# Убийство на улице Фельмана

Гоар Маркосян-Каспер, Калле Каспер

Детективные романы Гоар Макосян-Каспер и Калле Каспера созданы в жанре классического детектива и связаны общими героями: писатель Кару при содействии жены-переводчицы Дианы помогает двоюродному брату-полицейскому расследовать преступления, свидетелями которых волей случая оказывается.

Дом № 37 по улице Фельмана, в котором проживали Кару – писатель Калев и его супруга-переводчица Диана – стоял в самом центре города, относился к категории престижного жилья. На заседании квартирного товарищества случилось несчастье – неожиданно упала и на глазах у всех умерла хозяйка квартиры № 20 Ану Туксам. Для большинства причина ее смерти – сердечный приступ. Но только не для Дианы. Почему, отчего, с какой стати ей сразу же подумалось, что это убийство?

– А что, – сказала Диана, – выглядит неплохо.

Калев поправил очки жестом, уже успевшим стать машинальным, с тех пор, как месяц назад его угораздило погнуть дужку, заснув в очках средь бела дня на диване, те при каждом наклоне головы сползали с переносицы, не встречая на тонком, прямом носу никаких препятствий. Поправил очки, чуть задрал голову и огляделся.

Невысокие, в рост среднего даже не эстонца или иного северянина, а южного человека стены и сходившиеся под тупым углом половинки потолка были оштукатурены и выкрашены в белый цвет, а окаймлявшие перекрытие доски в темно-коричневый, как и подпиравшие невесть что, асимметрично разбросанные по территории чердака квадратные столбы. Не совсем ровный пол покрывал линолеум в разводах рыже-бежевых тонов. Картину дополняло маленькое, четыре стеклышка в тонкой раме, окошко в фасадной стене прямо под потолком, несмотря на прохладную погоду, открытое настежь.

– Да, неплохо, – согласился он. – Только влетело в копеечку.

– В любом случае, в итоге выйдет дешевле, чем арендовать всякий раз зал.

– Пожалуй.

Квартирное товарищество дома номер 37а по улице Фельмана праздновало небольшое новоселье: после того, как целых два года собрания проводились в арендованном актовом зале находившейся не так далеко школы, кого-то из жильцов осенило, решили привести в божеский вид чердак и заседать там. И вот… Купили даже стулья, белые пластмассовые, для дач или уличных кафе, по случаю окончания сезона с изрядной скидкой, к ним еще три стола, на одном разложил бумаги кто-то из членов правления, на двух других стояло несколько откупоренных бутылок и полсотни одноразовых стаканов, кто раскошелился, непонятно, денег на выпивку не собирали. Товарищи по несчастью, как их называла Диана, имея в виду постоянную нужду в каких-то ремонтных работах, дом, хотя и добротный, был построен давно, во времена первой эстонской республики, и приходилось то менять трубы, то революционизировать устаревшую систему отопления, то благоустраивать двор, то перестилать крышу, последнее, еще только в планах, как раз сегодня и предполагалось повести об этом речь, товарищи по несчастью, а, может, и по счастью, поскольку при всем при том квартиры в доме ценились высоко, почти самый центр, и постройка крепкая, надежная, не теперешним чета, так вот товарищи или, если угодно, члены товарищества, входили по одному, по двое, собирались группками, разговаривали или садились на какой-нибудь стул у стенки и молча ждали руководящих указаний или хотя бы явления руководителя. Но председателя все не было, кто-то предложил разливать без него, так и сделали, а поскольку Эстония не та страна, где дожидаются, пока произнесут тост, а, наоборот, предпочитают обходиться без лишних затяжек, то, разобрав стаканы, все начали потихоньку к ним прикладываться. Супруги Кару, молча чокнувшись, тоже пригубили, Диана нашарила стул и села, а Калев высмотрел соседа, с которым собирался посовещаться насчет постоянного интернета, и отошел с ним к дальней стене. Некоторое время Диана наблюдала за мужем, за тем, как он невольно сутулится и вытягивает шею, чтобы «снизойти» к относительно низкорослому собеседнику с высоты своих метра девяноста, как улыбается почти незаметной, снисходительной улыбкой, как морщит непомерно высокий лоб, с которого еще и отбрасывает поминутно назад слегка прикрывающие его волосы, расчесанные на косой пробор… Одет он был буднично, в старые джинсы и просторный свитер, насколько симпатичен, судить она не умела, для нее да, для других – бог весть, но что умен – видно за километр, и приятно сознавать, что не только ей… Потом она отвернулась и стала разглядывать собравшихся поблизости от нее обитателей дома, одних она знала не только в лицо, но и по именам, других весьма смутно, нашлось и два-три человека, которых, как ей казалось, она видела впервые в жизни… впрочем, это могло быть и не заблуждением, а самой что ни на есть реальностью, ведь собраний она своим присутствием почти не удостаивала, Калев обычно ходил на них один, поскольку собственником числился он… Наконец открылась дверь, появился председатель, удивленно вскинул брови, увидев вино, потом взял стакан и разразился тостом, так, ничего особенного, четыре с половиной слова, за «актовый чердак» или что-то еще в этом роде. Присутствующие дружно приподняли свои, как выразился самодеятельный тамада, «бокалы» и поднесли их к губам. Допив вино, Диана потянулась к ближайшему столу, намереваясь поставить на него пустой стакан, и услышала за спиной грохот… нет, мягкий звук падения, что-то грузно шлепнулось на пол. Поехал стул, столкнулся с другим, кто-то коротко взвизгнул. Диана обернулась. В двух шагах от нее неловко распласталась на полу… коричневый костюм, как нарочно надетый, гармонировал с бежево-рыжей расцветкой линолеума, фу, одернула себя Диана, как не стыдно!.. распласталась на полу хозяйка квартиры номер 20 Ану Туксам, та самая, которая предложила разливать, а, скорее, скомандовала, она была самой властной особой в доме и вечно вылезала первая со своими советами-указаниями, может поэтому сейчас, когда она лежала на спине, неудобно повернув голову набок и раскинув по полу недлинные волосы цвета картофельных очисток, как тут принято этот колорит называть, или, как предпочитала выражаться Диана, оттенка дубового паркета, остальные хоть и столпились вокруг, но стояли столбом, не пытаясь что-либо предпринять… Ну и ну, тысяча чер…нильниц, как выражается Бальзак, а, вернее, его переводчики, к сожалению, прочесть мэтра в оригинале Диана не могла, французским она не владела… О чем ты думаешь?! – сказала она себе, продолжая тем не менее стоять на месте… она сама не помнила, когда вскочила… и тупо глядеть на костюм или волосы, а может, на паркет, непонятно.

Столбняк длился не меньше двух минут, так, по крайней мере, Диане показалось, подобные ситуации имеют свойство как бы останавливать время, ужасные мгновения в отличие от прекрасных вполне способны превращаться в часы, наконец молодая фифа с четвертого этажа направила указующий перст на председателя, растерянно взиравшего на распростертое у его ног довольно крупное тело, и выкрикнула не допускающим возражений тоном:

– Что вы стоите?! У человека сердечный приступ! Вызовите «скорую»!

Этот поставленный хоть и дистанционно, но уверенно диагноз слегка разрядил обстановку, председатель поспешно потянул из кармана мобильник, собравшиеся зашевелились, задвигались, сын принявшей горизонтальное положение дамы слегка наклонился и неуверенно позвал «мама», не получив ответа, наконец из задних рядов пробилась вперед жительница соседнего подъезда, женщина в высшей степени сердобольная, и опустилась на колени рядом с упавшей… павшей, невольно подумала Диана и опять пристыдила себя, в конце концов то, что она недолюбливала властную Ану, еще не причина…

– Пульса нет, – испуганно сказала сердобольная женщина по имени Линда.

Все опять застыли.

– А дышит? – спросил кто-то из задних рядов.

Линда чуть отодвинулась, приглядываясь.

– Может, надо сделать искусственное дыхание? – предположил тот же голос.

– А кто умеет? – спросил адвокат из квартиры номер 7.

– Не надо, – всполошилась фифа. – При инфаркте лучше не трогать. Подождем, пока приедет «скорая»…

Диана выбралась из круга и поискала взглядом Калева.

– Наверно, это убийство, – шепнула она, оказавшись рядом с мужем.

– Не говори ерунды, – отозвался тот сумрачно.

– Почему ерунды?

– Потому что у меня нет времени на убийства. Мне надо закончить часть.

– Какое отношение к твоей части имеет… – начала Диана, но Калев перебил ее:

– Эх ты, любительница детективов! Мы все станем подозреваемыми, начнутся допросы, очные ставки, эти, как их, реконструкции и прочая волокита.

– С какой стати нам было ее убивать, – возразила Диана, но муж махнул на нее рукой, и она сосредоточилась на происшествии. Среди присутствующих врачей не было, а жаль… В любом приличном романе на месте преступления непременно оказывается если не врач, то, по крайней мере, некий знаток, который властным жестом отстраняет любопытных, наклоняется над трупом, тянет носом и изрекает:

– Запах горького миндаля! Прошу всех присутствующих оставаться на местах!

Между тем, присутствующие и так никуда не торопились, любопытство удерживало их на месте куда надежнее, чем приказ какого-нибудь дилетанта, видимо, склянки с цианистым калием не было ни в одном кармане, и преступник не пытался незаметно выскользнуть в полуотворенную дверь и избавиться от предмета, способного привести его на скамью подсудимых. А, впрочем, вполне вероятно, что дело было не только в любопытстве, просто народ дисциплинированно ждал, пока ему скажут, что собрание не состоится, и разрешено разойтись по квартирам… или что надо подождать, пока уберут труп, и можно будет приступить к обсуждению повестки дня, да, почему бы и нет?… Диана нервно хихикнула, к счастью, тихонько, и сразу опомнилась. Возьми себя в руки, дура, приказала она себе, прекрати истерику, сядь и жди… Как уже сделали более уравновешенные люди… Она огляделась. Ну да. Несколько человек отошли и сели. Прочие, правда, продолжали толпиться вокруг неподвижного тела на полу, но попыток оказать первую или иную помощь никто больше не делал. Председатель наконец дозвонился и сбивчиво объяснял, куда ехать, его долго не могли понять, как чердак, почему чердак, наконец он спрятал телефон, оглядел членов товарищества, прикидывая, видимо, кого послать вниз открывать входную дверь, так и не решился никого подобным поручением обременить и пошел сам.


Петер Туксам отпер дверь и вошел в квартиру, забыв пропустить Юлию вперед и вовсе, пожалуй, о ней забыв. Сунул ключи в карман… хорошо, что не забыл прихватить, не пришлось там лезть в коричневый костюм матери, сумочку ведь она с собой не взяла, только папку с бумагами и ключи, и сама, да, конечно, сама сказала, хоть они и вышли все вместе:

– Возьми свою связку, Петер, я, скорее всего, задержусь после собрания…

Задержусь! Если бы она догадывалась, насколько!.. Да просто навсегда, ведь сюда она больше не попадет, не пройдет к себе… Он побрел по коридору, сам не зная, куда, машинально остановился у полуоткрытой двери, щелкнул выключателем… Спальня матери была прибрана, кровать, новомодная, железная, аккуратно застелена пушистым кремовым пледом, нигде ничего не валяется, только через спинку стула, придвинутого к трельяжу, перекинут горчичного цвета махровый банный халат, дома она ходила в таком… Он прошел, осторожно ступая по чистому, словно новому, ковру к еще одной двери, в смежную комнату, открыл, в глаза бросился букет разноцветных астр, попавший в конус проникшего туда, в гостиную матери, света, он щелкнул выключателем и тут и долго стоял, бездумно озираясь…

При жизни бабушки с дедом в квартире была одна гостиная, общая, по вечерам там всей семьей смотрели телевизор, обедали по воскресеньям, принимали гостей, больше всякую родню, так продолжалось и после того, как не стало бабушки, и даже когда умер дед, пару лет в семейном укладе ничего не менялось. Но после ремонта, а вернее, до него, мать сказала:

– Ты уже взрослый, мужчина, у тебя свои друзья, у меня свои… Поделим комнаты, пусть у каждого будет своя гостиная, я не хочу, чтобы тебе досаждали мои приятельницы, они ведь имеют привычку сидеть подолгу…

На самом деле имелись в виду, конечно, его друзья, хотя не так уж часто они к нему и приходили, даже когда он был жадным до игр ребенком, а потом тем более… Гостиную свою мать обставила по последнему слову – кожаный диван и кресла, большой телевизор с плоским экраном, низкий круглый журнальный столик… это слово к нему не подходило, больно был велик… с отмытой до блеска стеклянной столешницей, на которой и стояла ваза с астрами… Хоть и большой, для обедов он тем не менее не предназначался, мать ела всегда на кухне за старым, накрытым клеенкой деревянным столом, который раскладывался надвое, раскладывался в принципе, после смерти деда его не открывали, даже теперь, когда появилась Юля… Собственно, втроем они не обедали ни разу, или нет, однажды, у него, в бывшей комнате деда, куда перенесли после ремонта старую мебель из прежней гостиной, на новую он не претендовал, его вполне устраивали буфет с комодом, потертые и исцарапанные, но натурального дерева, производства пятидесятых, кажется, годов, и крепкие еще стулья, был там и обеденный стол… по правде говоря, до последнего времени все это было ему ни к чему, он туда почти и не заходил, ел на кухне с матерью… если, конечно, обедал дома… Он добрел до кухни, тут, наконец, оказался хоть какой-то непорядок, грязная посуда в раковине, кружка с недопитым чаем на столе… Он стоял, смотрел на кружку и старался найти в себе нечто… любовь, печаль, сожаление, раскаяние… но не мог отыскать ничего, пустота, одна только пустота…

Вдруг ему послышались рыдания, он обернулся, потом пошел на звук… Юля сидела у входной двери, на маленькой скамеечке под вешалкой, наполовину зарывшись в свисавшие сверху пальто и куртки и громко всхлипывала. Оплакивала его мать, которая… Растроганный и смущенный, он подошел к ней, опустился рядом на пол и уткнулся головой в ее колени…


Эне Парк стремительно вбежала в квартиру.

– Мама, мама!

Она заглянула в пустую комнату справа от входной двери и спросила высунувшегося из детской… смешно, но это название сохранилось до сих пор, хотя «ребенок» ее почти перерос… сына:

– Где бабушка?

– У телевизора, – ответил тот лаконично и исчез.

Эне быстрым шагом пересекла коридор и вошла в гостиную, где в неглубоком кресле сидела рыхлая женщина с дряблым лицом и коротко подстриженными седыми волосами.

– Мама, – начала она и остановилась перевести дух.

Мать выключила телевизор.

– Что с тобой? – спросила она беспокойно. – Случилось что-нибудь?

– У меня для тебя новость, – сообщила Эне, пристально глядя ей в глаза.

– Да?

– Умерла Ану Туксам.

– Ану?! Как?!

– А так, – сказала Эне с плохо скрытым оттенком торжества.

– Когда?

– Сейчас. Вернее, полчаса назад. Прямо на собрании.

– На собрании?

– Да. Что-то там бормотала и вдруг выронила стакан и упала.

– Какой стакан? – не поняла мать.

– Там пили вино, – объяснила Эне. – По поводу завершения работ на чердаке. Допили и собирались начать собрание, и тут она свалилась. Мешком.

– Может, она просто потеряла сознание?

– Нет, не просто. Приехала «скорая», вот только что. И я слышала, как врач сказал…

– А где Тойво? – спросила мать машинально.

– Остался там, наверху, а я прибежала, чтобы тебя… тебе сказать…

Какое слово она в последний миг заменила на «сказать», уж не «порадовать» ли? Она сама того не знала, не знала и мать, которая смущенно потупилась, однако не удержалась.

– Есть все-таки бог на небе, – пробормотала она, и дочь ответила мстительно:

– Есть. А может, не только бог на небе, но и кое-кто на земле.

– Что ты имеешь в виду? – спросила мать с легким испугом и добавила с улыбкой, больше напоминавшей гримасу, правая половина ее лица была почти неподвижна: – Эне! Ты ведь знаешь, о мертвых дурно говорить не полагается.

– Знаю, знаю. Хорошо или ничего. Так я ничего и не говорю.

Из коридора донесся звук захлопнувшейся двери. Эне прислушалась.

– Тойво, – сказала она. – Пойду узнаю, что там еще было…


Григорий Петров вышел из лифта, пересек лестничную площадку, надавил ладонью на кнопку звонка и придерживал ее до тех пор, пока за дверью не послышались торопливые шаги.

– Иду, иду! Да перестань ты! – сказала сердито его жена Валентина, распахивая дверь. – Пьяный, что ли? Не на собрании ж напился. А что это оно так быстро кончилось? Или тебя выставили?

– Не выставили, – ответил муж довольно. – Не было собрания. Отменили. Дай пройти.

– Отменили? – удивилась Валентина, отступая в сторону. – Почему?

Петров вошел, закрыл за собой дверь, наклонился к жене и произнес таинственным шепотом:

– Угадай.

– Откуда ж я угадаю, – сказала та хмуро. – Тийт, что ли, заболел?

Муж покачал головой.

– Ну не потолок же там рухнул?

– Не рухнул. Но что-то вроде, – ответил муж весело.

– Гришка! Перестань голову морочить! Говори толком!

Петров помолчал еще, потом оглянулся на дверь, посмотрел по сторонам и сообщил:

– Ведьма окочурилась.

– Что?! – ахнула Валентина. – Ану?! Умерла?

– Ну!

– Когда?

– А вот только что.

– Точно? Может, болтовня?

– Я тебе говорю, только что. При всех. Там, на драгоценном их чердаке, стояла, говорила и вдруг – бац. Свалилась. И все. Вызвали «Скорую», кое-кто ушел, но я подождал, чтоб наверняка, и своими ушами слышал, как врач сказал: «Скончалась»… Слушай, мать, достань бутылку, надо бы отметить событие…

– Гриша!.. – сказала та укоризненно.

– А что? За упокой души рабы божьей… Нельзя?

– За упокой можно, – согласилась жена.


Юхан Кольберг, преуспевающий адвокат, вошел в прихожую, снял плащ и ботинки, надел шлепанцы, прислушался и направился в дальнюю комнату, откуда доносились громкие, злые голоса. Так и есть, жена сидела перед телевизором, на его появление не отреагировала, если, конечно, заметила… но нет, все-таки повернула голову.

– Уже кончилось? – спросила она, мало интересуясь ответом, по всему видно.

– Не совсем, – сказал муж.

– То есть?

Он не ответил, она снова вперилась в экран, Юхан молча сел в кресло, закурил, прошло минуты три-четыре, наконец, кадр сменился, запрыгали какие-то резиновые пузырьки, чертики, что ли… Рекламная пауза. Жена выключила звук и повернулась к нему уже более основательно, всем туловищем.

– Что-то случилось? – спросила она.

Кольберг выразительно кивнул.

– Что же?

– Умерла Ану Туксам, – сказал он, подчеркивая голосом каждое слово. – Там, на чердаке, перед самым началом собрания. Которое, естественно, отменили.

– От чего умерла? – спросила госпожа Кольберг хладнокровно.

– По-видимому, разрыв сердца.

– Как может разорваться то, чего нет? – спросила она саркастически.

Юхан пожал плечами.

– Так-таки упала и умерла?

– Так-таки.

– Без всякого повода?

– Это как сказать, – ответил Кольберг многозначительно. – После того, как выпила стакан вина.

– Стакан вина? – Госпожа Кольберг подумала, потом обронила: – Юхан! А ты уверен, что?… – Она не договорила до конца, но муж ответил после небольшой паузы:

– Нет, не уверен.


– Честно говоря, я по делу, – сообщил Андрес, опрокидывая в чашку посудину со сливками, отказаться от кофе он был не в силах, но застарелая язва заставляла его заливать любимый напиток такой дозой молочного жира, что вкуса того почти не ощущалось; что за беда, говорил он беззаботно, главное, что кофеин поступает куда следует.

– Какому делу? – полюбопытствовала Диана.

Калев промолчал, выжидательно глядя на двоюродного брата. Тот заглядывал к ним нечасто, собственно, кто ныне и к кому может зачастить, все вкалывают до посинения, если, конечно, их не попросят с работы. В былые времена Андрес занимал солидный пост в прокуратуре; после, когда от не внушавших новой власти доверия советских кадров принялись избавляться, мало считаясь со знаниями и способностями, прежнюю должность он потерял, но работу, как таковую, сохранил, и если для него самого что-то в корне или, по крайней мере, в денежном выражении, изменилось, то для посторонних, к которым, увы, приходится отнести и близких родственников, за исключением разве что жены и детей, все оставалось по-старому, они знали, что Андрес ловит убийц и грабителей, так он и теперь их ловил, делая это на свой обычный манер денно и нощно, и встречаться с ним удавалось не чаще, чем десять лет назад, а именно, дважды или трижды в год, по дням рождения.

– Не догадываетесь? – спросил он между тем, и Диана оживилась.

– Ану Туксам, – сказала она уверенно. – Так это все-таки убийство?

Андрес кивнул.

– Ага! Я так и думала. Отлично.

Калев хмыкнул. Диана оглянулась на него и смутилась. Позавчера вечером, когда вернувшийся в сопровождении пары белых халатов (с соответствующим содержимым, конечно) председатель товарищества Тийт Тамм удивленно сказал: «Почему вы до сих пор тут? Собрание, понятно, переносится, можете расходиться», и народ потянулся к выходу, Диана хотела уже указать ему на подозрительные обстоятельства происшествия и намекнуть, что в подобных случаях лучше задержать всех свидетелей на месте возможного преступления, но передумала, знала, что муж ее за такую выходку по головке не погладит. Теперь она испытывала вполне законное чувство удовлетворения, но…

– Я не к тому, что меня это убийство радует, – стала она оправдываться, – просто… просто…

– Просто что? – полюбопытствовал муж.

Диана не ответила, и он продолжил:

– Сразу видно…

– Любительницу детективов, – подхватила она. – Да, дорогой! У тебя тоже есть недостатки. Ладно, Андрес, выкладывай подробности.

Тот почесал в затылке, потом сморщил выразительное, да что там, красивое, несмотря на близкий полувековой юбилей лицо, собственно, он и сложения был недурственного и за те годы, что Диана его знала, не растолстел, не обзавелся брюшком… хотя при его язве… что ж, он и не исхудал, как то случается частенько с желудочными больными, словом, был в отличной форме и нравился женщинам… так, во всяком случае, утверждал Калев, добавляя, правда, неизменно, что кузен из верных или, по крайней мере, почти верных мужей. Диана верила этому лишь наполовину, поскольку жена Андреса, дама вполне достойная, художница, зарабатывавшая себе и в какой-то степени семье на скромное существование оформлением книг, в смысле, рисованием обложек, учитывая, что иллюстрирование литературных произведений в современном мире приказало долго жить, ничего не потеряла бы от близкого знакомства с косметологом, парикмахером, визажистом и прочими человекодизайнерами…

– Ну же, – сказала Диана нетерпеливо. – Не морочь голову! Я и так все знаю. Яд был в стакане. Не правда ли?

Андрес снова кивнул.

– Цианистый калий?

Андрес кивнул еще раз.

– Разумеется, – уронила Дина небрежно, но с оттенком торжества.

– Интересно, – сказал Калев, – где у нас тут можно достать цианистый калий? Вряд ли он водится где-либо еще, кроме страниц детективных романов. Но из книги его вряд ли извлечешь. Даже химическим путем.

– Достать можно, – сообщил Андрес сдержанно. – Но проверять каждого, кто там у вас, на чердаке, в тот вечер был, слишком долгое дело. Сорок четыре человека, не считая жертвы. Конечно, если не удастся решить проблему иначе, тогда придется…

– Иначе? А именно? – спросила Диана.

– Мотив, – бросил Калев.

– Вот, – сказал Андрес. – И здесь-то вы и можете мне помочь.

– Каким образом? – задала очередной вопрос Диана.

– Так ведь убийца кто-то из ваших соседей. Как ни мало вы с ними общаетесь, но живя в доме добрых сорок лет… Я говорю о Калеве.

– За последние годы треть жильцов сменилась, – пробормотал тот.

– И все-таки! Даже мне уже известно, что у кое-кого в доме был вполне весомый мотив.

– Не знаю, не знаю, – проговорила Диана и замолчала.

Они с Калевом переглянулись. Если мы с тобой не стали бы из-за этого никого убивать, сказал ей взгляд мужа, еще не значит, что и другие думают и поступают так же…

Андрес не обратил на этот немой разговор внимания.

– Так и быть, посвящу вас в детали, – сказал он. – Итак. Яд действительно оказался в стакане, иначе, впрочем, и быть не могло, поскольку вино пили все или почти все, но тем не менее других пострадавших нет. Подсыпали отраву в течение примерно десяти минут, предшествовавших убийству. То есть с того момента, как отпив несколько глотков, госпожа Туксам поставила стакан на стол и стала вынимать из сумки бумаги, которые предстояло на собрании рассмотреть, она ведь была членом правления, и до той минуты, когда по предложению председателя товарищества выпили за… не знаю уж, как он сформулировал свой тост. В промежутке она к стакану не прикасалась, так, во всяком случае, утверждают две дамы, обсуждавшие с ней одну из тем, которой должны были в тот вечер коснуться. Так что убийца подобрался к стакану именно в эти десять-двенадцать минут.

– И никто ничего не видел? – удивилась Диана. – Столько народу…

– Так оно и бывает, – вздохнул Андрес. – Ты ведь тоже там сидела. В двух метрах. Но…

– Я смотрела в другую сторону, – возразила Диана.

Наблюдала за фифой, могла б добавить она, поскольку вспомнила, что рассматривала фифину шевелюру, выкрашенную, по ее наблюдениям, совсем недавно, может, даже накануне собрания, в модный ныне медно-красный цвет, и думала, что почти никому этот оттенок не идет, фифа исключением не была… Не идет, и все-таки половина женщина в этот тон выкрасилась, почему, они и сами того не знают…

– А Калев?

– Я был занят разговором, – сказал тот.

– Ну вот. И все остальные отвечают в таком же духе. Если кто-то и видел что-либо, то не придал этому значения или же…

– Или же, – немедленно встряла Диана, – надумал шантажировать убийцу.

– Перестань нести чушь, – сказал Калев, – не то я выкину из дому всех твоих Агаток, Стаутов, Гарднеров и прочее разлагающее мозги чтиво.

– В наше время и это не исключено, – возразил Андрес. – Я имею в виду шантаж. Если есть бедняки и богачи, становится актуальной и тема, так сказать, перераспределения доходов. Любым путем. Но я все-таки не думаю, чтобы среди здешних бедняков объявился шантажист. У нас нет традиции.

– Ну хорошо, – сказал Калев утомленно. – Что дальше?

– Дальше, – ответствовал Андрес невозмутимо, – поговорим о мотиве. Вам известно, конечно, что Ану Туксам была собственницей не только своей квартиры, но и двух других?

– Известно, – сказала Диана неприязненно.

– А как она этого добилась, знаете?

– Приблизительно.

– Она была на редкость ловкой бабой, – буркнул Калев.

– Именно так! Она начала действовать, когда другие только свыкались с ситуацией. Едва появился закон о реституции, как она ринулась в бой. Достала где-то, раскопала в архивах ли еще каким-то образом, но извлекла на свет список бывших собственников, больше половины которых уехало в конце войны на запад, написала им самим, кое-кто из них был еще к тому моменту жив, или наследникам, предлагая перекупить квартиру. Трое согласились. Неудивительно. Возвращаться, доказывать права, потом возиться с арендаторами при всех тех ограничениях, которые предусматривал закон, за, в их понимании, гроши… Не вскидывайся, Калев, с нашей точки зрения они оказались в выигрыше, но если взглянуть на дело с их позиции… Подумай, сколько возни и времени или денег нужно было на то, чтобы реально получить обратно свою квартиру, если б уж пришла фантазия вернуться и вселиться в нее… Собственно, такое могло бы прийти в голову разве что тоскующему старцу, а людям помоложе, которые где-то в Швеции или Канаде родились, ехать в Эстонию совсем уж ни к чему… Тут бы получить хоть что-то… Клок шерсти с паршивой овцы. Словом, она оформила на себя три квартиры, кроме своей собственной, поставив жильцов перед фактом: платить аренду, искать другое жилье или выкупать это. Одна семья, самая бедная, выехала сразу и вообще оставила Таллин, перебралась в провинцию, где было проще устроиться. А две здесь. Первую квартиру, ту, которая освободилась, Ану продала, получила три четверти миллиона, сумма по тем временам огромная, настоящему собственнику она выплатила сущую безделицу, меньше ста тысяч.

– Недурно, – сказала Диана сухо.

– Теперь о тех двух семьях, которые остались в доме. Это наши главные подозреваемые. На сегодняшний день, во всяком случае.

– А кто выставил вино? – спросил внезапно Калев.

– Отличный вопрос! Нет, ни та, ни другая семья, на первый взгляд, к этому не причастны. Деньги дал бизнесмен из десятой квартиры, недавно в нее въехавший, а идея принадлежала чуть ли не самой Ану, если верить двум другим дамам из правления.

– Ану принадлежали все возникавшие в этих стенах идеи, так что тут можешь свои сомнения отбросить, – сказала Диана уверенно. – Но…

– Но о том, что вино будет, могли знать все, дамы, по-моему, довольно болтливы.

– Понятно.

– Вернемся к ее жертвам. Одну квартиру потихоньку выкупают жильцы, собственно говоря, теоретически выкупили давно, взяли кредит в банке. Симпатичная молодая пара, оба работают, приличная зарплата, один ребенок, мать жены, которая с ними живет, получает неплохую пенсию…

– Речь о Парках? – уточнил Калев.

– Именно. Значит, вы в курсе… Так… Сейчас они вносят по пять тысяч в месяц, раньше было три, но теперь доходы повысились, и они решили поднатужиться, чтобы покончить с этим делом быстрее, им осталось выплатить меньше трети. Со второй семьей дело обстоит иначе.

– А это кто? – спросила Диана.

– Петровы. Знаете?

– Что-то слышал, – ответил Калев неопределенно.

– Семья платит арендную плату, по пятнадцать крон за метр, в общем, гроши. Но! – Андрес сделал многозначительную паузу. – Сын убитой сообщил мне, что мать недавно предложила им выкупить квартиру. Сказала, что ей нужны деньги, и она так или иначе свое имущество продаст. Понимаете? Денег таких им взять неоткуда, еле на жизнь хватает, и кредита банковского им никто не предоставит, а, сами знаете, если хозяину взбредет в голову избавиться от съемщиков, то он от них избавится. Так что наиболее многообещающее направление расследования мне видится тут.

– Но если они не собственники, на собрании их не было, – возразила Диана.

– Нет, представь себе, были. Вернее, был. Глава семьи. Пришел примерно тогда же, когда убитая.

– Странно, что его не попросили удалиться.

– Может, и попросили бы, попозже, собрание ведь официально не начиналось, ждали председателя. Так что искать, во всяком случае, в первую очередь, надо здесь.

– Тем более, что они русские, – вставил Калев с иронической улыбкой.

Андрес покраснел.

– Не думаешь ли ты, что я способен обвинить невинных людей только потому что?…

– Да нет. Просто иногда твое стремление соответствовать генеральной линии вызвает усмешку.

– Но согласись, что у них больше причин… Те, в конце концов, спокойно платят, еще несколько лет, и все…

– Оттого, что эти убрали б мать, ничего не изменилось бы. Сын ведь жив.

– Может, он будет более снисходителен, он как будто преуспевает, у него свой бизнес.

– Нет такого бизнеса, который нельзя было б расширить.

– Кстати, – заметила Диана, – русским дала квартиру советская власть, отец нынешнего главы семьи был военным… Так сказать, бог дал, бог взял. А у молодых симпатичных была кооперативная квартира в Мустамяэ, они попали в наш дом по обмену, съехались со стариками-родителями. Так что им вдвойне обидно. Ни за что, ни про что фактически еще раз покупать собственную квартиру, жертвуя всем, платить этой паучихе вместо того, чтобы разъезжать по Лондонам-Парижам и отдыхать на Канарах…

– Да, но…

– Лично я на их месте эту Ану возненавидела бы всеми фибрами души!

– И убила бы?

Диана покачала головой.

– Только по методу Руссо.

– Руссо?

– Парадокс с китайским мандарином, – пояснил Калев. – Движением пальца, безнаказанно. Получая наследство убитого.

– Я бы без наследства, – поправила его Диана насмешливо. – Из чисто гигиенических соображений.

Андрес развел руками.

– Ну если мы и гигиену начнем брать в расчет, то число подозреваемых вырастет на порядок. Я уже не говорю о трупах.

– Ладно, – сказал Калев, – ближе к делу. Чем мы можем тебе помочь?

– А вы желание такое имеете? Может, наоборот, считаете, что убийцу надо орденом наградить?

– Да нет, – успокоила его Диана. – Заповеди нами еще не забыты, по крайней мере, первые две-три. Ты, наверно, хочешь, чтобы мы пообщались с соседями, поболтали о том, о сем?

– Только осторожно, – предупредил Андрес. – А то не ровен час…

– Знаю, знаю!

– Ну раз знаешь, налей мне еще чашку кофе.


Диана зачерпнула ложкой немного супу из стоявшей на огне большой кастрюли, подула, попробовала, удовлетворенно кивнула, выключила плиту, бросила ложку в раковину и прошла в коридор. Приоткрыв дверь в спальню, где за неимением кабинета расположился со своим компьютером Калев, она просунула в щель голову и сообщила:

– Обед практически готов. Суп сварила, салат нарезала, осталось подогреть вчерашний беф-строганов. Но еще только два, время есть, я схожу в гости к Линде.

– Так-таки в гости? – пробормотал Калев, не отрывая взгляда от монитора.

– Да. Она меня пригласила.

– После того, как ты напросилась.

– Калев! Между прочим, о помощи взывает твой брат. А ты и пальцем шевельнуть не хочешь!

– Я писатель, а не полицейский, – сказал супруг, по-прежнему вперив взор в текст на экране. – Ну что ты там стоишь? Идешь так иди, не мешай.

Нда. Нелюбопытный народ мужчины! Диана погляделась в зеркало, пригладила рукой короткие, густые каштановые волосы, припудрила чуть вздернутый, но изящный носик, провела помадой по и так ярким, полным губам крупного, но выразительного рта, накинула куртку и вышла. Приятельские отношения с Линдой у нее завязались в прошлом году, когда случайно выяснилось, что однокурсница той, подруга студенческих лет, с которой Линда некогда делила комнату в общежитии, а потом, в течение чуть ли не сорока лет поддерживала постоянный контакт, переписывалась и даже ездила в гости, поселилась на одной лестничной площадке с родителями Дианы, совпадение, что и говорить, удивительное, Москва велика, можно жизнь прожить и ни разу не встретить никого из тех, с кем знался в молодости. Ностальгия ли по годам юности или искреннее чувство дружбы говорили в одинокой соседке, но она затащила Диану к себе и долго рассказывала о том, какой замечательный подруга человек, и как повезло родителям Дианы, что рядом теперь такая женщина, всегда можно обратиться за помощью, не откажет ни в чем, обогреет, накормит, выслушает…

Собственно, в данный момент Диану волновало совсем другое соседство, русская семья, о которой говорил Андрес, жила с Линдой дверь в дверь. И наверняка та была в курсе событий… хотя Линде было свойственно своего рода целомудрие, о делах в доме она распространяться не любила и о махинациях Ану словом не обмолвилась, историю эту Калев услышал от других соседей…

Диана пересекла двор и вошла в соседний подъезд через черный вход, углядела в окно, что тот не заперт, кто-то вышел вынести мусор и дверь не захлопнул. Здание их имело форму буквы П с короткими толстыми ножками и удлиненной перекладиной, собственно, скорее оно напоминало бы табурет, низкий табурет, но почему-то при литературных описаниях пользоваться подобными сравнениями не принято, одни скучные знаки алфавита. Может, потому что табуреты и прочие предметы стоят, а буквы лежат, и не надо напрягать фантазию, меняя их положение? Квартира супругов Кару находилась в ножке или крыле, кажется, далее, то бишь в тексте, ножку полагается именовать крылом, так, по крайней мере, поступают авторы тех самых описаний. Как бы то ни было, из одного окна гостиной Диана могла лицезреть двор и противоположное крыло дома, второе окно располагалось в торце, а третье было в спальне, на другой стороне крылоножки… в сущности, подумала Диана мельком, будь они с Калевом людьми более денежными, могли бы, как другие, затеять масштабную перестройку и превратить две большие комнаты в три поменьше, правда, пришлось бы сносить стены, ставить другие, но зато появился бы кабинет… хотя нынче порядки другие, теперь, наоборот, все объединяют, столовую, гостиную и чуть ли не спальню с кухней, а то и с ванной… Как бы то ни было, перебираясь от окна к окну, она могла наблюдать почти за всем периметром здания, что нередко приносило насущную пользу, как теперь. С недавних пор дом превратился в крепость, ворота в обнесенный высокой решеткой двор запирались автоматически, черный вход, парадные, все было на замке, без ключа или пособничества домофона никуда не попадешь. Правда, преимущества такой закрытости были налицо, по лестницам не болтались посторонние, бомжи не бродили по двору и не рылись в мусорном ящике, оставляя после себя нечто, подозрительно напоминавшее городскую свалку, и дети из соседних домов не украшали стены сомнительными, если не нецензурными надписями, чистота и тишина, сущая благодать… Впрочем, о бомжах Диана иногда жалела, будучи человеком хозяйственным, она не любила выбрасывать ставшие лишними вещи, зачастую почти новые, другое дело, когда их можно, постирав и сложив в пакет, оставить во дворе, зная, что кому-то они понадобятся… Линда жила на четвертом этаже в двухкомнатной, аккуратной, всегда прибранной, со сверкающими полами квартире, Диана, войдя, сразу разулась, такая Эстония страна, ступи на паркет ногой в уличной обуви, и все, хозяев впору валокордином отпаивать… собственно, и сама она с такой постановкой дела свыклась, держала для гостей тапочки и даже босому хождению не препятствовала, ну и ладно, чище будет, зачем в чужой монастырь со своим уставом соваться, тем более, что самой так жить легче…

Линда к приходу гостьи подготовилась, сварила кофе и стол накрыла: салфеточки, вазочка с двумя цветками, хрустальный графинчик с домашней черносмородиновой настойкой, изящные, словно игрушечные ликерные рюмочки, расписная фарфоровая тарелочка с печеньем, а сливочник и вовсе серебряный, антикварный, от матери унаследованный. Собственно, сливочником наследство не ограничивалось, в гостиной у Линды стояла старинная мебель красного дерева с замысловатой резьбой: буфет, комод и стол со стульями, надумай Линда всю эту роскошь продать, вырученного точно хватило бы ей до конца жизни. Линда в этом доме и выросла, правда, в другой квартире, побольше, оставшись одна, обменялась с соседями, получила приличную доплату, которая теперь весьма способствовала ее относительно спокойному существованию, по счастью, произошло все уже после введения кроны, а не раньше.

– Прошу садиться, – сказала она церемонно, как каждый раз в начале встречи держа дистанцию, и Диана не стала с места в карьер поминать убийство, заговорила о Руфине, той самой подруге, о ее муже и детях, потом о собственных родителях, о дочке-первокурснице, обретавшейся ныне при бабушке с дедушкой, и только допив первую чашку, перешла к Ану Туксам. Впрочем, Линда не так уж и много о той знала или, по крайней мере, говорила. Возраст за пятьдесят, но меньше шестидесяти, тут Диане было известно больше, от Андреса, летом Ану исполнилось пятьдесят четыре, работала она в школе, преподавала математику и занимала еще должность завуча, с мужем развелась давным-давно, Линда его даже вспомнить не могла, родителей похоронила относительно недавно, отца так всего лет семь или восемь назад и жила теперь в четырехкомнатной квартире с сыном, молодым человеком, едва достигшим тридцати, но успевшим уже переменить десяток занятий и доставившим, как деликатно выразилась Линда, матери немало огорчений. Сейчас, впрочем, он был совладельцем небольшого, но процветающего туристического агентства и буквально месяц назад привел в дом жену или эквивалент таковой, нынче ведь не очень-то женятся, собственно, и замуж никто не торопится, сошлись, разошлись… Диана поинтересовалась для полноты картины, чем занимается новоиспеченная невестка, но Линда не знала…

– Один раз ее и видела, на этом самом собрании, – сказала она. – Не помнишь? Высокая такая, худая, с красными волосами, как они все теперь. Крутилась возле свекрови, еще с русским разговаривала, который напротив меня живет…

Вот оно!

– А он разве был? – спросила Диана невинно. – Он же не владелец, только съемщик, значит, не член товарищества.

– Был, – сказала Линда, и не более того.

Диана предприняла новую попытку.

– Я слышала, Ану хотела их квартиру продать. Им же или кому другому, но продать.

Линда только кивнула.

– Интересно, что теперь будет? – сказала Диана задумчиво.

– А ничего не будет, – малопонятно отреагировала Линда.

– То есть?

– Они уезжают, – пояснила Линда наконец. – В Россию. У нее в Твери мать живет. Отец умер несколько лет назад, так она их все время к себе зовет. Они все колебались, не хотели, привыкли здесь, работа у обоих есть, дети тут родились. Но когда Ану на них нажала, решились.

– И скоро?…

– Этого я не знаю. Но она уже два раза ездила, улаживала формальности.

– Понятно, – сказала Диана деловито.

Обсуждать вторую семью, на которую тоже катил бочку Андрес, так сходу она не решилась, размышляла только о том, как бы уточнить кое-какие детали, например, чего ради глава первой, съемщик, заявился на собрание, откуда его обязательно выставили бы, и хорошо, если без скандала, но как подступиться к делу, не знала. Помог случай. Когда, уже прощаясь, они стояли с Линдой в дверях, задвигался лифт, заползал туда-сюда по шахте, потом остановился, и прямо рядом меж раздвинувшихся створок, словно Афродита в раковине, возникла та самая женщина, которую Диана жаждала увидеть, возможно, бессознательно пытаясь узреть каинову печать на ее челе, а вообще-то наоборот, ничего дурного ей эти люди не сделали, и она им зла не желала. Правда, на Афродиту женщина походила мало, была, мягко выражаясь, толстовата, килограмм девяносто, не меньше, и лет на пять-шесть старше Дианы, сколько именно это получалось, Диана предпочла б умолчать. Круглое, довольно приятное лицо, локоны, явившиеся на свет не без помощи бигуди, голубые глаза и розовая помада. Новоприбывшая разглядела Линду, радостно поздоровалась и выпалила:

– Как хорошо, что я вас встретила, уже дважды стучалась, а вас все нет. Сейчас я вашего Лермонтова вынесу.

И не слушая возражений Линды, крутанула ключ в замке, заскочила в квартиру, выскочила, все на редкость проворно, и подала Линде бережно завернутую в газету книжку.

– Дочка сочинение писала, – стала она объяснять Диане, – а у нас нет, пришлось Линду побеспокоить, повезло, что она по-русски читает.

– А в каком классе дочка? – спросила Диана с подчеркнутой заинтересованностью, и получив ответ, в восьмом, мол, поспешно добавила: – Моя в этом году школу кончила, теперь в Москве учится, в МГУ.

– В Московский университет поступила? – спросила женщина уважительно. – Умница она у вас, должно быть.

– Да, не круглая дура, – отозвалась Диана непочтительно, хотя претензий к способностям дочки у нее не было, иного рода – завались, но к способностям – нет.

– И вы не побоялись ее одну в Москву отпустить? – спросила женщина, потом помялась, протянула руку и представилась: – Валя.

Диана назвалась, потом ответила на вопрос:

– А она не одна. У меня там отец с матерью.

– И у меня мама в России. Только в Твери, – сказала Валя и вздохнула. – А теперь и мы туда собрались.

– Насовсем?

– Да.

Диана поглядела сочувственно, сказала:

– Нелегко, наверно, трогаться с привычного места? Дом, работа, дочь-школьница…

– Сын уже взрослый, работает, друзья у него, девушка, – подхватила женщина, – упирается, не поеду, мол, останусь… а где, спрашивается, останешься?… – И тут ее прорвало. – Все ведьма эта, – сказала она зло. – Верно, о мертвых дурно не говорят, но знали б вы, как мы от нее натерпелись! Она ведь квартиру нашу даром получила, обещала кому-то там «оккупантов» выжить… И выживала!.. Вы не поверите, но чего только она не выделывала. То труба лопнет, то проводка в кухне из строя вышла, дом старый, чего не случается. Просишь отремонтировать, а она презрительно: «на какие шиши, на гроши, что ли, ваши?» Так для нее это, может, и гроши, а для нас в месяц больше тысячи плюс ко всему прочему выкладывать, извините, не шутки. «Когда смогу, тогда и отремонтирую. А не нравится, скатертью дорожка!» Я еще человек спокойный, а муж просто с ума сходил! Но что делать? Не в суд же на нее подавать!

– А почему нет? – спросила Диана. – Можно и в суд.

– Так это себе дороже. Знаете, сколько суды эти стоят? Заменили мы как-то кран, а она в истерику, что за дешевку, видите ли, мы в ее квартиру поставили, снять немедленно, и все.

– Откуда ж она узнала? – полюбопытствовала Диана.

– Да она ключи при себе запасные держала, когда вздумает, явится, как к себе домой, ходит, глядит, всюду нос сует… Ах, что говорить! Муж решил напоследок ей все выложить, перед соседями, на собрании, чтоб знали, с кем дело имеют, и то не вышло. Хотел сразу заговорить, потому что видел, она его вывести потребует, все время сверлила глазами, но помалкивала, главного ждала, но только он рот открыл, как она возьми да и хлопнись… – Она замолчала и сказала тоном ниже: – Вы меня извините. Накипело.


– Все это еще ничего не доказывает, – сказал Калев, вытягивая свои длинные ноги и раскидывая руки по спинке дивана.

– Почему не доказывает? – спросила Диана. – Люди навсегда уезжают, так какого черта… Что ты расселся, как Жизель на скамеечке, дай и мне сбоку примоститься…

Калев рассеянно убрал одну руку, освободив для Дианы кусочек дивана, куда она поспешила водвориться.

– Не доказывает, потому что есть еще другой мотив: месть. Необязательно ведь иметь прямую выгоду, можно просто отомстить за унижения. И, кстати, она, если верить Линде, дважды за последнее время ездила в Россию, нельзя исключить, что цианид привезен оттуда, в этом случае вообще концов не найдешь.

– Чушь, – сказала Диана убежденно. – Никого она не убивала, не тот человек.

– А муж?

– Мужа я не знаю. Видела, наверно, во дворе или еще где-то, но идентифицировать не могу.

– Ну вот. Тогда умерь свой пыл и не заступайся за него так ретиво. Некрасиво, конечно, валить на них все подряд только потому, что они русские, но с другой стороны, то, что они русские, не освобождает их от любых подозрений автоматически…

Диана задумалась. Нельзя сказать, что она так уж любила русских, скорее, наоборот, на рынке, например, она выискивала среди продавщиц эстонок, знала, что не обвесят и не обсчитают, и в мелкие магазинчики и аптеки заглядывала, только убедившись, что в заведении работают не русские. Но, с другой стороны, они в целом были здесь как бы гонимой нацией и, следовательно, заслуживали сочувствия… И ведь все из-за того, что не умеют они приспосабливаться к чужим законам и языки учить, подумала она тут же, вспомнив, что все знакомые ей евреи нашли себе применение и по-эстонски говорят, как правило, свободно. Как и она сама… И все равно, ей не хотелось, чтобы это злосчастное семейство оказалось причастным к тому, что произошло два дня назад, хоть убей, не хотелось…

– А ты правда думаешь, что это они? – спросила она мужа.

Тот помолчал и покачал головой.

– Нет.

– А кто тогда?

– Я что тебе, Шерлок Холмс?

– Если ты предпочитаешь Пуаро…

Калев скорчил гримасу, Агату Кристи он не любил, собственно, он вообще не читал детективов, разве что изредка на ночь, в качестве, как он говорил, снотворного…

– Если согласиться с Андресом, – принялась рассуждать Диана, – то, отбросив Петровых, мы приходим к Паркам.

– Я не согласен с Андресом, – сказал Калев спокойно.

– Да?

– Его подход слишком поверхностен. Конечно, так сразу исключать молодых симпатичных тоже нельзя, однако…

– Но больше ни у кого нет мотива, – напомнила Диана.

– Ерунда. При ее характере она могла сделать своими кровными врагами хоть всех жильцов в доме.

– Люди здесь настолько мало общаются…

– Вспомни, сколько лет она тут живет… жила. И потом, с тех пор, как возникло это товарищество, поводов для общения стало больше. Все эти ремонты, субботники, озеленение двора… Не забудь, хоть мы с тобой кустиков не сажаем, большинство делает это с огромным рвением, и что стоит поругаться, например, из-за того, сирень посадить или, допустим, жасмин… Кажется, я даже слышал от кого-то, что во время разбивки газона тут кипели недюжинные страсти.

– По-твоему, можно убить человека из-за куста сирени?

– Был бы повод!

Диана рассмеялась.

– Ну если рассуждать подобным образом, то следует, в первую очередь, заподозрить Линду, ведь главный любитель травки-муравки она, и копаться в земле обожает.

– Все они обожают. Наверняка и Ану на своей даче клубнику-смородину разводила. А что касается Линды, она, как и Ану, в этом доме выросла. Откуда нам знать, может, был у них какой-нибудь застарелый конфликт.

Воображение Дианы заработало вовсю. А что, не зря ведь Линда с такой неохотой говорила об Ану. Действительно, кто знает, не пробежала ли между ними черная или иная кошка еще в юности? А что если Ану отбила у Линды жениха, они ведь примерно одного возраста, почему бы им не оказаться соперницами? Тем более, что Линда наверняка никогда красой не блистала, не то чтоб уродина, но обыкновенная донельзя, такую даже описать трудно, как говорится, без особых примет. Не странно ли, что Линда не помнит мужа Ану? Да, можно себе представить, как она, старея в одиночестве, лелеяла свою давнюю ненависть и думала о мести. Сидя долгими вечерами перед телевизором в ухоженной, вылизанной и, увы, пустой квартире, строила воздушные замки… убийство вряд ли заслуживает столь высокопарного определения, ну просто планы, строила, наверно, не рассчитывая претворить их в жизнь, так, для души, но однажды ей каким-то образом попал в руки цианистый калий. И искушение оказалось сильнее, чем добродетель и инстинкт самосохранения…

Когда она изложила свои теории Калеву, тот захохотал.

– Не зря ты переводишь дамские романы. История у тебя вышла один к одному. Не хватает только концовки. Вечером накануне убийства короткий звонок в дверь, Линда открывает, на пороге, понурившись, стоит ее давний возлюбленный, постаревший, но еще полный сил, он падает перед ней ниц с возгласом: «Прости, дорогая! Вся моя жизнь была ошибкой! Но теперь я понял – я всегда любил тебя одну!..» И слезы облегчения… гм… горькие, но упоительные… и так далее.

Диана слегка обиделась.

– Если я и перевожу дамские романы, то не потому что мне это нравится, – заметила она, надув губы.

– Знаю, знаю. – Калев сгреб ее в охапку и поцеловал. – Извини. Но очень уж смешно у тебя вышло. Я, собственно, упомянул Линду для примера. Хотел сказать, что под пеплом может скрываться сколько угодно тлеющих угольков, необязательно кивать на лежащую на виду головню.

– Словом, молодых симпатичных отбрасываем?

– Отнюдь. Кстати, не такие уж они и молодые. Ему, по-моему, уже под сорок. Так что продолжай свое расследование, дорогой Ватсон.

– Есть, – сказала Диана.


Диана одолела довольно крутой подъем и свернула налево к «Призме». Собственно, «Призма» была лишь частью торгового центра, супермаркетом, где она покупала кое-какие продукты, она любила супермаркеты, ей нравилось бродить между длинными рядами полок, высматривая нужные упаковки, банки и коробки, брать их в руки, разглядывать надписи, изучать состав, отмечать срок годности, она не ленилась запоминать постоянно менявшиеся цены, чтобы иметь возможность сравнивать и делать любую покупку там, где она обходилась всего дешевле, в одном магазине она обзаводилась сыром, в другом творогом, в третьем йогуртом и тому подобное, а куда денешься, даже переводя дамские романы, литератор сорить деньгами не в состоянии… Да и романы доставались ей не каждый день и то благодаря матери, несмотря на пенсионный возраст цепко державшейся за место в одном из московских издательств, в противном случае, кто стал бы давать ей работу, да еще такую, легкую и относительно денежную, хоть и противную…

Как всегда, перед тем, как войти в супермаркет, она обошла другие магазины, расположившиеся вдоль длинного, широкого, но все равно душного коридора, не все, правда, однако «Новалюкс», обувной, парфюмерный и «Сеппалу» непременно, ничего не купила, но, по крайней мере, установила, что покупать нечего. Прошли те времена, когда ей хотелось схватить и то, и другое, и третье, теперь ей почти ни одна вещь не нравилась, все казалось безвкусным и невыразительным, то ли пресытился взор, то ли возраст такой, что всякие новомодные штучки воспринимаются критически, все эти сочетания несочетаемого, цветастые юбки и брюки с пестрыми, иного рисунка и расцветки блузками, бельевые кружева на верхней одежде, незашитые, специально обтрепанные кромки, мерзкая на ощупь синтетика… А обувь! Сплошные калоши, уродливые и неуютные. Человечество прилагало все усилия, чтобы одеваться как можно хуже, и особенно старалась его женская половина…