Людвиг Андреас Фейербах
Стремление к счастью
С комментариями и объяснениями

Серия «Философия на пальцах»

Дизайн серии Ивана Ковригина

Дизайн обложки Дмитрия Агапонова

В оформлении переплета использовано фото из архива Shutterstock

Перевод с немецкого Ю. Антоновского, С. Бессонова

Составление, предисловие, комментарии профессора РГГУ и ВлГУ А.В. Маркова

© А.В. Марков, составление, предисловие, примечания, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Александр Марков
Философ естественного счастья

Людвиг Андреас фон Фейербах родился 28 июля 1804 года на юге Германии, в Баварии. Его отец, Пауль Иоганн Ансельм фон Фейербах, был доктором права, криминологом, составителем уголовного кодекса этого независимого тогда немецкого государства. Он являлся первым теоретиком закона «психического принуждения» – считал, что если законодательство станет достаточно грозным, подробным и разработанным до мелочей, то люди просто будут бояться нарушать законы, опасаясь неотвратимого наказания. Конечно, на практике даже самая подробная регламентация еще не разрушала мотивы правонарушений у всех, но Фейербах-старший полагал, что тюрьмы и аресты просто помешают людям совершать новые преступления, а там уже и все привыкнут к безопасности, станут помогать предотвращать чужие злодеяния.

Отец Фейербаха также много сделал для возникновения такого жанра литературы как детектив. Он подробно пересказывал криминальные истории, звучавшие во время судебных заседаний, со всеми кошмарными подробностями, и хотя сам был убежден, что просто исследует, откуда берется злонамеренность и жестокость преступников, его книгами зачитывались любители сенсаций.

Умер прославленный юрист при неясных обстоятельствах. Он расследовал дело найденыша Каспара Хаузера, странного юноши-бродяги, не умевшего говорить, а только писавшего бессвязные фразы и рисовавшего прекрасные цветы. Фейербах-старший предположил, что это может быть принц, незаконно отстраненный от престола и всю жизнь проживший в заключении, не видя ни одного человека. И Каспар Хаузер, и следователь, судя по всему, были отравлены.

Мать Фейербаха, Ева-Вильгельмина Тростер, происходила из знатного, хотя и обедневшего рода. У Людвига было четверо братьев и трое сестер. Все они были талантливыми личностями. Их дарования проявились в музыкальной, живописной, писательской, научной областях. Так, Карл стал крупным математиком, а Фридрих – специалистом по Индии и переводчиком.

Людвиг учился в школе в Мюнхене. Тогда он познакомился с философом Фридрихом Генрихом Якоби, который не принадлежал к мыслителям первого ряда, но для развития немецкой философии сделал, возможно, даже больше, чем они. Полемизируя с Кантом и Фихте, он сделал их известными во всех германских землях, а выступая с публичными лекциями, он заставил образованных немцев регулярно знакомиться с новинками философии.

Также Фейербах познакомился с Фридрихом Тиршем, крупнейшим антиковедом, реформатором школьного образования в Германии, поэтом и знатоком Платона.

Но больше всего нашего юного мыслителя интересовало богословие – он хотел проникнуть в тайны божественной жизни, даже брал уроки иврита у местного раввина, чтобы читать Библию в оригинале. Его наставником в университете стал Карл Дауб, теолог, которого иногда за переменчивость взглядов называли «Талейраном от религии». Он то защищал классическую догматику Лютера, где не хотел менять ни единой буквы, то говорил, что в вере сердце важнее, чем ум, то допускал правоту любого религиозного чувства, то, наоборот, пытался дать толкование Библии, решающее все научные вопросы. Молодой Фейербах был несколько разочарован своим учителем: велика ли ценность веры, если каждый год можно менять свою позицию?

Первую свою работу, «Мысли о смерти и бессмертии», он написал еще на студенческой скамье и выпустил в 1830 году. Это был бурный год: во Франции вспыхнула революция и сразу перекинулась на Германию. Но в обеих странах революционные выступления были вскоре подавлены, а книга Фейербаха конфискована как подрывающая основы религии. Сам он попал под надзор полиции, и чтобы оправдаться в глазах властей, написал несколько новых произведений, в том числе труд по этике в виде вымышленного диалога Абеляра и Элоизы и «Историю современной философии» от Бэкона до Спинозы. Канон современной, или, как мы говорим, новоевропейской философии, в котором обязательными стали Бэкон, Декарт и Спиноза, как раз был сформирован Якоби и подтвержден в лекциях Гегеля, а альтернативные каноны, где в центре стояли, например, схоластические богословы того же времени, вышли из употребления.

Написанная Фейербахом «История философии» привлекла внимание гегельянцев: они пригласили молодого мыслителя сотрудничать в их журнал. Он стал сражаться с оппонентами этого направления, не щадя даже тех, кто был в фаворе у тогдашней реакционной власти. Понятно, что в журнале его полемические работы не могли напечатать целиком, тем более, не все гегельянцы одобряли тогдашний чрезмерный идеализм Фейербаха, его веру в то, что с помощью логики и диалектики можно ответить на все вопросы. Поэтому он выпустил на собственные средства учебник по философии, где кратко и ясно объяснил свою позицию.

В университете Фейербах проработал недолго, уже зимой 1835 года он оставил преподавание в Эрлангене и переселился в деревню в округ Брукберг к своей возлюбленной Берте, владелице фарфорового завода, находившегося в охотничьем домике. Хотя это предприятие не давало большой прибыли, но благодаря регулярным заказам можно было пережить годы экономического кризиса. В 1837 году они поженились, в 1839 году у них родилась первая дочь, а через три года – вторая, умершая во младенчестве. Годы беззаботной сельской жизни очень помогли Фейербаху в философских размышлениях: как признавался сам мыслитель, во время прогулок и скромных трапез он и нашел ту «точку Архимеда», с которой и можно было перевернуть всю предшествующую философию.

Но Фейербах понимал: его выводы прозвучат убедительно, лишь если будут учитывать достижения новейшего естествознания, а для этого нужно возобновить общение с учеными. Сначала он выпустил второй том своей истории философии, посвященный Лейбницу и его теории монад – в классике Фейербах увидел соединение высшего интереса с конкретными достижениями в точных и естественных науках. Также он выписывал и читал множество книг, писал рецензии, в 1838 году опубликовал труд «Критика позитивной философии», в которой доказывал, что нельзя строить все науки по образцу естествознания, а через год – «Критику гегелевской философии», где, в частности, выступал против прочтения Гегеля как традиционного теолога. Он здесь полемизировал сразу с двумя позициями: с тогдашними политическими реакционерами, видевшими христианство исключительно в качестве современной государственной религии, и с их противниками, считавшими, что оно устарело и превратилось исключительно в частное дело отдельных верующих, тогда как достоверное знание дает только наука.

Итогом размышлений Фейербаха стал труд «Сущность христианства» (1841). Эта книга потрясла всех образованных читателей: множество рецензий, дискуссий, возмущений и одобрений сопровождали ее появление. О ней спорили в гостиных, министерствах и кулуарах театров. Автор подробно отвечал своим противникам, гегельянцы помогали ему обойти цензуру, хотя было видно, что его позиция уже не укладывается в гегельянство.

Фейербах в то время опять преподавал, и свои мысли о реформе философии, которые не пропускала цензура, он использовал в лекциях, обосновывая «философию будущего». Чтобы уменьшить нападки на себя, наш мыслитель написал исследование о Лютере, где доказывал, что уже великий реформатор, осознающий христианство как то, что совершается здесь и сейчас, как подвиг веры, был близок к его позиции: философскому пониманию христианства как судьбы современного человека, а не как традиционной религии.

«Сущность христианства» сделала Фейербаха знаменитостью, он часто ездил в Гейдельберг, общался в этом городе с тогдашними молодыми материалистами. Там он останавливался у своего друга Кристиана Каппа и чуть не испортил себе карьеру: ему с большим трудом удалось скрыть любовную связь с шестнадцатилетней дочерью Каппа, едва не закончившуюся беременностью. Также он часто навещал мать в Нюрнберге, где тоже нашел единомышленников, а у себя в Брукберге подружился с журналистом Германом Криге, сотрудником Карла Маркса и Фридриха Энгельса (позднее эмигрировавшим в США). Тот всячески убеждал Фейербаха пойти из философии в политику. А в конце 1843 года сам Маркс предложил ему переехать в Париж и редактировать немецкие революционные издания, но Фейербах не согласился так круто изменить свою судьбу. В целом же, он внимательно наблюдал за деятельностью Маркса и других левых мыслителей, сотрудничал с германской оппозиционной прессой, например с кельнской «Рейнской газетой», которую Маркс редактировал до эмиграции в Париж в октябре 1843 года.

Фейербах писал каждый день и очень много. В 1845 году начало выходить его собрание сочинений. К 1866 году оно уже насчитывало 10 огромных томов. При этом мыслитель перерабатывал и дополнял свои ранние работы. Хотя он не стал таким деятельным политиком, как Маркс, но все же принимал участие в гражданских делах. Во время «весны народов», революционных событий во всей Европе в 1848 году, он баллотировался в Национальное собрание Франкфурта, хотя не набрал нужного количества голосов. Участием в политике он хотел поправить свое финансовое положение – фарфоровый завод его жены разорился. При этом во Франкфурте он почувствовал вкус к левой политической деятельности, часто выступал публично, стал рассуждать о смысле парламентаризма и о том, как можно проводить реформы.

Когда волнения пошли на спад, философ вернулся к научной и преподавательской деятельности. Осенью этого же года он читал лекции в Гейдельберге: желающих его послушать было так много, что ни одна университетская аудитория не могла бы их вместить, пришлось собирать их в ратуше. Среди аудитории Фейербаха были даже разнорабочие и мелкие ремесленники. Он окончательно отошел от политической жизни весной 1849 года, когда понял, что реакция победила. Вернулся в Брукберг, решив заняться только научной работой.

Но и сюда, в Брукберг, стали со всех концов Германии съезжаться единомышленники и почитатели философа, они арендовали там дома и приходили к нему на обед. Фейербах стал преподавать, совмещая занятия с прогулками по окрестностям. Власти считали, что он собрал вокруг себя заговорщиков, и в деревне даже был открыт пост жандармерии, для надзора за всеми жителями и приезжими. Раздраженный ежедневным надзором, философ попытался эмигрировать с семьей в США, но у него не нашлось для этого достаточно средств. Он публиковал отдельные статьи. Публика, кстати, не всегда читала их внимательно. Например, ему было приписано выражение «Человек есть то, что он ест», хотя это не его тезис, а пересказ учения материалиста Молешотта. Из-за свирепой цензуры имя нашего мыслителя перестало появляться в газетах и журналах, некоторые даже думали, что он умер. Но он продолжал заниматься сравнительным религиоведением.

В 1859 году Фейербахи были вынуждены продать фарфоровый завод в счет долгов. Философ стал искать новый дом и смог его купить лишь благодаря тому, что его ученики и почитатели объявили сбор. Среди читателей работ мыслителя были промышленники и банкиры. Они не только выплатили его долги, но даже назначили ему ежемесячную пенсию. На новом месте Фейербаху было трудно: дом был маленький, неуютный, ландшафт вокруг не вдохновлял на новые книги. Он писал уже от случая к случаю, хотя и на такие важные темы как свобода воли.

В 1866 году, после Австро-прусской войны, возникает объединенная под началом Бисмарка Германия. Фейербах не любил этого канцлера с его жесткой политикой «железа и крови». Он возлагал надежды на марксизм, но вместе с тем считал, что европейский пролетариат еще слишком слаб, чтобы взять власть во всей Европе. Поэтому он полагал: нужно развивать женское движение и брать пример с американцев, у которых женщины, африканцы, все недавно угнетенные, создают ассоциации, способные быстро добиваться политических целей. С этим не соглашался Маркс, ведь для него политическая деятельность была делом не доброй воли, но общей экономической необходимости.

В 1867 году Фейербах пережил небольшой инсульт. Один австрийский фермер пригласил его к себе, в Альпы, и горный воздух помог ему быстро поправиться. После этого философ писал в основном моральные афоризмы, которые он считал заготовкой для будущего труда о свободе воли. Но этой работе не было суждено появиться на свет, очерки философа об эвдемонизме и о природе государства не приняли окончательную форму. 20 июля 1870 года, из-за неприятных впечатлений от начала Франко-прусской войны, которая, как он считал, заканчивается диктатурой, с ним случился второй, более сильный инсульт. Больше Фейербах не возвращался к писательскому труду.

В последние годы жизни философа очень ценившие его левые политики Карл Либкнехт и Август Бебель, создатели Социал-демократической рабочей партии, объявили в партийной газете сбор денег для него и его семьи, так что она не нуждалась после кончины Фейербаха. Он умер 13 сентября 1872 года и был похоронен в Нюрнберге на средства социал-демократов при большом стечении народа. Позднее на месте дома, где он жил во время работы в этом городе, был разбит парк, полностью посвященный ему.

Главный труд Фейербаха, «Сущность христианства», несколько раз переводили на русский язык. Мы взяли перевод Ю.М. Антоновского, исправив явные опечатки, модернизировав пунктуацию и в нескольких местах дав уточнения в угловых скобках по немецкому тексту. Этот перевод литературно хорош, но в некоторых случаях неточен, поэтому все неточности или варианты перевода мы оговариваем в комментариях. Более поздние сочинения мы приводим в весьма точном переводе С. Бессонова. Немецкий оригинал мы смотрели по изданию, доступному в российских библиотеках: Ludwig Feuerbach: Gesammelte Werke. / Hrsg. von Werner Schuffenhauer, Berlin: Akademie Verlag, 1967.

Комментаторский труд посвящаю безупречному филологу Татьяне Вячеславовне Зверевой.

Сущность христианства
Перевод Ю. Антоновского

Людвиг Фейербах разочаровался в традиционном христианстве еще в студенческие годы: считал, что оно тешит человека иллюзией бессмертия, в то время как прогресс естественных наук доказывает, что все телесное смертно и бессмертным никогда стать не сможет. Кроме того, философу не нравилась идея личного Бога: ведь получается, что тогда с этим Богом можно договориться «по-человечески», как человек с человеком, а это сразу обесценивает и Бога, и человека, превращая их в каких-то участников сделки. Молодому Фейербаху было ближе всего учение Спинозы, считавшего, что Бог может быть найден в любой вещи, если она становится предметом нашего самого высокого интеллектуального внимания. Но потом он внимательно перечитал Гегеля и дополнил тезисы Спинозы диалектикой, то есть учением о развитии бытия благодаря необходимому противоречию. Бог и человек – такое противоречие. Но если у Гегеля развитие идет сверху, абсолютный дух воплощается в бытии, то у Фейербаха – снизу. Человек, будучи животным, продуктом эволюции, мыслит Бога, мыслит бесконечность и тем самым создает Бога. Бог становится тогда равен человеку, и человек, познавая Его, познавая идеалы, тем самым созидает себя. Религии лишь сбивают с толку, наделяя Бога или богов какими-то частными свойствами, в то время как Бог обладает одним свойством – просто быть человечеством. Фейербах был противником грубого атеизма, объявлявшего Бога корыстной выдумкой, его Бог – это, наоборот, все лучшее в человеке, обретение идеалов на пути совершенства, когда человек поймет, что Бог – это просто он сам, и перестанет нуждаться и в религии, и в политике. Но путь к этому непрост: для Фейербаха это был вопрос сознания: поняв свою «родовую сущность», иначе говоря, единство человечества, люди прекратят войны. Постижению этого должна была содействовать книга нашего философа, и сейчас, перейдя к ее чтению, мы сможем сказать, как именно она работает.

Предисловие к первому изданию

Рассеянные в различных трудах, большею частью только случайные, полемические и афористические мысли автора по поводу религии и христианства, теологии и спекулятивной философии сконцентрированы в предлагаемой книге, причем они обстоятельно обработаны, обоснованы, исправлены, частью сокращены, частью дополнены, но ни в коем случае вполне не исчерпаны уже по одному тому, что автор, не любящий общих мест, старался, как и во всех своих трудах, не уклоняться от совершенно определенной темы.

 Спекулятивная философия – «созерцательная», «умозрительная», исходящая из общих умственных предпосылок, а не из опыта, ориентирующаяся на интеллектуальную интуицию, а не на данные чувств.

Предлагаемое сочинение заключает в себе критические элементы для философии позитивной религии, или откровения, но, как и следовало ожидать, философии религии не в ребячески-фантастическом смысле нашей христианской мифологии, принимающей за факт каждую нелепую историческую сказку, и не в педантическом смысле нашего умозрительного богословия, которое, подобно схоластике, считает логически-метафизической истиной каждый articulus fidei.

 Христианская мифология – ко времени Фейербаха общим представлением большинства образованных немцев, включая многих богословов и пасторов, было то, что христианство имеет вечный смысл как нравственное учение. При этом, как полагали они, значительная часть содержания Ветхого и Нового Заветов мифологична, содержит сюжеты (например, об обстоятельствах рождения Иисуса или о совершаемых им чудесах), необходимые только для того, чтобы объяснить простым верующим природу Бога и нравственные истины, но образованному человеку они не требуются, для него это фольклор. Сторонники такой позиции могли быть вполне глубоко верующими. Но именно потому, что для них Бог был абсолютно всемогущ и всезнающ, чудеса и чудесные истории представлялись им не столь нужными, они иллюстрировали всемогущество Бога для слишком поэтически мыслящих простых людей, тогда как сейчас, как были убеждены такие люди, можно говорить о Боге на языке чистых философских понятий без всяких мифов. Также к мифологии относили весь легендарный материал христианской истории, скажем, все жития древних святых, как не обладающие достаточной исторической достоверностью. Это положение о различии между объективным содержанием веры и популярной мифологии стало оспариваться лишь в начале ХХ века. Именно тогда появились такие понятия как «фактичность» (что некоторые сказанные в мифологической форме вещи вполне могли быть и фактом сознания, и реальным историческим фактом), возникла программа уже методической «демифологизации» Библии Рудольфа Бультмана, где за некоторыми «мифами» раскрывались типы проповеди и особые типы истинных высказываний о Боге, а не просто признания всей Библии истиной в оболочке сказок, которую надо поскорее отбросить.

Articulus fidei (лат.) – положение веры.

Умозрительная философия религии приносит религию в жертву философии, христианская мифология приносит философию в жертву религии. Одна делает религию игрушкой спекулятивного произвола, другая превращает разум в игрушку фантастического религиозного материализма. Одна заставляет религию говорить только то, что она сама делает; другая принуждает ее говорить вместо разума. Одна не способна выйти из себя и поэтому превращает образы религии в свои собственные мысли; другая не может прийти в себя и делает образы вещами.

Само собой разумеется, что философия или религия вообще, т. е. независимо от их специфического различия, тождественны друг с другом. Другими словами, если одно и то же существо одновременно мыслит и верит, то и образы религии выражают одновременно мысли и вещи. Каждая определенная религия, каждое верование есть в то же время известный образ мышления; ибо ни один человек не может верить в то, что противоречит его образу мышления и представления. Для человека, верующего в чудеса, чудо не есть нечто противоречащее разуму; оно кажется ему вполне естественным следствием божественного всемогущества, которое тоже является в его глазах совершенно естественным представлением. Человек верующий считает воскресение мертвых таким же понятным и естественным явлением, как восход солнца после его заката, пробуждение весны после зимы и произрастание растений из брошенных в землю семян. Вера и религия особенно противоречат разуму только там, где нарушается гармония между мыслями и чувствами человека и его верой и где, следовательно, вера перестает быть непреложной для человека истиной. Абсолютная вера тоже считает свои предметы непостижимыми, противоречащими разуму, но она делает различие между христианским и языческим, просвещенным и естественным разумом. Это различие имеет следующее значение. Предметы веры могут казаться противоречащими разуму только людям неверующим, но всякий, кто верит в них, считает их самих за высший разум.

 Гармония – здесь Фейербах рассуждает так: для христианина из простых людей все описанное в Библии, включая чудеса, является достоверным историческим фактом, причем значимым лично для него. Но если кто-нибудь будет исходить из того, что кроме исторического изложения в этой книге есть и другие истории, например, естественная история (эволюционное развитие природы) или история человечества, исходящая из того, что любое сообщение должно быть подтверждено дополнительными археологическими или текстовыми свидетельствами, то его вера будет поколеблена. При этом для человека с «абсолютной верой», христианина-философа, это не так принципиально: к примеру, рассказ о сотворении мира в Библии для него говорит не о способе развития природы, а о всемогуществе Божием и об отличии Бога от любых природных вещей, имеет только спекулятивный смысл, а не научно-биологический. Повествования о чудесах для него свидетельствуют не о реальных событиях, а о нравственном приложении положений веры. Так, умножение хлебов и рыб, описанное в Евангелии, – о том, что надо быть щедрым, а таковым быть следует независимо от того, случилось ли данное событие на самом деле.

Абсолютная вера – одно из названий христианства, сложившееся в немецкой идеалистической философии. Речь идет о вере в Бога как в абсолют, существо, неподвластное никаким обстоятельствам и даже никаким понятиям, в отличие от язычества, где представления о богах зависимы от привычек «естественного» разума.

Но и при условии этой гармонии между христианской или религиозной верой и христианским или религиозным разумом все-таки всегда остается существенное противоречие между верой и разумом, ибо и вера не может отрешиться от естественного разума. Естественный разум есть не что иное, как всеобщий разум, разум, которому свойственны общие истины и законы. Напротив, христианская вера или, что то же, христианский разум есть совокупность особых истин, особых привилегий и изъятий, следовательно, особый разум. Говоря короче: разум есть правило, вера есть исключение из правила. Поэтому столкновение между ними неизбежно даже при условии гармонии; ибо специальность веры и универсальность разума не покрывают друг друга, не насыщают друг друга, благодаря чему в известные моменты обнаруживается противоречие между остатком свободного разума и разумом, лежащим в основе религии. Таким образом различие между верой и разумом становится психологическим фактом.

 Специальность – употреблено как антоним слова «универсальность», специальный характер.

Тезис Фейербаха «разум есть правило» не был бы также бесспорен для Канта, для которого разум скорее создает правила, нежели сам выступает в качестве правила. Равно как и отождествление «естественного разума» и «всеобщего разума» не было бы очевидно для Канта, потому что он исходил из того, что некоторые свойства разума относятся к людям (например, представление о вещах в формах пространства и времени), а некоторые – ко всем разумным существам. Так, мы не знаем, как инопланетяне или ангелы ощущают время или пространство, но нам известно, что они могут, скажем, принимать практические решения. Следовательно, само слово «всеобщее» будет иметь разный объем, включая в одном случае людей, а в другом – всех возможных разумных существ.

Сущность веры заключается не в сходстве с всеобщим разумом, а в отличии от него. Корень веры есть обособленность, поэтому ее содержание даже внешним образом связано с особым периодом истории, с особым местом и именем. Отождествлять веру с разумом значит ослаблять веру, уничтожать это различие. Если, например, вера в первородный грех выражает только убеждение, что человек родится не таким, каким он должен быть, значит, это обыкновенная рационалистическая истина, известная каждому, не исключая даже грубого дикаря, прикрывающего свой стыд звериной шкурой; ибо, прикрывая себя таким образом, дикарь находит, что человек создан не таким, каким он должен быть. Разумеется, эта общая мысль заключается и в основе первородного греха, но предметом веры и религиозной истиной этот грех становится только благодаря тем своим особенностям, которые противоречат всеобщему разуму.

 Фейербах справедливо различает чувство, соответствующее первородному греху, что мир устроен не идеально и что сам человек устроен не идеально (болеет, грустит), и богословское содержание понятия, подразумевающее, что первородный грех образует определенную систему с такими понятиями как «долг», «искупление», «церковь» как сообщество искупленных от этого греха и т. д. Данные понятия уже никак не выводятся из чувственного опыта, но могут быть нормативны для разума и нравственности, ощущаться как необходимые для нравственного самоопределения. Такое различение проводится не во всех философиях: к примеру, в русской религиозной мысли одни и те же слова, скажем, «соборность», могут выражать как смысл специальный богословский, так и чувственно-эмоциональный, и это смешение порой выступает как аргумент.

По мнению религии или, по крайней мере, теологии, разум не освещает предметов религии, а только затемняет их; поэтому цель предлагаемого сочинения доказать, что в глубине сверхъестественных тайн религии кроются совершенно простые, естественные истины. При этом необходимо иметь в виду существенное различие между философией и религией, если мы не хотим вскрыть самих себя, а не сущность религии. Существенное отличие религии от философии составляет символ, образ. Религия драматична по существу. Сам Бог есть существо драматическое, т. е. индивидуальное. Отняв у религии образ, мы отнимем у нее предмет, и у нас в руках останется только caput mortuum. Образ, как образ, есть вещь.

 Драматичный – это слово философ употребляет не в смысле «переживающий или вызывающий множество событий», но в смысле «имеющий собственную историю событий». Так, христианский Бог драматичен, поскольку сотворил мир и спас его. Христианская религия драматична, потому что имеет в виду ситуацию спасения уже со стороны человека.

Caput mortuum (лат.) – мертвая голова: термин алхимиков, означавший бесполезный осадок после химической реакции, непригодный ни для какого употребления.

В предлагаемом сочинении образы религии рассматриваются только как образы, а не как вещи, т. е. теология трактуется не как мистическая прагматология, вопреки христианской мифологии, и не как онтология, вопреки умозрительной философии религии, а как психопатология.

 Образы рассматриваются как образы – то есть как символы, значимые для человеческой психики, для принятия человеком индивидуальных решений, а не как знаки исторических фактов или каких-либо высших реальностей.

Прагматология (греч., слово искусственное) – учение о действительных событиях, тогда «мистическая прагматология» – учение о действительных событиях как вызванных волей Божией.

Онтология – учение о бытии, здесь имеется в виду, что в умозрительной философии религии религиозные понятия понимаются как наиболее бытийственные, Бог и бессмертие оказываются бо́льшими реальностями, нежели человек или животное.

Психопатология – здесь употребляется не в смысле «изучение патологических состояний психики», а в более общем значении: «изучение длительных эмоций психики», «изучение влияния отдельных образов на психику». Под «патологией» понимается любое претерпевание психикой устойчивого внешнего воздействия, не обязательно сказывающегося на дальнейшем поведении.

Автор избрал наиболее объективный метод: метод аналитической химии. Поэтому он везде, где необходимо и возможно, ссылается на документы, помещенные частью внизу текста, частью в отдельном приложении. Цель этих источников узаконить заключения, выработанные путем анализа, т. е. доказать их объективность. Поэтому, если результаты его метода покажутся кому-либо странными и незаконными, то вина за это лежит не на нем, а на предмете.

 Философ сравнивает свой метод с методом аналитической химии: определением химического состава вещества. Так и Фейербах собирается отличить настоящую «сущность» христианства от других веществ, с которыми оно, образно говоря, может вступать в соединение.

Автор недаром воспользовался свидетельствами давно минувших веков. Христианство тоже пережило некогда свой классический период, а ведь только истинное, великое, классическое достойно быть предметом мышления; все же неклассическое относится к области комедии или сатиры. Поэтому, чтобы представить христианство в качестве объекта, достойного мышления, автор должен был отрешиться от трусливого, бесхарактерного комфорта больного, беллетристического, кокетливого, эпикурейского христианства наших дней и перенестись в те времена, когда Христова невеста была еще целомудренной, чистой девой, когда она еще не вплетала в терновый венец своего небесного жениха розы и мирты языческой Венеры, чтобы не упасть в обморок от вида страдающего Бога: когда она еще не имела сокровищ на земле, но зато в изобилии наслаждалась тайнами сверхъестественной любви.

 Классическое понимается двояко, как мир великих дел и мир эпоса, тогда как неклассическое – как мир романа, комедии, мелодрамы, низовых жанров. Фейербах считает, что классическим периодом христианства были первые века, когда его последователям всегда угрожали гонения, и поэтому они воспринимали истину об искупительных страданиях во всей ее неприглядности. Философ скрыто ссылается и на романтическую литературу: соединение образа розы, Венеры и христианской символики заставляет сразу вспомнить «Эликсиры Сатаны» Гофмана и героиню этого романа Розалию. Влюбленный художник пишет ее как Венеру и одновременно как икону.

Современное христианство могло бы представить только один документ: testimonia paupertatis. Все, чем обладает еще современное христианство, оно обязано не себе, оно живет подаянием минувших веков. Если бы современное христианство было предметом, достойным философской критики, то автору не пришлось бы тратить столько труда на изучение прошлого. То, что в этом сочинении доказывается, так сказать, a priori, а именно, что тайна теологии есть антропология, – давно уже доказано и установлено a posteriori историей теологии. «История догмата», говоря проще, теологии вообще, есть «критика догмата», критика вообще теологии. Теология давно сделалась антропологией. История реализовала, сделала предметом сознания то, что было сущностью теологии самой в себе. Здесь метод Гегеля оказался совершенно верным и исторически обоснованным.

 Testimonia paupertatis (лат.) – свидетельства о бедности, документы о банкротстве, т. е. признание собственной капитуляции.

Тайна теологии есть антропология – основной тезис всей книги Фейербаха. Он стремится доказать, что само непротиворечивое представление о христианском Боге есть результат нашего самопознания и приписывания Богу найденных самим человеком в себе свойств. Здесь Фейербах ссылается на Гегеля, для последнего история завершается совершенной формой сознания, реализацией абсолютного духа, иначе говоря, совпадением человеческого мышления с божественным устройством мира. Фейербах это понимает так, что человек, наконец, осознает собственное совершенство, а не только совершенство, приписываемое им Богу.

«Безграничная свобода и личность» современного мира отразились на христианской религии и теологии настолько, что давно исчезло различие между творящим Святым Духом божественного откровения и все перерабатывающим человеческим духом, а сверхъестественное и сверхчеловеческое содержание христианства давно уже приняло естественный, антропоморфический характер. И тем не менее, в силу нерешительности и неопределенности современной теологии, в ней все-таки живет, подобно призраку, сверхчеловеческая, сверхъестественная сущность древнего христианства. Но автор не намерен доказывать, что этот современный призрак есть только иллюзия, самообман человека: он считает такое доказательство неинтересным с философской точки зрения. Призраки суть тени прошлого: они неизбежно наводят на вопрос: что представлял из себя некогда призрак, когда он был облечен в плоть и кровь?

 Фейербах играет с многозначностью слова «дух», обозначающего в немецком языке как духовное в смысле сверхъестественного, постигаемого лишь умом, так и духовное как умственное, как относящееся к навыкам и возможностям мышления. В научном языке Германии XIX века метафоры вроде «дух народа», «дух эпохи» несут в себе эту многозначность: содержание, постигаемое только путем обобщений, и некоторая протекающая на всех уровнях интеллектуальная жизнь, характеризующая данную страну или данный период. Фейербах и имеет в виду, что для современного человека христианство стало не столько особым умопостигаемым содержанием, сколько определенной умственной привычкой, свойственной данной стране и данному времени. Поэтому следует восстановить, какова же на самом деле сущность христианства, а не его историческая судьба, являющаяся «тенью прошлого».

Антропоморфический – то же, что антропоморфный, подобный человеку по внешним признакам и наблюдаемым действиям.

Но автор просит благосклонного и главным образом неблагосклонного читателя не забывать о том, что автор, черпающий материал из прошлого, сын не старого, а нового времени и пишет для современников, что рассматривая первоначальную сущность призрака, он не теряет из виду его современного облика, что этот труд, носящий патологический или физиологический характер, преследует терапевтическую или практическую цель.

Эта цель заключается в рекомендации пневматических ванн, в наставлении относительно употребления и пользы холодной воды естественного разума, в попытке воскресить древнюю простую ионическую гидрологию в области умозрительной философии, в частности в умозрительной философии религии. Древнее ионическое учение, в особенности Фалеса, в своем первоначальном виде гласит так: Вода есть источник всех вещей и существ, следовательно, также и богов. Ибо дух или бог, который, по Цицерону, присутствует, вместе с водой, при возникновении всех вещей, как особое существо, есть, очевидно, позднейший придаток языческого теизма.

 Фейербах пишет в духе журнального фельетона, играя двумя значениями греческого слова «пневматический» – духовный и воздушный. Также он соединяет образ «обдать холодной водой», т. е. привести в чувство, привести к здравому смыслу, и учение Фалеса Милетского о воде как начале всех вещей – иначе говоря, Фейербах утверждает, что будет говорить о едином принципе, из которого возникла христианская религия, с позиций здравого смысла.

Сократовское «познай самого себя», служащее истинным эпиграфом и темой предлагаемого труда, вовсе не противоречит естественной простоте ионической мудрости, когда она понимается в должном смысле. Вода есть не только физическое средство рождения и питания, каким ее считала старая, ограниченная гидрология, но полезное психическое и оптическое лекарство. Холодная вода проясняет зрение. Один вид прозрачной воды доставляет неизъяснимое наслаждение. Эта оптическая ванна освежает душу и проясняет ум. Вода с магической силой влечет нас к себе, вглубь природы; в ней же отражается наш собственный образ. Вода есть подобие самосознания, подобие человеческого глаза, естественное зеркало человека. В воде смело освобождается человек от всяких мистических покровов; он погружается в воду в своем истинном, в своем голом виде; в воде исчезают все сверхъестественные иллюзии. Так некогда в воде ионической натурфилософии угас светильник языческой астротеологии.

 Астротеология – не общепринятый термин, означающий отождествление богов с небесными светилами. Наш мыслитель говорит о том, что учение основателя ионийской философской школы Фалеса Милетского о происхождении всего из воды означало следующее: небо и светила тоже произошли из воды, а, следовательно, не могут почитаться как могущественные боги, раз зависимы в своем существовании от какого-то другого, причем абсолютного начала. Фалес хотя и считается первым заметным «философом природы» (в переводе сохранено немецкое «натурфилософ»), теоретиком природных явлений, как будто природа лишена священных начал, на самом деле утверждал, что «все полно богов». Он был готов признавать божественным любые природные явления, включая астрономические.

В этом заключается целительная сила воды, благотворность и необходимость пневматического водолечения, особенно для такого робкого, самообольщающегося и изнеженного поколения, как наше.

Мы вовсе не намерены строить иллюзий относительно воды, светлой, чистой воды естественного разума, и связывать сверхъестественные представления с противоядием супранатурализма. Разумеется, «вода есть лучший элемент», однако и «мера есть также лучшее». Сила воды есть сила в себе самой, ограниченная мерой и определенная целью. Вода тоже подвергается иногда неизлечимым болезням. К последним относится венерическая болезнь современных ханжей, рифмоплетов и эстетов, которые судят о ценности вещей только по их поэтическим достоинствам и, признавая иллюзию иллюзией, не стыдятся защищать ее ради ее красоты, которые так пусты и лживы, что не чувствуют, что иллюзия прекрасна лишь до тех пор, пока она считается истиной. Но этих безнадежно пустых, сладострастных субъектов вовсе и не имеет в виду пневматический врач – гидропат. Только тот, кто ставит скромный дух истины выше поверхностной, обманчивой красоты, кто считает истину прекрасной, а ложь отвратительной, только тот достоин и способен принять святое крещение водой.

 «Мера – лучше всего» – изречение Клеобула, который, как и Фалес, принадлежал к числу «семи древних мудрецов» – так в античности стали называть древнейших мыслителей-законодателей, занимавшихся также проблемами природы и морали.

Фейербах грубо сравнивает эстетизм с венерической болезнью, исходя из двух устоявшихся в культуре образов Венеры: «богиня красоты» и «богиня любви».

Предисловие ко второму изданию

Нелепые и вероломные суждения, высказанные по поводу моей книги со времени появления первого издания, вовсе не удивили меня, потому что других я не ждал и, рассуждая разумно и справедливо, не мог ждать. Эта книга поссорила меня с Богом и миром. Я имел преступную дерзость уже в предисловии указать на то, что «христианство пережило некогда свой классический период, а ведь только истинное, великое, классическое достойно быть предметом мышления, все же неклассическое относится к области комедии или сатиры. Поэтому, чтобы представить христианство в качестве объекта, достойного мышления, я должен был отрешиться от трусливого, бесхарактерного, беллетристического, комфортабельного, кокетливого, эпикурейского христианства наших дней и перенестись в те времена, когда Христова невеста была еще целомудренной, чистой девой, когда она еще не вплетала в терновый венец своего небесного жениха розы и мирты языческой Венеры, когда она еще не имела сокровищ на земле, но зато в изобилии наслаждалась тайнами сверхъестественной любви». Итак, я имел преступную дерзость вызвать на свет из мрака прошлого истинное христианство, от которого отреклись современные мнимые христиане, и сделал это не с похвальным и разумным намерением представить современное христианство в качестве non plus ultra человеческого ума и чувства, а с противоположной «нелепой» и «преступной» целью объяснить христианство более высоким и общим принципом.

 Non plus ultra (лат.) – предел, вершина. То есть, согласно отвергаемой нашим философом позиции, куда бы ни стремились человеческие ум и чувство, они неизбежно придут к христианству.

Более высокий и общий принцип – гуманизм и антропоцентризм, из духа которого в своей книге Фейербах и выводит христианство, считая его просто гуманизмом, но замаскированным разными религиозными поверьями и атрибутами.

Благодаря этой преступной моей цели меня предали проклятию современные христиане, и особенно богословы. Я поразил умозрительную философию в ее самое чувствительное место, затронул ее point d’honneur. Я безжалостно разоблачил ее мнимое согласие с религией, доказав, что ради этого согласия она лишила религию ее истинного, существенного содержания.

 Point d’honneur (фр.) – точка чести, интимное место, самое болезненное место.

С другой стороны, я показал в чрезвычайно фатальном свете т. н. позитивную философию, доказав, что оригинал ее идола есть не кто иной, как человек, что личность нераздельна с плотью и кровью. Одним словом, моя экстраординарная книга явилась неожиданным ударом для ординарных философов – профессоров.

 Позитивная философия, позитивизм – созданный Огюстом Контом подход, утверждавший, что достоверное знание достижимо лишь методами естественных наук. Идол позитивизма – разум, так как вся его методология исходит из того, что разум привел к возникновению естественных наук. Фейербах считает, что такой абсолютный разум в индивидууме невозможен, что он никогда не может быть отделен от чувств и телесных ощущений, а значит, методология научного знания должна учитывать эту соразмерность знания с человеком, быть в чем-то гуманитарной.

Каламбур Фейербаха: экстраординарный в значении необычайный, ни на что не похожий (с одобрением или неодобрением, в зависимости от контекста) и экстраординарный, в университете – внештатник, профессор-совместитель, в отличие от ординарного профессора, находящегося в штате и поэтому определяющего, как будет преподаваться философия. Выражение «ординарный ум» в смысле «шаблонный» тогда уже употреблялось как неодобрительное.

Далее, к сожалению, мои чрезвычайно неполитические, хотя интеллектуально и нравственно необходимые разъяснения темной сущности религии навлекли на меня немилость политиков, как тех, которые пользуются религией как средством унижения и эксплуатации человека, так и тех, которые находят, что религия не имеет ничего общего с политикой, и поэтому любят свободу в области промышленности и политики и ненавидят ее в области религии. Моя неосторожная попытка называть вещи своими именами оказалась ужасным, непростительным нарушением современного этикета.

 Первые политики – марксисты, вторые – либералы.

В хорошем обществе господствует нейтральный, бесстрастный тон условных иллюзий и лжи. Поэтому не только политические, но даже религиозные и научные вопросы, составляющие «злобу дня», обсуждаются в этом тоне. Сущностью нашего века является ложь, ложь во всем, начиная с политики и науки и кончая религией и нравственностью. Всякий, кто говорит теперь правду, считается «необразованным», а «необразованность» равносильна безнравственности. Нравственным и достойным уважения считается лицемерное отрицание христианства, кажущееся его утверждением; безнравственным и преступным – искреннее, нравственное отрицание христианства – отрицание, откровенно называющее себя отрицанием. Нравственной является произвольная игра с христианством, позволяющая как бы соглашаться с одним его принципом и на самом деле игнорировать другой; ибо «одно сомнение, согласно Лютеру, влечет за собой все другие, по крайней мере, в принципе; безнравственно серьезное отречение от христианства в силу внутренней необходимости. Нравственна беcтактная половинчатость; безнравственна уверенная в себе, убежденная целостность; нравственно легкомысленное противоречие; безнравственна строгая последовательность; нравственна посредственность, не умеющая проникать в глубину вещей; безнравствен гений, изучающий предмет до основания; – короче: нравственна одна только ложь, скрывающая зло истины или – что теперь одно и то же – истину зла.

Истина считается в наши дни не только безнравственной, но и ненаучной. Истина – граница науки. Свобода плавания немецких кораблей по Рейну простирается только jusqu’à la mer; свобода немецкой науки – jusqu’à la vérité.

 jusqu’à la mer (фр.) – до моря, то есть без права свободного выхода в море, где господствует соответствующее международное право и требуется специальное международное разрешение.

jusqu’à la vérité (фр.) – до истины, то есть не переходя к ней самой.

Когда наука достигает истины, она перестает быть наукой и делается объектом полиции – полиция есть граница между истиной и наукой. Истиной является человек, а не разум in abstracto, жизнь, а не мысль, остающаяся на бумаге. Поэтому мысли, переходящие непосредственно из пера в кровь, из разума в человека, перестают быть только научными истинами. Наука в сущности является теперь бесполезной, но за то и безвредной игрушкой ленивого разума; она стала заниматься вещами безразличными для жизни и человека; но даже и в противном случае она все же настолько скучна и бесполезна, что никто о ней не думает. Поэтому необходимым качеством настоящего, почтенного, признанного ученого является пустота ума, холодность сердца, отсутствие настроения – одним словом, бесхарактерность. Эти качества особенно необходимы для ученого, который, в силу своей науки, должен касаться щекотливых вопросов времени. Но ученый, отличающийся неподкупной любовью к истине, решительностью и твердостью, поражающий зло в корне, доводящий всякое дело до кризиса, до окончательного разрешения, – такой ученый уже не есть ученый. Боже сохрани! он – «Герострат». Его необходимо как можно скорей вздернуть на виселицу, или по крайней мере, пригвоздить к позорному столбу. Последнее предпочтительнее; ибо смерть на виселице, по началам современного «христианского государственного права, считается неполитичной и «нехристианской», так как она есть смерть очевидная и бесспорная; а пригвождение к позорному столбу, как смерть гражданская, отвечает лицемерному духу политики и христианства, ибо не кажется смертью. А ведь отличительной чертой времени является ложь, чистейшая ложь во всех сколько-нибудь щекотливых вопросах.

 Гражданская смерть – публичное лишение большинства гражданских прав: прежде всего, права на участие в каких-либо общественных делах, запрет дел с участием этого человека, приводивший к изоляции осужденного, хотя свободы он не лишен. В нашей традиции иногда называется «гражданская казнь».

Немудрено поэтому, что в век иллюзорного, номинального христианства сущность христианства была так неодобрительно встречена. Христианство настолько отстало от жизни и практики, что даже официальные и ученые представители христианства, богословы, не знают уже или, по крайней мере, не хотят знать, что такое христианство. Чтобы убедиться в этом собственными глазами, стоит только сравнить упреки, сделанные мне богословами, напр. по поводу веры, чуда, провидения, ничтожества мира, с историческими свидетельствами, которые я, в этом втором издании, снабдил особенно многочисленными примечаниями. Рассмотрев эти упреки, можно увидеть, что они относятся не ко мне, а к самому христианству, что «негодование» богословов вызвано не моей книгою, а истинным, но совершенно чуждым им по духу содержанием христианской религии. Не мудрено, что люди, которые, вероятно, от скуки, отнеслись с аффектированной страстностью к давно отжившему и (увы!) столь ничтожному вопросу как противоречие между католицизмом и протестантизмом, и не постыдились поднять серьезный спор о смешанном браке, – не мудрено, что эти люди сочли возмутительным анахронизмом книгу, доказывающую на основании исторических документов, что не только смешанный брак, брак между верующими и неверующими, но и брак вообще противоречит истинному христианству, ибо истинный христианин – а разве христианские правительства, христианские пастыри, христианские учителя не обязаны заботиться, чтоб все мы были истинными христианами? – не знает другого зачатия, кроме зачатия от Святого Духа, не ведает иного населения, кроме населения небес, а не земли.

 Смешанный брак – в каноническом праве брак между верующим и неверующим или между верующими разных христианских конфессий. Его не нужно путать ни с мезальянсом, ни с кровосмесительным браком – союзом между близкими родственниками, например, когда два брата женятся на двух сестрах, или между двоюродными родственниками, или между отцом и падчерицей (такие союзы иногда разрешались в порядке исключения некоторыми церквями, что служило предметом межконфессиональных обвинений), ни с духовно-кровосмесительным браком между духовными родственниками, скажем, крестным отцом и крестной матерью одного человека, крестником и крестницей. Смешанные браки всегда считались каноничными, но способы их реализации (к примеру, совершать ли венчание) были различными в разные времена в разных конфессиях.

Поэтому шум, вызванный моей книгою, не заставил меня изменить свой взгляд. Я еще раз подверг свою книгу спокойной и самой строгой исторической и философской критике, исправил по возможности ее формальные недостатки, дополнил ее новыми фактами и неопровержимыми историческими свидетельствами. Может быть, теперь, когда я пополнил свой постепенный анализ историческими справками, всякий имеющий глаза сознается, хотя бы и помимо своей воли, что моя книга есть точный, верный перевод христианской религии с образного языка восточной фантазии на простой, всем понятный немецкий язык.

 Восточной фантазии – Палестина, как и вся Малая Азия, относилась тогда к «востоку» («передний Восток»), по традиции, согласно которой Азия заведомо «восточнее» Европы. С культурами Востока западноевропейцы в те времена ассоциировали любовь к роскоши и неге, к избыточности в разных сферах, начиная от бытовых привычек и разговоров и кончая мыслями о самых высоких предметах. Разумеется, этот образ был скорее зеркалом желаний европейцев, чем действительной жизнью исламских или дальневосточных стран. Поэтому «восточная фантазия» – понятие, возникшее не столько из анализа христианской Библии, сколько из такого способа видеть Восток.

<…> Я смотрю на идею как на веру в историческую будущность, в торжество истины и добродетели, поэтому идея имеет для меня только политическое и нравственное значение. Зато в области собственно теоретической философии я, в прямую противоположность Гегелю, считаюсь только с реализмом и материализмом в указанном смысле. Поэтому основной принцип бывшей доселе умозрительной философии: все, что мое, я ношу в себе самом – древнее omnia mea mecum porto, к сожалению, ко мне не применим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.