на тех, кто только что оттуда прискакал. Рейтар – вместе с Юрием – было пятеро, этих же, лесных, по крайней мере, раза в три больше – целая шайка!

Завидев такое дело, солдаты во главе со Стрижом вмиг повернули лошадей и со всей возможною быстротой понеслись прочь, преследуемые отрядом лесных татей. Конечно, разбойники, кто еще это мог быть? На авангард русского войска они как-то не походили – ни на стрельцов, ни на служилых, ни на полки нового строя – тем более. Одеты – кто в чем. Кто-то в куцем немецком кафтане, кто – в жилетке с сорочкою, наподобие шведских мушкетеров, кто в чем. Палаши у них были, шпаги или сабельки – не рассмотреть. Но оружие огневого боя точно имелось – слышно.

– Сейчас они недругам нашим покажут! – выбираясь из зарослей, мстительно промолвил Амос. – Ужо!

– Ты сейчас к реке? – поднявшись на ноги, Никита Петрович погладил рукоять сабли и пристально осмотрелся вокруг.

– К реке, да… А тебе, я так полагаю, обратно в город нужно?

Бутурлин молча кивнул.

– Тогда лучше с беженцами, – со знанием дела предложил купец. – Их сейчас много. Из Динабурга, из Кокенгаузена… Пока в Ригу пускают всех. Многие, правда, следуют еще дальше – на корабль и в Швецию.

– Плохо, – к чему-то прислушиваясь, Никита Петрович покачал головой. – Наши союзники датские немцы что-то не торопятся посылать свой флот.

– Да на них разве надежда? – отмахнулся торговец. – Бусурмане, они бусурмане и есть. Ладно, мил человеце… Не спрашиваю, как тебя звать – понимаю, тайна сие. Но молиться буду.

– И я за тебя… Удачно добраться!

– И тебе Господь в помощь.

Беглецы обнялись, простились. Амос Сергеев пошел лесом – к реке, Бутурлин же остался возле дороги – дожидаться беженцев. Где-то совсем рядом все громче и громче звонили колокола. Видать, не показалось… Господи! Да это ж набат! Случилось что… Ага! Пожар, однако.

Горело подворье. Судя по распространению огня, его подожгли аж с четырех концов. Сожрав полдвора, хозяйственные постройки и телеги, оранжевые языки пламени хищно лизали крышу. Во дворе рядами лежали трупы, в большинстве своем – местные рейтары, правда, Стриса-Стрижа Бутурлин среди убитых не увидел. Наверное, все же сбежал, сволочина.

Что же касаемо русских приказчиков и купцов, то их на подворье уже оставалось мало – с началом войны съехали со всей возможной поспешностью, даже вот в двухместной каморке проживал один Сергеев. А в шестиместной, интересно, сколько? Как бы то ни было, именно там приняли первый натиск Стрижа и его алчных людишек. Нет, ну, посмотреть только! Хозяин подворья – ну, пусть арендатор – на голубом глазу грабит собственных же постояльцев, не пускает их в город, чинит всяческие неправды… Ох, и долготерпеливый же русский народец – какие-нибудь англичанишки давно бы этого гада Стрижа на собственных воротах вздернули, а московиты, вишь, терпят. Какого рожна, спрашивается? Все для барышей?

У трупов боязливо толпились зеваки, прибывшие из ближайших деревень. Тушить подворье, похоже, никто не собирался, даже прибывший вскоре шведский разъезд во главе с флегматичным красноносым капитаном, похоже, что немножко пьяным.

– А, пускай горит, – глядя на поднявшийся к небу огонь, махнул рукой капитан. – Все одно приказано пожечь все пригороды.

Ну, собственно, именно об этом говорил и Сергеев.

Горящее подворье шведов не заинтересовало, а вот трупы – да. Сам капитан даже спешился и велел перетащить убитых за ворота для последующего опознания. Опознали, к слову сказать, быстро.

– Это – Карл Ладвик, он у проезжих ворот живет, ну, там, в жилом доме…

– А вот это – Людвиг с Королевской улицы, рейтар.

– Ой! Я и того парня знаю…

Солдаты показывали пальцами и орали наперебой.

Цыкнув на них, капитан склонился над телами:

– Вот у этих двоих что за раны? Больно уж страшные… Вон, голова-то на честном слове держится… и кисть руки… Польская сабля? Палаш?

– Думаю, все-таки сабля, господин подполковник, – задумчиво обернулся кто-то из солдат. – Только не польская, а – абордажная. Я когда-то с голландцами по морям хаживал – такие раны видал.

Абордажная сабля! Никита Петрович покусал усы, но ближе к трупам не подошел, опасаясь излишнего внимания. Просто стоял невдалеке вместе с зеваками, выбирая удобный момент, чтобы уйти, да не просто так уйти, в одиночку, а прибиться бы к какой-нибудь компании… вот хоть к тем горожанам. Судя по стоявшим в отдалении телегам – точно беженцы. Однако швед-то – не капитан, а целый подполковник!

На телеги и народ – хмурых мужчин, детей, женщин – подполковник наконец обратил внимание:

– Это еще кто такие?

– Беженцы, господин подполковник. Говорят, русские уже захватили Динабург!

– Ничего, – положив руку на эфес шпаги, красноносый воинственно растопорщил усы, словно таракан, почуявший хлебные крошки. – Ригу русским не взять! Король нас не бросит.

Почмокав губами, швед поправил на голове черную широкополую шляпу, украшенную страусиными перьями, взобрался в седло и неспешно подъехал к беженцам:

– Ежели вы, господа, хотите получить убежище в Риге, то прошу поторапливаться. Еще день-два и все городские ворота будут закрыты.

– О, господин офицер! Мы, конечно же, поспешим!

– Вот-вот, поспешите, – красноносый покачал головой и вытащил из-за пазухи флягу. – Можете прямо за нами и ехать. Да! И не забудьте! Нам очень нужны строители и ополченцы. В ополченцы записывают на улице Яуни, недалеко от собора.

Ополчение… Смешавшись с беженцами, Никита Петрович намотал на ус. Да-да, ополчение! Наверное, это сейчас то, что нужно.

Не вызвав абсолютно никаких подозрений, Бутурлин вошел в город вместе с беженцами, невольно оказавшимися в свите подполковника Людвига Кронмана, большой шишки в рижском гарнизоне. Во время недолгого пути Никита Петрович наскоро перезнакомился почти со всеми своими спутниками, утешал их и всячески развлекал, не умолкая ни на минуту, и в числе прочего сильно сокрушался, что в огне пожарища сгорел его друг – некий Якоб Меллинг, приказчик. Все сочувствовали, даже прибившийся к каравану мальчишка – по виду местный, тощий, в натянутой на самые глаза шапке и просторной балахонистой рубахе. Впрочем, может быть, и не местный, а тоже – беженец, Бутурлин не присматривался, незачем лишним мозги забивать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.