# Мертвецы не танцуют

Макс Острогин

Поход на Запад, к Центру, заведомо провальное дело. Мрак там сильнее. Настоящий, жирный и бесспорный. Не мелкая грязная погань, назойливо повисающая на ногах и пытающаяся выклевать глаза, – настоящая тьма. Община уже посылала туда людей. Три отряда по восемь человек – все сгинули. А людские ресурсы надо беречь. Свои все наперечет. И главное тут слово «свои»… Чужака никогда не жалко. А он в клане чужой. Да, метко стреляет и быстро бегает. Да, умеет выживать в любых условиях, спать в земле, дышать под водой. Но не «свой». Значит, он и пойдет туда, откуда никто не возвращался. Но смерть снисходительна к героям. Как будто дает им шанс показать, чего они стоят.

## Глава 1. Землетряс

Восемь.

Винтовка сработала непривычно мягко, почти без отдачи, почти без звука. Негромкий шелест. Точно в левое плечо, не мне, тетке. Тетку развернуло, секунду она пыталась балансировать, размахивала сумкой.

Интересно, ее с сумкой, что ли, похоронили? Чего она ее таскает-то? Вроде вполне мреческая тетка, почерневшая, подгнившая, заросшая этой паскудной мертвецкой коростой, а с сумкой. Нашла, видимо, где-то. Шла себе дохлая, вдруг видит – сумка, ну и взяла. Рефлекторно. Иногда такое случается, сам видел. Мрец с костылем. А другой с велосипедом, я его даже за человека сначала принял – идет человек, велосипед рядом с собой катит. Я к нему познакомиться, а он как кинется. Велосипед, значит, как маскировку использовал, хитрость проявлял. Хотя, может, он раньше велосипедистом был знаменитым, раньше люди на велосипедах только так гоняли…

Тетка с сумкой не удержалась, сорвалась в провал. Жаль.

Патрона жаль, на мреца – и целый патрон! Расточительство. Хотя плевать, у меня этих патронов… Четыре ведра.

Простые. Трассеры. Разрывные. Бронебойные. Это чтобы не скучно, это чтоб весело. Я тут уже неделю сижу, дежурю. Погань лезет и лезет, а я стреляю и стреляю. Тоска, поэтому разные патроны и использую. Вот, к примеру, разрывной. Здесь надо подкараулить, пока тварь не подберется к провалу поближе, и только тогда стрелять. Башка у мреца в клочья, а сам он аккуратненько в яму, хорошая работа.

Или трассер. Трассером красиво. Видно, куда стреляешь, можно даже в прицел не смотреть, трассеры я больше всего люблю.

Или бронебойный, с сердечником. Им легко сразу нескольких завалить, главное, подловить, пока они на одной линии расположатся – бац – и сразу три штуки. Хотя обычно только первый успокаивается окончательно, остальным кому руку, кому ногу отрывает, мерзкое зрелище получается. Потому что шевелятся. И мрецы, и руки-ноги ихние. За день набьешь сотню, а они шевелятся, скребутся, аж тошнит, вечером приходится идти к провалу, чистить, чтобы не скапливались, огнеметиком.

Они на той стороне беснуются, до меня добраться стремятся, а я на этом берегу. И с огнеметом. Плюк. Смесь тоже беречь нечего, Петр ее много наварил. Вот я и не берегу, поливаю щедро. От огня они бегать начинают, не любят огонь, как и любая погань. Туда-сюда, туда-сюда, друг о друга стукаются, в провал проваливаются. Вообще мрецы хорошо горят. Утром, когда прихожу, один пепел остается, да и тлеет еще кое-где. Ими, наверное, печь топить можно. Вот если не думать, что это мрец, а думать, что полено. Надо предложить проект Япету – топить мрецами. Только топить у нас нечего, все на электричестве…

Девять.

И снова в провал. Непонятно, мужик или тетка, старый уже мрец, мумифицированный. В ногу ему, в колено, сразу в ров полетел.

Вчера сорок шесть штук подбил. Из винтовки все, из карабина я по этой погани не стреляю, не достойны они. Винтовкой обхожусь, не скучно.

Тут у нас постоянный пост, засечная черта. Постепенно зачищаем территорию, огораживаемся. Провалы, машины, в домах двери завариваем, ловушки устанавливаем, баррикады. Тут самое важное – чтобы естественно все это выглядело, будто само оно образовалось. Чтобы человеческое отребье не лезло. А погань, конечно, пробирается, но немного. Так что днем вокруг Варшавской разрешается даже немного погулять. Особенно если стрелки на постах.

Порядок. Хоть какой-то.

Был.

До прошлой недели.

Неделю назад к северу от нас проревел торнадо. Небо загустело, почернел воздух, и в молниях и грохоте сатана явил свой разрушительный палец. Серафима отмечала – четыре километра прошел, с востока на юго-запад. Снес два квартала. Ну, и кладбища причесал. Два. Ободрал весь верхний слой. И теперь они бродят. Много, сотни, может, тысячи удивительно хорошо сохранившихся мрецов. И все прут, чуют мясо.

А я их отстреливаю. Возле провала. Улица тут широкая, провал чуть наискосок, глубокий, метров двадцать. Я на кране сижу. Рядом к недостроенному дому прицеплен кран, в кабине оборудован пост. Ничего, уютно, запросто дней пять продержаться – даже диван кто-то втащил, что удобно, – сиди на диване, постреливай.

Провал как на ладони, и едва поганец приближается к краю, я его успокаиваю. С одного, разумеется, выстрела. И летит он в яму. А я в журнал записываю – Япет велит учет производить для научных целей.

Десять.

Сразу двоих, но записываю как одного.

Серафима вчера приходила, стрелять училась. Встала возле провала и давай палить из автомата. Два диска расстреляла, набила кучу, ко мне забралась с довольным видом, учись, говорит, как надо, сразу полсотни штук. Дура. Сегодня тоже прийти грозилась, отрабатывать стрельбу с обеих рук.

Ну пусть приходит, все веселее. Болтает много, анекдоты рассказывает, увлечение у нее такое – анекдоты сочинять. Несмешные, кстати.

Одиннадцать.

Двенадцать, тринадцать, еще два выстрела.

Я высунулся из кабины.

Вспомни Серафиму – она тут как тут. С пистолетами. Вся просто увешана пистолетами, наверное, по-оружейки приволокла.

Рукой мне помахала – и к провалу. Мрецы почуяли, оживились, стали поближе подбираться, а что, в Серафиме килограмм, наверное, пятьдесят, ценный продукт.

Мрецы наступали, Серафима дождалась, пока они не подойдут к краю провала, выхватила пистолеты, заорала что-то воинственное и начала отстрел.

Дура.

Бестолковое занятие – стрелять вот в упор, да еще по почти неподвижным мишеням. Тупой и бессмысленный расход патронов, мне совсем не нравится, один выстрел, один труп, так всегда Гомер говорил.

Я старался сначала всего этого безобразия не замечать, но Серафима развела настолько оглушительно беспорядочную стрельбу, что у меня голова заболела. Даже Папа недовольственно мяукнул. Я плюнул и полез вниз.

Серафима упражнялась. Довольно неуклюже. Старалась стрелять из-за спины, из положения лежа, на звук. Грому много, толку мало.

– Ну как? – поинтересовалась Серафима, когда я подошел. – Шестнадцать штук уже завалила.

– Бестолковое занятие, – сказал я.

– Почему же? Сокращаю численность – это полезно.

– Это бесполезно. Трупов на каждом кладбище по несколько миллионов. Разной степени разложения. На всех патронов не хватит.

– Ты это Япету скажи.

– Я говорил, он не слушает.

– И правильно делает.

Серафима застрелила длинного мреца, никогда таких длинных не видел, две пули ей понадобилось, перерасход.

Неприятно все-таки. Когда они вот, в пяти метрах. И вонь слышно, и зубы видно – ногти, зубы и волосы продолжают расти. У некоторых. Хорошо хоть прыгать не умеют.

– Правильно делает, – повторила Серафима. – Тебя слушать… Неизвестно, что ты за человек пока, чтобы тебя слушать… А правда, что ты с навкой гулял? Говорят, у вас любовь…

Серафима захихикала, мне немедленно захотелось столкнуть ее в ров. Но я только сказал:

– Дура ты.

– Ага, дура… А правда, что она тебя тоже? Ну, типа, любит?

– Я же говорю – дура. Ты дура.

– Ага. Говорят, что она тоскует без тебя. Когда ты уходишь, она на стены кидается. Любовь, точно. Чудовище и красавец!

Едва не замахнулся. Честно, еще бы секунду, и влупил бы ей, прямо в лоб, в лобешник…

– Спокойно, спокойно! Это так трогательно, что я не могу просто.

Серафима снова стала стрелять. Пистолеты дергались у нее в руках, кисти слабые, никуда не годится. Но попадала. В упор любая дура попадет.

Патроны закончились, она спрятала пистолеты и достала револьвер. С коротким стволом, черный. Я позавидовал, сам давно хочу себе револьвер, даже у Петра одна рухлядь, а самоделку не хочется.

А у этой есть.

– Говорят, ты и сейчас к ней ходишь…

Бук. Револьвер звучал совсем по-другому, серьезнее. И убойнее, мрецов отбрасывало на несколько метров, видимо, Серафима подточила пули.

– Говорят, ты ее выкрасть два раза пытался…

– Такие же дуры, как ты, и говорят.

Я разозлился и направился обратно, к крану. Зря она приперлась, только настроение портит. Бестолковая. Все они тут бестолковые, один другого хуже. Но эта Серафима… И чего она ко мне привязалась?

Мяв. Папа мяучил. Громко. Отрывисто.

– Кошака пора кормить, – усмехнулась Серафима. – Скорее, а то он тебе в ботинки нагадит!

При чем здесь ботинки? Нет, все же дура…

И тут же звук. Протяжный и страшный, как будто со всех сторон, и с неба, и из-под земли.

Я остановился. Оглянулся.

Мрецы замерли. Окоченели, как-то головы наклонили. Тоже, что ли, слушают…

Серафима перестала стрелять. Отбежала от провала. Ко мне поближе.

– Опять смерч, что ли… – перезаряжала револьвер. – Вот привязались… Про дожди из мертвецов слышал?

– Нет.

– А они бывают. Шнырь рассказывал. Один смерч разрывает кладбище, труперы вылезают, а другой их подхватывает. А потом они сыплются. Здорово?

– Здорово.

– А правда, что Петр за твой «Эндфилд» предлагал любую пушку, какая у него есть?

– Не «Эндфилд», а «Энфилд», с одним «д»…

– Это ты с одним «д», раз отказался, – перебила Серафима. – Выбрал бы вместо этого старья нормальную пушку, Петька электромагнитный резак сейчас как раз изобретает, можно труперов валить, как серпом по лебеде. И он с двумя «д» – «Эндфилд», по-английски «Конец поля»!

– Какого еще поля?

– Футбольного, что непонятно. Через все поле бьет, отчего и называется. Изучай английский, кошатник.

– Зачем мне английский?

– Как зачем? Есть пилюльки от дурости, а там инструкции всегда на английском. Вдруг повезет найти?

– Сама ты… С двумя «д»…

Папа уже орал. Звук повторился. Громче, даже глаза заболели.

– Что это?! – Серафима побледнела.

– Конец поля!

Звук. Прямо из-под ног.

– Тряс!! – заорал я. – Лежать!

Быстренько лег на бок, натянул противогаз. Серафима выругалась, упала рядом, тоже противогаз нацепила.

Вой не прекращался. Постепенно к этому вою прибавлялась вибрация, словно в глубине под нами выгибалась гигантская пружина. Заныли зубы и остальные кости, вибрация перешла в толчки, и теперь мы подпрыгивали, стукаясь бронещитками и фильтрами противогазов об асфальт.

Под нами побежали мелкие трещины, вой оборвался, толчки тоже оборвались, и тут же грохнуло уже совсем оглушительно. Серафима что-то орала, я поглядел направо и обнаружил, что обвалился недостроенный дом, кран остался стоять, наклонившись набок, и тут же ударила пыль, плотная и почему-то горячая.

Стало темно и жарко, не знаю почему, наверное, из щелей в земле бил горячий воздух. Тряска прекратилась, я вскочил на ноги.

Ничего не видно, пыль, серая, почти синяя, густая, вокруг. Кран по правую руку, точно.

Серафима поднялась, стала отряхиваться и ругаться, она только сегодня почистила комбез, а тут эта пакость…

Движение. В пыли. Что-то темное. Серафима выругалась еще страшнее. Я вскинул карабин.

Серафима выхватила пистолеты.

Еще движение. И еще.

Из пыли показался мрец. И Серафима тут же пустилась стрелять. Плохо! Почти все мимо, мрец заметил нас, захромал быстрее.

Серафима заорала, перешла на автоматический огонь и выпустила очередь. Мрец заплясал под пулями, упал.

– Так вот! – крикнула Серафима.

Еще два. Первого завалила, второй шагнул на меня.

Карабин. С пяти метров. Голову оторвало. Мрец осел. И сразу же движуха. Со всех сторон. Отлично.

– Что это?! – замычала Серафима. – Что?! Почему?!

Она задышала быстро и хрипло. Паника. А может, фильтр давно не меняла. Дура, точно дура. Сейчас…

Слева.

Я заряжал карабин. Винтовку оставил на кране, тащить не хотелось.

Серафима завизжала и стала стрелять. Мимо, мимо, мимо! Патроны кончились, Серафима бросила пистолеты, выхватила другие.

Тряс. Провал завалило. И теперь они здесь.

Серафима стреляла. Плохо, дырявила воздух, косая. Мрецы дергались от пуль и продолжали наступать. Если ускорятся, придется туго, а тут еще эта пыль…

Пистолет замолчал, Серафима лупила из другого, патроны закончились. Мрец кинулся к ней, она завизжала, съежилась и присела, я выстрелил.

Попал.

Серафима задохнулась и содрала противогаз, и тут же втянула жгучую пыль, покраснела, потеряла сознание.

Закинул за спину карабин, забрал у Серафимы пистолеты. Неплохие, с магазинами увеличенной емкости, в каждом по тридцать патронов.

Я отступал к крану. Серафиму тащил за собой, как мешок, за ворот. Стрелял скупо. По коленям. С развороченными коленями они начинают биться, корчиться, мешать друг другу. Пять метров тащу Серафиму, затем стреляю. Не успели еще окружить, повезло. Пять метров, еще пять, еще.

Пыль оседала. Я видел, что их много. Но я уже успел. Забросил эту дуру на противовес, залез сам. Все, здесь не достанут.

Теперь приятное. Отхлестал Серафиму по щекам. Хорошенько, чтобы завтра синяки проявились. Побрызгал водой. Снова отхлестал. Очнулась, промычала что-то протестующее, я добавил. Велел лезть на кран.

Поползла.

Я остался на бетонных плитах. Пострелял еще немного, но бессмысленно, конечно – провал затянуло, и теперь все, что скопились на той стороне, перебрались сюда.

Ладно.

Дождался, пока Серафима спрячется в будке, забрался сам. Серафима валялась на диване, пила воду. Морда у нее была красная, но я с удовольствием отметил, что и синеть уже начинала. Папа сидел спокойно. Не спал, но и не мяргал, в состоянии ожидания.

Снял противогаз. Воздух вонял цементом, известью и какой-то горечью, захотелось пить. Отобрал бутылку у Серафимы, сделал несколько глотков, остальное вылил на голову.

– Сволочь… – просипела Серафима. – Сволочь… Надо тебя к твоей девке посадить… Вместе сгниете, в зверинце. Там вам и место.

Открыл шкаф, достал баллон. Тяжелый. Выставил замедление в минуту, вышвырнул наружу. Баллон звякнул и задребезжал, покатившись по асфальту.

Через минуту зашипело, газ стал растекаться по окрестностям. Хороший газ, тяжелый и текучий. Я ждал. Еще через три минуты проскочила искра, и под нами разлилось широкое огненное озеро.

Мертвецы горели, они же хорошо горят. По пояс в огне бродили живые факелы. Тоже, в общем-то, красиво.

Я столкнул Серафиму на пол, устроился на диване поудобнее и стал стрелять.

Сорок четыре. Скука, скука.

## Глава 2. Бросок на Запад

Япет приказал явиться. Но не в кабинет. Обычно он в кабинете беседует, а сейчас к Доктору велел, уровнем ниже. К Доктору так к Доктору, мне сказали – я пошел.

Смердило у Доктора. Как-то… Пельменями. Точно, пельменями.

И на столах четверо лежали, прикрытые пленкой. Дохлые. А Япет у стены сидел, на скамейке. Кивнул, я сел рядом.

Япет он и на самом деле старик, настоящий, я таких и не видел никогда. Морщины, нос длинный, на руках пятна стариковские, пальцы длинные, сухие и волосатые. Раньше все люди такие были. Дряхлели, умирали сами по себе. Вокруг одни старики, я видел фотографии, молодых на них вообще нет почти. Сейчас по-другому, все помолодело. А у Япета даже колени хрустят – он шагает, а колени хрустят, того и гляди рассыпаться начнет, палку использует, чтобы раньше времени не развалиться.

Само собой, на поверхность Япет почти и не кажется. Это понятно, что ему на поверхности делать – он там и получаса не продержится, поверхность для молодых, для нас. Хотя некоторые, ну тот же Петр, рискуют. Но Петр в хорошей форме, мне с ним, наверное, не справиться, ну если без оружия, конечно.

Минут пять молчали. Доктор курил, Япет жевал карандаш, я на столы поглядывал. При чем здесь эти трупы? Или я вчера кого не того поджарил? Серафима уже донесла бы, я ее видел, вся синевой светится…

А может, из-за самой Серафимы. Нажаловалась. Что я ее поколотил. А я ее не просто поколотил, я ей сначала жизнь ее бессмысленную спас, а затем уже поколотил. Она мне должна, если бы не я, ее бы уже где-нибудь в подвале доедали…

Почему все-таки к Доктору? Прививки рано еще делать, а насчет остального можно было легко в кабинете побеседовать.

Значит, все-таки трупы.

А если трупы, то чего молчать? Нет, Япет старик, конечно, мудрый, но все эти его воспитательные паузы…

Я выразительно вздохнул и сразу же еще более выразительно зевнул, ноги вытянул.

Япет достал книжку и прочитал без выражения:

– Есть люди, есть нелюди. Твари, двигающиеся сквозь мир лишь попущением Божьим, шлак, ходячие язвы. Отсеки их, чтобы не повредили они малым сим…

Посмотрел на меня.

– Так?

– Так, – ответил я. – Отсеки. То есть отсечь надобно. С полной безжалостностью, под самый корень. А потом еще порохом. Или каленым железом. Чтобы зараза не распространилась. Вот вы пальцы отмораживали?

Я люблю неожиданные вопросы задавать, это с него мудрость сбивает. Вроде бы мудрый-премудрый получается, а пальцев не отмораживал. А я ему напоминаю – есть, мол, и другая правда, более правдивая.

– Нет… – растерянно сказал Япет.

– Вот видите, – вздохнул я. – А если бы отмораживали, то знали бы. Начинает палец чернеть – тут его и надо отпиливать. А если не отпилить, то и рука начнет загнивать, и человек целиком сгинет из-за какого-то бестолкового пальца. Чем раньше вжик, тем здоровей мужик.

Япет закашлялся, бедняга, это все от курения, пагубное пристрастие.

– А вы что, думаете, что не надо отсекать? Пускай загнивает?

– Да нет, надо, наверное… Просто…

Я сделал оловянные глаза, пялился совершенно бессмысленно. Япет стал читать дальше:

– Есть люди, а есть нехорошие люди, помеченные тьмой, соблазняющие малых сих… Да… Имя им легион, грешники, падшие черные овцы. Узнать черную овцу легко, узнай ее по делам ее. И да будет тверда твоя рука, вырежь ее из стада, ибо если будешь мягок и пустишь в сердце свое ложное добро, скоро и остальные овцы покроются паршой, и вынужден ты будешь забить их всех…

Япет посмотрел на меня.

– Правильно?

– Правильно, – ответил я.

Япет вздохнул. Постучал пальцем по обложке.

– А что, вам что-то не нравится?

Старик пошевелил бровями, седыми и кустистыми. Ну и пусть себе шевелит. Я на эту книжку, между прочим, почти неделю потратил. Сидел за машинкой, набивал, набивал, все пальцы чуть себе не протер. А еще месяц до этого сочинял. То есть вспоминал, что мне Гомер рассказывал. Чтобы даром не пропало, чтобы опыт передать. Раньше древние всегда вот так и делали – чуть какой опыт накопится – они сразу книжку сочиняют. Чтобы потомкам перешло. Вот и я. Вспомнил, записал. Опыт. Наследие, вроде.

– «Наставления в Правде», – прочитал Япет. – Однако…

– А что? Наставлять надо только в правде, во лжи не наставление получается, а растление душ сплошное.

– Но у тебя тут… – Япет обмахнулся книжкой. – Выжечь, вырезать… Да не дрогнет рука, да не иссякнет усердие…

– Ну да, – опять согласился я. – Да не иссякнет, это само собой. У меня усердия на восьмерых хватит.

Это, наверное, Серафима. Она передала, вряд ли Шнырь стал бы. Серафима, она меня не любит.

– А Облачный Полк? – спросил Япет.

– А что Облачный Полк?

– Ты пишешь: «Затрубят златокованые трубы, и подастся твердь, и сойдет вниз, сияя алмазной броней, Облачный Полк, и побежит погань…» Ну и так далее.

– Все так и будет, – кивнул я.

– А тебе не кажется… – Япет почесал бороду. – Не кажется ли тебе, что ты внушаешь вот этим… Необоснованные надежды?

– Лучше необоснованные надежды, чем обоснованная безнадежность, – твердо сказал я.

И красиво, Гомер учил выражаться красиво, мужественный юмор помогает в бою, так он всегда и говорил.

Япет запутался в бороде пальцем, уставился на меня, как волк на волкера. Приятно. Они все тут думают, что если я из Рыбинска, то и дикий совсем. А я не дикий, я способный. Я времени зря не терял, развивался. И книжки разные читал, и с людьми разговаривал, тут есть с кем поразговаривать, взять безногого – говорун лучше не придумаешь, как говорит – заслушаешься, мозг затрясется. Правильно, с оборотами разными, как раньше люди говорили, вот если бы ему пальцы вовремя отрезали, сейчас бы бегал как новенький.

– И ты в это веришь? – спросил Япет.

– Да.

– Что воды разойдутся по мановению руки? А облака изменят свой бег?

Доктор кашлянул.

– Чего? – не понял я.

– Вера – это прекрасно, – сказал Япет. – Она всем миром двигает…

– Точно.

– Понятно, – Япет оставил бороду в покое и книжку мою в покое оставил. – Понятно все. А как вообще?

– И вообще нормально, – ответил я. – Вчера зачистили третий выход, вынесли двух шейкеров. Еще какая-то дрянь объявилась, не успели, сбежала. Проверили секретки, ловушки насторожили, все как полагается. Патронов много ваши расходуют, стреляют почем зря, а это нехорошая привычка, сами знаете. Вы им скажите, а то они меня не слушают.

– Кто у тебя?

– Серафима и Шнырь. Проныра то есть. Вы же знаете…

– Знаю? Наверное… Как они? Вообще?

Про Серафиму и Шныря он каждый раз спрашивает, а я ему каждый раз отвечаю. Почти всегда одно и то же.

– Так они. Совсем бестолковые, а бить их нельзя…

– Да, – кивнул Япет, – бить нельзя…

Бить их нельзя, это их может обидеть. А то, что они суются куда не следует, то, что голову в любой момент им снести могут, это их не обижает.

– Бить человека нельзя, ему и без битья плохо живется, – сказал Япет поучительно. – Но я с ними поговорю. Чтобы дисциплина была, ну, и… И дисциплина. Как с четвертой базой?

– Работаем. Сделали четыре ходки. Продовольствие, вода, патроны, лекарства, все как надо. Готовимся помаленьку. Сами знаете, времени мало, работы много. А тут еще эти смерчи. Кладбища расковыряли, мрецы лезут, как тараканы по осени, я вот целую неделю на кране просидел. А Серафима…

– Что Серафима?

Хотел я на вчерашнюю ее глупость пожаловаться… Но не стал. Получается, что я на девчонку жалуюсь, тьфу.

– Серафиме надо больше в стрельбе упражняться, – сказал я. – Она сплетница и склочница, а стрельба от этого помогает.

– Ладно, я ее направлю.

– Направьте, направьте.

Мы готовимся к Броску На Запад. К БНЗ. Это самое важное. От этого зависит будущее, Япет прямо так и говорит. Там, на Западе, все. Техника, лекарства, оружие, склады. Здесь запасы уже истощаются, все, что нашли, уже подобрали, разграбили, сожгли, а там…

Там всего много.

А еще там ответы на вопросы. Которые гораздо важнее оружия и антибиотиков. Вот и готовимся. Пробраться туда. Нет, некоторые одиночки там уже побывали, но толком рассказать ничего не смогли. То ли недалеко заходили, то ли мало видели. Надо хорошо проникнуть, плотно, массированно, взять Запад за жабры… Бросок, короче.

Хотя с кем бросаться, я, честно говоря, не вижу – народа на Варшавской много, но все это не тот народ. По большей части. Есть человек пять, если Петра считать, крепкие мужики. И стреляют неплохо. Но уже не очень быстрые. Здесь, на Востоке, это решающей роли не играет, на Западе такое не пройдет. Между жизнью и смертью всегда полсекунды.

А остальные… Небоепригодные особо. Расслабленные. Что Серафима, что Шнырь, что остальные. За МКАДом дня бы не продержались. Отдыхать любят, ноют все время, без завтрака на поверхность не выбираются. У них пинг-понг даже есть. Внизу, в кают-компании. Стол, ракетки, шарики. Я как первый раз увидел, думал, болезнь какая. Дрыгаются, пыхтят. Потом я уже понял, что так оно и должно все быть. С пинг-понгом. Человек прошел через дебри для того, чтобы играть в пинг-понг, греметь на гитарах и рисовать картины. И в пинг-понг я выучился, причем довольно неплохо, картины теперь рисовать начну, точно. Но все равно, при подобном воспитании и общей расхлябанности думать о походе на Запад рано. Далеко не уйдем. Но все равно готовимся, базы создаем, пути разведываем. Одно непонятно – что искать там, на Западе? Мне кажется, что Япет сам толком не знает.

– Времени мало… – Япет грыз карандаш. – Мы даже не знаем, сколько. И есть ли оно вообще…

– Есть, – уверенно сказал я. – Нас без времени бы не оставили. Часы-то тикают, значит, время есть.

– Ну да, – улыбнулся Япет. – Петухи кукарекают, солнце восходит… Это серьезно. Гораздо более, чем тебе кажется. Ты же знаешь, мы туда последние два года пытаемся пробраться. А четвертая база совсем рядом с Фианом…

– Да не переживайте вы, – довольно нагло перебил я – это оттого, что тоже распустился. – Все пройдет нормально. Там на самом деле рядом, в бинокль видать. Спокойно сходим в этот ваш Фиан, посмотрим, что там, как там. Это ведь и не Запад почти.

Япет вздохнул. Головой покачал.

– И ты туда же. А ты знаешь, что мы туда двоих посылали? И оба не вернулись?

Япет попытался придать голосу тверди, не получилось, не Гомер. Конечно, не Гомер.

– Так это когда было-то? – сказал я. – Сколько времени прошло? Три года? Четыре? Вы не переживайте, я там пройду. Я куда хочешь пройду, никто меня не остановит. Только этих ко мне не цепляйте, а? Пройду. Только без Серафимки и без Шныря. Потому что они… Они бестолковые! И только мешаются. Вы меня от них на месяц освободите – и я вам и в Фиан, и куда хотите…

Доктор закашлялся. Они начали переглядываться, и я вдруг окончательно понял, что они меня сюда не просто так пригласили. Дело есть у них.

И Япет сказал:

– Мы как раз по этому поводу.

– В Фиан? Могу хоть завтра.

Действительно, могу, надоело сидеть тут без толку, в стрельбе практиковаться, жир накапливать, в стрельбе я и без этого мастер, а от жиру мысли ненужные заводятся, ну их.

– Как раз по этому поводу, – повторил Япет. – Доктор, покажите.

Доктор поменял папироску, направился к столам.

– Ослябя. Хват. Перебор.

Доктор закурил, втянул дым, жадно держал в себе, не выпускал. От нервов курит. Хотя они все тут курят, лохматая Серафима и то. Поганая привычка, несомненно.

– Ослябя.

Доктор сдернул черную пленку.

Ослябю я не очень хорошо знал. Здоровый мужик, нечего сказать. Весь стол занимает, руки свисают. Глаза выкипели.

– Хват.

Та же картина. Кожа красная, в желтых гнойных волдырях. Но странные волдыри какие-то.

– Перебор, старший группы.

Перебор, он на аккордеоне играл. Теперь не поиграет.

Четвертый. На крайнем столе. Про четвертого Доктор ничего не сказал. Безымянный герой, что ли?

Япет уселся на раскладной железный стульчик, расположил перед собой такой же раскладной железный столик, разгладил карту.

– Вот тут их нашли, – ткнул карандашиком. – Одежда цела, оружие, а сами… Изнутри будто сварены.

– А четвертый? – спросил я.

Доктор поглядел на Япета, тот кивнул. Доктор сдернул пленку.

Четвертый был голым. Совсем.

– Перед группой Перебора стояло задание проникнуть… – Япет замолчал. – Вот сюда.

Он отметил на карте. Запад. Ближний Запад, но все равно…

– А почему…

– Не перебивай, – сказал у меня из-за спины Доктор.

– Хорошо.

– Ты, наверное, заметил, что этим летом жарко, – Япет вытер лоб, точно и здесь жарко было, а тут не жарко, скорее прохладно. – Аномальная жара. И аномальное количество смерчей.

– Заметил.

– Возможно… – Япет пожевал карандаш. – Мы предполагаем, что это… Не совсем природные явления.

Интересно, подумал я, а он хоть раз настоящий смерч видел? Вблизи? Когда по воздуху летают тяжеленные старинные грузовики, а дома складываются, как картонные коробки? Вряд ли. Не совсем природные… Это что, смерчем управляет кто-то? Вряд ли смерчем реально управлять.

Подумал я, но промолчал.

– По нашим данным, вот здесь, – Япет ткнул карандашом в Запад. – Вот здесь, да… Раньше располагался центр управления погодой. В этом районе. И не исключено, что кто-то взял его под контроль. Перезапустил. Мы предполагаем, что там, в районе зоопарка, расположилась колония выживших. Причем большая и технически продвинутая. Отряд Перебора должен был установить контакт.

Я взглянул на Перебора и на его группу. Контакт явно не пошел им впрок.

– Команда должна была вернуться четыре дня назад. Но не вернулась. По маршруту отправили поисковый отряд…

Поисковый отряд. Чтоб у нас за кем-то поисковый отряд отправили – небывалое дело, наверное, на самом деле что-то важное.

– Два дня назад поисковый отряд наткнулся на группу Перебора. И на четвертого.

Четвертый.

– Поближе подойди, – сказал Доктор.

– Зачем? Что я, мертвяков не видал, что ли…

Япет вздохнул разочарованно, я подошел. Здоровый. Здоровый вареный мужик…

Не вареный. Глаза не выкипели, кожа цела, дырка на груди. Прямо в сердце. Значит, убили. Белобрысый какой…

– И что? – не понял я.

– Они рядом лежали. Друг от друга. Метрах в десяти. Эти…

Доктор указал на наших.

– Эти сварились, а этот нет. Не кажется странным?

– Ну… Может, он… Огнеупорный.

– Обычный. А пуля…

Доктор закрыл тело.

– Пуля выпущена Перебором. Мы предполагаем, что чужой каким-то образом убил наших, но Перебор успел застрелить его самого.

Отлично. Все друг друга убили. Лучше не бывает.

– И как же он… – я кивнул на чужака. – Каким оружием?

Япет сунул руку в карман, достал коробочку. Черную, с синим экраном.

– Это ей, что ли?

– Это навигатор, – сказал Япет.

– Что? – не понял я.

– Навигатор. Мы предполагаем, с помощью него управляют спутником. Правда, похоже, он не рабочий, пуля задела. Но, наверное, нетрудно его починить.

Ну да, спутники. Навигаторы. В небе болтаются спутники, на них мертвецы, очень весело, плюют нам на голову.

– Зачем нам управлять спутником? – спросил я.

Я вообще очень плохо знал, что из себя спутник представляет, что он там в небе делает. Да и не верил я в эти спутники, если честно.

– Видишь ли… – Япет почесал бороду. – Это…

Он кивнул на тела.

– Это, скажем, не первый случай.

– То есть? – опять не понял я.

– То есть шестой, – ответил за него Доктор. – За последние полгода. Шестеро сварились. На ровном месте. С этими уже девять.

– Ага, – я почесал голову. – Наши сварились, а этот не сварился, и теперь вы думаете, что он управляет спутником?

Доктор и Япет промолчали. Считают.

– А спутник-то при чем? Он, что ли, сжег?

Япет сделал задумчивое лицо.

– Понимаешь, Дэв… – опять стал бороду трепать. – Мы считаем, что спутник – это как раз часть погодной установки. Те, кто нашел, как им управлять, используют его как оружие…

– А я при чем?

Япет сунул руку уже в другой карман. Сейчас он покажет мне, при чем я. Листок бумаги. Карта.

Самодельная.

– Если это оружие и если чужой мог им управлять, то… То сам понимаешь.

Понимаю. Таким спутником что хочешь выжжешь. Кладбище, например. Спалить – и уже никто не поднимется. Да все, что угодно! Можно здорово территорию зачистить…

– Этот человек отмечал свой путь, – сказал Япет. – Откуда он вышел и куда направлялся.

– И откуда он вышел?

И снова Япет ткнул в карту. В ту же самую точку. В зоопарк.

– Совпадение более чем странное. Угрожающее. В случае, если эта община настроена к нам враждебно, придется принимать особые меры… Нам нужна информация. Что и как. К сожалению, у Перебора ничего не получилось…

– А почему я?

– Метко стреляешь и быстро бегаешь, – довольно грубо ответил Доктор.

– Сложная ситуация, – вздохнул Япет. – Смерчи вскрыли кладбища, приходится много времени проводить на поверхности, все люди заняты. А если этот спутник зависнет над нами…

Придется переселяться под землю. Окончательно. Окрысиваться.

– Это опасно, – сказал Доктор. – Ты можешь отказаться.

Это он специально. Чтобы я не отказался. Даже обидно. Я бы и так согласился, на кране сидеть надоело просто до невозможности.

– Задание чрезвычайно сложное, – Япет взял меня за руку. – Но не невыполнимое – на Запад люди проникали неоднократно. А этот чужой человек… Он смог пробиться к нам. Твоя задача – добраться до места. Только добраться. Провешать путь, составить свою карту, отметить ночлеги, отметить опасности. Посмотреть. Ничего и никого искать не надо, просто посмотреть. И сразу обратно. Ясно?

Ясней не бывает.

– Больше ничего не предпринимать, – это сказал уже Доктор.

– Добраться до зоопарка – и все?

Доктор и Япет кивнули.

– И все? – спросил я с разочарованием.

Доктор затушил папиросу о ладонь.

– Это не так просто…

– Ерунда, – отмахнулся я. – Если прошел этот белобрысый, пройду и я. Туда-обратно. Все просто.

– Хорошо, – Япет улыбнулся. – Если вдруг по пути…

– Конечно, – я улыбнулся в ответ. – Если опасность будет непреодолимой, я поверну. Обещаю.

Я поднялся.

Япет поглядел на меня с вопросом. Ну да, понятно.

– Гораздо лучше, – сказал я. – Доктор считает, что динамика налицо.

– Прямо так он и считает? – с недоверием поинтересовался Япет.

Доктор промурлыкал неразборчивое.

– Да, точно, – сказал я. – Она крысу приручила.

– Крысу приручила?

Я кивнул. Алиса действительно приручила крысу. Не знаю, каким боком там крыса оказалась, но Алиса ее приручила. Теперь откармливает. Надеюсь, что просто, без целей. Здоровая уже крыса, наглая. Вчера заходил, а она на меня так смотрит… Недружелюбно.

– Ладно…

– Она безвредная совсем, – сказал я. – Алиса то есть. Клетка крепкая, я сам каждый день проверяю. Можно, если хотите, двойную сделать.

Япет молчал. Доктор курил.

– Безвредная… – повторил я.

– Ничего себе безвредная, – Доктор выпустил под потолок дымное кольцо. – Скольких она там? Или уже забыл?

Я не забыл. Темные коридоры убежища на Варшавской, люди мертвые. Много мертвых. Темнота, звуков никаких. Но она ведь…

Я хотел сказать, что Алиса не виновата. Настоящая Алиса, она веселая. Хорошая добрая девушка, сколько раз мне жизнь спасала. А потом это чудовище… Ведь с каждым могло случиться. Она на самом деле не виновата. Она мне уже почти…

– Она изменилась, – сказал я. – Ее можно вылечить, Доктор сказал, что никаких видимых изменений…

– Это потому, что определить не получается, – заметил Доктор. – Но она не изменилась. Ты видел прутья клетки? Она их вырвала почти с мясом. Это существо… Она уже не Алиса. И уже не человек, Япет прав. И она опасна, ты не можешь этого отрицать.

Но я отрицал.

– Она даже полезная, – продолжал я. – В том месяце один в рогатку влетел, лепешка осталась. А сейчас уже ходит, как новенький почти. Это же неправильно вот так ее…

– Да не собираемся мы ее ликвидировать… – сказал Япет устало. – Можешь не переживать. Только без толку все это.

– Ничего не без толку.

– Ну, – Доктор выпустил дым. – Конечно, на нашем техническом уровне сложно делать прогнозы. Вот если бы хороший микроскоп, должное оборудование…

– Она не человек, – напомнил Япет.

Доктор пожал плечами.

– Это еще не доказано.

– Не доказано… – усмехнулся Япет. – Ладно, иди. Нет, постой. Тут некоторые говорят…

Япет замялся.

Все же он очень стеснительный старик. Другой бы уже несколько раз на меня наорал или за уши оттаскал бы за непочтительность, а этот ничего. Улыбается, сомневается. Нет, он наверняка не зря в руководителях, руководитель должен сомневаться, но строгости ему чуток не хватает. Без строгости вожаку нельзя.

– Вот я слышал, что ты… Как бы это сказать… Предлагал Серафиме какие-то зажимы…

– Вериги, – подсказал я.

– Да, вериги. Ты считаешь, что это благо? Ну, все вот эти ущемления? Цепи, колючая проволока…

– Да никакой проволоки! Это только совсем праведные могут проволокой обматываться! А для начинающих как раз вериги, я могу показать…

– Не надо! – Япет вздрогнул. – Я в общих чертах представляю…

– Это очень полезно. Укрепляет здоровье, причем очень сильно, если хотите, я вам тоже сделаю…

– Готовься к выходу, – оборвал меня Япет. – Завтра. Выйдете прямо с утра…

– Выйдете? А кто еще? Только не Серафима! Она вообще…

– С тобой пойдет Курок.

Удачный день.

## Глава 3. Поход

Запад чувствуется. Чем ближе к Центру, тем сильнее. Сизота там будто сгущается. И вообще…

Мне даже смотреть туда не хочется. А Курку, наоборот, интересно. Едва на рельсы выбрались, сразу стал туда пялиться. Хотя чего там особо выглядывать, дым и есть дым. Вообще этот отрывок пути, от выхода до моста, стоило пройти побыстрее, здесь ближе всего к Западу, всего несколько сотен метров, нечего раньше времени соваться.

Но Курок не торопился.

Лениво так шагал, жевал гудрон. Тут многие жуют. Дрянь, даже если правильно сварить, зубы застревают. И чернеют, у Курка черные.

Вот уже почти три километра я думаю, зачем его ко мне прицепили. Этого увальня. Я с ним почти не знаком, пару раз в коридорах пересекались. Ничего про него не знаю, вообще, кажется, он технарь. Народа у нас мало, а все равно разобщение. Как раньше.

Хотя нет, уже знаю много. Все время жует, курит и рыгает. Омрачает путешествие. Только я начинаю о чем-нибудь возвышенном думать, как он сразу за свое. То икает, то рыгает, то черной гудронной жижей плюется.

Снаряжен кое-как. Шлем к поясу пристегнут, на голове берет, под беретом волосы. Длинные, чуть ли не до плеч, грязные, кое-где свалявшиеся в косички, смотреть противно, из-под берета все время вываливаются, как толстые черные пиявки.

Болтает еще, не замолкает.

– Груздя помнишь? Он рассказывал, что видел, вообще убьешься. Действительно, редкое зрелище, слышь?

– Слышу.

– Он видел их. Здесь.

Курок подпрыгнул на рельсе.

– Здесь.

– Кого?

Хотя я знал кого, Курок мне уже сообщил, еще с утра. Про сумеречных тварей. Сумеречников. Сумраков. Тех, про кого слышали все, но никто не видел. А те, кто видел, уже рассказать не могли. Легенды подземелий. Почему все придурки с черными зубами так обожают легенды подземелий?

– Он шагал к Варшавской оттуда…

Курок указал в сторону моста.

– И почти в этом месте был, как вдруг смерч. Просто ниоткуда возник, вот как позавчера, только с гвоздями…

Смерч с гвоздями, или с железками какими – легко опознать по молниям. Лучше от молнистого подальше, конечно, держаться, даже не подальше, а поглубже, чуть зацепит – в фарш перемелет.

– Груздь сразу дренажку заметил, туда забился. А смерч что-то застоялся, над поездом работал, пыль потом потекла, Груздь противогаз надел и уснул от этого. Проснулся, уже когда солнце заходило. И сразу увидел – как они появляются. Сумраки. Они прямо из стен появились, вдруг. Приволокли одного дядьку…

– Курок, – перебил я. – Я всю эту дрянь не намерен слушать…

– Знаешь, Дэв, мне пофиг. Намерен ты, не намерен. Не намерен – прыгни в люк. Можешь не слушать, твои проблемы. Меня мама в детстве в скороварке хранила, чтобы не сожрали раньше времени. И один раз с другой кастрюлей перепутала. Я вообще дурак, сам понимаешь, мне ерунду молоть можно. Вон там…

Курок указал в сторону запада.

– Там их территория. Эти сумраки – они только внутренними органами питаются. Сердце, печень, легкие… И за этим сюда ходят, у себя они всех людей уже сожрали…

Курок вдруг замолчал. Пожал плечами, посмотрел направо, выплюнул гудрон, достал папиросу.

– Раскаркался что-то… Знаешь, отчего эта гарь?

Курок понюхал воздух.

– Это земля горит. Вокруг все горит, и скоро до нас доберется. Тогда-то конец света и наступит. Однозначно.

– Это просто лес горит, – сказал я. – Жарко, вот и горит. Такое часто случается.

– Весь мир выгорит, – не услышал меня Курок. – Когда очень горячо, даже воздух начинает гореть. Воздух кончится, и мы все задохнемся.

Последнее Курок произнес с каким-то удовольствием.

– Сейчас обкусанный поезд начнется, – сообщил он. – Вона. Три недели назад еще необкусанный был, а на прошлой неделе уже обкусанный.

Поезд действительно показался, и последний вагон срезан, точно его скусил кто-то большой, зубастый. Курок наклонился и поднял горсть блестящих гвоздей. Откуда гвозди? Ну, когда головастики из туч, или кровавый дождь, или снег летом, я понимаю, как это происходит. А гвозди…

Мертвецы еще падают, а люди варятся вкрутую.

– Я же говорил! Это тут и произошло. Вот прямо на этом месте… а, плевать, прыгни в люк…

Двинулись вдоль состава. Не только последний вагон был скушен, но и остальные раздерганы, хорошенько над ними поработал. Кто-то.

Курок продолжал про сумраков.

– Сумрак он тоже когда-то человеком бегал, только с некоторыми отличиями. Некоторое генетическое отклонение, пальцы на руке всегда срастались, и кости гнили, и кожа гнила. Раньше это лечили, а потом перестали, неразбериха началась. А кости у них все болели и болели…

Добрались до моста. Две железные дороги пересекались, наша уходила к центру, другая текла на запад и северо-восток.

– Вот здесь их больше всего и встречается, – Курок ткнул пальцем. – Именно вот под этим мостом. Они мясо любят… Знаешь Шныря? Он сома поймал. Подземного, само собой. Достал из этого сома пузырь, надул его горячим дымом, а снизу крысу привязал, не придурок ли?

Голова заболела. Сильно. Думал избавиться от скуки и Серафимы. От Серафимы избавился, теперь Курок есть. Еще лучше, еще веселее.

Сползли по насыпи. Под мостом стояла древняя ручная дрезина, с колесами, с рычагами, свеженькая.

– Ух ты! – Курок ткнул пальцем. – А я думал, сказки! А она существует…

Он тут же поспешил к тележке, забрался на нее и начал дергать за ручку. Дрезина принялась издавать восклицательные звуки, чрезвычайно пронзительные и живые, мне страшно даже как-то стало.

– Это она, адская телега! – орал Курок. – На ней черти грешников прямо в ад забирают!

Идиот какой-то.

Сколько мечтал о настоящем деле и вот домечтался. Иду в зоопарк с придурком. Отлично. С другой стороны…