А. С. Черенович
Из былого
Военно-морские истории

1. К вопросу о военно-морском юморе – 1

Флотский юмор – явление стихийное и весьма мало изученное. Среди писателей-маринистов им блестяще владел Виктор Викторович Конецкий. Морской, а особенно военноморской, юмор значительно отличается от берегового – сухопутного, так сказать. И дело здесь вовсе не в терминах. Сама специфика службы, долгой работы в море рождает и специфический юмор. Он не обиден для того, над кем шутят, потому что шутки моряков в первую очередь беззлобны и не содержат в себе желания унизить человека. Сегодня подшутили над тобой, завтра – над другим. Без юмора, без шуток нормально жить и работать в море просто невозможно.

Попробуйте представить себе долгую череду дней, недель, месяцев, проведённых в ограниченном пространстве металлического корпуса корабля, когда ты видишь одни и те же лица во внутренних помещениях и одну и ту же солёную воду за бортом. Уверяю вас, нервных и физических нагрузок любой интенсивности членам экипажа вполне хватает даже при стоянке у пирса или причала. А в море – тем более.

Знаете, что самое неприятное на качке в шторм? Вовсе не тупая головная боль. Вовсе не тошнота, когда желудок вместе с кишечником подступает к горлу в тот момент, когда корабль всей своей многотонной мощью ухает вниз, провалившись после очередной прошедшей волны. Вовсе не летящие со столов книги и инструменты, не разлитый на брюки во время обеда в кают-компании флотский борщ.

Самое трудное при штормовании – это безысходность. Ощущение того, что ты ничего не можешь с этим поделать. Ты можешь встать, сесть, лечь, прочитать стишок или спеть песенку, можешь ругаться или рассказывать анекдоты – всё бесполезно. Качка от этого не закончится. Всё это прекратится только тогда, когда стихнет ветер и успокоится море. А до тех пор – плохо тебе или хорошо, мутит тебя или нет – ты должен выйти на свою вахту и выполнить свои обязанности. За тебя это никто не сделает.

К качке привыкнуть можно. Если долго не ходил в море, на первой штормовке травишь сутки, много – двое. Потом привыкаешь, втягиваешься. Когда ходишь в море регулярно, привычка становится стабильной и на болтанку внимания почти не обращаешь. Людей, совершенно не подверженных морской болезни, – единицы. Даже самому адмиралу Нельсону вестовой перед каждым штормом приносил медный тазик.

Но крайне трудно привыкнуть к безысходности.

В такой обстановке без шуток, без юмора нельзя. Если какую-нибудь трудную ситуацию обратить в смех, то и ситуация не столь уж трудной кажется. В море, на корабле просто необходима психологическая разгрузка. Штатных психологов среди членов экипажа нет. Но есть нештатные. Практически на любом корабле. Это те, что способны по-настоящему, по-флотски пошутить. А уж подхватить хорошую шутку, поверьте моему слову, моряки умеют.

Итак, немного о военно-морском юморе.

…Малый противолодочный корабль МПК-17 становился в док. Вместе с ним в тот же док вставали сторожевой корабль (СКР) и морской буксир. Это была вполне будничная, рядовая и, может быть, чем-то рутинная доковая операция, каких довольно повидал на своём веку каждый моряк. Даже матросы срочной службы за три своих года успевали постоять в доке трижды, так как доковаться любой корабль Военно-Морского Флота должен ежегодно.

Согласно ранее утверждённому плану, все три единицы рано утром уже стояли у дока. Док своевременно погрузился, и корабли осторожно, как крадучись, протянулись на швартовных концах один за другим меж торчащих из воды верхушек башен притопленного дока и встали на свои места, точно над приготовленными для каждого из них клетками докового набора, заранее установленными (согласно всё тому же плану) на стапель-палубе. После того как докмейстер лично проверил центровку каждого корабля, была дана команда на всплытие. Заработали мощные насосы, выгоняя воду из емкостей, плавдок медленно начал подниматься из воды. Примерно через три часа МПК, СКР и буксир должны были сесть на свои клетки, док – всплыть окончательно, а экипажи – приступить к зачистке корпусов.

И вот эти-то 180 минут были довольно нудным временем, в течение которого на мостиках кораблей обязательно должны были находиться вахтенные офицеры, для того чтобы контролировать центровку кораблей и то, насколько ровно они садятся на клетки. На верхней палубе с той же целью были выставлены вахтенные матросы. Команда дока также наблюдала с башен за процессом всплытия.

Всё это происходило в базе города Петропавловска-Камчатского ясным, тёплым сентябрьским днём 197… года. Окружающая обстановка – синее небо, солнце, полный штиль, море как зеркало – явно располагала к скуке и медленно-вялому течению времени вахты.

На МПК-17 вахтенным офицером стоять выпало начальнику РТС (радиотехнической службы) старшему лейтенанту Игорю Ботинкину. Командир спустился в каюту и готовился к сходу – отбытию с корабля домой – по окончании доковой операции. Заниматься организацией зачистки корпуса от ракушки и прочими интересными делами внутренней корабельной службы предстояло старпому – тоже старлею Анатолию Царедворцеву. Он поднялся на мостик, и от нечего делать они с Игорем вспоминали достоинства и недостатки кафе «Ромашка» в посёлке на берегу. Сам посёлок был небольшим, ресторана, театра и прочих заведений культуры и отдыха в нём, естественно, не было, и за неимением оных офицеры и мичманы с кораблей, стоявших в доке и ремонте, вечерами ходили отдыхать в упомянутое уже кафе.

Время шло, док медленно, но неотвратимо всплывал; вот уже стали видны клетки под днищами кораблей. Минут через тридцать доковая операция должна была закончиться. Лень и сонное оцепенение окончательно овладели вахтенными на кораблях и командой дока. В голове тупо и очень медленно шевелились зачатки мыслей о предстоящем обеде…

И вдруг это дремотное состояние у всех как ветром сдуло. Как моряки умеют нутром почувствовать предстоящее развлечение, это никому не понятно и ничьему уму непостижимо.

На верхнюю палубу МПК, вытирая руки почти чистой ветошью, из люка носовой машины (носового машинного отделения) вылез механик – инженер-лейтенант Махуртов. Головы всех, находящихся на верхней палубе СКР, буксира, на башнях дока и на самом МПК, как по команде повернулись в его сторону. Моряки и доковая команда, чуть передвинувшись, заняли более удобные места для наблюдения за ходом дальнейших событий.

Славик Махуртов два с небольшим месяца назад окончил военно-морское училище в славном городе Ленинграде, получил в руки диплом и кортик, а на каждое плечо – по две звезды с одним просветом (погоны лейтенанта, стало быть). Распределён для дальнейшего прохождения службы он был на Камчатку, чем остался вполне доволен. Из школьного курса географии Славик смутно помнил, что Владивосток, Корсаков и Хабаровск находятся где-то примерно в одном месте, а от Сахалина до Камчатки – вообще рукой подать, вроде как из Ленинграда в Пушкин съездить. О Петропавловске он твёрдо знал следующее: там есть красная икра, потому что там ловят красную рыбу. Этой красной икрой и вопросами о том, где её можно достать, он одолел уже весь экипаж. Ну очень хотелось человеку попробовать красной икры.

Славик впервые в жизни самостоятельно вставал в док, и сознание собственной значимости как инженера-механика целого военного корабля просто переполняло его. Медленно, степенно, чуть вразвалочку, как и положено настоящему морскому волку, избороздившему гладь всех морей и океанов, он, на ходу засунув ветошь в карман куртки комбинезона, подошёл к надстройке, задрал голову и крикнул вверх, на мостик:

– Ну что? Как там у вас? Вроде нормально садимся. Я в машинах всё проверил.

Первым среагировал начальник РТС:

– Нормально садимся, без крена. Клетки уже видно. А ты, мех, давай-ка за икрой собирайся. На ужин пятиминутку сделаем, а может, и к обеду успеем.

Пятиминуткой на кораблях называли красную икру, опущенную на пять минут в крепкий тузлук (соляной раствор). Вкус она имела просто замечательный, но хранилась очень плохо, и съедали такую икру сразу же.

Теперь нам остаётся понять, почему с этим предложением старлей Ботинкин обратился именно к механику. Дело в том, что, помимо ответственности за электромеханическую боевую часть, у Славика, как у только что прибывшего на корабль и, естественно, самого молодого офицера, была ещё одна очень важная обязанность – в добровольно-принудительном порядке офицерский и мичманский состав МПК-17 единогласно избрал его заведующим кают-компанией корабля. С каждой получки офицеры и мичманы сбрасывались по четвертному (по 25 рублей, стало быть), а лейтенант Махуртов из полученной суммы каждый день прикупал что-нибудь к столу для вечернего чая, который по распорядку дня накрывали в 21 час.

Итак, мы продолжаем наш рассказ. Славик сдвинул пилотку на затылок, сделал удивлённое лицо и переспросил:

– За икрой? Да где же я её возьму?

В разговор вмешался старпом:

– Как где? Ты что, маленький ребёнок? Не понимаешь? Ты где сейчас находишься?

Люди на кораблях и на доке с серьёзными лицами ещё теснее придвинулись к МПК, наблюдая за тем, что происходит на его верхней палубе. Механик, занятый мыслительным процессом повышенной интенсивности, этого не замечал.

– В доке я нахожусь… – не совсем уверенно ответствовал уроженец города-героя Ленинграда.

Эстафету вновь подхватил начальник РТС:

– Правильно, в доке. А док-то где находится? Если посмотреть с точки зрения науки географии?

– На Камчатке.

– Правильно, мех. А что происходит каждый год на Камчатке в августе и сентябре?

На лице Славика проклюнулась улыбка:

– Красная рыба идёт!

– В том-то и дело. А ты знаешь, мех, что такое икра-пятиминутка? Когда ты цепляешь её столовой ложкой и кладёшь на кусок свежего хлеба с маслом… – Игоря понесло. – Поесть такое можно только на кораблях Военно-Морского Флота и в рыболовецких бригадах колхоза имени товарища Ленина, причём только осенью и только на Камчатке. Мех, ты представляешь себе, сколько витаминов и других весьма полезных питательных веществ, необходимых для твоего молодого организма, содержит эта изумительная икра лососевых рыб? Я уж не говорю о палитре вкусовых качеств этого достойного продукта. Ты, как яркий представитель населения европейской части нашей великой Родины, конечно же, пока ещё не имел счастья ощутить всю прелесть свежей икры-пятиминутки, но сегодня тебе представляется такая возможность. Воспоминания об этом.

Инженер-механик сглотнул вдруг набежавшую слюну.

– Игорь, не зарывайся, – тихонько толкнул товарища старпом.

Ботинкин опомнился и продолжал уже не с таким пафосом:

– Короче, мех. Надевай штаны от химкомплекта, бери подходящую ёмкость и спускайся на стапель-палубу. Когда док всплывёт, вода сойдёт, а на стапель-палубе останется красная рыба. Та, что с водой уйти не успела. Ты её собери и принеси на корабль. Рыбу мы выпотрошим, соберём икру и сделаем пятиминутку. Ну что, понял?

– Понял, – кивнул Славик. Но какое-то внутреннее чувство настойчиво подсказывало ему, что здесь что-то не так. Может быть, его разыгрывают. Этот начальник РТС – шутник известный, ему на язык лучше не попадайся. Механик огляделся, но вокруг себя – на СКР, на буксире, на башнях дока – он увидел только совершенно серьёзные, без малейшего намёка на улыбку лица. Никто не смеялся и даже не улыбался.

– А как же рыба в док-то попадает? – спросил он для успокоения души.

На буксире один из матросов, развернувшись на месте, резко отскочил от лееров и присел за спинами товарищей, крепко зажав обеими ладонями рот, из которого рвался наружу дикий хохот. Ряды наблюдателей тут же плотно сомкнулись, а из-за их спин слабо доносились сдавленные звуки не то всхлипываний, не то стонов.

– Мех, ну ведь док стоит в бухте. Так?

– Та-а-ак…

– В бухту впадает речка. Рыба идёт метать икру в маленькие речки. Ты читал об этом?

– Читал…

– Так вот, по дороге в речку некоторая часть рыбы проходит через погруженный док. А когда он всплывёт, та рыба, что не успела выйти, останется внизу, на стапель-палубе. Давай быстрее спускайся, а то вон уже и матросы собираются за рыбой. На всех много не хватит. Ты что, думаешь, там её центнер лежать будет? Ты зав кают-компанией или где? Или что? Или как?

Славику, наповал сражённому железной логикой старлея, не оставалось ничего другого, как поверить старшему товарищу.

– Иду, – сказал он и спустился в каюту.

Через пять минут инженер-лейтенант Махуртов вновь появился на верхней палубе в резиновых штанах типа «ползунки» от химкомплекта КЗИ-2 (комплект защитный индивидуальный) и с бачком, в который накладывают первое блюдо на десять человек команды.

– Ну-у, мех, – протянул старпом, – этот бачок – только для икры. А рыбу-то ты куда набирать будешь? Сначала ведь надо рыбу взять. Хвостов пять-семь хотя бы.

– А чего брать-то? – Механик понемногу начинал злиться.

– Возьми на камбузе большой лагун.

Славик плюнул за борт, сматерился неумело и отправился на камбуз.

– Может быть, ему посоветовать ещё и противогаз надеть? – обратился Ботинкин к старпому.

– Игорёк, прекрати издеваться над человеком, – ответил тот. – Надо ведь и меру знать.

Старлей Царедворцев огляделся – публики вывалило уже изрядно. На СКР, на буксире, на башнях дока и на шкафуте (средней части верхней палубы) МПК плотно стояли ряды зрителей. Бесплатный цирк ведь не каждый день показывают. Моряки из последних сил старались сохранять серьёзные лица, но сдавленный смех поневоле прорывался то здесь, то там.

Старпом поднял кулак:

– Всем молчать! Вы меня поняли? Чтоб ни один…

Вновь появился механик. В руках он держал 50-литровый алюминиевый лагун, в котором кок готовил еду на весь экипаж.

– Ну вот, это другое дело, – мармеладным голосом похвалил его начальник РТС.

– А как я вниз-то сойду? – с недовольным видом спросил Славик. Что-то вновь и вновь подсказывало ему, что дело здесь нечисто. Он ещё раз огляделся. Да нет, вроде бы всё нормально. Никто не смеётся. Лица у всех серьёзные, даже скучноватые какие-то. Вон матросы на юте (кормовая оконечность верхней палубы) чего-то возятся, наверное, тоже за рыбой собираются.

– Тебе сейчас сходню с борта на башню дока перекинут. А ну, ребята! – скомандовал старпом.

Матросы с самыми серьёзными лицами махом завалили на эмпэкашке (МПК) леерные стойки с леерами и перекинули трап на док; доковые на удивление дружно и безропотно приняли и придержали сходню. На всё это ушло примерно с минуту времени. Все работали слаженно и весьма охотно.

Механик ступил на трап, раздался грохот – лагун цеплялся за корабельное и доковое железо.

На верхнюю палубу вышел наглаженный и начищенный, готовый к сходу на берег командир. Увиденная картина вызвала у него чувство лёгкого недоумения:

– Мех, ты что, одурел? (На самом деле командир вставил здесь другой глагол, который рифмуется с «одурел».) Ты куда собрался в таком виде?

Механик остановился было в сомнении, но с мостика подал голос Игорь Ботинкин:

– Всё нормально, товарищ командир. Он за рыбой на стапель-палубу пошёл. На ужин пятиминутку сделаем.

Командир включился моментально:

– А-а-а, давай-давай, мех. Химкомплект, смотрю, надел. Правильно. Там воды сейчас – как раз по самые подвески. Наконец-то у нас ответственный зав кают-компанией появился. Молодец.

Ну если уж командир говорит… Да и не могли же они договориться, в конце концов. Когда бы успели? У Славика пропали все сомнения.

Грохот от его лагуна, пока он спускался по крутому железному трапу с башни дока на стапель-палубу, было слышно даже на причале, где постепенно тоже собралась небольшая группа интересующихся товарищей из рабочих завода и моряков с других кораблей.

– Что там такое? – спрашивали только что подошедшие.

– Молодого механика с эмпэкашки отправили рыбу на стапеле собирать.

– Здорово! Вот посмотреть бы.

Все терпеливо приготовились к финалу этого драматического спектакля. Куда там Станиславскому! Куда там Мейерхольду! Выхода на подмостки Комиссаржевской и Ермоловой восторженная публика никогда не ожидала с таким азартом.

Наконец грохот прекратился, а внизу, на ещё чуть притопленной стапель-палубе, из-под кормы МПК-17 показался Славик Махуртов. Он брёл по колено в воде, волоча за собою пустой 50-литровый алюминиевый лагун. На ходу механик очень внимательно просматривал водную толщу. Его действия уже были видны и для зрителей на берегу. Он вышел на свободное пространство между кораблями и, задрав голову вверх, прокричал с недоумением и некоторой досадой в голосе:

– Нет тут никакой рыбы! Не видно!

С мостика ему немедленно ответствовал начальник РТС МПК-17 старший лейтенант и старший его товарищ Игорь Ботинкин:

– Мех, так ты почему посреди ходишь? Рыба может с водой уйти. Иди к концу дока, что ближе к берегу, – Игорь вытянутой рукой показал, куда механику надо идти, – встань между нашим форштевнем (носовая оконечность корабля) и форштевнем СКР и отпугивай её, загоняй обратно. Чтобы она на стапель-палубе осталась, когда док всплывёт.

Славик побрёл в указанном направлении, волоча за собою лагун. Дойдя до места, он, придерживая одной рукою бак, другой стал плескать воду и гнать её внутрь дока. Во время этих манипуляций он весьма забавно и неуклюже приседал.

А наверху, на кораблях, человек пятнадцать-двадцать уже бились в истерике, пытаясь зажать рвущийся наружу хохот. Но занятый там, внизу, своим делом механик ещё ничего не слышал.

Командир МПК задумчиво смотрел вниз на все эти эволюции; затем сплюнул в воду и сказал:

– Да, такого спектакля я давно не видал.

Старпом выдал следующую сентенцию:

– Это, товарищ командир, настоящий флотский кордебалет с выходом от мачты, дополненный изящными гимнастическими упражнениями. Это классика жанра, можно сказать.

Но бесконечно продолжаться это, конечно же, не могло, финал оказался вполне естественным – на СКР не выдержал какой-то молодой мичман и, не успев отбежать от лееров, засмеялся в голос. Через три секунды крепкий военно-морской хохот вырвался неудержимым потоком из глоток экипажей трёх кораблей, доковой команды и группы зрителей на причале, у дока. Раскаты этого хохота, перекрыв все остальные звуки, плотным облаком висели минуты три-четыре над ближайшей акваторией бухты.

Механик внизу, услышав этот рёв, перестал плескаться, замер, потом медленно выпрямился, поднял голову вверх и стал что-то говорить с не совсем приветливым выражением на лице. Губы его шевелились, слов, конечно же, слышно не было, но все абсолютно ясно понимали, что он хотел сказать и какие эмоции и чувства рвались из его горячего сердца наружу.

…На обеде в кают-компании МПК-17 в тот день царило приподнятое настроение и вполне понятное весёлое расположение духа. Боцман, мичман Пупко, принёс литровую банку икры, поставил её на стол, придвинул поближе к механику и, поглаживая усы, сказал:

– Мех, ты только не обижайся. Не ты первый, не ты последний. У меня тут заначка имеется, сейчас немного поедим икорки.

Механик слабо улыбнулся; на кораблях на шутки обижаться не принято, он знал это. А чем ещё можно снять напряжение боевой подготовки, тягучее однообразие корабельной жизни и длительных выходов в море? Конечно, снимали стресс и «шилом» – корабельным спиртом. Или водкой. Но лучше уж шутками.

Точку в случившемся поставил старпом:

– Ничего, мех. Недели через две выйдем из дока, пойдём в море. Обязательно в какую-нибудь бухточку завернём – время выкроим. Я обещаю тебе: пойдёшь на шлюпке на берег и фактически сам будешь ловить эту долбаную рыбу. Или у рыбаков-колхозников в бухтах на свежую картошку выменяем. Ты этой икры ещё объешься. Не горюй.

А Славик уже накладывал столовой ложкой толстый слой икры из принесённой банки на свой необычайно тонкий, густо намазанный маслом ломтик хлеба. Все одобрительно заулыбались.

Январь 2006 года

2. «Под ёлочку»

Противолодочный корабль типа «Альбатрос» штормовал уже третьи сутки. Волею судеб в лице флотских начальников он вышел в море для выполнения боевой задачи «под ёлочку», то есть почти перед самым новым 198… годом. Корабль осуществлял контрольный поиск подводных лодок противника в заданном районе и должен был вернуться в базу по команде оперативного дежурного своего соединения. Но команда всё не поступала. И хотя гидроакустики из-за пузырей от волн и рёва стихии практически ничего не слышали, корабль продолжал упорно утюжить расходившееся море. Возможность встать к родному пирсу и, соответственно, попасть домой до 31 декабря представлялась, в общем-то, весьма иллюзорной, и поэтому офицеры и мичманы предпочитали на эту тему размышлять поменьше, чтобы не злить понапрасну ни себя, ни других.

Прихватило на этот раз крепко – волнение было от семи до восьми баллов, плюс шквалистый ветер до 30 метров в секунду. Берингово море в декабре месяце – это вам не пончики с повидлом. Идти «вмордотык» – то есть носом на волну – было просто невозможно. Корабль настойчиво-покорно лез на очередную водяную гору, а затем, преодолев её вершину, резко ухал куда-то вниз, навстречу новой катившейся на него громаде, выдавая из-под форштевня два огромных пенных фонтана. А новая волна со всей своей природной дури уже накатывалась спереди, обрушивая на «Альбатрос» никем не меренные тонны солёной воды, слитые в гигантский встречный удар. От этих ударов корабль дрожал, как опившаяся лошадь; волна заливала не только бак, но даже носовую надстройку вплоть до ходового мостика. Вахтенный рулевой и вахтенный офицер на мостике вынуждены были в такие моменты хвататься за что-нибудь, чтобы не упасть, а передние окна заливало водой настолько, что у стоящих внутри было такое ощущение, будто они смотрят через стекло аквариума.

Так что вместо курса носом на волну, как то было положено по плану, шли зигзагами: подставляя стихии попеременно то левую, то правую скулу. Качало при этом чуть меньше, да и удары по корпусу стали уже не столь мощными. Корабли данного типа в шторм валяет прилично, поэтому большинство членов экипажа лежали по койкам, пытаясь хоть как-то облегчить своё положение. Но дежурным и вахтенным, исполнявшим свои обязанности, спать, естественно, не полагалось, и на своих боевых постах они исхитрялись переносить качку кто как сможет.

На ходовом мостике, например, у ног вахтенного рулевого было привязано пустое ведро. А что делать? Бросить руль и бежать в гальюн или на верхнюю палубу во время приступов тошноты он не имел никакого права. Да, друзья мои, суровые будни морской службы очень мало похожи на беззаботную прогулку с весёлыми девочками по берегу тихой речушки, когда над головой светит солнце и плывут кудрявые белые облака, а вокруг тебя благоухают цветы и порхают бабочки-махаоны.

Как то и положено по корабельному распорядку дня, дежурный по низам, старшина 1-й статьи Степан Велосипедов с лицом слабо-зелёного цвета произвёл в 12 часов развод очередной вахты, о чём доложил на ГКП (главный командный пункт).

Командирскую вахту стоял старпом, старший лейтенант Сергей Чернецкий.

Новые вахтенные заступили, подвахтенные отошли от мест.

Корабль продолжал выполнять поставленную задачу; в его металлическом чреве крутились, грохотали, жужжали, пищали агрегаты, машины и приборы, а рядом с этими механизмами несли свою вахту – как прежде говорили, правили службу – моряки. Дежурство и вахта не прекращаются на действующем корабле никогда: ни на стоянке у пирса, причала или на якоре, ни тем более на выходах в море. Дежурный по низам обходит внутренние помещения, проверяя порядок. Вахтенный моторист стоит, никуда не отлучаясь, у работающих дизелей. Вахтенный радист в радиорубке все четыре часа своей вахты слушает эфир на положенных частотах и радиоканалах. Вахтенные не спят никогда. Но когда же они отдыхают?

Систему несения корабельной вахты моряки определяют следующим коротким, но вполне понятным словосочетанием – «четыре через восемь». То есть четыре часа ты стоишь на вахте, ты вахтенный. Затем тебя сменяют, и ты становишься подвахтенным: принимаешь участие в приборках, осмотрах техники и вооружения и т. п. Следующие четыре часа – отдых, ты имеешь полное право спать даже днём. Затем этот цикл повторяется снова и снова, никогда не прекращаясь. И таким образом – до тех пор, пока однажды не зацепят одряхлевший, проржавевший корабль за «ноздри» (якорные бортовые клюзы) для того, чтобы оттащить его на буксире для разделки на металлолом – «на гвозди», как говорят моряки.

Но давайте закончим это лирическое отступление и вернёмся к нашему «Альбатросу». Наступило 13 часов, то есть время обеда. Но долгожданных слов по корабельной трансляции: «Команде обедать!» – почему-то так и не прозвучало.

13:20 – обеда нет. 13:30 – всё та же тишина.

В армии есть поговорка: война войной, а обед – по расписанию. Хорошая поговорка, правильная. Голодный боец – не боец. Конечно, любому здравомыслящему человеку вполне понятно, что на качке далеко не каждый способен не то что принимать пищу, но даже размышлять о ней. А кушать-то, товарищи дорогие, всё-таки надо. Организм должен ведь на чём-то работать. Как учили: поел – затошнило, вытравил, опять поел… И так до тех пор, пока желудок на место не встанет и тошнота не прекратится. Иначе никак не привыкнешь. И хоть особого аппетита на качке нет, но ешь регулярно, по распорядку дня, и ничего.

В 13:35 старпом вызвал на ГКП дежурного по низам:

– Старшина, что там у нас с обедом?

Со своего места, из-за автопрокладчика подал голос штурман:

– С обедом у нас хорошо. У нас без обеда плохо.

Штурман морячил уже десятый год, в своё время шесть лет отходил на рыбаках (рыболовецких судах), так что приём пищи в шторм большой проблемой для него не являлся. Старшина 1-й статьи Велосипедов обвёл мутным взглядом помещение, сделал над собою усилие и ответил:

– Кок укачался, товарищ старший лейтенант.

– Ну так поднимите его.

– Пробовали, не получается. Не хочет идти, зараза.

– Хорошо, возьми дневального по кубрику и принесите кока в коридор к камбузу. Я минуты через три спущусь.

– Есть, – слабым голосом ответил старшина и побрёл вниз.

Лишь только он начал спускаться, корабль сильно качнуло. С трапа послышался сдавленный вскрик: «Ё… твою мать», затем – грохот по ступеням военно-морских сапог и костей крепкого молодого организма, потом – звук упавшего тела. Вслед за этим наступила непродолжительная тишина, которую нарушили Стёпины рассуждения по поводу кока, сопровождаемые совершенно непечатной вольной лексикой.

Чернецкий улыбнулся. Затем он проверил ещё раз на экране МИЦ (морского индикатора целей), нет ли какого судна в море поблизости; целей не было, экран был чист. После этого, держась за переборки, старпом подошёл к небольшому трапу, ведущему на ходовой мостик, и крикнул в открытую и закрепленную дверь:

– Брыкалкин!

Через некоторое время наверху обозначилось движение и в дверном проёме появилась взлохмаченная голова вахтенного офицера – командира БЧ-2 (ракетно-артиллерийской боевой части) лейтенанта Андрея Брыкалкина. Цвет лица у него был пепельно-серым, глаза открывались только наполовину. Было совершенно ясно, что говорить он почти не может, а соображать способен только через раз. А может быть, и через два раза.

– Брыкалкин, целей нет, постой несколько минут один. Я пока вниз спущусь, надо с обедом разобраться. Кок забастовал. Всё понял?

Андрюха молча кивнул, и голова исчезла.

– На румбе?! – крикнул на мостик старпом.

– На румбе – сорок (корабль следует курсом 40 градусов), – слабо ответил вахтенный рулевой.

– Так держать!

– Есть так держать.

Последнее распоряжение – командиру БЧ-1 (штурманской боевой части):

– Штурман, поглядывай тут. Брыкалкин укачался. Я на несколько минут вниз. Кок всю военно-продовольственную подготовку загубил.

Штурман поднял тяжёлую голову с автопрокладчика:

– Добро, – затем переместился за экран МИЦ.

Всё, теперь можно было идти разбираться с обедом. Сергей ступил на качающийся в такт морю трап; руки сразу же привычно заняли нужное положение: левая сверху легла на левый поручень, правая снизу обхватила правый. Чуть левым боком вперёд, стараясь не соскользнуть со ступенек, старпом спустился вниз, в коридор.

Вы никогда не задумывались над тем, для чего вдоль коридоров кораблей и судов на переборках (стенках, по-сухопутному) укреплены поручни? Вот для таких случаев и укреплены. Держась за поручни, Чернецкий двинулся по коридору в сторону камбуза.

Вообще-то идти по длинному корабельному коридору в качку – дело довольно-таки интересное и, я бы даже сказал, в некотором роде забавное. Дело в том, что человек на качающейся палубе инстинктивно старается удержать свою вертикаль относительно горизонта. Даже если он этого горизонта и не видит. Господь Бог вставил нам в голову один маленький, но очень важный приборчик – вестибулярный аппарат. Вот этот самый аппарат и помогает морякам на качке. И когда, подчиняясь штормовой волне, корабль кренится на борт, ты, идя по коридору, начинаешь наклоняться в противоположную сторону, стремясь сохранить равновесие. Голова твоя вместе с верхней частью туловища начинает клониться к одной переборке, в то время как ноги по палубе коридора автоматически смещаются к противоположной. Так что идущий человек в проёме коридора смотрится не прямо, а по диагонали. Накренившись, корабль на какое-то мгновение замирает в конечной точке и начинает обратное движение. А вместе с ним начинаешь своё движение в другую сторону наклона и ты. На сильной волне, когда размах качки довольно большой, иной раз приходится перебирать ногами чуть ли не по самой переборке.

Если же впереди вас по коридору идёт кто-либо, то смотреть со стороны на эти его качания без улыбки просто невозможно.

Но, как говорят на востоке, вернёмся к нашим баранам.

В коридоре у камбуза стоял злой дежурный по низам. Руками он припёр к переборке кока, не давая тому стечь вниз, на палубу. Если бы не этот разгильдяй, старшина лежал бы сейчас, мерно покачиваясь, на рундуке в кубрике, и никто бы его не тревожил. По неписаному морскому закону, во время шторма, понимая состояние людей, без особой нужды никто никого никуда не дёргает.

Кок же, узбек Бурхон Эшкуватов, искренне не понимал, чего от него хотят. Собирая всю свою недолгую сознательную жизнь хлопок на своей тёплой родине, где растут лук, чеснок, виноград и персики, он даже в самом страшном сне не мог себе представить, что человеку может быть так плохо. А когда оказалось, что ему в таком состоянии нужно ещё и обед сготовить, Бурхон решил лучше умереть, но на камбуз не идти. Да и вообще какой идиот будет думать о еде в такую болтанку? Вот, например, ему, старшему матросу Эшкуватову, кушать совершенно не хочется.

Первые сутки этого проклятого шторма ему было просто плохо, но он что-то там такое на камбузе варил и даже немного соображал. На вторые сутки ему стало очень плохо, но он ещё мог самостоятельно передвигаться. А сегодня – как это русские говорят? – небо стало похоже на шкурку маленького барашка.

Старпом взглянул на кока, и ему всё сразу стало ясно. Но обедать-то надо было.

– Кок, почему обед не готов? – для проформы спросил Сергей.

Тот поднял непослушную голову и мутным взглядом обвёл стоящих рядом боевых товарищей. Голова болела дико и страшно гудела. Бурхон с удивлением отметил про себя, что это гудение прослушивалось даже вне головы.

– Так мы же в море! – с отчаянием выдавил из себя сын востока.

– Ну и что? – В голосе старпома явственно послышались стальные нотки.

– Так качает же!

– Ну и что?

– Таварыш лыйтынант, я нэ магу, – обречённо сказал кок и медленно начал сползать по переборке на палубу.

– Да стой же ты, зараза! – рывком поднял его Велосипедов, которому этот цирк начинал уже изрядно надоедать.

«Ну почему как кок – так из Средней Азии? – подумалось Сергею. – Они ведь совсем качку не переносят. Особенность нации, что ли?»

– Короче, так, – сказал старлей, – кок, первое можешь не варить, есть сегодня всё равно мало кто будет. Да чтобы и не ошпарился. Но второе изволь приготовить. Сделай рис с тушёнкой. Это и вкусно, и питательно. Компот тоже не готовь. Но свари один чайник крепкого чаю. Ты понял меня?

– Я нэ… – начал было Эшкуватов.

– Старшина, – перебил его Чернецкий, – кока отнести на камбуз, закрыть его там, выставить у дверей вахту и не выпускать до тех пор, пока не будет готов обед!

– Есть, товарищ старший лейтенант, – ответил дежурный по низам. – Ну что, кокша, пошли, родной!

…Через 50 минут дежурный по низам доложил на ГКП о том, что обед готов. С чувством хорошо выполненного долга старпом включил внутрикорабельную трансляцию и объявил:

– Команде обедать!

Ну вот, теперь можно и заправиться. Целей по-прежнему не было. Да и какой дурак сейчас в открытое море полезет? Все нормальные моряки где-нибудь по бухтам или за островами отстаиваются, пережидают эту «голова-ноги» погодку, будь она неладна. Но сначала нужно было побеспокоиться о своей вахте. Придерживаясь за МИЦ и переборки, старпом догрёб до двери на ходовой мостик и крикнул:

– На мостике! Обедать кто будет?

Андрюха Брыкалкин просто не ответил; вахтенный же рулевой, услышав про еду, издал долгий икательный звук, резко отвернулся и замахал отрицательно рукой. Всё ясно, они кушать не хотят, аппетит ещё не нагуляли.

– Штурман, порули минут десять. Я в кают-компанию спущусь, пообедаю. Потом ты пойдёшь.

– Добро.

Сергей спустился с ГКП и направился на камбуз. Вестовой (матрос, который накрывает стол в кают-компании) лежал пластом, поэтому набирать еду нужно было самому. На ходу старпом представил, как он положит себе полную тарелку каши, цепляя куски мяса побольше (еды хватит на всех, так как круг желающих принимать пищу был сегодня чрезвычайно мал); как хорошо разварившийся рис, добротно приправленный жиром и бульоном тушёнки, издавая соблазнительный запах и чуть паря, горячей аппетитной горкой будет лежать перед ним… Чернецкий сглотнул набежавшую слюну.

В коридоре старпом увидел двух мичманов: боцмана и старшину команды гидроакустиков, они, как всегда, не укачались. Боцман был способен даже курить, он зашёл в умывальник команды и дымил там от души.

– Ну ты, боцман, даёшь! Сколько на тебя смотрю – удивляюсь. Я на качке курить не могу, на дух не надо.

– Это у меня, Сергей Николаевич, организм такой крепкий, позволяет курить в любой обстановке. Но знавал я во Владике одного артиллериста на эсминце, в годах уже человек был, целый капитан-лейтенант (флотское офицерское звание, соответствует армейскому капитану), а в любой шторм укачивался, болел страшно, никогда не привыкал. Но всю свою жизнь морячил, на берег не уходил. Очень уж он море любил.

– Да, бывает такое, но редко. Или человек вообще не укачивается никогда. Или вообще не привыкает. Кому что на роду написано, – философски отозвался гидроакустик.

– Ну что, мужики, пообедаем? Сегодня сами за собой поухаживаем, поукачались все. Еле заставил кока рис сварить.

– Ничего, первый раз, что ли? Разберёмся.

Отдраив двери, старпом первым ступил на камбуз. Там было относительно чисто, на плите стояли раскреплённые бачок с едой и чайник с чаем. Боцман стал нарезать хлеб, старшина команды акустиков разливал чай. Сергей взял чистую глубокую алюминиевую миску, в которую команде наливают первое (сейчас – не до фарфоровых тарелок из кают-компании), и открыл крышку бачка с кашей. В нос ударил долгожданный запах риса с тушёнкой. Запоздавший обед значительно усилил секреторную деятельность желудка – и, соответственно, аппетит. Старпом наложил себе еды согласно плану, увенчав горку риса лавровым листиком из тушёнки, вышел из камбуза в коридор и двинулся по направлению к кают-компании. Горячая миска жгла руки. Ну вот, сейчас наконец-то и пообедаем.

Но жизнь иногда любит подстраивать нам шутки. В кают-компании было два стола: один тут же, справа у входа, второй – чуть дальше, у бортовой переборки с иллюминаторами. Можно было устроиться за ближним столом, тем более что его законное место было именно здесь (в кают-компании за каждым закреплено его личное место). Так нет, дёрнула же нелёгкая Чернецкого пойти к дальнему. Он уже почти дошёл, когда почувствовал, что палуба круто и быстро стала подниматься на него – корабль резко положило волной на борт. Такое довольно часто бывает во время шторма. Сергей вытянул руку, стремясь зацепиться за кромку стола, но ноги стали пробуксовывать на линолеуме палубы, которую вестовой утром вымыл недостаточно добросовестно. Чернецкий с чувством обречённости в душе понял, что до стола ему не дойти.

Он так и не смог выгрести, ему не хватило каких-то десяти сантиметров. Ноги на вздыбленной палубе почти одновременно вывернулись назад, Сергей инстинктивно взмахнул руками, стараясь удержать равновесие, миска с кашей перевернулась вверх дном, каша изящно посыпалась из неё вниз, а он рухнул всей своей военно-морской мощью прямо на эту кашу.

Но это было ещё не всё. Наклонённая на качке палуба и скользкая подстилка в виде риса с тушёнкой привели к весьма предсказуемому эффекту – медленно набирая скорость, старший помощник командира корабля старший лейтенант Чернецкий Сергей Николаевич лёжа поехал из кают-компании в коридор. На каше поехал. Во время движения он рассуждал о предметах весьма различного свойства. Например, о том, что зря он надел сегодня новый, только что пошитый китель, так как именно в этот самый момент данный китель под воздействием рисовой каши с мясом постепенно и неотвратимо превращался из нового уже в ношеный. Также достаточно интересным представлялся вопрос о том, как долго будет ворчать жена, пытаясь отчистить бледно-серые разводы с тёмно-синего флотского сукна форменного обмундирования.

Достаточно плавно преодолев невысокий комингс (порог, по-береговому), старпом на приличной уже скорости выехал в коридор и всеми своими семьюдесятью пятью килограммами массы врезался в закрытую дверь каюты командира корабля, которая была расположена напротив, через коридор от кают-компании. Из-за двери послышался сонный голос командира – капитана 3-го ранга Бори Монахова:

– Да-да, войдите.

Но и это было ещё не всё. Всё наступило тогда, когда Сергей услышал хохот. В начале коридора стояли боцман и гидроакустик; в руках они держали миски с едой, а увиденная картина заставила их захохотать в голос. Затем рядом с ними открылась дверь, и из своей каюты вышел заспанный замполит. Через пять секунд хохотал и он.

Обедал старпом семью минутами позже и уже кашей со значительно меньшим содержанием бульона и мяса, будучи одетым в тельник и куртку от рабочего комбинезона…

Разные происшествия случаются в море. Права пословица: интересно жить в нашем ауле.

В 20 часов заступила очередная вахта. На ГКП поднялся отдохнувший командир, и старпом, честно отстоявший свои 24 часа, получил возможность спуститься вниз. Прежде чем улечься в койку, он по выработавшейся привычке обошёл корабль, проверяя порядок и состояние внутренних помещений. Затем надел альпак (специальная морская куртка с капюшоном), сапоги и вышел на верхнюю палубу. Всё было закреплено, зачехлено, задраено (закрыто), прибрано и уложено. Боцман, дежурные по низам и дозорные своё дело делали исправно – корабль штормовал нормально.

Сергей вернулся в каюту, снял и повесил сушиться мокрое обмундирование. А тут и 21 час подошёл, пора было идти пить вечерний чай. Чай, как всегда в море, накрыт был без особых разносолов: хлеб, масло, немного печенья. Перекусив, старлей со спокойной душой и чистым сердцем отправился спать. В сон провалился сразу же, как в яму; усталость давала себя знать. Хотя камней, казалось бы, и не ворочал.

Спал без сновидений, инстинктивно удерживая себя в стационарном положении на качке в моменты особенно лихих наклонов корабля…

Но вот кто-то толкает в бок, и откуда-то издали, постепенно приближаясь, доносятся надоедливые слова:

– Товарищ старший лейтенант!.. Товарищ старший лейтенант, проснитесь!

Сергей не спал около полутора суток и поэтому выдирался из сна с большим трудом. В такие моменты ты не понимаешь, где находишься, что происходит, чего от тебя хотят. В процессе такого пробуждения ты испытываешь всепоглощающее, преобладающее над всеми другими чувствами чувство досады масштаба просто-таки космического: что им всем надо от тебя? Разве они не видят, что ты честно спишь?

– Товарищ старший лейтенант, командир вас на ГКП вызывает. Проснитесь!

Опять тормошат. В мозгу постепенно начали включаться нужные лампочки. Сергей приходил в себя. В каюте стоял дежурный по низам и тряс его за плечо.

– Всё, не тряси. Врубился. Что там такое?

– Командир вас на ГКП вызывает.

Старпом отработанным движением поднял руку, включил светильник над головой и глянул на часы – 02:17. В каюте темно, значит, не день. Просто так, ради смеха, ночью командир сменившегося с вахты старпома дёргать не будет.

– Что случилось? – этот вопрос Чернецкий задал, уже сидя на рундуке и обуваясь.

– Не знаю. Со шлюпкой что-то, кажется.

– Всё, свободен. Через две минуты буду.

Старшина вышел. Похоже, придётся выходить на верхнюю палубу. И наверняка не на пару минут выходить. Сергей сразу надел на тельник свитер, куртку от комбинезона, обул сапоги, приготовил старую рабочую шапку, спасательный жилет. Всё пока, остальное – потом, когда станет ясно, что случилось. Теперь – на ГКП. Растирая на ходу лицо, поднялся наверх.

– Прошу добро. Что случилось, товарищ командир?

– Добро. Ничего страшного, старпом, но кое-что придётся сделать. Шлюпку сорвало с места и вывалило за борт. Наверное, на повороте сильно поддало, когда лагом (бортом) к волне встали, и найтовы (крепления к верхней палубе) не выдержали. Потом на качке развернуло шлюпбалки и вывалило за борт. Хорошо, дозорный вовремя заметил, доложил. Ещё минут пять-семь, и видали бы мы нашу шлюпку. Я лёг курсом по волне, ход снизил до самого малого. Так качает больше, но заливает меньше. Шлюпка – под бортом, держится только на талях, их ходовые концы пока закрепили. Она набрала воды, её валяет и бьёт о наш борт. Так что, сам понимаешь, больше оборотов, чтобы уменьшить качку, дать не могу, а доставать, если не поторопимся, скоро уже будет нечего. Старпом, надо поднять шлюпку. Но сделать это надо так, чтобы никого не раздавило и не смыло за борт. Пойдёшь старшим. Боцмана уже подняли, собирается. Всю верхнюю команду возьмёшь?

– Нет. Хватит ютовых и шкафутовых (швартовные партии, работающие на юте – кормовой оконечности и шкафуте – средней части верхней палубы). Остальные только мешать будут. Свалка там не нужна.

– Ну давай, старпом. Шкафут вам осветили. Верхняя команда уже построена, ждёт в коридоре. Иди, ставь задачу.

– Есть. – И Сергей пошёл вниз.

В коридоре в две шеренги, покачиваясь в такт кораблю, стояли хмурые, невыспавшиеся моряки.

– В строю остаться ютовым и шкафутовым. Остальные – свободны.

Часть матросов вышли из строя. Сергей обратился к оставшимся:

– Бойцы, объясняю ситуацию. На волне сорвало шлюпку. Сейчас она болтается, как бычьи уши, у нас под бортом. Наша задача проста до безобразия: поднять шлюпку, поставить её на место и по новой закрепить. Боцман, найтовы приготовил?

– Приготовил.

– Добро. Через пять минут всем построиться здесь же в надетых и завязанных, как учили, спасательных жилетах. Перчатки и верхонки не надевать, в них лопаря (верёвки, по-сухопутному) талей как следует не ухватишь. Время пошло! Разойдись!

В положенное время старпом, боцман и две швартовные команды стояли готовые к работе. Сергей отдал последние распоряжения:

– Ребята, самое главное – чтобы никого не смыло за борт. Если потеряли равновесие, понесло волной – сразу падайте и цепляйтесь за что угодно. Привязать вас страховочными концами не могу – поперезапутаемся все. Шкафутовые работают на носовой шлюпбалке, ютовые – на кормовой. Наша «четвёрка» (пластиковая четырёхвесельная шлюпка ЯЛ-4) весит 300 кг, да воды в ней сейчас столько же. Итого нам надо поднять килограммов шестьсот. Лопаря талей мокрые, значит – держать и тянуть как следует! Чтоб ни один не посмел тали без команды бросить! Даже если кожу с ладоней сдерёт! Слушать только мои команды! Когда поднимем шлюпку, особо смотрите, чтобы никто не попал между ней и кормовой надстройкой: качнёт, придавит, всё – фарш с костями в бушлате получится. Все всё поняли?

– Так точно.

– Вопросы?

– Никак нет.

– Тогда за мной.

Старпом отдраил дверь и первым ступил на верхнюю палубу. Уже было включено наружное освещение, и дополнительно на шкафут с мостика были направлены осветительный прожектор и два сигнальных; света было вполне достаточно. Это хорошо. С мостика за происходящим наблюдают командир и вахтенный офицер. Вахтенный сигнальщик направляет свет. Правильно. Так и должно быть. Волны шли вдоль корабля с кормы в нос. Палубу заливало не очень. Это тоже неплохо. Вслед за ним из коридора носовой надстройки начали выходить матросы.

Вдруг корабль резко положило на левый борт, палуба наклонилась градусов на тридцать. Раздались испуганные возгласы. Тут же с правого борта налетела шальная волна, холодной декабрьской водой людей залило по самое не хочу. Моряки запрыгали, поджимая ноги. Кто-то, не удержавшись во время этого «балета», шлёпнулся, испуганно засучил ногами и поехал по наклонной палубе; его на ходу поймали за ворот и подтащили к надстройке. Несколько человек ломанулись назад, в коридор. Возникало что-то вроде паники. Но стоит этому только дать разгореться…

Надо было действовать и действовать быстро. Старпом заорал во всю силу своих лёгких:

– Всем стоять! Мать вашу!.. Куда вас понесло?! В гнутую дугу, на переделку в трюме, раскрепить вас с брамселями!

Матросы замерли.

– Всем держаться за штормовые леера и поручни на надстройках! Вы что, папуасы облезлые, крабов кормить захотели?! Что, ножонки промокли?! Да и х… с ними, с ногами! Слушай мою команду: не торопясь, спокойно за мной пошли на левый борт к шлюпбалкам! Ничего, ребята, всё нормально будет! Вытянем мы её, профурсетку ср…ую! Пошли!

Окрик «ввёл всех в меридиан», матросы двинулись за старпомом и боцманом. Шлюпку довольно далеко отнесло в корму; да, ещё немного – и потеряли бы спасательное средство.

– Разобрать тали! Подтянуть шлюпку ближе! По двое человек – на каждый бакштаг! Держать, чтобы шлюпбалки не болтались! Остальные – приготовиться поднимать шлюпку!

Боцман встал среди матросов на носовой тали, старпом – кормовой. (Бакштаг – трос, закреплённый на ноке [верхнем конце] поворотной шлюпбалки.)

– Ну, ребятки! Пошёл тали!

Когда ты весь промок до нитки, то ещё 10 литров воды и даже 50 тебе уже не страшны. Мокрые моряки грелись работой. Они и не заметили, как перестали бояться и вошли в раж. От самой души ухая на выдохе, они изо всех сил тянули эти проклятые, мокрые и скользкие пеньковые лопаря талей. К великому удивлению, сил у всех оказалось намного больше, чем представлялось ранее там, в тёплом и сухом коридоре. Постепенно шлюпку подтянули под тали… Вот она оторвалась от воды и начала подниматься; волны ещё лизали ей брюхо, но уже не могли заливать её. Корабль качало, но люди чисто интуитивно удерживали себя на мокрой палубе, целиком поглощённые подъёмом шлюпки.

Это уже была работа на уровне подсознания, когда никому не нужно подсказывать, что он должен делать. Все 18 человек действовали, как хорошо отлаженный механизм, как единое целое. Моряки работали уже с азартом, лихо и точно. Взревели, увеличив обороты, главные дизеля. Это хорошо, значит, командир добавил хода, качать сейчас станет поменьше. Шлюпку подтянули уже до уровня верхней палубы.

– Ребята, ещё чуток! Чтобы стопора на тали наложить!

Ухнули, подтянули. Наложили стопора.

– Молодцы, мужики! Начинаем заводить на борт. Шлюпку – в нос!

Навалившись, развернули шлюпбалки; шлюпка подалась в нос, её корма оказалась меж балок.

– Занести корму!

Развернули кормовую шлюпбалку – корма оказалась над палубой. Полдела сделали.

– Шлюпку – в корму!

Шлюпку дёрнули уже руками; она прошла между балок и вся целиком оказалась над палубой.

– Занести нос! Осторожно, чтобы кого к надстройке не прижало!

Наконец-то шлюпка повисла над своими кильблоками на застопоренных талях.

– Набить тали! Снять стопора!.. Шлюпку – майна на место!.. Боцман, крепи!

Матросы стояли рядом мокрые, возбуждённые, жаркие и раскрасневшиеся от работы, но живые, целые, выполнившие поставленную задачу. Они на всякий случай ещё придерживали шлюпку руками, пока боцман крепил её. Насколько же просто оказалось стоять на качающейся палубе, когда тебе не надо выбирать (тянуть) эти тали да удерживать болтающуюся из стороны в сторону шлюпку. Теперь они уже не боялись. Они прогнали страх, они не дали ему заползти от пяток в сердце, не подчинились ему и победили! Так вчерашние пацаны становятся мужчинами.

Боцман крепил найтовы.

– Всё! Молодцы ребята! Теперь – все в коридор!

Старпом сам проверил крепление и вслед за боцманом последним вошёл в тепло.

Мокрые моряки стояли в коридоре около умывальника команды, в умывальнике и говорили, говорили, говорили; они давали себе разрядку, снимали вполне понятное нервное напряжение:

– А как я…

– А он-то, он!

– Ха-ха-ха! А Васька-то обоср…ся сначала со страху!

– А ты-то, ты-то!

– Ладони содрал.

– А её-то как качало!

– Ребята, дайте закурить!

Уже чиркнула одна спичка, вторая. Потянулся дымок папирос.

Чернецкий, стряхивая воду с шапки, подначил:

– Это как же вы курите-то? Вы же все поукачались! Полчаса назад пластом лежали. Наверное, уже и есть захотели?

– Как, товарищ старший лейтенант, мы её что, тридцать минут поднимали?

Сергей глянул на часы:

– Двадцать шесть минут.

– Вот это да! Как будто пять минут прошло. Во время пролетело!

Старпом расстегнул спасательный жилет, полез в карман за папиросами. Вся пачка была мокрой насквозь. Он скомкал её и бросил в урну.

– Ребята, дайте старшему помощнику закурить, – раздался чей-то голос. – Его все вымокли.

Сразу несколько рук протянули разные пачки, Чернецкий выцепил «беломорину», размял её, выдул крошки, смял бумажный мундштук под пальцы, прикурил и с наслаждением затянулся.

– Сергей Николаевич, вы же на качке не курите, – подал голос боцман, он вовсю уже дымил рядом.

– Ну так мозги сейчас проветрило. Всё внутри на место встало. Так, что ли, ребята?

– Так точно…

Разговоры постепенно стихали; кто-то снял сапоги, вылил из них воду и отжимал портянки, кто-то складывал ненужный сейчас жилет. Все снимали промокшие шапки, бушлаты, комбинезоны. Возбуждение понемногу улеглось.

Докурив, старпом загасил окурок о подошву сапога и сказал, подведя итог:

– Молодцы ребята. Всё сделали как надо. Выполнили работу – и все остались целы и живы. Спасибо. Вот так и надо служить. Ну а то, что сначала… – Он замолчал, подбирая слово. – …замешкались, так это ничего. Опыт приходит со временем, вот в таких ситуациях его и нарабатываем. Теперь поняли, что к чему? Как надо на штормовке работать?

– Так точно, поняли.

– Ну и ладненько.

Подошёл дежурный по низам:

– Товарищ старший лейтенант, командир спрашивает, всё ли в порядке.

– Доложи, всё нормально. Шлюпку подняли, поставили, закрепили. Все целы. Сейчас переоденусь, поднимусь на ГКП и сам всё доложу.

– Есть.

– Да, ещё. Старшина, отправь-ка сюда двух свободных дневальных из кубриков, пусть приборку здесь произведут. Налилось тут немного с ребят.

– Есть.

…Команду на возвращение в базу дали через сутки. Так что моряки к Новому году всё-таки успели.

Февраль 2006 года

3. К вопросу о военно-морском юморе – 2

Флотский юмор, как мы с вами уже отмечали, – явление по природе своей стихийное и потому никаким планам не подвластное, ничьим указам не подчиняющееся. Этот юмор так же свободен в силу своего характера, как извечно свободен вольный дух моряков всех времён и народов. Этот дух свободы, приправленный изрядной долей здорового авантюризма, отличает всякого моряка. Конечно, я говорю о настоящих моряках, а не о тех, кто в силу каких-либо причин попал на флот случайно.

Не претендуя на полное и окончательное понимание вопроса, позволю себе выделить ещё одну довольно обширную область проявления флотского юмора. Она, эта область, охватывает высказывания о море, морской службе и моряках людей, от моря весьма далёких. Такие представители пишущей братии, не зная и не понимая внутреннюю жизнь и даже терминологию флота, выпускают в свет произведения, которые, кроме улыбки, ничего вызвать не могут. Они пишут газетные статьи, книги и даже песни.

Один простой пример – и всё становится ясно. Вам знакомы слова из такого эстрадного шедевра?

Напрасно нас бури пугали.
Вам скажет любой моряк,
Что бури бояться вам стоит едва ли.
В сущности, буря – пустяк.

Ни один ходивший в море моряк так никогда не скажет. Уж если и надо чего в море бояться, так в первую очередь – бури. Такое мог написать только тот, кто сам никогда не травил на качке, кто не брал на буксир аварийное штормующее судно, кто не крепил на заливаемой палубе оборвавшийся груз. С точки зрения моряка-профессионала эти слова – бред воспалённого мозга. Конечно, кто-то может сказать, что всё это нужно понимать в переносном смысле. Ну так, товарищи дорогие, тогда и пишите таким образом, чтобы тексты ваши воспринимались именно как иносказательные, а не как прямое повествование. Для этого в русском языке существует достаточно много способов.

Но откуда же берутся такие люди, кто они такие?

При каждом флоте существовала своя газета; на ТОФ – Тихоокеанском флоте – она называлась «Боевая вахта». При ней кормилась приличная когорта корреспондентов, которая освещала для широких масс мирные и боевые будни военных моряков на территории от залива Петра Великого до Командорских островов и бухты Лаврентия на Чукотке. Они носили ту же флотскую форму чёрного цвета, но, конечно же, без шевронов. Шевроны – золотые нарукавные нашивки, которые указывают воинское звание моряка, – имели право носить только лица плавсостава. Да, наверное, нужны были эти статьи в газетах, нужны были и сами газеты. Народ должен иметь представление о том, что происходит в армии и на флоте. По всей видимости, эти ребята закончили какие-то учебные заведения, получили какое-то образование; наверняка их учили, как правильно писать статьи и рассказы, сколько колонок и строк должна содержать в себе средняя статья… Но они не были профессиональными моряками, и весь их водоплавающий опыт ограничивался, как правило, одними-двумя-тремя сутками выхода в море на каком-либо корабле во время творческих командировок, большую часть которых они пластом лежали у кого-нибудь в каюте, страдая от приступов морской болезни. Пожалуй, это было их бедой, а не их виной.

Но как бы там ни было, а ляпсусы в своих творениях они допускали иной раз просто фантастические. Наверное, никогда не забуду я фразу из одной такой статьи; корреспондент посетил с редакционным заданием лёгкий артиллерийский крейсер перед выходом на боевую задачу. Вот что он позволил себе написать о жилье командира корабля: «У командира крейсера была просторная, светлая каюта на солнечной стороне».

Интересно, о какой солнечной стороне можно вести речь, если корабль в море в зависимости от обстоятельств вертится на все 360 градусов в течение всех 24 часов в сутки?

В 70-80-х годах даже существовал рассказ о некоем лейтенанте Иванове, составленный из фраз и выражений подобного рода газетных статей. Конечно, свою руку там приложили и настоящие флотские умельцы в вопросах литературы, немало которых служит на кораблях. Но основой сего опуса, безусловно, являлись ярчайшие перлы ребят из славного цеха корреспондентов флотских изданий. Это было настоящее народное творчество; рассказ этот передавали из уст в уста, как древнерусские былины. И от многочисленных пересказов, я уверен, он вовсе не проиграл, а только выиграл. Его знали наизусть, я никогда не видал его списков. Сегодня в памяти моей остались лишь некоторые весьма скудные отрывки этого во всех отношениях достойного публикации произведения. Конечно, жаль, что не удосужился я в своё время записать его на бумаге. Но что делать? Интересы и приоритеты семнадцатилетнего и двадцатилетнего парня в достаточной степени отличаются от интересов взрослого, пожившего человека.

И всё же я постараюсь дать вам возможность ознакомиться хотя бы с частью этих перлов, тех, что я помню сегодня. Итак, несколько моментов из жизни лейтенанта Иванова.

«Тридцатидвухлетний лейтенант Иванов стоял на пирсе и смотрел счастливыми глазами на корабль, на котором ему предстояло служить».

Из училищ лейтенанты выпускались обычно в возрасте 22–23 лет, тогда карьера шла более или менее ровно.

«– Как мне повезло! – пронеслось у него в голове, – ведь это целый эскадренный миноносец!»

…Герой рассказа, как новоприбывший офицер, представляется командиру корабля.

«– Ого, – сказал командир, – такой молодой, и уже лейтенант!

Затем он достал из кармана хронометр, запустил его, бросил в открытый иллюминатор пустую пачку из-под папирос “Герцеговина Флор”, в задумчивости сосчитал до 11 и сказал:

– Ветер заходит. Надо заводить дополнительные швартовы.

Лейтенант был поражён опытом и знаниями командира».

Хронометр – довольно большие по размерам, очень точные часы, уложенные в специальный футляр; все действия и рассуждения командира – полнейший бред с точки зрения морской практики.

…Корабль выходит на торпедные стрельбы.

«Счастливый лейтенант Иванов стоял на мостике миноносца. Свежий ветер обдувал его мужественное лицо. Он был бесконечно рад, что ему доверили стоять дублёром вахтенного офицера. Штурман верно проложил курс – рифы мелькали то справа, то слева. Чёрный дым изящными клубами выходил из дымовой трубы. Стрелка указателя лага медленно, но неотвратимо приближалась к отметке в 4 узла (около 7,2 км/ч).

– Ого, вот это скорость! – с восторгом в голосе сказал лейтенант Иванов.

– Да, тряхнули стариной. А то ли ещё будет, когда запустим вспомогательный дизель! – с гордостью произнёс командир».

Вспомогательный дизель работает не на винт, а вырабатывает электроэнергию.

…Начались торпедные стрельбы.

«– Торпедный аппарат, пли! – скомандовал командир.

– Есть пли! – с воодушевлением в голосе ответил командир минно-торпедной боевой части. Он резко дёрнул пусковую ручку торпедного аппарата. Глаза его горели огнём боевого азарта и ненависти к врагам отчизны. Торпеда, шипя и извиваясь, как змея, медленно выползала из торпедного аппарата.

– Изделие ушло! Откат нормальный! – бодро доложил командир отделения торпедистов старшина 2-й статьи Пупкин».

Понятие отката существует только в артиллерии.

«А в этот ответственный момент заместитель командира корабля по политической части капитан-лейтенант Вездесущенко проводил с матросами политинформацию в кубрике. Он докладывал:

– Проклятый загнивающий капитализм, бредущий неверными шагами рука об руку с фашизмом и империализмом под ветхими, изъеденными молью знамёнами антикоммунизма, всё ещё пытается запугать нас и продолжает бряцать своими ржавыми ракетами…

…После выхода в море и месячного отсутствия дома счастливый лейтенант Иванов бежал в посёлок с чемоданом грязного белья. Он торопился обрадовать жену и квартирную хозяйку – наконец-то его назначили руководителем группы политических занятий. Время подходило к отметке 23 часа…»

Надо признать, в иных местах это горький юмор. Но смеяться над собою может только сильный человек.

Хотя, честно говоря, иной раз и сами моряки говорили такое!

Новый начальник штаба нашей бригады ОВР (охрана водного района) капитан 2-го ранга Зелёнников своими фразами прославился на кораблях довольно быстро. Флагманский химик даже завёл специальный блокнот, куда записывал его выражения. Блокнот этот он давал читать многим; результат оказался вполне предсказуемым: однажды начштаба вызвал к себе флагхима и без лишних разговоров приказал сдать вышеозначенные записи. Чтобы проблем не было. Химик всё понял и блокнот сдал. Так погибли, не дойдя до читающей публики, настоящие шедевры народного творчества с некоторым налётом военноморской романтики. Зелёнников стал следить за своей речью (а может быть, стал читать, помимо служебной, ещё и художественную литературу), но некоторые его фразы долго ещё ходили среди офицеров бригады в устном изложении.

Вот некоторые из этих перлов.

Проверяющие из штаба бригады написали кучу замечаний на очередном корабле, начштаба ставит задачу командиру:

– Все замечания устранить до завтра! (На устранение всех замечаний нужно суток трое.) И не надо смотреть на меня глазами обиженной проститутки, которой не заплатили за работу. Уберите ваши жалобные глаза! У вас вся ночь впереди. Тому, кто не хочет работать днём при свете солнца, помогает луна!

Увидев матросов, слоняющихся без дела по территории бригады:

– Эй вы, трое! Оба идите сюда!

Распекая за упущения по службе кого-либо:

– Если вы хотите со мной разговаривать, стойте и молчите! Если человек оправдывается, значит, он виноват!

Никогда не забуду я своего первого командира капитан-лейтенанта Семёнкина Леонида Михайловича. К тому же он был ещё и моим земляком – из города Куйбышева под Барабинском. Его лексика была бесподобной, а смысловые идиомы – просто уникальными.

На выходе в море в шторм, увидев на крыле мостика укачавшегося в ноль, позеленевшего от икоты и тошноты вахтенного сигнальщика, матроса-первогодка, командир подошёл к нему и «успокоил»:

– Ну что, сынок, х…во? Ничего-ничего, всё нормально. Экое тебе счастье привалило.

Матрос, от болтанки способный соображать только через раз, пытается осмыслить, в чём же состоит привалившее ему счастье. Осмыслить не удаётся. Семёнкин продолжает:

– Ты только подумай: люди платят большие деньги за то, чтобы поехать к морю и дышать там воздухом, который насыщен полезным для деятельности организма йодом. А тебе здесь восемь тридцать платят каждый месяц за то, что ты дышишь. Дыши, сынок, глубже! В вашей деревне этого нет.

– Товарищ командир, я из Челябинска.

– А у вас что там, в вашем Челябинске, йодом, что ли, пахнет? Или другим безобразием? Дыши-дыши! Вот вернёмся с моря, ещё и на песочек пойдёшь, отдохнёшь немного.

Матрос с недоумением глядит на командира и не совсем уверенно спрашивает:

– Загорать?..

– Да, что-то вроде того. Разденешься по пояс для принятия солнечных ванн, пойдёшь на отлив и принесёшь полведра песку.

– Зачем? – Матрос уже почти пришёл в себя.

– Шлюпку мыть.

– Песком? Как это? А мыло?..

– Мыло, сынок, баталёр получает только на тебя и на твоих боевых товарищей, чтоб вы перед приёмом пищи клешни могли помыть. А шлюпку мы оттираем песком. А потом споласкиваем её забортной водой, которой вокруг – хоть залейся, экономить не надо. Потом опять оттираем. Потом опять споласкиваем. Пока чистой не станет. На шлюпку нам, сынок, мыла не дают. Так что получится у тебя полный пляжный комплект: морской воздух с йодом, полно солёной воды и песочек… Ну вот, гляди-ка, уже и порозовел.

Семёнкин был способен и на неординарные поступки. В пределах допустимого, конечно. Однажды мы возвращались с моря после выполнения очередной задачи. Время было что-то около нуля часов. Стояла тёплая летняя ночь, за бортом было плюс 18 градусов, почти полный штиль, на небе ни облачка, светила полная луна, вокруг ни одной цели. Примерно через 40 минут корабль должен был ошвартоваться в родной базе. Офицеры и мичманы прикидывали, кто, когда сможет пойти домой: кто – сразу же по приходу, ночью, кто – завтра или через сутки. Обычно в такие моменты сон куда-то отлетает и все ждут только одного – возвращения. На ГКП (главный командный пункт) в дополнение к командиру, штурману и вахтенному офицеру один за другим поднялись замполит, минёр и механик. Через некоторое время они плавно переместились на свежий воздух – на мостик; погода явно к тому располагала. Зачиркали спички, затеплились огоньки папирос. Неторопливо и спокойно струился тихий разговор, что на военно-морском жаргоне называется «травить баланду».

Две бесконечных недели, до отказа заполненных стрельбами из всех видов корабельного оружия, поиском подводных лодок «вероятного противника», отработкой борьбы за живучесть, тренировочными спусками под воду корабельных водолазов и тому подобными интереснейшими флотскими мероприятиями, которые называют коротким словосочетанием «боевая подготовка», сделали своё дело – людям требовался хотя бы кратковременный отдых. В такой ситуации перерыв в отработке задач на сутки-двое воспринимается как подарок судьбы. Можно «бросить яшку» (стать на якорь) в какой-нибудь бухточке, немного расслабиться, даже спустить шлюпку и сходить на берег – желающие всегда найдутся.

А затем – снова в море, и пошло-поехало: «Подводная лодка… Пеленг… Дистанция… РБУ (реактивные бомбомётные установки) к стрельбе изготовить!.. Торпедные аппараты правого борта к стрельбе изготовить!.. Цель воздушная. Правый борт сто сорок. Угол места шестьдесят. Артустановку к стрельбе изготовить!» Как говорят военморы: «Ну, понеслась душа в рай!»

На этот же раз кораблю светил долгожданный перерыв в отработке боевых задач сроком в несколько суток, к тому же со стоянкой в базе.

Вдруг, нарушая хорошо сгустившуюся идиллию, по «Каштану» (внутрикорабельная трансляция) радист вызвал главный командный пункт:

– ГКП – радиорубке!

Все насторожились. Обычно такие вызовы при возвращении с моря ничего хорошего с собою не приносили. Семёнкин взял микрофон, щёлкнул тумблером:

– Есть ГКП. Слушаю, командир.

– Товарищ командир, оперативный дежурный передал, что по приходу нам нужно срочно дозаправиться, получить продукты, затем сниматься и следовать к Четвёртому Курильскому, встречать транспорт из Владика. Оперативный спрашивает, сколько нам чего надо. Просит дать ему заявку.

Это была обычная практика. Корабли, израсходовав запасы на выходах, перед возвращением в базу давали по радио заявку на потребное дизтопливо, моторное или турбинное масло, пресную воду, провизию и т. д. Когда корабль швартовался, на пирсе его уже ждали машины с продуктами, трубопроводы были готовы к подаче ГСМ, воды – береговая база делала своё дело. В том числе и ночью.

Семёнкин, услышав новое распоряжение, сначала выругался – экипаж уже устал, а отдых откладывался на неопределённое время, затем на лице его появилась ядовитая ухмылка, и он передал в радиорубку:

– На Курилы, говоришь? Заявку им надо? Сейчас мы им дадим заявку. Минуту ждать!

Командир отключил радиорубку и объявил по общекорабельной:

– Баталёру – на ГКП!

Затем отключил «Каштан», повесил микрофон на место и обернулся к механику:

– Марат, тебе чего и сколько надо?

Наш командир БЧ-5 (электромеханической боевой части) полностью оправдывал своё боевое имя – он был так же стар, как его тёзка-линкор, и так же непримирим к врагам, как герой Французской революции.

– Солярки тонн пятьдесят да 300 килограммов моторного масла.

– А хватит? Слышал, куда идём?

– Хватит. Про запас ещё в графин себе налью, – хрипло хохотнул механик.

Минуты через три-четыре в дверном проёме появился баталёр, мичман Запупыренко:

– Прошу добро на мостик?

– Добро, поднимайся, Иван Антонович. Дело вот в чём: сейчас вернёмся, дозаправимся и уходим на Курилы. Что из продуктов нам надо получить? Рассчитывай на неделю-полторы.

Минуты через три-четыре, уточнив, что необходимо для корабля, Семёнкин вновь связался с радиорубкой:

– Радиорубка, ГКП!

– Есть радиорубка.

– Поднимитесь кто-нибудь на мостик, запишите заявку.

– Есть.

Через несколько минут радист писал на бланке радиограммы под диктовку командира:

– Для выполнения важного правительственного задания, – на мостике все заулыбались в предвкушении развлечения, – прошу обеспечить корабль ГСМ и продуктами, как ниже указано: дизтопливо – 50 тонн, масло М20БП – 300 кг, хлеба белого – 50 булок, хлеба чёрного – 20 булок, сухарей – 10 банок, рыбы мороженой – 50 кг, картофеля свежего – 100 кг (это на Камчатке в июне месяце), моркови свежей – 20 кг, бананов – 25 кг…

Семёнкин на минуту прервался и обвёл взглядом боевых товарищей: офицеры начинали посмеиваться, радист вскинул удивлённые глаза, но смолчал.

Леонид Михайлович продолжал:

– Пиши дальше, сынок. Ананасов – 2 ящика, винограду сорта Алиготе – 35 кг, пончиков с земляничным повидлом – 49 штук, для усиления питания офицерского и мичманского состава на нужды кают-компании португальского портвейна «Порто» – 12 бутылок, ароматизированных бумажных салфеток – 7 пачек, туалетной бумаги производства Франции. Нет, про туалетную бумагу не надо. Записал?

Матрос оторвался от блокнота, поднял сильно увеличившиеся, округлившиеся глаза:

– Так точно…

– Давай подпишу, – Семёнкин поставил свою подпись. – Ну а теперь иди, передавай.

– Так и передавать, товарищ командир?

– Так и передавай. Иди.

Радист спустился вниз. Текст радиограммы вызвал на мостике и на ГКП всеобщее оживление, обсуждение передаваемой заявки продолжалось минут двадцать. Всем была крайне интересна реакция оперативного дежурного бригады. Небольшое, но всё же развлечение.

Примерно через час мы заходили на швартовку. Нам нужно было вставать под загрузку, поэтому для нас освободили часть пирса, и мы ошвартовались первым корпусом. Шёл второй час ночи, но нас лично встречал оперативный дежурный – флагмин (флагманский минёр) бригады. Тут же стояла грузовая машина с продуктами и сонными матросами бербазы (береговой базы). В свете прожекторов и дежурного освещения на лице оперативного сияла широчайшая улыбка. В предвкушении разговора с «виновником торжества» он неторопливо прохаживался по пирсу, заложив руки за спину и ожидая конца нашей швартовки.

Но вот, взревев последний раз, подчиняясь команде с ГКП, заглохли главные дизеля; рассеялся едкий дым выхлопа; матросы крепили заведённые концы; трюмная команда раскатывала топливные шланги. Флагмин в наступившей тишине задрал голову вверх и крикнул с пирса нам на мостик:

– Здорово, Семёнкин!

– Здорово, Палыч! Чего пришёл? Что мы, без тебя не ошвартуемся? Или не спится?

– Ну ты, Семёнкин, даёшь! Если бы я не знал, что радио с заявкой с твоего корабля, я бы решил, что командир умом тронулся. Но это же Семёнкин!

Лицо оперативного дежурного просто сияло от широчайшей улыбки. Леонид Михайлович заулыбался вовсю ответно:

– А ты как хотел? На том стоим! Бананы-то привёз?

– А как же! Но только извини – солёные. Свежие на сегодня уже вышли, будут завтра, с вечерней лошадью из Хабаровска. Возьмёшь эти?

– А нам – один х…! Солёные так солёные, с макаронами на ура съедим. Лишь бы душенька приняла, жопонька всё разделает.

– От твоей заявки весь штаб минут тридцать гудел. У всех сон как рукой сняло. Ну, ладно, Михалыч, заправляйся и отваливай. Детали задачи тебе сейчас на УКВ в закрытой связи дадут. Ветер тебе в спину!

Вот так, товарищи дорогие, и рождается безо всякой предварительной подготовки, просто в зависимости от сложившейся ситуации этот самый военно-морской юмор. Одна небольшая радиограмма доставила много добрых, весёлых минут весьма широкому кругу военных моряков. А это весьма значимо для наших суровых будней.

Впрочем, и в обстановке вполне обычной Леонид Михайлович оставался верен самому себе. Вот ещё один случай.

Корабль стоит у пирса, идёт будничная, в чём-то немного рутинная стояночная жизнь. Экипаж занят делами по распорядку дня, обстановка довольно спокойная, местное судовое время – 10:45. Я сижу за столом и подбиваю документы – планы занятий, тренировок, учений. Через переборку в соседней каюте похрапывает командир. Вдруг он заворочался – слышимость довольно хорошая, но не я же проектировал этот корабль. Храп прекратился, затем раздался звонок – командир вызывает рассыльного по кораблю. Я продолжаю писать, но понимаю, что сейчас что-то будет.

Грохот военно-морских сапог по трапу, затем – вежливый стук в дверь каюты командира, голос Семёнкина:

– Да!

– Есть рассыльный.

– Добро. Вот что, сынок, позови-ка ты ко мне кока.

– Есть. – И вновь грохот сапог по трапу.

Через три минуты кок – казах Керкинбаев Самат – уже стучится в каюту:

– Таварыш камандыр… Па вашыму приказу… Кок…

Заметно, что парень волнуется. Нарочито недовольный голос Семёнкина:

– Кок, сколько сейчас времени?

– Нэ знаю, таварыш камандыр.

– Ну так сходи узнай!

– Ест! – Грохот сапог по трапу.

Мне становится интересно: продолжаю заполнять документы и прислушиваюсь уже специально. Через пару минут возвращается кок:

– Бэз питы одынцать, таварыш камандыр.

– Ну вот видишь!

– Што?

– Как что? Как что? Уже полчаса назад ты должен был постучать в мою каюту: товарищ командир, вот картошечка жареная, лучок тут, хлебушек с маслом…

Голос Семёнкина содержит в себе удивительный сплав строгости начальника и чисто отеческой досады на непонятливого ребёнка. Я через переборку чувствую, как в сердце этого бесхитростного сына востока крутой пеной моментально вскипает раскаяние и сильнейшее желание исправить ошибку и угодить своему командиру.

– Понял, таварыш камандыр. Я шас, – раздаётся его счастливый голос.

Грохот сапог по трапу. Я не могу не улыбнуться оригинальности педагогического таланта Леонида Михайловича. Да и артист недюжинных способностей явно дремал в его душе.

Минут через сорок слышен чёткий звук размеренных шагов по трапу и в коридоре, затем – стук в дверь соседней каюты и голос кока:

– Таварыш камандыр, гатова…

– Ну вот, другое дело. Молодец. Ты знаешь о том, что ты самый главный на этом корабле, кто должен заботиться о командире? Главнее тебя нет, сынок. Кто ещё здесь меня накормит? А я ведь тебя в бой поведу. И я же тебя из боя вывести должен. Живым вывести. Понял?

– Так точна!

– Ну ладно… Иди.

– Ест, – счастливый своей значимостью для самого командира корабля, кок уходит.

Грохот сапог по трапу. Затем – стук ко мне в переборку, голос Семёнкина:

– Старпом, зайди!

Складываю планы, выхожу в коридор, стучусь в соседнюю дверь:

– Прошу добро.

– Заходи, заходи.

За столом, аккуратно накрытым свежей газетой «Красная звезда», сидит командир. На столе – большая миска жареной картошки, несколько чистых тарелок, вилки, нарезанный лук, хлеб, масло, два стакана, графин с водой.

– Садись, старпом. Давай тут маленько. – Достаёт канистрочку со спиртом, наливает по четверти стакана. – Ты шило с водой будешь или так?

– С водой, Леонид Михайлович.

– Ну, давай. Положи себе немного картошечки, закуси. Ну, вздрогнем. Пусть все наши враги сдохнут!

Освежились, закусили.

– А теперь, старпом, давай-ка пройди по кораблю, посмотри, чтоб всё там нормально… Проверь всё. Отработай, чего там положено… А я тут немного… Отдохну вот… Ну иди, иди.

Я выхожу в коридор, надеваю пилотку, застёгиваю воротник кителя – вперёд, пойдём службу править.

Карьера Семёнкина была далеко не гладкой, всякого он в своей жизни насмотрелся и многое испытал. Но как бы там ни было, а моряком он был настоящим. Он обладал тем качеством, теми способностями и знаниями, которые учебник «Морская практика» называет коротко, но вполне точно и понятно – хорошая морская практика. В море с ним было спокойно, экипаж чувствовал себя уверенно. Конечно, и у него были свои недостатки, никто из нас ангелом не является. Но, как говорил Виктор Викторович Конецкий, «у каждого – свой бзик».

Есть в русском языке понятие: шлея под хвост попала. Полагаю, что всем смысл этой фразы достаточно понятен. Так вот, если подобное случалось с Семёнкиным и он упирался рогом, то никто и ничто не могло свернуть его с места.

Стояли мы как-то в доке. Доковый ремонт закончился: корпус отчистили, загрунтовали, покрасили, осмотрели винто-рулевую группу и забортные устройства – пришло время уходить. С нами стояли ещё СКР (сторожевой корабль) и тральщик; они тоже были готовы к выходу. Всё бы ничего, да вот только… Оба наших ДГ (дизель-генераторы) были неисправны. А что такое неисправный ДГ? Это отсутствие автономного бортового электропитания. И согласно требованиям руководящих документов в таком состоянии отрываться от стенки (выходить из дока) мы не имели права.

По плану – на флоте всё по плану делают – завтра док должен был погрузиться и мы – выйти из него. Сегодня же начальники и проверяющие бегали, подписывали нужные бумаги, готовили док и корабли. Пришли они и на наш корабль. Семёнкин упёрся:

– Из дока не выйду.

– Почему?

– У меня оба ДГ не в строю.

Начальство обалдело:

– Ты что, Семёнкин? Время вышло! Надо ставить следующие корабли! План же!

– В гробу я ваш план видал!

От такого ответа начальство обалдело ещё больше.

Через три часа в корабельной кают-компании ругалось с командиром уже значительно большее число представителей нашей славной кораблестроительной промышленности: флагмех (флагманский механик) дивизиона ремонтирующихся судов, специалисты завода при поддержке офицера из технического отдела флотилии и даже сам докмейстер лично.

Семёнкин стоял непоколебимо. Что тот утёс или ке кур.

– Михалыч, ты что, одурел? У нас же график медным тазом накроется!

– Добро ему накрываться!

– Выходи! Подписывай бумаги!

– Не выйду! А вдруг пожар? Без ДГ я даже пожарник (пожарный насос) запустить не смогу. Не говоря уж об освещении.

– Какой пожар?! Семёнкин, ты что, идиотами нас считаешь? Как только выйдешь из дока, тебя буксир под белы рученьки подхватит – и через двадцать минут будешь у причальной стенки стоять, подсоединишься к береговому питанию. Двадцать минут, Семёнкин! Только двадцать минут! А если что от дока до причала случится, так буксир тебя из своей пожарной магистрали по самые ноздри зальёт! Ты слышишь?

– Нет, я сказал.

– Семёнкин, я тебе приказываю! – вдруг побагровев, заорал кап-два (капитан 2-го ранга) из технического отдела флотилии.

– Ах приказываешь? – взвился командир. – Ах приказываешь? Сейчас, погоди, – и он стал давить кнопку вызова рассыльного по кораблю.

Кнопка не отзывалась, звонка не было.

– Рассыльный… твою мать! – раненым вепрем взревел Семёнкин.

У присутствующих заложило уши. А вы как хотели, товарищи дорогие? Покричите-ка на швартовках да в шторм, потренируйтесь – и у вас такой же голос прорежется. Служба на корабле – это вам не в тёплом кабинете на мягких стульях сидеть!

В дверях появился бледный рассыльный.

– Вахтенный журнал мне! Шнуром!

Рассыльного унесло. На несколько минут в кают-компании повисла гнетущая тишина. Но вот принесли вахтенный журнал корабля. Семёнкин раскрыл его на последней записи, подвинул к представителю техотдела:

– Пиши письменное приказание! А я допишу, что вышел без ДГ. И помни, что это документ для прокурора!

Кап-два побледнел, потом покраснел, потом его буквально приподняло со стула:

– Семёнкин! Ах ты… Ах ты… Ёп… Тап… Тудап!

– Что, слабо написать?! Сказал, не выйду, значит, не выйду. Всё, разговор окончен!

На следующий день началась доковая операция. Все вчерашние начальники вместе, хорошо сплочённой группой, стояли на башне дока, всё ещё не теряя надежды уломать нашего командира в последний момент. Ведь всерьёз ссориться с техотделом флотилии станет далеко не каждый.

Вывели тралец. Вывели СКР.

– Семёнкин, выходи!

– Не выйду.

Докмейстер не выдержал:

– Сейчас твои концы с кнехтов скинем и сами на руках тебя вытянем. А там буксир поймает.

– Только попробуйте, троньте! Я сейчас прикажу раздать матросам автоматы с боезапасом и дам команду стрелять по всякому, кто тронет наши швартовные концы!

Шлея под хвост попала. Семёнкина понесло.

К вечеру док всплыл с нашим одиноким кораблём. Рабочие начали менять клетки докового набора для следующих кораблей. Мы занимали чужое место. По плану.

Разъярённый докмейстер кричал нашему командиру с башни:

– Электропитание я вам не дам! Сидите там в темноте!

– Не давай, не надо. Я прямо сейчас записываю об этом в вахтенный журнал с припиской, что взрывопожаробезопасность на корабле не обеспечена!

– Ах Семёнкин! Ах ты… Я тебе леса к кораблю не поставлю, а сходню на башню перекинуть не дам. Будете там сидеть все – безвылазно!

Сойти с корабля в доке можно только по металлическим конструкциям – лесам, которые ставили к борту. С этих же лесов производили зачистку подводной части корпуса и ремонт. Гальюны также находились внизу, корабельными гальюнами в доке пользоваться запрещалось.

Леонид Михайлович нашёлся моментально:

– А как мы какать-писить будем? Как мы какать-писить будем? Сегодня же перед отбоем выстрою всю команду на верхней палубе, и мы все вместе, как хор имени товарища Пятницкого, так прямо с борта и оправимся. Кто по малой нужде, а кто – и по большой. Кому как приспичит. Мы тебе к утру всю стапель-палубу за…рём!

Докмейстер выдал непечатное трёхэтажное лексическое построение и ушёл с башни. Через 10 минут нам поставили леса, а наши электрики прокинули на док кабель.

Из дока мы вышли с задержкой на трое суток.

Вполне допускаю мысль о том, что далеко не каждому рассказанное мною покажется чистой воды юмористическими историями. Но, уверяю вас, долго ещё потом на наших кораблях офицеры вспоминали и заявку на бананы, и этот выход из дока с добрыми улыбками, а то и со смехом.

Апрель 2006 года

4. К вопросу о военно-морском юморе – 3

Основным объектом для шуток на кораблях являются, конечно же, молодые, только что пришедшие на флот специалисты. Будь это окончившие учебный отряд матросы-первогодки, мичманы или только что испечённые лейтенанты. И чем быстрее ты освоишь технику, изучишь корабль, тем меньше времени будешь служить объектом для этих самых военно-морских шуток.

Но ещё немаловажным качеством для любого новичка на корабле является наличие элементарного здравого смысла, хоть какое-то знание морских традиций и умение не реагировать болезненно на шутки в свой адрес. Умение посмеяться над собою вместе со всеми.

Я уже упоминал механика МПК-17 Славика Махуртова. Так вот, в бытность его молодым зелёным лейтенантом он каким-то непостижимым образом умудрялся стать героем практически всех классических флотских подначек. Детская почти наивность этого уроженца славного города Ленинграда была известна даже на соседнем – тральном – дивизионе.

Итак, один из жизненных примеров на эту тему.

Начало октября 197… года. МПК-17 стоит в базе, выходов в море пока не намечается. Как-то раз в кают-компании после ужина, когда офицеры и мичманы уже закурили, неторопливо и плавно текла мирная беседа на житейские темы, а старпом расписывал сходы на этот вечер (то есть кто идёт домой), начальник РТС (радиотехнической службы) Игорь Ботинкин вдруг сказал:

– Товарищ командир, непорядок получается…

– Какой непорядок?

– Механик на сход идёт, а старпом его ещё в график не включил.

Славик, услышав сказанное, с лёгким недоумением и некоторой опаской переводил взгляд со старпома на командира и обратно.

Командир включился с ходу:

– Старпом, а что, мех у нас до сих пор всё ещё не знает, когда ему жену нужно бить?

Невероятным усилием воли Славик заставил себя промолчать и слушал далее.

– Прошу прощения, товарищ командир. Закрутился. Забыл. Прямо сейчас и включу.

Старпом – старший лейтенант Анатолий Царедворцев – достал из своей папки кучу бумаг, с деловым видом порылся в них, вытащил какой-то расчерченный лист, вписал в него что-то и, повернувшись к механику, сказал:

– Так, мех… Ты свою жену будешь бить по вторникам. Сегодня у нас с утра вторник был, я тебе как раз сход поставил. Так что, как придёшь домой, побей её немного.

Глаза Славика Махуртова сильно увеличились:

– Как это – бить?.. За что?

Офицеры и мичманы изо всех сил старались сдержать вполне естественные улыбки и сохранить серьёзные выражения на лицах: кто усиленно затягивался папиросой, кто кашлял, кто допивал компот. Штурман, например, вышел из кают-компании в коридор и уже оттуда вполоборота продолжал следить за происходящим. В разговор вновь вмешался начальник РТС:

– Понимаешь, мех, это повсеместная, общепринятая флотская практика. Даже можно сказать – международная. Когда мы уходим в море, мы ведь не знаем, что там, на берегу, делают без нас наши боевые подруги. Так вот, для того чтобы они вели себя правильно, прилично, во всех лучших смыслах этого слова, мы их заранее и учим немного, воспитываем, можно сказать. Стало быть – поколачиваем. Ну, не очень сильно, конечно. Не до синяков. Но чтоб знали. Ведь в том случае, если они уже совершили какой-либо неблаговидный поступок, бить их просто не имеет смысла. Дело сделано. Жёны наши к такому положению вещей привыкли и воспринимают это профилактическое мероприятие без излишнего ропота.

Славик в состоянии величайшего недоумения и с выражением отчаяния в широко распахнутых синих глазах повернулся к командиру, как бы ища у него защиты:

– Товарищ командир… А вы что… Тоже… в графике?

Не моргнув глазом, командир сразил молодого лейтенанта наповал:

– Ну а как же, мех? Порядок есть порядок. Старпом расписал, я должен исполнить.

– И когда вы… Это… Ну?..

– Я вчера бил. Мой день – понедельник.

Славик поник головой и тихим печальным голосом проговорил:

– Мою жену бить не за что. Она не такая. Она хорошая.

Старпом ответствовал сурово:

– Какая не такая? А наши, по-твоему, какие?

Своё слово вставил старшина команды гидроакустиков:

– Эх, механик. Все они хорошие. До поры до времени. Разве мы взяли бы их замуж, если бы они были плохими? Сам-то подумай.

Славик совсем сник и растерянно глядел по сторонам. И тут, пожалев боевого товарища, вмешался замполит – старлей Юра Загеря:

– Ну ладно. Хватит вам. Мех, не расстраивайся. Они шутят.

Раздался добродушный хохот, а механик, чуть растерянно улыбаясь, с облегчением выдохнул:

– Правда?

– Ну конечно правда. Ты сам-то хоть маленько думай.

– Ну вы даёте! – только и смог что ответить Славик.

Старпом с нотками назидания в голосе подвёл черту:

– Наших жён, мех, для того чтобы они вели себя прилично и достойно, то есть безупречно, не бить нужно, а…

Замполит оборвал разошедшегося было Царедворцева:

– Всё, старпом! Всё! Хорош! Не в кают-компании. Дай механику хоть немного пообтереться и привыкнуть к вашим шуткам и к твоей оригинальной манере изъясняться. Оставь его пока в покое.

– Ну разве что пока, – старпом ухмыльнулся, убирая бумаги в папку. – Ладно, мех, дыши глубже. На сегодня с тебя хватит. Тебе – зелёная ракета, дуй домой. Жену можешь не бить. Но в другой график ты всё-таки попал: завтра заступаешь помощником оперативного дежурного по живучести.

В 80-х годах в Военно-Морском Флоте вдруг отчего-то выявилась некоторая нехватка кадровых офицеров. Уж не могу сказать, почему выявилась. И вот для того, чтобы выправить создавшееся положение, на флот стали призывать выпускников различных гражданских вузов, имевших военные кафедры. Эти запасники должны были отслужить три года в офицерских должностях по своим профильным специальностям. Кстати сказать, многие из них по истечении трёх лет остались на флоте и показали себя неплохими кадровыми офицерами.

Практически все они были хорошими специалистами, но представление о флоте имели самое примитивное. Зачаточное, можно сказать. Пропустить такое мероприятие, конечно же, не мог ни один уважающий себя моряк. Не подшутить над этими молодыми лейтенантами, которые военную карьеру видели только в кошмарном сне, позволяли себе лишь самые ленивые.

Вот одна небольшая история.

На противолодочный корабль «Альбатрос» тоже прислали такого запасника, молодого зелёного лейтенанта. Этим летом он закончил во Владике институт связи, а жил в городе Охе на Сахалине, то есть был махровым дальневосточником. Звали его… Впрочем, не столь важны его паспортные данные. На корабле с самого первого дня его стали звать Борода, так как носил он рыжую аккуратно подстриженную бородку. Назначен он был на должность инженера РТС.

Борода был человеком, в достаточной степени интеллигентным и с хорошо развитым чувством собственного достоинства. В сочетании с тем фактом, что через 36 месяцев он собирался сделать флоту ручкой, а вопросы карьеры и продвижения по службе его ни в малейшей степени не беспокоили, эти интеллигентность и самоуважение приносили иной раз довольно-таки неожиданные плоды.

Как-то раз, по прошествии уже нескольких месяцев службы, Борода был назначен помощником начальника караула на гарнизонную гауптвахту. А начальником гауптвахты в то время был мичман Скаченко Виктор Устинович. В простонародии – Устиныч. Всего лишь мичман. Не более того. Начкарами же (начальниками караулов, стало быть) и их помощниками обычно ходили лейтенанты, старлеи и даже капитан-лейтенанты (капитаны). Насколько погоны старшего лейтенанта весомее погон мичмана? Как вы думаете?

Ну, думать-то мы с вами можем одно, а вот на практике зачастую получается совсем иначе.

Начальник гарнизонной гауптвахты, мичман – это серьёзная величина. И пусть начкар, старший лейтенант, – лицо тоже вполне серьёзное и даже охраняемое законом, но оставить его на гауптвахте после смены караулов в качестве уже арестанта, то есть, попросту говоря, арестовать, за какие-либо нарушения караульной службы начальник гауптвахты очень даже может. И нарушений таких при желании найти за те 24 часа, что стоит караул, очень просто. Как говорят в армии, «докопаться можно и до столба». К тому же начальник гарнизонной гауптвахты подчинялся напрямую начальнику Отдела устройства службы флотилии. А какому офицеру захочется, чтобы доклад о его упущениях по службе дошёл до штаба флотилии и лёг прямо на стол начальнику ОУС? Таких идиотов нет, товарищи дорогие. Так что отношения с мичманом Скаченко многие офицеры предпочитали не портить.

Столь много пояснений я даю для того, чтобы всем нам стало ясно, насколько простой мичман – начальник гауптвахты практически стоит выше любого старлея – начальника караула на этой же самой гауптвахте. Я уж не говорю о лейтенантах. Те, кто сам служил в нашей славной Советской армии, подтвердят правдивость моих слов.

Так вот, однажды Борода заступил в наряд в качестве помощника начальника караула на гарнизонную гауптвахту. Первую половину суток всё прошло более или менее спокойно. Но после обеда плохо выспавшийся на стоявшем в канцелярии жёстком диване Устиныч в засаленном, как всегда, кителе вышел из своего кабинета в поисках жертвы. Сегодня у него было дурное настроение, и на ком-то его, это самое настроение, надо было сорвать. Жертва попалась довольно быстро. Во внутреннем дворе он увидел картину, которую можно было бы охарактеризовать так: «Полнейшее отсутствие какого-либо присутствия». Или: «Полнейший бардак». А может быть: «Полнейший разброд и шатания». Или что-нибудь ещё в этом же роде. Устиныч обнаружил там помначкара с грубейшими нарушениями формы одежды: с расстёгнутым воротом кителя, без головного убора и в нечищеных ботинках. Снаряжение с пистолетом болталось на… Как бы это поприличнее выразиться?.. Ну, в общем, болталось, а не было затянуто на поясе, как то положено по уставу.

И это было ещё не всё. Попробуйте догадаться, чем занимался помначкар? Ни за что не додумаетесь. Борода кормил воробушков. Он сыпал им хлебные крошки и с умилением тихо приговаривал:

– Цып-цып-цып.

А несколько дисциплинарно арестованных матросов, отбывавших свой срок на гауптвахте, ничего не делали, стояли рядом и наблюдали.

В общем и целом картина была, конечно, трогательная. У члена товарищества передвижных выставок художника Ярошенко Н. А. есть похожий сюжет. Только птички там – голуби, и кормят их заключённые из-за решётки арестантского вагона. «Всюду жизнь» называется.

Уж не знаю, был ли знаком мичман Скаченко с творчеством передвижников вообще и с упомянутым полотном в частности, возникали ли в связи с этим в его коротко остриженной голове какие-либо ассоциации. Скорее всего нет. Но увиденное им не укладывалось ни в какие рамки. Такого надругательства над караульной службой Устиныч стерпеть просто не мог. Всё его естество восстало против этой идиллической картины.

Мичман Скаченко вытянул шею: а что там у него за погоны? Всего-то лейтенант? И такое себе позволяет?

Разъярённый до белого каления Устиныч, кипя силой и мощью глубочайшего циклона, на скорости в 34 узла подлетел к своей жертве:

– Лейтена-а-ант! Это что за х…?

Волосы на голове нашего героя слегка зашевелились от потока воздуха, изрыгаемого начальником гауптвахты. Матросов сдуло моментально. Борода пригладил шевелюру рукой и спокойно ответствовал своему визави, как отвечал он оппоненту на семинарах по марксистско-ленинской философии в институте:

– Товарищ мичман, если вы ещё раз назовёте меня лейтенантом, я буду называть вас «мичман». Вы что, не знаете, как правильно нужно обращаться к военнослужащему?

Устиныч, услышав такое, сначала обалдел на пару секунд, затем опомнился, набрал полные лёгкие воздуха и выдал залп корабельной артиллерии главного калибра:

– Лейтенант, ты что, ох…? Я служил тут, когда мамка тебе ещё сопли вытирала! Возьми свой нечленораздельный язык своими корявыми клешнями и засунь его себе!.. Сейчас я тебе покажу, что такое любить советскую Родину и как надо нести службу на моей гауптвахте! Сейчас ты увидишь небо в алмазах! Я тебе!..

И тут Борода вдруг побледнел, выпрямился, гордо вскинул голову, и над маленьким двориком, взлетев в поднебесье, раздался его уверенный тенорок, почему-то перекрывший рёв стихии, вылетавший из лужёной глотки Устиныча:

– Товарищ мичман! Что вы себе позволяете?! Вы что, не видите, с кем вы разговариваете? Перед вами стоит офицер! А ну, руки по швам! Смирно!

Крики стихли. Скаченко застыл. Такого поворота событий он явно не ожидал. Лицо начальника гауптвахты постепенно становилось пунцовым, наливаясь кровью «под жвак». Устиныч просто-напросто захлебнулся рвавшимися наружу эмоциями. Он вдруг потерял дар речи и только безмолвно открывал рот и таращил свои бесцветные глаза. Глаза медленно вылезали из орбит всё дальше и дальше. В драматургии это назвали бы немой сценой.

Обстановку разрядил подоспевший на крики начкар. Ну, он-то был из кадровых офицеров и отлично понимал, что к чему.

– Виктор Устиныч, это запасник. Из трёхгодичников, – тихо, наклонившись к мичману Скаченко, пояснил он.

Начальник гауптвахты наконец вышел из ступора, но почему-то перешёл на визг и теперь верещал, как пойманная свинья:

– Чтоб я его ни разу… Больше здесь… Ни одним глазом! Тот начкар… С которым он ещё придёт… Сядет у меня на 10 суток!

Те слова, что мичман Скаченко произносил более или менее внятно, обильно перемежались в его речи понятиями и сравнениями из употребляемой на флоте изящной словесности. А Борода вставил в ухо указательный палец, потряс его, как бы прочищая слуховые ходы, спокойно развернулся и пошёл не спеша в караульное помещение. Всё равно напуганные воробушки разлетелись.

Больше его в караул не ставили. С того памятного дня наряды он нёс только на своём корабле или в родном противолодочном дивизионе.

И вот инженера РТС, этого борца за правду, однажды лихо подначили на корабле. И кто подначил? Тот, на кого никто и не подумал бы, – механик Игорь Кузнецов.

Этот воспитанник бескрайних просторов Пинских болот и Беловежской пущи, земляк знаменитых «Песняров» и «Сябров», был тихим, спокойным, улыбчивым офицером. Как правило, он никуда не лез, кроме как в свои двигуны, насосы, эжекторы и рычаги с клапанами. Хотя чувством юмора и он тоже, безусловно, обделён не был. Так, например, в его БЧ-5 (электромеханической боевой части) в подавляющем большинстве служили почему-то выходцы из республик солнечного юга – Узбекистана и Таджикистана. Будучи заядлым футбольным болельщиком, механик с теплотой в голосе называл их «мои пахтакоровцы». И вот однажды наш командир «маслопупых», этот тихий и спокойный человек, показал себя.

Борода, как специалист, в радиотехнике, безусловно, подкованный, этой самой радиотехникой себя по мере возможности и начал окружать. С подъёмных денег он сразу приобрёл вполне приличный по тем временами магнитофон «Маяк-203» и кучу записей к нему. Затем появилась телевизионная игровая приставка. И пусть её сегодня назвали бы примитивной, но в то время офицеры и мичманы засиживались за нею часами и сутками, забыв домино и кошу – нарды, стало быть. А в адмиральский час после обеда и вечером после окончания рабочего дня в его каюте всегда сидели по три-четыре гостя, слушавших магнитофонные записи и обсуждавших достоинства и недостатки тех или иных исполнителей отечественной и зарубежной эстрады. Засиживались и до вечернего чая, и далеко за полночь.

Почему я позволил себе столь пространное отступление, станет ясно чуть ниже.

Однажды после ужина, когда офицеры и мичманы допивали свой компот, а к подволоку кают-компании, замысловато изгибаясь и чуть покачиваясь, уже поплыли сизые облачка папиросного дыма, механик неторопливо полез во внутренний карман кителя, вынул пачку каких-то бумаг и ровным, спокойным голосом объявил:

– Так, товарищи офицеры, получите, пожалуйста, квитанции по уплате за израсходованную вами в прошлом месяце электроэнергию, – и стал раздавать бумажки, начав со старшего помощника.

Эти бумажки представляли собою небольшого размера типографские бланки квитанций на получение чего-либо. На каждом из них было проставлено число, в нужной графе написано «электроэнергия», в следующей – количество киловатт-часов, далее – сумма, подлежащая оплате. Внизу стояла чья-то неразборчивая подпись.

Практически все сразу же поняли, что к чему. И только артиллерист, лейтенант Андрей Брыкалкин, как всегда, врубился с некоторым опозданием:

– Мех, это… – начал было он.

С ходу, не дав Брыкалкину договорить, вмешался старпом – старший лейтенант Сергей Чернецкий:

– Мех, это не дело. Что-то ты запоздал с оплатой в этом месяце, многие уже потратились после получки.

Все остальные, пряча улыбки, рассматривали полученные «квитанции». Прочитав свою, вдруг забеспокоился Борода:

– Механик, что-то ты мне много насчитал… – И заглянул в квиток минёра: – Вот, у Воронина только 12 рублей 17 копеек. А почему у меня 247 с полтиной? И почему ты не выдал квитанции мичманам?

– Согласно приказу Технического управления ВМФ плата за израсходованное на кораблях электричество взимается только с офицерского состава, – ответствовал с невозмутимым лицом Кузнецов.

– А какой номер приказа? – недоверчиво переспросил Борода. Если это розыгрыш, механик обязательно стушуется.

Игорь ответил без какой-либо задержки или запинки:

– Приказ номер три тысячи пятьсот сорок шесть дробь сто восемьдесят пять от шестого июля шестьдесят первого года.

Пауза.

– А почему ты командиру не выдал квитанцию?

– Командир в прошлом месяце заплатил вперёд.

Инженер РТС перевёл взгляд на командира корабля, тот с абсолютно серьёзным лицом подтвердил:

– Да, с прошлой получки у меня денег немного осталось, ну я и переплатил за следующий месяц.

– А у старпома сколько?

– 17 рублей 48 копеек, – ответил, заглянув в свою «квитанцию», Чернецкий.

– А у Брыкалкина? – В голосе Бороды всё явственнее начинали звучать нотки обиды и недоумения.

– 10 рублей, – отозвался Андрюха.

– Нет, но почему всё-таки ты мне-то почти 250 целковых насчитал? – вновь обратился к механику инженер РТС. – Это же несправедливо!

– Как это несправедливо? – парировал Кузнецов. – Всё очень даже справедливо. Ни мне, ни техупру, ни государству лишнего не надо, а что израсходовал – будь добр, заплати. Ты магнитофон слушаешь?

– Да…

– Каждый день?

– Ну да…

– До которого часу? Вот и набежало.

– Так я ведь не один слушаю, – с отчаянием в голосе выкрикнул Борода. – Ко мне все слушать ходят. И ты сам в том числе.

– Ну и что? Магнитофон-то твой. Игровая приставка, опять же, тоже твоя. У нас на корабле за этот месяц перерасход электроэнергии получился. Играешь тут да музыку слушаешь сутки напролёт, а мне флагмех (флагманский механик) фитиль вставил по самые жабры, – с суровым выражением лица и назиданием в голосе ответил Кузнецов.

Офицеры за столом невероятным усилием воли продолжали сохранять на лицах серьёзное выражение. Борода растерянно глядел в бумажку и тихонько бормотал:

– Это несправедливо. Я не один играю. Не один слушаю. Это несправедливо.

Но вот в голову ему, видимо, пришла очередная удачная, как ему показалось, мысль, и он снова вскинулся, вопрошая:

– А у меня в каюте нет счётчика электроэнергии. Как же ты определил количество истраченных мною киловатт-часов?

Механик ответил с прежним непробиваемым спокойствием:

– Счётчика не только у тебя нет. Счётчиков на корабле вообще нет ни у кого. А расход для каждого я подсчитываю по формуле.

– Я хочу взглянуть на формулу.

– Пожалуйста, но только не сейчас.

– Почему это не сейчас?

– Потому что она содержится в секретном приложении к описанию корабельного дизель-генератора. Надо вызывать секретчика, вскрывать секретную часть, получать документ, расписываться за него… Мне сейчас некогда. Буду подсчитывать в следующем месяце – подходи, посмотришь.

– Я подойду. Я проверю, – с некоторой угрозой в голосе проворчал Борода.

Затем он полез во внутренний карман кителя, достал бумажник, вынул деньги, отсчитал и протянул механику:

– На, держи! Как музыку слушать – так все, а как за музыку платить – так я один… Сдачу давай!

– При чём тут я? – Игорь сделал удивлённое лицо. – Мне-то твои деньги зачем сдались?

– А кому они сдались? – В голосе инженера РТС уже вполне явственно слышалось раздражение, круто замешанное на обиде.

– Платить нужно в финансовую часть бербазы. Да квиток принести мне не забудь. Завтра же и заплати.

Затем механик обвёл взглядом присутствующих:

– Всех, кстати, касается. Желательно, чтобы завтра все заплатили. А то мы и так уже подзадержались.

Раздались нестройные голоса:

– Хорошо… Обязательно, мех… Завтра заплатим… Понятное дело…

Из кают-компании офицеры и мичманы расходились, пряча улыбки.

На следующий день, после обеда, часов в шестнадцать, в каютном отсеке появился минёр с соседнего «Альбатроса»:

– Мужики, что это с вашим инженером? Сейчас видел его в финчасти. Ругается там, какие-то деньги им суёт, требует квитанцию. Наши бухгалтерши его никак выпроводить не могут.

После того как его посвятили в суть происходящих событий, он побежал к себе на корабль, чтобы позвать ещё кого-нибудь полюбоваться на возвращение нашего героя из финчасти – бесплатный цирк на флоте далеко не всякий день показывают. Короче говоря, вскоре на борту оказалось полно гостей: в каюте у старпома сидел старпом с соседнего борта, у минёра – двое минёров. Ну и так далее. Механик с деловым видом что-то чертил на листе бумаги. Двери всех кают были открыты для лучшей слышимости.

Борода поднялся на борт минут через пятнадцать. Лицо его было красно от возбуждения, шарф под расстёгнутым альпаком сбился набок, фурага сидела на голове с креном на правый борт. Вихрем подлетел он к каюте механика:

– Мех, это как называется?! Ты меня в каком свете перед людьми выставил? Это что у вас тут, шутки такие?

Ответить ему старший лейтенант Кузнецов просто не успел. Ответом на вопросы разгневанного инженера РТС был крепкий военно-морской хохот, раздавшийся из дверей всех кают и кают-компании. Борода огляделся в растерянности – коридор постепенно наполнялся смеющимися людьми.

– Так вы все всё знали, – тихо проговорил Борода, прислоняясь к переборке. До него постепенно начал доходить смысл ситуации. – Ну, мех!.. Ну, товарищи дорогие!.. – Слова не шли у него с языка.

Борода растерялся было, не сразу сообразив, что и сказать-то. И вдруг, покрутив головой, он взмахнул руками, хлопнул себя по бёдрам и вместе со всеми захохотал:

– Ну вы даёте! Ну это же надо же! А я-то поверил.

Когда смех поутих, к инженеру РТС подошёл старпом, легонько хлопнул его по плечу и сказал:

– Вот так-то лучше. А то – «несправедливо, несправедливо». Не обижайся, Борода. Зла тебе не хотели. Ну посмеялись немного, да и ладно. Теперь будешь знать, как могут подначить на флоте. Будет что своим рассказать. Когда-нибудь, лет через десять после демобилизации, вспомнишь этот случай с умилением в сердце, и по твоей небритой щеке скатится скупая мужская слеза. У тебя по философии в институте что было?

– Пять.

– Вот и отнесись ко всему этому по-философски.

Это мы с вами немного поговорили о молодых специалистах. Но с бывалыми, опытными (я бы даже сказал, слишком опытными) служаками иной раз такие казусы происходили, что впору только диву даваться. Само собою, иногда выходило такое, чего ни один ум нарочно выдумать не сможет.

Вот ещё один случай из военно-морской жизни. Это о понятии «сержантский зазор».

Вы знаете, что такое этот самый сержантский зазор? Ну, те, что служили, конечно же, знают. Но чтобы для всех понятно было, позволю себе немного пояснений.

Сержантский зазор – это взятый начальником невысокого ранга так, на всякий случай, какой-либо запас чего-либо. Как говорят в армии (да и на флоте тоже), запас задницу не жмёт. В такой запас берут что угодно: краску, кирпич, солярку, шило (спирт, стало быть), швартовные концы, хлеб и много кое-чего ещё подобного. Про запас, наконец, можно взять даже такие абстрактные на первый взгляд, казалось бы, вещи, такие чисто философские понятия, как время и расстояние. Хотя, конечно же, если уж правду сказать, военных моряков в те моменты их напряжённой жизни, когда они себе этот запас обеспечивают, волнуют отнюдь не философские аспекты бытия, а вопросы совсем иного качества.

Ну а теперь – и сам случай.

Ноябрь месяц. В это время на Камчатке уже изрядно поддувает. Почти все корабли бригады охраны водного района стоят у родных пирсов. Выходов в море мало. Полным ходом идёт подготовка к новому учебному году. Время это в достаточной степени суетное и нервное, так как надо написать кучу разных планов, много кое-чего отработать, подготовить, получить, вычистить и выкрасить. Дело есть для всех.

Дежурным по противолодочному дивизиону стоит минёр с одной из эмпэкашек – старлей Филипп Масолов. Перед обедом, часов в двенадцать, приходит телефонограмма от оперативного дежурного о том, что комбриг (командир бригады) приказал после обеда, в 15 часов, построить экипажи кораблей на плацу. Приняв телефонограмму, отслуживший два с половиной года, опытный в такого рода делах Филипп начал рассуждать; суть его логических выкладок вкратце свелась к следующему:

– В 15 часов из-за флотского разгильдяйства и напряжённости последних дней, вымотавшей всех донельзя, экипажи запросто могут и не построиться, а прибудут на плац с некоторым опозданием.

Тогда вполне явственно вырисовывалась не очень весёлая картина: одинокие фигуры комбрига и начштаба бригады под ударами ветра на плацу в ожидании запаздывающих моряков. Чем такая картина грозила лично ему, дежурному по ДМПК (дивизиону малых противолодочных кораблей), старшему лейтенанту Масолову было абсолютно ясно. Всё это грозило ему крутым разносом и снятием с дежурства за упущения по службе с повторным заступлением через сутки. Кому это надо? Лично ему не надо.

Вот именно в этот момент и появился на горизонте, неотвратимо приближаясь, вышеупомянутый сержантский зазор. Филипп вызвал своего помощника, мичмана Бильбасова:

– Так, помощник, тут телефонограмма пришла… Пройди по кораблям сам, рассыльного не отправляй. Передай дежурным по кораблям приказ комбрига построиться на плацу в 14:40. Да предупреди, чтоб не завалили построение, а вышли вовремя. А то слетим мы с тобою с дежурства оба под самый занавес. Ты нашего комбрига знаешь.

Проникшись важностью своей миссии, помдеж ДМПК лично обошёл все корабли, стоявшие на двух пирсах, и строго-настрого приказал дежурным уяснить для себя приказание комбрига: экипажи должны стоять на плацу в 14:20. Иначе дежурные по кораблям будут сняты, а их ливер вывернут наружу лично дежурным по дивизиону. Конечно же, мичман Бильбасов физиологически не мог не вспомнить в такой ответственный момент о сержантском зазоре и не подстраховаться. Все мы это отлично понимаем.

Но дежурными по кораблю, товарищи дорогие, молодых, неопытных в делах службы моряков, как правило, не ставит никто. А кому понравится, чтобы с его внутренними органами производили такие варварские манипуляции? Да никому. Так что и на этом этапе сержантский зазор сработал вполне успешно и на каждом практически корабле. Дежурные доложили своим старпомам, что комбриг приказал построить экипажи на плацу в 14:00.

Отлично зная крутой нрав командира своей бригады, старпом одного из «Альбатросов» Сергей Чернецкий поделился своими сомнениями с командиром корабля:

– Товарищ командир, давайте я выведу экипаж минут на десять-пятнадцать пораньше. А то как бы время не протянули да не опоздали бы.

– Ну так и так твою мать! Ни пообедать толком, ни отдохнуть после обеда! Ладно, давай, строй в 13:45.

Адмиральский час в этот день у противолодочников был загублен на корню.

Бачковые ещё не успели домыть и расставить по местам после обеда посуду, как по общекорабельной трансляции прозвучало вслед за звонками:

– Большой сбор! Команде построиться на юте! Форма одежды – номер пять!

И загрохотали матросские подошвы по палубе…

На удивление быстро вышли и построились на плацу в этот раз противолодочники. Промозглый норд-вест выдувал из-под шинелей остатки тепла, ноги мёрзли на бетонном покрытии. К их величайшему удивлению, экипажи трального дивизиона ещё и не шевелились. Не было видно и команд с СКР (сторожевых кораблей). Часы на руках командиров кораблей показывали 14 часов 05 минут местного судового времени. Экипажи ДМПК, поёживаясь и перетаптываясь, одиноко стояли, неприкаянные, на плацу.

А в это самое время по пирсу в сторону КПП бежал с развевающимися полами шинели дежурный по дивизиону Филя Масолов…

Пообедав одним из первых, он успел рухнуть в своей каюте и поспать минут тридцать. Но нужно было идти подменять на обед помощника. Филипп открыл глаза, сосредоточился, соскрёб себя с койки и вышел в коридор. Его поразила непонятная тишина на корабле и почти полное отсутствие людей. На верхней палубе он подошёл к вахтенному у трапа:

– Где народ-то?

– Так все на плац ушли. Комбриг строит.

– Как ушли? Время-то ещё 14:10?!

– Так передали, что построение в 14:00…

– Кто передал?

– Не знаю.

Филю как ветром унесло с кораблей и подтащило к КПП (контрольно-пропускному пункту). Всей своей печенью чувствуя недоброе, влетел он в рубку дежурного и с ужасом в голосе обратился к Бильбасову:

– Я тебе когда сказал экипажи построить?

– В 14:40.

– Почему они уже сейчас стоят?

– Так я 20 минут запаса взял…

– Зачем?! Я тоже взял! Да ещё, наверное, и дежурные по кораблям подстраховались…

Филя сдвинул шапку на затылок и медленно опустился на стул:

– Вот мы с тобой, помощник, и влипли. По самые ноздри. Комдив ушёл на плац?

– Ушёл.

– Ну всё. Настало нам время «Варяга» петь. Комдив за то, что он от души впустую намёрзнется на плацу, прикажет вечером обоих нас повесить на рее дежурного корабля. Или десять раз расстрелять отравленными пулями. Чтобы наверняка. Наши продырявленные трупы зашьют в старый грязный рваный брезент, к нашим ногам привяжут по пудовой гире и сбросят нас на съедение крабам прямо с этого пирса – и, заметь себе это, Бильбасов, без всяких воинских почестей.

Командир дивизиона МПК капитан 3-го ранга Бзиконов был личностью на кораблях весьма известной. А прославился он тем, что очень любил – любил просто до самозабвения – лично устраивать провинившимся подчинённым жуткие по форме и по содержанию разносы. Он позволял себе гнусно обругать офицера при мичманах и даже при матросах, что уставом было строжайше запрещено. Я никогда, нигде и ни от какого иного начальника не слышал ничего подобного. Уж не знаю, читал ли Бзиконов литературные изыски маркиза де Сада, скорее всего нет. Но то, что это были две родственные души, сомнения не вызывает никакого.

Комдив практически никогда не орал, а говорил тихим, нудным, гнусавым голосом. Но говорил он такие вещи! Посему и называли его моряки меж собою Гнусом. А может быть, и не только из-за голоса. По всему было видно, что разносы эти Бзиконов любил от природы и, производя их, наслаждение получал несказанное. Но что же делать, к сожалению, на флоте бывают и такие начальники. Как говорится, в семье разные дети рождаются.

Ну о том, что услышал о себе от замёрзших комдива и боевых товарищей Филя Масолов, я упоминать не стану по причине вполне понятной.

Как мы с вами видим, иной раз и с опытными моряками фортуна пошутить может так, что слабо не покажется. Впрочем, всё происходившее было достаточно закономерно, потому что вполне соответствовало старой армейской поговорке: лучше перебдеть, чем недобдеть. Армия есть армия. Когда-то, изучая марксистско-ленинскую философию, мы сталкивались с понятием «единство и борьба противоположностей». Вот именно таким образом они, эти самые противоположности, на практике и проявляют себя – грустное и смешное рядом.

Это мы с вами тут разговоры о взрослых товарищах вели. О больших, так сказать.

Но что иной раз происходит с курсантами мореходных, морских и военно-морских училищ на практиках и стажировках – просто уму непостижимо. Но об этом – как-нибудь в следующий раз. На сегодня пора уже и честь знать.

Август 2006 года

5. К вопросу о приливах и отливах

В 1978 году вышел в новой редакции Корабельный устав ВМФ СССР – КУ-78. Выдавая нам новенькие, ещё пахнущие типографской краской книжечки в синем коленкоровом переплёте, наш комбриг сказал примерно следующее: «Товарищи офицеры, запомните на всю жизнь: каждая строка этого документа написана кровью. Цена этого устава не та, что указана на последней странице. Настоящая цена его – сотни тысяч жизней погибших моряков и тот опыт, что был наработан в результате их гибели».

Хорошо сказано, правильно. В море не бывает мелочей. В море нельзя, опираясь на свои собственные доводы, ни с того ни с сего объявить: «Это для плавания не важно, хотя написано, что сделать нужно именно так». Пренебрежение мелочами чревато на флоте весьма тяжёлыми последствиями. Если не сказать печальными. В море всё нужно делать не так, как мне (или кому-то) кажется правильным, а так, как нужно делать. Вот об этом мы сегодня с вами и поговорим.

Как известно (хотя, может быть, и не всем), новый учебный год в Военно-Морском Флоте начинается 1 декабря. Сначала корабли отрабатывают подготовку к плаванию, затем – одиночное плавание, затем – применение оружия одиночным кораблём. После этого задачи усложняются и всё это корабли отрабатывают уже в составе соединения.

Таким образом, противолодочный корабль «Альбатрос» оказался в январе 198… года в бухте Саранная на побережье полуострова Камчатка. Бухта была не очень плотно забита разреженным ломаным льдом, сквозь который достаточно легко прошли и стали на якорь. Здесь морякам предстояло отработать в ночных условиях наряду с другими задачами защиту корабля от ПДСС (подводных диверсионных сил и средств) вероятного противника. Это учение включало в себя довольно много различных мероприятий, в том числе – профилактическое гранатометание с борта корабля и со шлюпки, которая должна была обойти вокруг корабля на установленной дистанции. Утром же вновь предстояла съёмка с якоря и выход в море для выполнения очередной учебно-боевой задачи.

Военморы, уже почти два месяца существуя в состоянии перманентных тревог, учений и стрельб, изрядно вымотались. К тому же в море из-за шторма прилично валяло, а в последние сутки с норд-оста ещё и зыбь пошла.

Всякий, ходивший в море, знает, что зыбь переносить намного хуже, чем ветровую волну. Зыбь – отголоски большого шторма, прошедшего где-то в стороне, – в отличие от штормовой волны, имеет значительно большие период и высоту. К тому же она не подчиняется ветру и качает корабли в течение длительного времени ещё и после шторма. Конечно, ветровая волна имеет своё генеральное направление – вдоль линии ветра, но довольно часто она может навалиться то справа, то слева. Хоть какое-то в этой болтанке, но всё же разнообразие. Зыбь же как шла, так и идёт, сохраняя направление, период и высоту как непреложную константу. Её ритмичность можно сравнить с ходом хорошо отлаженных часов. Вот эта самая монотонность и выматывает более всего. Ещё издали ты отлично видишь новую накатывающуюся на корабль громаду светло-зелёной воды и всеми своими внутренностями чувствуешь, что сейчас тебя придавит к палубе (когда корабль начнёт упрямо влезать на вершину этого солёного Монблана), желудок вместе с его содержимым подступит к горлу; а потом, когда, преодолев верхнюю точку, корабль начинает катиться вниз по заднему склону волны, ты зависнешь в невесомости, в один момент потеряв под ногами палубу и шаря вокруг себя глазами – за что бы ухватиться. И так раз за разом. Честно говоря, отвратительно-нудная штука – хорошая зыбь.

Хочу уточнить ещё кое-что, чтобы всё до конца стало понятно: дней отдыха – выходных и праздников – во время отработки учебно-боевых задач на кораблях Военно-Морского Флота не бывает. Рабочий день у всех – ненормированный. И не поспать 24 часа – это так себе, что-то вроде ночи у костра на берегу лесного озера во время безмятежного туристического похода. Только вместо птичьих трелей, бряцания гитары, песен, смеха и очаровательного лепета весёлых девочек ты слышишь рёв стихии, звонки тревог да грохот корабельной артиллерии. На отсутствие сна в течение суток никто и внимания не обращает. И не жалуется. Не принято. Вот когда не спишь 48 часов, это уже серьёзнее. А если ещё и качает при этом, тут, конечно, приходится напрягать и духовные силы, и физические. Но это тоже не очень трудно. Довольно обычная работа, которая к тому же бывает не каждый день. Трудно начинается тогда, когда ты не спал 72 часа (трое суток, стало быть) и более. В этом случае ощущение такое, будто мозг твой обложили ватой, в уши вставили пробки, а в глаза насыпали песку. Соображать в таком состоянии ты способен только через раз, а то и через два раза. Но задачу свою ты всё равно должен выполнить и в койку можешь рухнуть только после того, как прозвучит по корабельной трансляции долгожданная команда:

– Отбой учебной (аварийной, химической) тревоги! Боевая готовность номер два! Подвахтенным от мест отойти!

Но, конечно, не всё так уж и страшно. Не поспать трое суток кряду выпадает достаточно редко. К тому же иной раз можно урвать для сна один-два часа в сутки «в перерыве между боями» – между тревогами, стало быть. Так что жить можно. Никто ещё от этого не помер и не сломался.

Ну а более спокойная, размеренная жизнь наступает только после того, как отработаны и зачтены все учебно-боевые задачи при плавании и применении оружия одиночным кораблём, а также кораблями в составе соединения.

Однако вернёмся к нашему повествованию.

«Яшку бросили» часов в семнадцать. Сразу же поужинали, произвели приборку, и командир дал два часа на отдых. В 21 час согласно корабельному распорядку дня чуть передохнувшая команда пила вечерний чай. После этого боевая подготовка пошла далее своим чередом. Как всегда, отзвенел положенные 30 секунд звонок, и старший помощник командира корабля старший лейтенант Сергей Чернецкий объявил по корабельной трансляции: «Боевая тревога!»

Загрохотали по трапам и палубе матросские сапоги – экипаж разбегался по боевым постам. Задраили двери и люки, «броняшки» иллюминаторов, запустили главные дизеля, подали высокое на РЛС и гидроакустику, подали питание на артустановки и РБУ (реактивные бомбомётные установки). Корабль в минуту стал похож на свирепо оскалившегося, вздыбившего на холке шерсть, изготовившегося к прыжку волка. Он и в море, издали смотрелся именно так, по-волчьи: длинный, поджарый на шкафуте, с мощными плечами носовой надстройки, с сильной шеей бака и острой мордой форштевня. Хищник, он хищник и есть.

И снова, в который уже раз, пошло-поехало: «Химическая тревога! Произвести замеры на верхней палубе!.. Аварийная тревога! Пробоина в форпике (нежилой отсек в носовой части корпуса) по правому борту! Поступление забортной воды в первом кубрике!.. Личному составу приступить к ликвидации аварии!.. Возгорание в носовом машинном отделении!.. Аварийной партии прибыть в носовую машину!..»

Около полуночи начали отработку защиты корабля от ПДСС. Командир вызвал на ГКП артиллериста:

– Брыкалкин, принеси 10 гранат и запалы к ним. Отработаем гранатометание с борта и со шлюпки.

– Товарищ командир, гранаты какие нести: Ф-1 или РГ-42?

– Давай эргэшки. Всё-таки наступательные, радиус поражения поменьше. Принесёшь их на бак.

– Есть, – артиллерист ушёл открывать арсенал.

Теперь следовало подготовить людей на верхней палубе.

– Старпом, кто у нас из личного состава лучше подготовлен для работы с гранатами?

– Артиллеристы и минёры, товарищ командир.

– Добро. Возьми троих, раздадим им гранаты. Остальные, кто по расписанию должен быть на верхней палубе, пусть смотрят. Пять гранат бросим с борта, пять – со шлюпки. Пойдёшь на шлюпке старшим. Подбери гребцами надёжных ребят. Гранаты кидайте поаккуратнее. Да смотри, чтобы падали в воду. Если какая-нибудь на льдину упадёт – поубивает вас там всех. Потом будет, как в той песне: «Доску поднимали дрожащей рукой…» А мне это не надо.

– Понял, товарищ командир.

– Ну всё, одеваемся и выходим на бак.

Через несколько минут в районе носовой надстройки собрались командир, старпом, минёр и артиллерист с боезапасом. Последним, заинтересовавшись тем, что будут кидать боевые гранаты, вышел наверх и замполит – старлей Олег Морелов. Боевые листки давно уже были написаны и вывешены, дел больше не было, в каюте одному было скучно – почему бы и не подняться на верхнюю палубу, ноги не размять. Он вытащил из кармана пачку сигарет «Опал» и чиркнул спичкой, прикуривая.

Командир раздавал гранаты, офицеры ввинчивали запалы. Минёр, покосившись неодобрительно на Морелова, сказал:

– Зам, ты бы не курил здесь. Боезапас всё-таки…

Тот отозвался беззаботно:

– Да ничего не будет, не беспокойся. Товарищ командир, дайте и мне гранату, я тоже хочу кинуть.

Командир с некоторым сомнением посмотрел на своего заместителя по политической части и спросил:

– Зам, а ты умеешь с ними обращаться?

– Конечно умею, – ответил тот и протянул руку.

Командир уже было дал ему гранату, но тут, опережая его, старпом почти крикнул:

– Подождите, товарищ командир!

– Что такое?..

– Вы сначала спросите его, сколько времени запал горит.

– Зам, сколько времени горит запал?

Комиссар, не моргнув глазом, тут же выпалил:

– Пятнадцать секунд.

Командир сматерился, очередную гранату с запалом передал минёру, а заму сказал:

– Иди, учи наставления. Как выучишь – так приходи, и ты гранаты бросать будешь.

Пробормотав что-то про очень уж умных офицеров на флоте и обидевшись на весь белый свет, так и не получив гранаты, замполит ушёл вниз. Может быть, стенную газету оформлять или конспекты к очередным политзанятиям писать, не знаю. А может быть, и наставления по стрелковому делу учить. Но наставления – это вряд ли. Каждому – своё, как было написано на воротах Бухенвальда.

Ввинтили запалы и распределили гранаты. Трое матросов и артиллерист с минёром стояли готовыми к выполнению боевого упражнения. За всем происходящим наблюдали те, кто был расписан для этих мероприятий на верхней палубе. Обведя всех присутствующих взглядом, командир дал команду:

– Внимание всем! Гранаты бросать в разводья между льдинами, чтобы нас случайными осколками не посекло. Готовы? Произвести профилактическое гранатометание!

Выдернули чеки, гранаты полетели за борт. Через пять секунд под брюхом корабля раздались почти одновременные глухие взрывы. По корпусу как будто кто-то большой и сильный долбил снизу, из-под воды огромной кувалдой; немного отдалось в ноги. Под бортом взвернулись буруны потревоженной чёрной стылой воды, льдины качнуло чуть в сторону.

– Ну вот и вся любовь, – подытожил командир. – Старпом, готовь шлюпку.

– Есть.

Через несколько минут по трансляции прозвучало:

– Верхней команде – на шкафут! Шлюпку к спуску!

Сработали быстро и дружно. Сказывалась отработка. Это называется слаженностью экипажа. У шлюпбалок стояли одетые в спасательные жилеты четверо гребцов, старшина шлюпки и старлей Сергей Чернецкий. Последний держал в руках сумку от противогаза, в которую были аккуратно уложены пять гранат типа РГ-42 с ввинченными уже запалами. Командир ещё раз оглядел всех и дал последние распоряжения:

– Так, старпом, далеко от борта не отходите. Держитесь метрах в двадцати. Мало ли что… С мостика будем сопровождать вас лучом прожектора. Всё понятно? Ну ладно… Вперёд!

– Гребцам в шлюпку! – скомандовал Чернецкий.

Матросы быстро спустились вниз, туда, где под бортом в не освещённой прожектором темноте глухо хлюпала чёрная январская вода. Последним спустился старпом. Он занял своё место на кормовой банке (сиденье, по-сухопутному), окинул взглядом шлюпку и гребцов – всё нормально, затем, задрав голову, скомандовал наверх матросам на корабле:

– Отдать носовой!

Свернувшись змеёй, в шлюпку упал брошенный с палубы фалинь (конец, закрепленный в носу шлюпки).

– Отваливай!

Гребцы оттолкнулись от борта корабля.

– Вёсла разобрать! Уключины вставить! Навались, ребята! Старшина, лево руля!

Шлюпка, тяжело пробиваясь среди льдин, пошла вперёд вдоль корпуса корабля. Старпом открыл сумку и достал первую гранату. С мостика шлюпку сопровождал мощный луч осветительного прожектора. Сергей нашёл глазами пространство чистой воды, выдернул чеку и бросил гранату в воду. Через пять секунд снизу ухнуло, да так, что отдалось всем сидящим. Ну, ещё пару с этого борта, остальные – с правого. Вторую бросил сам, третью отдал старшине шлюпке. Здесь всё. Теперь – на ту сторону.

Пошли вдоль левого борта в нос корабля. Хотя матросы гребли в полную силу, шлюпка продвигалась с большим трудом. Старались найти разводья и обходить большие льдины. Сергей взял у старшины румпель и теперь сам управлял шлюпкой. Обогнули форштевень, пройдя над туго набитой (натянутой) якорь-цепью. Вот и перевалили на правый борт… Пошли вдоль него по направлению в корму. Шлюпку неотступно сопровождал луч прожектора. Он хорошо освещал пятно радиусом метра в три. Вне этого круга ночная темнота была полной, что называется, хоть глаз коли. Или вот ещё в физике есть понятие «абсолютно чёрное тело» – тоже подошло бы.

Прошли полкорпуса… Старпом достал две оставшиеся гранаты. Желающих кинуть было хоть отбавляй. Одну гранату дал командиру отделения торпедистов, другую – арсенальщику. Ещё раз повторил, как и куда кидать, затем дал добро. Ребята отыскали глазами разводья, дёрнули чеки. Полетели гранаты, один за другим раздались два взрыва. Опять шлюпку долбануло в днище…

Пока доставал гранаты, пока решал, кому дать бросить, пока передавал – гребцы всё гребли. Минуты – но тоже время. Потом, пока бойцы кидали гранаты, остановились ненадолго. Но вот отгремел последний взрыв, пора и на корабль. Надлежало обойти корму и вдоль левого борта вернуться к начальной точке: под тали шлюпбалок. Но что-то далековато оказалась корма.

– Вёсла на воду! Навались! – скомандовал старпом и переложил руль право на борт.

Шлюпка неуклюже пробивалась меж льдинами, понемногу стала выворачивать вправо. Слева вдали, на иссиня-чёрной громаде острова Старичкова, застилавшего собою изрядный кусок небосвода со звёздами, мигал навигационный знак. Справа впереди проблёскивал маячок на мысе Опасный. Так, значит, шлюпка смотрит носом на выход в море. Сзади справа был виден корабль. Надо разворачиваться на него.

Но что-то в этой картине не нравилось Сергею. Очень не нравилось. И с каждою секундой не нравилось всё больше и больше… Темнота вокруг шлюпки почему-то сгущалась. Что-то прожектор слабо светит… Да и родной «Альбатрос» теперь уже находился на приличном расстоянии… Наверное, с кабельтов (примерно 200 м) будет… Корабль был виден с кормы, значит, носом он стоит вглубь бухты… Из-за льда всё ещё никак не получалось развернуться чётко на него.

– А ну, ребята, навались!

И тут до Чернецкого дошло: он понял, что происходит. Спина враз похолодела. Шлюпку умудрились спустить во время отлива. И вот теперь огромные массы воды, никем не меренные и не учтённые (да и неподвластные никакому измерению или учёту), повинуясь силе лунного притяжения, устремились из бухты в океан. Сергей сразу вспомнил туго набитую якорь-цепь корабля: как же сразу-то не сообразил? А вместе с собою эта солёная вода тащила и ледяной панцирь, в котором застряла их пластиковая шлюпка ЯЛ-4 (четырёхвесельная, стало быть).

Гребцы начинали потеть, из-под шапок показались блестящие капельки. А Сергей автоматически просчитывал в уме ситуацию, мозг работал, как хороший калькулятор. Шлюпка весит примерно 300 кг, да шесть человек по 80 кг, всего – 780. Даже тонны нет. Для океана это не вес. Скорость отливного течения – что-то около двух узлов. Значит, каждую минуту их сносит метров на шестьдесят. Картина получалась явно невесёлая. Прожектор уже не выхватывал шлюпку из ночной темноты, а корабельные огни уменьшились невероятно. Но хорошо хоть то, что шлюпка всё-таки развернулась носом на «Альбатрос».

Старшина заметил:

– Товарищ старший лейтенант, что-то мы далеко от корабля отошли.

Чернецкий и сам понимал, что далеко. Гребцы автоматически оглянулись. Сергей всей кожей почувствовал, как в шлюпке начинает назревать беспокойство. Если бы хоть льда не было… А то лопасти вёсел чаще скребли шершавые спины льдин, а не воду толкали. Да и ночь тоже не совсем кстати в такой обстановке… Да и январь… Да мало ли что ещё. Но действовать нам приходится не в той обстановке, в какой хотелось бы, а в той, в которой приходится.

Вдруг раздались голоса, тон которых старпому не понравился. Очень не понравился.

– Товарищ старший лейтенант, а почему корабль так далеко?

– Нас что, в море уносит?

– Товарищ старший лейтенант, мы выгребем?

А в голове старпома автоматически продолжали нестись, сменяя одна другую, мысли. Сомнения матросов в том, что всё нормально, надо уничтожить в корне, сразу, пока они не переросли в отчаяние и панику. Сомнения в такой ситуации надо задавить в зародыше, потому что сомнения лишают сил. Сомневающийся в спасении человек теряет способность сопротивляться обстановке и спасать себя и других. Следовало поставить гребцам задачу и заставить их её выполнять. Только это могло спасти. Шлюпка с шестью моряками ночью в Беринговом море в январе месяце – это вам не бутерброд со сливочным маслом. И даже не с маргарином. Нужно было встряхнуть моряков, «ввести их в меридиан». И сделать это надо быстро и любыми средствами. Если пропала уверенность и гребцы не могут работать спокойно, нужно заставить их работать под окриком, подчиняясь уставу и власти начальника. Этот закон давно известен морякам всех времён и народов. Не просто так в сейфе каждого капитана судна и каждого командира корабля лежит заряженный пистолет.

Пока шлюпка разворачивалась, пока матросы спрашивали да крутили головами, темп гребли упал, и дистанция до спасительных корабельных огней увеличилась уже кабельтовых до трёх. Прожектор вдруг начал шарить вправо и влево. Значит, на мостике потеряли шлюпку из виду. Худо. Только бы не снялись с якоря. Найти ночью в море, во льду маломерное плавсредство очень трудно, если вообще возможно. РЛС пластик не возьмёт. Да к тому же можно ещё и раздавить, не заметив. А догнать движущийся корабль шлюпка точно не сможет.

Это сейчас, уважаемые читатели, когда над нами не капает и мы удобно сидим на мягких стульях в тёплых комнатах, когда рядом с нами на столе в изящном подстаканнике стоит тонкого стекла стакан с душистым чаем, когда наши руки и лица не стынут на промозглом ветру, на описание ситуации да на чтение уходит столько времени. Но в тот момент в море в голове у старпома все эти мысли пролетели в доли секунды. Время для людей, реально оказавшихся в опасной обстановке, движется совсем иначе.

Но вот решение созрело, превратившись в алмазный кристалл, – пора действовать. Давай, старлей, командуй, да побыстрее, часы-то своё отщёлкивают!

Чернецкий набрал полные лёгкие воздуха и выдохнул на пределе:

– Отставить разговоры! Всем слушать меня! А ну грести, мать вашу! Чего застыли, как скульптурная группа на главной площади Владивостока?! Слушать меня и грести! Старшина, пошёл вперёд, на носовую банку. Гребём со сменой. Я меняюсь с загребными, старшина – с баковыми. Гребём по пять минут, затем – смена. Меняемся по кругу по моей команде. Всем грести так, чтобы звёзды над нами вспотели! Во время смены греблю не прекращать! Нас, ребята, немного снесло. Стало быть, надо поработать вёслами чуть подольше. Всем всё ясно? Вопросы?!

Чей-то неуверенный голос:

– А мы сумеем догрести?

Старпом рявкнул:

– А куда мы нах… денемся! Мне ещё сына воспитывать надо. Жена одна не справится, баба есть баба. Да и вы, наверное, домой хотите. Всё, демократия закончена! Начинается нормальная мужская работа. На то вас и призывали. Первая смена, навались!

Ну не знаю, как там звёзды, а сами моряки во время этой сумасшедшей гребли вспотели так, что ни одной сухой тряпки на них не осталось фактически. На выдохе после гребка казалось, что лёгкие повылетают наружу вместе с выдыхаемым воздухом. Многие из них дали себе в ту ночь зарок больше ни одной папиросы в рот не взять. Тянули на себя эти распашные вёсла спиной, откидываясь назад всем корпусом, как учили. Сухожилия предплечий напрягались до судорожных болей. К концу десяти минут пальцы на рукояти весла немели до отупения. Но все гребли. Все знали – в этом спасение. Чувствовали это печенью, хотя никто об этом не говорил. Все слышали: старпом приказал, а если он отдаёт приказы таким голосом, ему лучше не перечить. У сменившихся не было сил и пару слов сказать, поэтому тот, кто держал румпель, направляя шлюпку к спасительным огням «Альбатроса», даже не давал отсчёта. Гребли сами, интуитивно, но на удивление слаженно. Счёт «два-а-а – раз» звучал в каждой голове вполне самостоятельно.

Эта работа на пределе физических возможностей продолжалась 85 минут. Для того чтобы пройти 550 метров, понадобилось почти полтора часа.

К борту подошли вымотанными в ноль. Каким-то чудом, собрав в кулак волю и остатки сил, выбрались из шлюпки на борт корабля, как и положено, по шкентелям с мусингами (толстые пеньковые концы с навязанными на них для удобства лазания узлами); навешивать шторм-трап не просили. Шлюпку поднимала и ставила на место верхняя команда.

Здесь же, на шкафуте, пришедших встречал командир:

– Старпом, что там у вас случилось? Что-то вы далеко ушли, прожектор не доставал. Я даже беспокоиться начал.

Чернецкий, с трудом переводя дух, ответил коротко:

– Отлив…

Командир всё понял в момент:

– Ёп… тап… тудап! Чего ж заранее время-то не рассчитали? Где штурман?!

– Товарищ командир, я сам штурман. Чего уж тут?.. Все прохлопали…

Гребцы негнущимися пальцами медленно расстёгивали жилеты и бушлаты…

Одна небольшая книжка в простом бумажном переплёте под названием «Таблицы приливов на 198… год», том 2, «Воды Азиатской части СССР» и своевременные несложные расчёты могли бы помочь избежать этого неприятного приключения. Могли бы, но…

Говорят, что история не признаёт сослагательного наклонения. Море тоже не признаёт.

Вот так и приобретаем мы это бесценное сокровище, имя которому – жизненный опыт.

Ну и ещё один пример на ту же тему.

Зайти в какую-нибудь отдалённую бухту на побережье всегда было для военморов делом весьма привлекательным. Даже при всей напряжённости боевой подготовки в море иной раз выпадали счастливые – в прямом смысле этого слова – моменты: сутки-двое свободного времени. Опять же, можно было, увеличив ход, сэкономить для себя несколько часов. Там несколько часов, здесь несколько… Глядишь, и получается где-нибудь спокойно ночь или день отстояться. Можно сделать долгожданный перерыв, зайти в спокойную бухточку, «бросить яшку», немного расслабиться. Разрядка в этой беспокойной военно-морской водоплавающей жизни всё равно нужна. Нельзя постоянно находиться в напряжении. В такой обстановке не грех и шлюпку спустить да пройтись на вёслах или под парусом, сходить на берег. В спокойной стоянке в укрытой бухте есть свои непередаваемые прелести.

Это я говорю про такие места, как Курилы с Командорами да Камчатка с Чукоткой. Там людей, а стало быть, и начальников, поменьше. Но рядом с Владивостоком, Находкой или Совгаванью такие вольности, честно говоря, могут и боком выйти.

Ещё лучше, когда вас отправили в самостоятельное плавание в такие отдалённые места с заходом в посёлки на побережье, как говорят военные, «для поддержания оперативного режима». Например, наши овээровские морские тральщики (БК ОВР – бригада кораблей охраны водного района) каждый год на Командоры, на Чукотку бегали или в Охотское море на месяц-полтора. Тоже очень хорошее плавание. В военное время такие рейды «свободной охотой» называют.

Всякий моряк знает, что при высадке на незнакомом побережье шлюпку всегда следует держать перпендикулярно береговой черте. Это позволит очень быстро носом вперёд вытащить её на берег. Иначе волны наката могут развернуть шлюпку «в корыто», то есть положить в бортовую качку и буквально закопать в прибрежный песок или разбить о камни. Нужное положение корпуса при высадке на необорудованное побережье удерживают, отдав с кормы дрек – шлюпочный якорь. Старшина шлюпки втугую травит дректов (якорный канат), гребцы усиленно работают вёслами – шлюпка подходит к берегу под прямым углом. Снимаются точно так же, подтягиваясь в море на дректове.

А вот что однажды случилось практически.

Уже знакомый нам противолодочный корабль «Альбатрос» выполнял поставленные задачи в назначенном районе моря. Но вот наконец-то получил он столь долго всем экипажем ожидаемую возможность отстояться в бухте в течение полутора суток. Предстояла работа с авиацией, но из-за погоды «летуны» не могли выбраться из Хабаровска, их прибытие ожидали только через 36 часов примерно. Чтобы не гонять корабль туда-сюда, не бить моторесурс и не жечь впустую солярку, начальство дало добро переждать это время на месте, с заходом в какую-нибудь бухту. За бортом стоял тихий и солнечный август месяц 198… года. Для захода выбрали бухту Вилючинскую. На то имелось несколько причин.

Во-первых, в бухту впадала речка Вилюча, на которой многие из моряков уже бывали прежде и, стало быть, её знали. Речка была небольшой, её легко можно было перегородить сетью, а в некоторых местах – даже пройтись с бредешком. В это время как раз шла красная рыба, и икра-пятиминутка к столу была бы весьма кстати. Да что там пятиминутка! Всем уже изрядно надоели консервы, каша да сухая картошка, так что экипаж загодя обсуждал все прелести и достоинства свежей ухи и жареной рыбы.

Во-вторых, тут же рядом была расположена ещё одна бухта – Жировая, в которую, если вдруг что, можно было перейти за 15 минут.

В-третьих, условия в Вилючинской были просто классическими для стоянки на якоре: грунт – ил, песок, глубины – от 20 до 10 м. К тому же берег представлял собой ровный песчаный пляж.

Ну и в-четвёртых, бухта была расположена достаточно далеко от базы и города и достаточно близко от нарезанного в море района будущей работы.

Добро на стоянку получили от оперативного дежурного примерно в 13:00. Командир после переговоров с начальством сразу из радиорубки вызвал по «Каштану» главный командный пункт:

– ГКП радиорубке!

– Есть ГКП, – ответил старпом.

– Так, старпом, давай поворачивай в Вилючинскую. Нам дали полтора суток. Станем на якорь, отдохнём, порыбачим немного.

– Понял, товарищ командир.

Теперь уже время работало не на моряков. Чем быстрее станешь на якорь, тем больше его, этого самого времени, останется на отдых. Чернецкий выключил связь, повесил микрофон на место:

– Штурман, слышал? Давай курс на бухту.

– Уже рассчитал. Курс – 294 градуса.

Старпом крикнул на мостик рулевому:

– Лево руль! На румб 294!

– Есть лево руль, на румб 294, – отозвался вахтенный рулевой.

Теперь вахтенному офицеру:

– Воронин, давай обе машины самый полный. Идём в Вилючинскую, дали полтора суток отстояться.

– Понял, Сергей Николаевич, – ответил стоявший на вахте минёр.

Задребезжал, отрабатывая команду машинный телеграф. Взревели, послушно увеличив обороты, главные дизеля. Корабль на левом повороте, как всегда, чуть положило вправо. Развернулись, пошли.

– Штурман, сколько ходу до бухты?

– Час пятьдесят.

– Добро, поехали… Ну, понеслась душа в рай!

Теперь следовало побеспокоиться и о рыбалке. Старпом снял микрофон, включил общекорабельную трансляцию:

– Боцману и баталёру – на ГКП.

На кораблях всегда имеется по две-три сети. Так, на всякий случай. Есть и свои рыбаки, которые этими сетями занимаются и в любой момент, в любое время суток, в любом месте готовы идти на рыбалку. Фанатики своего дела, можно сказать.

Военные корабли никаким видам досмотра никакими гражданскими властями не подлежат. Поэтому видали военморы рыбных инспекторов и рыбных начальников с высокого фонаря в глубокой воде под крышкой дубового гроба с красной бахромой и позолоченными гвоздиками. Да и сами рыбные начальники понимали, что вояки много рыбы взять не смогут – тех приспособлений и нужного опыта нет. Да и что они там выловят за один-два захода в течение всего лета? Так, слёзы. К тому же рыба эта шла не для наживы, а в корабельный котёл; у снабженцев есть такая формулировка – «для усиления питания личного состава». Консервы и сухая картошка надоедают. Да и для кого жалеть-то, для защитников Родины, что ли? В общем, руководство рыбных контор вояк на рыбалке, как правило, не трогало.

Хотя разные люди попадались. Я помню, как однажды попробовал подойти к нашему борту с целью проверки корабля на предмет наличия сетей и выловленной нами без лицензии красной рыбы катер Fish inspection, на борту которого находился инспектор рыболовецкого колхоза имени товарища Ленина. Дело было недалеко от нашей базы, в одной из бухт, где стояла их небольшая, в несколько человек, бригада. Катер им соль из города привёз. Мы только закончили рыбалку, и весь экипаж находился в состоянии радостного ожидания свежей ухи.

Капитан «Рыбной инспекции» кричал нам по громкоговорящей трансляции со своей посудины:

– Я видел, как вы со шлюпки убирали сеть. Примите нас с правого борта и приготовьте для проверки документы, разрешающие лов рыбы!

У нас на мостике помимо вахтенного офицера находился командир, наблюдавший решительные действия катера. Он надвинул фуражку на глаза, защищаясь козырьком от солнца, сплюнул за борт и сказал вполголоса:

– Надо же, какой смелый. Ну давай, давай… Штаны-то запасные приготовил? А то, неровён час, обгадишься со страху…

Затем он по «Каштану» вызвал на мостик артиллериста, приказал подать питание на артустановку и сказал пришедшему командиру БЧ-2:

– Помаши-ка им стволами немного…

Старший лейтенант Степан Трезвенков с довольной ухмылкой во всё лицо встал за управляющую колонку и начал потихоньку поворачивать её на инспектора. Артустановка с характерным жужжанием послушно стала разворачиваться в ту же сторону. Стёпа для вящей убедительности и лучшей наглядности немного поводил стволами вверх-вниз и оставил их направленными на катер. Конечно, снаряды на линию досылки поданы не были, а спокойно лежали на своих штатных местах в артпогребе. Но шустрый инспектор-то этого не знал. А выглядит спаренная артустановка калибра 57 мм вполне убедительно.

Увиденная картина произвела на капитана инспекторского катера неизгладимое впечатление: он почему-то вдруг резко присел, спрятавшись за обвес мостика, а катер круто забрал вправо и начал разворот на обратный курс, от нас. А на УКВ и по громкоговорящей в наш адрес полетели весьма нелестные высказывания и местные смысловые идиомы.

Так что рыбалка для военных моряков всегда связана с приятными во всех отношениях воспоминаниями.

Но вернёмся к нашему «Альбатросу». Примерно через 110 минут, снизив ход до малого, корабль входил в бухту. Справа, на отвесных скалах небольшого полуострова, на мысе Зелёный мелькнул знакомый маячок. Штурман включил эхолот. Заранее выбрали удобную песчаную банку (некоторое возвышение дна) с глубиной в 15 м, расположенную недалеко от устья речки Вилюча… Вошли… Залился знакомыми трелями звонок аврала, и по корабельной трансляции разнеслось:

– Баковым на бак! По местам стоять, на якорь становиться! Правый якорь к отдаче изготовить!

На ГКП поднялся командир:

– Штурман, сколько до точки?

– Три кабельтова, – ответил тот от экрана РЛС.

Ход снизили до самого малого.

– До точки два кабельтова… Один…

Застопорили ход, двигались на инерции.

– В точке!

– Обе машины назад! Отдать правый якорь!.. Стоп машины!.. На клюз 75 метров!

Боцман на баке отследил, как корабль на инерции заднего хода вытянул из цепного ящика 75 метров якорь-цепи, затем задержал шпиль и доложил на мостик:

– На клюзе 75.

– Есть. Стопора наложить!

Всё, встали. Можно готовиться к рыбалке.

В конечном счёте в шлюпку взяли пару сетей, соль, чистые мешки под рыбу и ёмкость для икры, сухой паёк, топор, переносную радиостанцию, охотничье ружьё 12-го калибра с боезапасом, два автомата АКМ и шесть набитых рожков к ним. На Камчатке, товарищи дорогие, водятся медведи; а встреча с ними ничего хорошего не сулит и в планы моряков вовсе не входила. Кому она нужна, такая встреча, да ещё во время рыбалки? Мишки ведь тоже горбушу любят! И кижуча, и кету. И если придётся, всегда готовы подраться за неё.

На берегу предстояло переночевать, с раннего утра наловить рыбы, выпотрошить её, посолить, а затем к ужину, ещё засветло, вернуться с уловом на борт. Во избежание всяких неприятных случайностей каждый час надлежало выходить с кораблём на связь.

Гребцами отрядили четверых крепких, хорошо обученных гребле матросов. За старшину шлюпки пошёл боцман – мичман Лихобаб. В качестве пассажира взяли ещё баталёра – мичмана Казакова, он должен был заниматься выловленной рыбой. Ему и по должности-то положено. Командиром шлюпки согласно корабельному расписанию пошёл старпом – Сергей Чернецкий.

От борта отвалили примерно в 16 часов. Ходу до берега было минут двадцать пять. Высаживаться решили левее устья. В лоции было сказано, что камней в этой части бухты нет, а береговая черта представляет собою песчаный пляж. Таким образом, высадка на берег представлялась несложной, даже чем-то обыденной операцией. Можно и не волноваться.

Старпом уверенно правил к берегу. И только с дистанции примерно в два кабельтова (370 м) он заметил вдоль берега белую полосу пены, а затем услышал и характерный отдалённый гул. Та-а-ак… Значит, у береговой полосы идёт накат (довольно большие океанские волны). Видимо, с моря заходили остатки зыби. Это открытие никак нельзя было назвать приятным. Дрека в шлюпке не было… Ладно, доберёмся. Не в таких переделках бывали… Надо только крепче руль держать и править перпендикулярно берегу.

Старлей скомандовал гребцам:

– А ну, ребята, навались! Надо скорость поднабрать, там накат идёт. Смотрите, чтобы шлюпку бортом к волне не поставило.

Подошли ближе… Ещё ближе… Рёв прибоя звучал вполне отчётливо и весьма грозно. Придётся ноги замочить, на такой волне сухим остаться невозможно.

– Приготовиться к высадке!

И тут под самый конец, когда до берега оставалось всего-то два-три корпуса, шлюпку всё-таки развернуло. Резко пошла бортовая качка, шлюпку валило с борта на борт, гребцы послетали со своих мест, брошенные вёсла вертело в уключинах на все 360°. Но что самое страшное – шлюпка обоими бортами стала черпать воду с песком. За полминуты её залило почти на треть. Старпом понял: ещё минута, и шлюпку замоет по самый планширь. Он взревел в полную мощь своих лёгких:

– Всем из шлюпки! Взяться за борта, развернуть её кормой к волне! Пошли! Так-растак и этак на жвака-галсе!

Моряков как ветром вынесло наружу: кто угодил в воду по колено, а кто – и по пояс. Ноги вязли в мокром песке… Схватились за планширь, поднатужились, начали разворачивать… Ещё немного… Пошла, родная… А вокруг ревела морская вода пополам со взвёрнутым со дна песком. Она то отступала, то налетала вновь, поддавая во все мыслимые и немыслимые места крепких морских организмов. Облегчённую шлюпку заливало уже не так сильно.

– А теперь дёрнули её на берег! Давай-давай! Зароет – не на чем назад идти будет! А ну, взяли! Трам-па-пам, дохлых крабов нам на ужин!

Да, товарищи дорогие, в такой ситуации, хочешь ты или не хочешь, а дело делать надо. Никуда не денешься! Выдернули они «четвёрку» вместе со всем скарбом. На набежавшей волне выдернули.

Не знаю, не могу сказать точно, сколько весила тогда их «четвёрка», но на одну треть она была полна песком и до половины – водой. Моряки стояли рядом с нею, мокрые по ноздри; сапоги их были полны водой и песком; песок намыло даже в карманы. Они всё никак не могли вздышаться. Смотрели и не понимали, как они её так лихо и так далеко от воды дёрнули. Как сил-то хватило?

Но стояли они уже на берегу. И рядом с ними стояла их шлюпка. Не побитая. Успели.

С очисткой плавсредства пришлось повозиться. Но это уже не страшно, это уже на суше. Главное – шлюпка цела, сами целы. А сушиться морякам не привыкать. Как в той пословице: лишь бы кости были целы, мясо нарастёт. Достали из заначки завёрнутые в полиэтилен спички, натаскали дров да запалили костёр побольше; через час все были более или менее сухими. Ну а мелочи не считаются.

Сходили на разведку к речушке, даже поставили сеть ненадолго, для пробы. Влетело штук пять горбуш и один хороший кижуч. На ужин хватит. Рекогносцировку Вилючи произвели. Теперь можно и к ночёвке готовиться.

А что нужно для такой ночёвки? В первую очередь, товарищи дорогие, нужны дрова для костра. И нужно их столько, чтобы на всю ночь хватило. А ещё лучше – и с небольшим запасом. Куда мишка точно не сунется, так это к большому костру. Довольно быстро натаскали от прибрежных кустов необходимое количество толстых сучьев да выкинутого прибоем, подсохшего топляка на берегу насобирали.