Владимир Дэс
Прыжок (сборник)

Прыжок

Жизнь у меня в последние несколько лет была такая замотанная, что я даже перестал понимать, зачем живу.

Сплошные переезды, перелеты, встречи, конференции, контракты, факсы, телексы; кругом не друзья, а партнеры, не обеды, а фуршеты.

Порой мне даже мерещилось, что это и не я живу в этом бешеном мире, а только мое тело как отдельная сущность, к тому же принадлежащая не мне, а какому-то сообществу людей, объединенных общим названием «мировой бизнес».

Попав во власть этого загадочного монстра, люди забывают, что помимо бирж и процентов на свете есть лес, а в лесу – поляна с ежевикой, есть река, а в ней – сопливые пескарики; что день состоит из восьмидесяти шести тысяч четырехсот секунд, а не из единого мига между утренней и вечерней котировкой акций, что женщины – не только роботизированные комплектующие пишущих машинок, но еще и нежные создания с бархатной кожей, которую можно ласкать и испытывать при этом не меньшее удовольствие, чем от положительного сальдо баланса, составленного, кстати сказать, этим же эфирным созданием.

Прочитав это, вы, наверное, подумали: «И откуда у этого бедняги такие идиотские думки о пескариках, полянках и дамочках? Не свихнулся ли он часом? Не сообщить ли об этих причудах в его центральный офис на предмет скорейшего собеседования с психиатром. Пусть-ка ему мозги поправят».

Что до мозгов, тут, пожалуй, в самую точку. С мозгами у меня и вправду не все в порядке. В том смысле, что сейчас они у меня не в том порядке, в каком были раньше.

А раньше – это до моего последнего прыжка.

Когда-то, лет двадцать назад, в той далекой и уже, кажется, не совсем моей жизни, я, как и многие, увлекался спортом.

Нравилось мне прыгать с парашютом.

Напрыгал я не много, но и не мало – за сотню прыжков. С разных высот и с разными элементами сложности. Хватало и затяжных прыжков.

Но этот мой недавний прыжок стал, можно сказать, рекордным. Вряд ли кто-то еще в нашем мире совершал такие.

Впрочем, расскажу все по порядку.

Я улетал из Голландии после очень тяжелых переговоров на предмет заключения долгосрочного контракта по поставке голландских цветочных луковиц для приготовления деликатесных блюд, подаваемых в элитных ночных клубах.

Переговоры были долгими, нудными и каверзными.

Мне кое-как удалось склонить партнеров на определение основных точек в программной линии наших совместных инвестиционных вложений.

Этого было достаточно.

Теперь они и сами не заметят, как по уши залезут в болото контрактносхоластического словоблудия, а там их уже поджидают мои специалисты по доведению этих основных точек определенной программной линии до логического конца, выгодного моей компании, специалисты такие, что, связавшись с ними, сам черт не заметит, как станет ангелом, а ангел, соответственно, чертом.

В общем, оставил я свою команду доводить этот контракт до ума и рванул в аэропорт Амстердама.

В Москве меня ждал аукцион по продаже четырнадцати тросов Останкинской телевизионной башни.

Машина гнала, как безумная.

Я опаздывал.

По телефону связались со службой сервиса авиакомпании «Пан Америкэн», на разных тональностях требуя задержать рейс.

Влетели в аэропорт.

Я чуть не протаранил самооткрывающиеся двери.

Состоялся блиц-скандал.

Но автобус подали.

Короче говоря, я успел.

Правда, место мое уже заняли, и мне досталось одно-единственное свободное – в самом хвосте самолета, у туалета. Но тут скандалить я уже не стал – мне важно было успеть на аукцион.

В Останкинской телевизионной башне меняли крепежные тросы.

Тросы были из особой стали. Кое-кто готов был заплатить за эту марку стали приличные деньги.

Наша фирма взялась представлять в Москве, на этом аукционе, интересы этих кое-кого.

Деньги под это были уже получены и уже ушли в Австралию на закупку земельных участков в центральной австралийской пустыне, где, по предсказанию Ури Геллера, через восемьсот лет образуется нефтяное море.

Сел я в кресло. Пристегнулся. Попросил чашку чая с ликером «Беллесс». Потом попросил байковое одеяло и заснул, рассчитывая проснуться только в аэропорту «Шереметьево-2», где меня должна была ждать машина с мигалкой и парой бутербродов.

Я сладко дремал, разморенный изрядной чайной порцией ликера.

Мне снилась Лондонская биржа.

Катастрофическое падение стоимости унции золота.

Паника в швейцарских банках.

Обвал, переходящий в страшный скрежет обеспеченных золотом акций итальянских ювелирных заводов.

От этого мне во сне стало страшно, и я открыл глаза, плохо еще соображая, где нахожусь.

Я был в самолете, но его трясло, как в лихорадке, даже посильнее, чем Лондонскую биржу в моем сонном кошмаре.

Перед глазами мельтешили стюардессы, пилоты и пассажиры в истерике, а сам самолет летел почему-то не прямо, а круто пикировал.

При этом моторы завывали, как добрая сотня разорившихся банкиров – натужно и обреченно.

Я несколько раз закрывал и открывал глаза, в глубине души еще надеясь, что эта сумасшедшая свистопляска – лишь продолжение моего сна, не менее сумасшедшего.

Но толку от этих моих жмурок было ни на грош.

Самолет вдруг затрясся еще сильнее и резко перешел в совсем уж отвесное падение.

Я застыл от ужаса, не в силах сообразить, что же мне теперь делать.

На всякий случай выглянул в иллюминатор. Лучше бы не выглядывал. Солнце яркое. Небо чистое. А навстречу нам с бешеной скоростью несется земля.

Не успел я помянуть хорошими словами Создателя, как на моих глазах правое крыло отвалилось со страшным визгом и скрежетом, и самолет охватило рваное голубое пламя.

В ту же секунду что-то треснуло прямо подо мною, и хвост, отломившись вместе с моим креслом от остального фюзеляжа, подпрыгнул вверх и бешеной юлой закрутился в ледяном вихревом потоке.

Через долю секунды меня вместе с креслом выдрало из взбесившегося хвоста, и я, как обезумевший камикадзе, понесся уже в кресле следом за самолетом, навстречу неминуемой гибели.

Сознание все не врубалось, но зрение и слух успели отметить чудовищную вспышку левее и ниже меня, затем мощная взрывная волна ударила по моей примитивной катапульте, как бы оповещая: самолету амба, – и я влетел в круговерть алюминиевых клочьев, липкого мяса и горелой пластмассы.

Спасибо креслу – оно помогло мне пролететь этот хаос почти невредимым. Вскоре я понял, что обломки остались позади, и отстегнулся от него.

Вот тут-то я и запричитал: «За что, Господи? Почему именно я и без парашюта?» – хотя все было как в те далекие молодые годы, когда я – только с парашютом за плечами – летел в свободном падении навстречу земле.

Правда, тогда мне петь хотелось, а сейчас – плакать.

Но мозг, вне зависимости от подавленного состояния души и телесной дрожи, сам начал автоматический хронометраж высоты в секундах. А секунда у нас, парашютистов, отсчитывается словом «пятьсот».

501, 502, 503…

Я прикинул опытным взглядом: до встречи моего тела с землей осталось секунд восемьдесят-девяносто – значит, около пяти тысяч метров.

Вспомнил: в падении прежде всего надо удерживать тело параллельно земле.

…504, 505, 506…

Та-ак, кажется, получилось.

Небо чистое.

Вся земля как на ладони.

…523, 524, 525…

Глазам больно.

Пиджак, галстук – к черту.

Куда летим?

Кругом поля – квадратики, треугольнички, прямоугольнички.

…536, 537, 538…

Ага, вот и приличное озеро прямо по курсу.

…542, 543, 544…

Используя навыки свободного падения, осторожненько корректирую скольжение своего тела к этому озерку.

Все же лучше падать в воду, чем на поле, пусть даже заботливо кем-то вспаханное.

…558, 559, 560…

Ну вот! Оказывается, ошибочка: времени у меня еще меньше, и до середины озера мне не дотянуть.

…565, 566…

Ого, уже все! Вон как стремительно водичка мчится навстречу.

Что ж, руками хороним лицо.

Солдатиком!

Может, здесь и с краю глубоко.

…569!!!

Со страшной скоростью я влетел в воду.

Доля секунды – и я вонзился выше колен в илистое дно.

Слава Богу, успел глотнуть прилично воздуха, а то ведь чуть не задохнулся, пока выдирал ноги из вязкого ила.

Наконец вынырнул, хоть и полуживой.

Еле-еле доплыл до берега.

Уже на карачках выполз на пологий склон, упал ничком и лишился сознания.

Очнулся я от щекотки в носу.

Поморщился, чихнул, открыл глаза.

Пошевелиться не было сил.

Прямо передо мной сидела на корточках маленькая девочка в золотых кудряшках, похожая на Ангела.

«Уже в раю», – подумал я и блаженно зажмурился, чтобы хоть немного подготовить себя к райской жизни.

Но через секунду у меня в носу снова защекотало.

Я еще раз чихнул и опять открыл глаза.

Но вокруг был не рай, и ангелом в кудряшках оказалась обыкновенная девчонка лет семи, которая былинкой щекотала мне нос и заливалась счастливым смехом – очевидно, ее потешала моя идиотская блаженная мимика.

В другой руке она держала веревку, на которой была привязана коза, и та поминутно дергала это маленькое жизнерадостное создание.

Я приподнял голову и повернулся на бок.

Тело, похоже, уцелело, но ныло, как после жерновов.

Едва я пошевелился, златовласая проказница отскочила за свою козу и стала наблюдать за мной оттуда.

А я смирно лежал на боку. Встать просто не было сил.

Да и не хотелось.

Озеро, коза, поле… Словно я вдруг вернулся в свое деревенское детство.

Так прошло минут пять.

Девочка, осмелев, снова подошла ко мне, держа уже козу за рога.

Видя, что я не двигаюсь, она опять осторожно присела рядом и спросила:

– Вы кто, пан?

– Я? Я парашютист.

– А где ест ваш спадохрон?

Я посмотрел на ее веселенькое личико и совершенно серьезно ответил:

– В самолете забыл.

Она вначале удивилась, а потом приставила свой маленький грязный пальчик к своему виску и покрутила им туда-сюда.

И столько в ее взгляде было жалости и сочувствия ко мне, что я смутился и, не зная, что еще сказать, погладил ее по золотым кудряшкам.

И опять закрыл глаза.

«Что со мной?

Почему я не радуюсь чудесному, невероятному спасению?

Почему я не хохочу от счастья, как сумасшедший?

Почему не пляшу, не катаюсь по берегу от полноты жизни?

Моей замотанной жизни!

А точно ли моя она была, та жизнь?

Зачем Господь, до последнего продержав меня на переговорах, потом все-таки допустил в обреченный самолет?

А определив в самолет, который неминуемо должен был взорваться, выбрал для меня то самое кресло, которому единственному предстояло уцелеть в катастрофе.

Почему он не дал разорвать меня на куски на высоте пять тысяч метров, а отправил меня на встречу с землей в свободном падении, безо всяких, впрочем, шансов на спасение?!

И зачем Он, Создатель всего живого и Вершитель всего, что деется, простер на финише моего безумного полета это озеро?

Зачем, с какой потаенной целью Он в последний миг передумал и отвел от меня неминуемую смерть, собрав мою волю в кулак, до нечеловеческого хладнокровия?

Почему?

Для чего?

Какую миссию Он мне предназначил?»

От этих фаталистических мыслей меня вдруг отвлек мой маленький любопытный ангел – она вручную стала открывать мне глаза, не дождавшись этого решительного шага от меня.

Когда наши, уже совместные, усилия снова открыли моему взору наш прекрасный и добрый мир, моя милая проказница спросила:

– Пане спадохронье, вы козу доиць умиете? Я хце млека.

Я посмотрел на козу, общипывающую сочный польский лопух, на ее налитое вымя, на ангела с большой кружкой, и тут меня словно прострелило:

«Неужели Создатель спас меня только для того, чтобы я подоил козу и напоил молоком это чудное создание? Неужели именно для этого?»

Ведь голову даю на отсечение – никто из пассажиров того самолета не умел доить козу!

Кроме меня. Я-то в детстве доил бабушкиных коз чуть ли не каждый день.

И я ответил, посмотрев в голубые детские глаза:

– Умею, мой ангел…

И, взяв из ее маленьких ладошек посудину, пополз к козе – исполнять свою миссию.

Воистину неисповедимы пути твои, Господи!

Это Дедушка Мороз Красный Нос

Я часто плакал в этом году, хотя папа с мамой меня очень любят.

Мне иногда даже от их любви плохо делается.

Да и не только мне, но и им самим.

Но, как они говорят, пусть им будет хуже, лишь бы их единственному чаду, то есть мне, было хорошо.

А что для меня хорошо, это могут знать только мои родители. Тут права голоса я не имею. И поэтому, хотя мне было уже семь лет и я прекрасно знал, что никакого Деда Мороза нет, мои родители решили пригласить под Новый год для их ребенка, то есть для меня, Деда Мороза. Папа сразу добавил:

– И Снегурочку.

Мама остановила его инициативу:

– Хватит и одного Деда Мороза.

Папа загрустил.

Я решил поддержать папу:

– Хочу со Снегурочкой.

Мама скривилась, но против двоих устоять не могла.

– Хорошо, пусть Дед будет с бабой.

– Ура! – захлопал папа в ладоши.

– Тогда, – вдруг заявила мама, – пусть приходит поздравить малыша и Буратино.

– Какой Буратино? – переспросил папа.

– Какой Буратино? – переспросил я.

– Обыкновенный, с длинным носом.

– А, – вдруг загадочной тихо заговорил папа. – Я понял, какого Буратино ты хочешь пригласить.

Надо сказать, что папа давно ревнует маму к носатому контрабасисту из их оркестра.

– Да, какой ты проницательный, а ты думаешь, я не знаю, какую ты хочешь пригласить Снегурочку.

Надо еще вам сказать, что мама давно ревнует папу к рыжей виолончелистке. Из их же оркестра.

Успокоил их я, предложив пригласить еще и Карлсона.

Мама сразу же согласилась.

Папа поворчал немного, но, позвонив куда-то, согласился и он.

Я написал письмо Деду Морозу с просьбами привезти мне из далекой Лапландии побольше подарков. Перечень подарков занял у меня ровно три листа.

– Пиши, пиши больше, – советовала мама, глядя вызывающе на папу, – все равно бесплатно из Лапландии от Деда Мороза. А заодно подпиши и шубку твоей маме, а то десять лет хожу в одной и той же.

– Знаешь, сынок, – сказал папа. – Мне, конечно, не тяжело сходить и отнести твое письмо на почту, но что-то список уж очень длинный. А потом, причем здесь мама? Дед Мороз же приезжает к тебе, а не к маме. Хотя, – рассуждал папа, – эта идея привозить подарки и взрослым не такая уж плохая. Я, пожалуй, подпишу и пару брючных подтяжек для себя.

– Папа, у тебя ничего не получится, остановил я его. – Дед Мороз сразу же отличит твой взрослый почерк от детского. Вы же пишете так, чтобы никто ничего не понял, в отличие от нас, от детей.

– Да?

– Да.

– Ну тогда ты подпиши.

Я подписал.

Правда, после этого мама еще попросила подписать флакон французских духов, а папа – две бутылки шотландского виски. Тогда мама попросила вечерние туфли от Версаче, а папа трубку из орехового дерева. Мама…

В общем, исписав десять листков, я закончил, запечатал конверт и подписал! «Дедушке Морозу от ученика второго класса Миши Шумова».

На следующий день папа взял мое письмо и пошел на почту отсылать.

Вечером, когда мы всей семьей кушали жареную камбалу, я спросил папу:

– Ну как, папа, отослал мое письмо в Лапландию?

– Конечно, – бодро ответил папа – страшно повезло. Там, на почте, как раз сидел представитель Деда Мороза и принимал письма для своего шефа.

– Как интересно, – отметила мама.

– И знаешь, дорогая, он даже прочитал внимательно письмо нашего малыша и долго смеялся, не понимая, зачем мальчику норковая шуба, французские духи и другие дамские вещи.

– Да что ты говоришь, милый? – удивилась мама.

– Да, представляешь, дорогая, сколько я его не уговаривал, он решительно вычеркнул все то, что ты попросила вписать в трогательное письмо нашего малыша.

– Да? А шотландское виски он не вычеркнул?

– Представляешь, нет.

– И немецкое пиво тоже не вычеркнул?

– Наверное, он это просто не заметил.

– Невероятно. Какой невнимательный представитель у Деда Мороза.

Папа уже закончил кушать и, поблагодарив маму за замечательно поджаренную камбалу, поднялся и пошел смотреть телевизор. Но у самого выхода он остановился и, оглянувшись, добавил:

– А еще, сынок, тот представитель Деда Мороза сказал, что Буратино заболел и не придет к тебе под Новый год.

– Заболел? – расстроился я.

– И что же у него болит? А он не сказал, что и Снегурочка может не дожить до Нового года? – взорвалась мама.

– Представляешь, дорогая, не сказал. А она что, заболела? – заволновался папа.

– Если не заболела, то, очевидно, заболеет.

– Почему? – искренне удивились мы с папой.

– Очень просто. Заразится от заболевшего Буратино.

Папа что-то прикинул и, почесав сытый живот, сказал:

– Вообще-то я пошутил на счет Бурати-1 но, малыш. Он вполне здоров и, наверное, придет к тебе вместе с Дедом Морозом, – и, посмотрев на маму, вызывающе добавил: – и Снегурочкой.

Мама ничего не ответила. Она уже мыла посуду.

Наступил предновогодний день.

Мама с утра умчалась в парикмахерскую.

Папа, как всегда, в последний момент стал готовиться к установке в зале новогодней елки, усиленно почесывая свой затылок. Его уверения, что елка – это анахронизм языческих времен, не смогли переубедить ни маму, ни меня. И когда он стал зачитывать нам из медицинской энциклопедии выдержки о влиянии эфирных масел, выделяемых корнями, шишками и иголками вечно-зеленых деревьев, на слюнные железы подвида беличьих, я закрыл уши, а мама сказала:

– Тебе просто лень.

Папа надулся, как индюк, и, схватив ведро, пошел искать песок и елку.

Наконец елка стояла в нашей квартире. Правда, из-за того, что все приличные елки были уже раскуплены, папе досталась маленькая сосенка. Но папа сказал, что это такая порода елок из Голландии.

– Да и вообще, сынок, кто что заметит? Мы ее сейчас завесим игрушками и цветными бумажками – и все будет в порядке.

– А Деда Мороза обманывать нельзя, – заявил я.

– Нельзя, конечно, – опять почесал затылок папа. – Но давай так договоримся: если мама не заметит, то и мы ей ничего говорить не будем. А у мамы глаз о какой, по себе знаю. Она все замечает. Если уж она не заметит, то и Дед Мороз не заметит. Договорились?

Я посмотрел на папу, потом за окно, где уже гудела предпраздничная метель, и ре шил: «Бог с ним, мужик он все же не плохой, а елки и вправду наверняка все раскуплены».

– Ладно, – милостиво согласился я. – Но спать я лягу только когда захочу – тут же добавил свои условия.

– Договорились, – не раздумывая протянул мне руку папа.

Я хлопнул по ней и стал помогать ему наряжать нашу сосно-елку.

Мама, конечно, ничего не заметила. Она была очень взволнована, даже, пожалуй, сильнее, чем я.

Папа тоже почему-то волновался.

И они оба по очереди втихаря друг от друга выпили по целой рюмке коньяка.

Я тоже нервничал и выпил целый стакан крюшона.

Было уже десять часов вечера, а Мороз все не приходил. Как, впрочем и Снегурочка, Буратино и Карлсон.

Наконец папа, утомившись ожиданием предложил маме выпить за старый год. Мама согласилась.

Мне налили крюшона, а мама с папой выпили шампанского.

Потом мама предложила папе выпить за то, чтобы все плохое осталось в прошлом году. Папа согласился, и, налив мне опять крюшона, они снова выпили шампанского.

Посидев еще немногу, папа предложил выпить за все хорошее, что было у них с мамой в уходящем году; Мне опять налили крюшона, а сами выпили уже коньячку. Папа подал маме дольку лимончика закусить коньяк, а мама папе – конфетку. Закусив, мама предложила выпить и за меня.

Я уже сам налил себе крюшона, чокнулся с родителями.

После очередной выпитой рюмки папа, не закусывая, сказал маме, что хочет попросить у нее прощения за все неприятности, которые он причинил ей в уходящей году, и налил себе целый фужер водки.

Мама всплакнула и, сказав, что она его прощает, тоже начала извиняться за что-то.

Папа простил, и они, обнявшись, выпили на брудершафт.

После этого они запели про миллион алых роз, и я им подпевал. Когда мне это дело надоело, я спросил, где же Дед Мороз со Снегурочкой.

А папа спросил у мамы:

– А нужны ли они нам, дорогая?

Мама отрицательно мотнула головой и добавила:

– Нет, не нужны.

– А как же я? – закричал я, опьяненный крюшоном и редкой идиллией в нашем семействе.

– А при чем здесь ты? – удивился папа.

– Деточка, – сказала мне мама, Буратино не самое главное в жизни.

«Вы – обманщики!» – хотел сказать своим родителям в лицо, но не успел, дверь позвонили.

– Кто это? – удивились помирившиеся мама и папа.

Слабо понимая, что происходит и какой сегодня праздник, они, может быть, впервые за много лет не ругались, а мирно обнимали друг друга.

Но я-то сразу понял – это Он, мой долгожданный Дед Мороз, со своими подарками. И я, выскочив из-за стола, бросился открывать дверь.

– Кто там? – крикнул я.

За дверью хором несколько голосов ответили:

– Это Дедушка Мороз Красный Нос.

– Дед Мороз, Дед Мороз… – твердил я, отмыкая замки.

В этот момент я, кажется, уже забыл, что совсем недавно не верил в существование настоящих Дедов Морозов. Сердце мое учащенно билось от предвкушения радости.

Наконец дверные замки поддались, и я распахнул дверь.

На пороге два дяди – один, похожий на Карлсона, другой – на Буратино – держали под руки третьего, похожего на Деда Мороза, который громко икал, тыкаясь огромным красным носом в проем двери. За всей этой веселой компанией весело и легко прыгала женщина, похожая на Снегурочку.

– Здравствуй, Дедушка Мороз, – машинально сказал я и почему-то добавил: – Красный Нос.

– Здравствуй, здравствуй, деточка, – ринулась в нашу квартиру, оттеснив меня к стенке, вся эта экзотическая толпа.

Снегурочка, пробегая мимо, сунула мне в руки бумажный мешок со словами:

– Держи, деточка, это тебе из Лапландии от Деда Мороза.

Самого Деда Мороза протащили в мою комнату и бросили на кровать.

Снегурочка бросилась поздравлять папу, Буратино – маму, а Карлсон налил себе в фужер водки и залпом выпил.

Я, все еще стоя в прихожей, раскрыл подарочный пакет. Там лежали несколько карамелек, обкусанная шоколадка, два яблока, пачка сигарет, стакан из-под вина и зажигалка.

Я достал одно, приличное на вид, яблоко, обтер его от пакетной пыли и шелухи и, сунув остальное под тумбочку, сел на калошницу. Яблоко я есть не стал: оно было большое, плотное и красивое. Жалко.

А в зале, у елки, после радостных приветствий стремительно развивались события: папа оторвал нос у Буратино, а мама – у Снегурочки привязанные косы. Карлсон, выпив второй фужер водки, упал на елку и уронил ее. Тут все обнаружили, что это не елка, а сосна. Мама обозвала папу обманщиком и пригласила танцевать Буратино. Папа обиделся на маму и увел плачущую Снегурочку в мою комнату. Наверное, привязывать косы.

Очевидно, папа очень шумно привязывал косы Снегурочке, так как Дед Мороз проснулся и, выйдя на свет, громко запел:

В лесу родилась елочка…

Мимоходом он пнул в бок Карлсона, отчего тот очнулся, встал и сразу же налил себе новый фужер водки, но выпить не успел: его остановил Дед Мороз.

– А где же мальчик? – спросил он, увлекшуюся в танце маму.

Мама пожала плечами.

Тогда он вытащил из моей комнаты папу и приказал найти меня, при этом страшно тряся и шмыгая своим большим красным носом.

Папа, держа в каждой руке по оторванной косе, с криком: «Сынок, ты где?» – бросился меня искать. Правда, найти меня, сидящим на калошнице в нашей прихожей, было не так уж и трудно.

– Сынок, – перейдя опять на елейно-спокойный тон, сказал папа, – а к нам Дед Мороз пришел. – И видя, что я смотрю на его руки, радостно воскликнул: – А это косы. Косы Снегурочки. Она тоже пришла с Дедом Морозом поздравить тебя с Новым годом.

– А это Снегурочка принесла в подарок тебе.

И он протянул мне косы, оторванные мамой у Снегурочки.

Я тихо-тихо по стенке обошел папу.

Мама тоже искала меня. Она держала в руках нос Буратино, оторванный папой.

– Малыш, – закричала она, – к нам пришел Дед Мороз, и он принес тебе подарок.

С этими словами она протянула мне оторванный нос Буратино.

«Да, – подумал я, – а как же мое письмо?» Дед Мороз, увидев меня, вдруг громогласно закричал:

– А вот и он, ленинградский почтальон!

Затем захватил меня в свои объятия и стал тыкать своим красным носом мне в лицо.

Карлсон, опять лежащий на полу, заслышал наше радостное веселье и попытался приподняться, но смог только поскрести ногами по паркету. В итоге он так и остался в том же положении. И состоянии, конечно.

Наконец Дед Мороз выпустил меня из своих объятий и всем объявил, что сейчас мы все будем водить хоровод. Установили елку на место.

Буратино без носа, Снегурочка без кос, мама, папа, Дед Мороз и я встали вокруг елки-сосны. Но почтальона, о котором объявил Дед Мороз, нигде не было. Взрослые запели:

В лесу родилась елочка,
В лесу она росла…

Дальше все замолчали, так как слов больше никто не знал.

Кроме меня.

Я же продолжал петь.

Дальше весь хоровод пел я один.

После хоровода все сели за стол, тем более, что до наступления Нового года оставалось пять минут, разлили шампанское, мне – крюшона, и стали желать друг другу счастья, здоровья, а заодно и творческих успехов.

Все громко чокались и радостно гоготали.

У Деда Мороза даже отвалился нос, но это мало изменило его внешность: под отвалившимся носом оказался такой же не менее красный нос, да еще вдобавок в крапинку.

Тосты пошли один за другим.

Про меня забыли.

Я понял, что мой праздник, устроенный мне родителями, подошел к концу. Я тихо сполз со стула и ушел к себе в комнату, прихватив по дороге две косы Снегурочки, два носа и один ботинок. Закрыл за собой дверь и, свернувшись калачиком на кровати, заснул.

А засыпая, подумал о своих родителях. Хорошо, что я у них есть. Вон как здорово они веселятся на моем празднике. И Деду Морозу со Снегурочкой весело.

Жаль только Карлсона.

Он все время спал под столом.

А ему тоже, наверное, хотелось повеселиться в эту новогоднюю ночь, как и всем… вам… нам…

Квадрат Малевича

К своим тридцати семи годам в ее сексуальной жизни был один-единственный мужчина.

Ее муж.

С которым к тому же Вера «разошлась» полгода назад. Вернее, «разойтись» она не могла, они с ним жили незарегистрированные, так сказать, в гражданском браке: вместе решили, что регистрация в загсе – это немодно.

И вот однажды утром он встал и сказал, что уезжает. Она подумала, что, как всегда, в командировку.

Спросонья и не поняла, куда и зачем, только протянула к нему губы для поцелуя, которые он впервые за десять лет совместной жизни не поцеловал, что и было самым странным в это утро. Но странность эта тогда ее не взволновала, и она, зафиксировав, что дверь захлопнулась, снова уснула.

А муж уехал навсегда в другой город к какой-то девице, о существовании которой она даже и не подозревала, туда, оказывается, он и ездил в командировки.

То, что он уехал насовсем и надолго, она поняла, когда обнаружила, что вместе с его походной сумкой исчез и их большой чемодан из желтой кожи, а также все его вещи. Единственное, что осталось, это его опасная бритва «Зингер». Почему он ее не взял, было непонятно, хотя он ею не брился и она у него была больше как сувенир, доставшийся от деда.

В итоге от мужа у нее осталась бритва, двухкомнатная квартира, в которой они только год назад сделали евроремонт, и старенький «Москвич».

После такого страшного ухода она полгода плакала, ходила к мужу на работу, откуда он, как оказалось, давно уволился, обзванивала знакомых, а когда поняла, что это серьезно, успокоилась. А затем у нее стали появляться новые подруги. В основном эти подруги просили попользоваться ее квартирой, пока она была на работе, а в благодарность иногда приглашали ее посидеть в кафе или сходить в спортивный зал «размять кости».

Ей нравилось ходить с подругами в рестораны и спортивные клубы. Их посещали какие-то особенные люди: красивые, раскрепощенные. «Это потому, что богатые», – объясняли ей подруги. И ей тоже страх как захотелось стать такой же раскрепощенной и богатой.

А как сорокалетней женщине без высокооплачиваемой работы и своего дела стать богатой?

Как говорили подруги, путь был один – завести богатого любовника. И когда у нее после таких разговоров загорались глаза и вдруг начинало постукивать сердечко, подруги быстро останавливали ее волнение: «Тебе уже поздно, всех богатых расхватали молодые».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.