Анна Малышева
Железный лес

© Малышева A., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Глава 1

– Приходил какой-то мужчина в пятом часу. Спрашивал вас, – едва открыв дверь, сообщила Александре квартирная хозяйка. – И телефон ваш спрашивал. Я не дала. Спросила, как его зовут, а он будто не слышал и сказал, что попозже зайдет. Не понравился мне. Да входите же, нечего на лестнице стоять, и денег я через порог не возьму ни за что. Входите!

Александра переступила порог, и хозяйка тут же закрыла за ее спиной высокую створку старинной двустворчатой двери. Тщательно заперла оба замка, задвинула тугой засов. На ночь этот бастион из мореного дуба укреплялся также железными штырями, которые загонялись в отверстия под дверью, в паркет.

– Хотите кофе? – уже из кухни спрашивала хозяйка. – У меня как раз все готово…

– Юлия Петровна, я что-то устала, может быть, в другой раз… – Александра спустила с плеча ремень тяжелой сумки, поставила ее на пол и достала из кармана конверт. – Я принесла деньги за август.

– Ну и чудесно, – Юлия Петровна показалась из кухни, в одной руке она несла дымящуюся джезву, в другой – мобильный телефон, с которым никогда не расставалась. – Помогите-ка мне, откройте дверь… Выпейте чашечку кофе и отдохните минутку.

Александра больше не пыталась отказаться от приглашения, хотя по опыту она уже знала, что эти «минутки» означают как минимум час, потерянный в пустых разговорах. Она вошла в комнату хозяйки и присела к круглому столу, на котором всегда валялись разбросанные карты для пасьянса, рекламные проспекты гипермаркетов, истрепанные книги, переложенные закладками и покрытые слоем пыли. Придвинув к себе налитую чашку и поблагодарив, она обвела взглядом уже знакомую обстановку.

Проведя большую часть жизни в среде художников, антикваров и коллекционеров, людей, чуждых условностям, часто равнодушных к быту, а иногда и полусумасшедших, Александра давно привыкла к необычным жилищам. Ей случалось бывать в сырых подвалах, где с низких потолков сочились крупные капли теплой воды, словно в бане, а на заросших плесенью стенах можно было увидеть погибающие картины баснословной стоимости. Художница могла припомнить дорогие квартиры в центре Москвы, обставленные старинной мебелью, давно заложенные банку, чьи хозяева, уже накануне выселения, никак не могли расстаться с коллекциями и уходили в никуда вместе со своими сокровищами. Блеск и нищета, безумие и мелочный расчет – все, что удивительным образом сочетает в себе мир коллекционеров, где так мало бесспорных ценностей, где одна и та же картина или вещь, переходя из рук в руки, стремительно дорожает и дешевеет – все это перестало ее удивлять. И потому, когда три месяца назад, подыскивая новую мастерскую, Александра впервые вошла в комнату Юлии Петровны, сдававшей подходящее помещение, она вовсе не была удивлена.

Эта огромная комната с двумя окнами, выходившими в переулок, служила хозяйке спальней, столовой и гостиной одновременно. Между окнами темнел огромный буфет красного дерева, через стеклянные помутневшие дверцы которого можно было разглядеть разнокалиберный хрусталь и фарфор. Буфет, вне всякого сомнения, попал в квартиру по частям, так как его габариты превосходили даже внушительные дверные проемы, и в очень давние времена, когда водились грузчики-исполины, способные перетаскивать подобные вещи. Неизбежный круглый стол с полинявшим матерчатым абажуром над ним, разрозненные стулья, шкафы, книжные и платяные, чемоданы и коробки, громоздящиеся по углам, большое продавленное кресло, накрытое пледом, двуспальная кровать, на просторах которой тщедушная хозяйка коротала свои одинокие ночи, старинное трюмо до потолка, с зеленоватым пятнистым зеркалом, в котором Александра едва себя узнавала… И еще здесь были картины покойного мужа Юлии Петровны, некогда получившего эту квартиру от Союза художников под жилье и мастерскую. Картин Александра насчитала более сорока. Точное число было ей неизвестно, да оно ее и не интересовало – покойный художник был совершенно справедливо всеми забыт. Даже вдова, против обыкновения, не считала покойного мужа гением.

… Александра подула на кофе и сделала глоток. Юлия Петровна, присев к столу, открыла конверт и медленно, благоговейно пересчитала деньги, рассматривая каждую купюру.

– Значит, это будет за август, – хозяйка принялась шарить по столу, переворачивая книги и брезгливо отряхивая испачканные в пыли пальцы. – Ни клочка бумаги, что за притча?.. Я ведь должна написать вам расписку…

– Да это ни к чему, – воспротивилась Александра. – Следующий платеж я вношу до десятого сентября, верно?

– Верно, – вздохнула Юлия Петровна, пряча деньги в карман стеганого атласного халата. Она зябко повела щуплыми плечами. День был жаркий, август выдался раскаленный, необыкновенно засушливый, но в комнате вдовы художника стояла приятная суховатая прохлада. – Ну, как вы, довольны мастерской? Я вас отлично устроила, сознайтесь?

Александра с готовностью «созналась». В самом деле, ей повезло. Еще в начале мая художнице казалось, что она неизбежно окажется на улице вместе со всем своим имуществом – книгами, холстами, мольбертами, подрамниками, ящиками с красками и чемоданами, набитыми бумагами. Девать все это было некуда, и некуда было деваться самой Александре, так и не нажившей собственной квартиры. Пятнадцать лет она жила в мансарде старинного особняка рядом с Солянкой, занимая бывшую мастерскую своего покойного мужа. Официально у нее никаких прав на эту мансарду не было, так как мастерская была получена Иваном Корзухиным от Союза художников еще в незапамятные времена. Особняк, весь отданный под мастерские, давно уже был назначен под реконструкцию, которая откладывалась по разным причинам год за годом. Дом ветшал, никто его не чинил, естественным образом исчезали удобства, сменяясь неудобствами, его обитатели съезжали один за другим, находя себе другие пристанища. Предпоследним уехал старинный приятель Александры, скульптор Стас. С ним же исчезла его прислуга, модель и нянька Марья Семеновна, грозная старуха с железными зубами и несгибаемым характером, последний гвоздь, на котором держались остатки порядка в доме, куда не осмеливались сунуться посторонние, несмотря на то, что дверь в подъезде не запиралась. Александра осталась одна, с извещением о начале строительно-ремонтных работ на руках. Она искала мастерскую, сперва поблизости, потом, устрашенная ценами, на окраинах Москвы, затем в области. Но деньги у нее никогда не задерживались: если случалось заработать достаточную для съема сумму, она тут же таяла, расходясь на уплату старых долгов и покрытие необходимых нужд. Художница была готова впасть в отчаяние. Внезапно отыскался отличный вариант – вдова прочно забытого еще при жизни художника сдавала его мастерскую. Это была невероятная удача – просторное помещение со всеми удобствами для жизни и работы, с отдельным входом, на втором этаже старинного особняка, совсем рядом, через два переулка от того дома, где жила Александра. Прежний хозяин устроил себе эту мастерскую, разделив перегородкой квартиру, где жил с женой. В старинной квартире было два входа – парадный и «черный», а также два туалета и две ванные комнаты в разных концах коридора. После того, как коридор наглухо перекрыли пополам перегородкой из гипсокартона, образовались практически две отдельные квартиры. В одной, куда попадали через парадное, существовала Юлия Петровна. Другую, с выходом на «черную» лестницу, занял художник. После его кончины вдова решила сдавать лишнюю жилплощадь. На первом этаже особняка располагались офисы двух загадочных фирм, занимавшихся неизвестно чем. Две высокие двери никогда не открывались, и Юлия Петровна уверяла, что никакого беспокойства от таких соседей нет. На площадке второго этажа, напротив Юлии Петровны, находилась дверь в другую жилую квартиру, но и она никогда не открывалась. По рассказам хозяйки, сразу за дверью была кирпичная кладка. Новый владелец квартиры отчего-то решил пользоваться только одним входом, со двора. Впрочем, купив квартиру, он в ней не жил, Юлия Петровна никогда его не видела. Дверь в парадное осталась для декорации и для инспекторов БТИ. Дом был тихий, мастерская удобная, хозяйка казалась не очень навязчивой. В мае Александре удалось получить в качестве гонорара за посредничество на аукционе значительную сумму. Юлия Петровна, имевшая горький опыт общения с художниками, требовала предоплату за три месяца вперед. Каким-то чудом Александре удалось внести деньги, и она переехала.

Помогал при переезде Стас, примчавшийся из Пушкино, где он снял мастерскую, и его неизменная спутница и муза, Марья Семеновна. Стас, обладавший брутальной внешностью потрепанного фавна, мигом очаровал хрупкую Юлию Петровну. Марья же Семеновна квартирной хозяйке страшно не понравилась. Впрочем, эта суровая старуха, круглый год щеголявшая в зимних сапогах, бархатной юбке до пят, мужском пальто и мушкетерской шляпе с перьями, ни в ком не вызывала теплых чувств, и, вероятно, даже оскорбилась бы, если бы кто-то выказал к ней привязанность. Казалось, ей чуждо все человеческое, кроме лютой ревности, которой она отравляла жизнь своего подопечного. Великовозрастный скульптор, поклонявшийся женской красоте уже в силу своего призвания, был вынужден скитаться по мастерским друзей, чтобы встретиться с очередной пассией. Если Марья Семеновна его выслеживала и уличала, расправа была ужасной. Злые языки уверяли, что эта иссохшая в житейских невзгодах Галатея даже избивала своего жизнелюбивого Пигмалиона, особенно если он бывал не в форме после загула.

– Не забывай нас, если что, звони! – сказала Марья Семеновна Александре на прощание. – Все-таки не чужие. Столько лет вместе жили и мучились.

… Все вещи были уже перевезены из переулка в переулок на садовой тачке, добытой вездесущей нянькой скульптора неизвестно где. Марья Семеновна могла раздобыть решительно все, не покидая границ того квартала, где прожила долгие годы, где ее фантастическая фигура примелькалась настолько, что на нее больше не оборачивались. Уже зажглись фонари на растяжках между домами, пролив апельсиновый масляный свет на старинные лепные фасады, синее небо отодвинулось ввысь, сделалось строже и темнее, в ногах у редких прохожих путались их длинные черные тени. Квартирная хозяйка Александры ушла к себе, пожелав доброй ночи и бросив последний неприязненный взгляд на Марью Семеновну. Стас украдкой ускользнул за угол с виноватым видом, присущим котам, которые собираются что-то украсть, и пьяницам, которые норовят тайком приобрести бутылку. Александра заметила его маневр, но не выдала приятеля даже движением глаз. Марья Семеновна, несомненно, все чувствовала даже затылком, но не повернула головы и она.

– Звони, – повторила она с сухой, деревянной настойчивостью, в которой было невозможно заподозрить и тени сердечности. – Неспокойна я за тебя. Вечно куда-нибудь ввяжешься.

– Я буду осторожна, – пообещала Александра. Из-за плеча Марьи Семеновны она видела Стаса, торопливой рысцой появившегося из-за угла. Как всегда, он совершил необходимые покупки молниеносно: в окрестных магазинах все знали и его, и его суровую няньку и потому обслуживали скульптора вне очереди. Если кто-то из покупателей у кассы пробовал возмутиться, Стас неизменно говорил: «Пардон, мне в аптеку!» И эта бессмысленная фраза действовала безотказно.

– Поехали, нам часа два тащиться, – с наигранной бодростью обратился к старухе Стас. – Александра, не унывай. Мысленно мы с тобой!

Художница провожала взглядом эти две знакомые фигуры, пока они не скрылись за углом. Стас, огромный, широкоплечий, шагал широко и размеренно, его буйные длинные кудри развевались на майском ветру. Марья Семеновна, угловатая и прямая, как арматурный остов для скульптуры, шла с ним в ногу, заложив руки чуть не по локоть в глубокие карманы потрепанного мужского пальто. Широкополая шляпа была лихо заломлена набок, облезшие петушиные перья торчали из нее, угрожая выколоть глаза прохожим. На углу Стас обернулся и помахал Александре. Марья Семеновна не обернулась.

Закончился май, потянулось долгое лето – мертвый сезон для антикваров, время, когда люди охотнее тратятся на отдых, чем на картины и редкости. Аукционов почти не было, галереи и салоны пустовали. Александра перебивалась случайными мелкими заказами. Ее спасала огромная клиентская база, наработанная за годы, и прекрасная репутация. На жизнь хватало, но близился август – время внесения очередной квартирной платы. Нужно было приготовить деньги не позднее десятого числа.

Александра еще не составила мнения, повезло ей с квартирной хозяйкой или нет. Юлия Петровна существовала за своей перегородкой из гипсокартона почти бесшумно. Если им случалось увидеться, держалась с Александрой мило и любезно, как добрая соседка, зазывала к себе на чашечку кофе, даже предлагала разложить для нее карты Таро, от чего Александра всякий раз вежливо отказывалась. Художница, со своей стороны, тоже вполне ее устраивала. Она не шумела, не устраивала банкетов по ночам, да и днем ее навещали только заказчики или знакомые. «Повезло мне или нет, мы узнаем, если я не смогу внести аренду десятого августа!» – с горькой иронией думала иной раз Александра.

К счастью, как раз в начале августа ей принесли на реставрацию несколько миниатюр с батальными сценами Крымской кампании. Работа была срочная, владелец надеялся успеть отослать миниатюры на крупный аукцион и потому платил двойную цену. Александра выполнила заказ в срок и сразу отложила деньги для хозяйки – те самые деньги, которые сейчас покоились в кармане атласного халата Юлии Петровны.

* * *

– Не понравился он мне, – повторила Юлия Петровна, поднося чашку к тонким, слегка подкрашенным лиловой помадой губам. Она вообще предпочитала лилово-фиолетовую часть цветового спектра, как отметила Александра. Ее завитые волосы были совершенно неестественного цвета – раздавленной черники с молоком. Тени на увядших веках – две жирные, блестящие сиреневые полоски. Была ли это осознанная экстравагантность или механическое копирование давно ушедшей моды, но Юлия Петровна даже во дворе у мусорного контейнера появлялась при полном фиолетовом параде.

– Еще кофе? – не дожидаясь согласия Александры, хозяйка наполнила ее полупустую чашку почти до краев. – Я вижу, вижу, что вам на месте на сидится. Ну, поскучайте со мной немного!

Последние слова она произнесла жеманно, нараспев. Александра украдкой бросила взгляд на старинные напольные часы в углу у окна. Бронзовые стрелки показывали четверть восьмого. За день переулок раскалился, и сейчас, ближе к вечеру, когда жара спадала, все отдавало жар, съедая остатки свежего воздуха: каменная кладка особняков, тесно прижавшихся друг к другу, тротуары, мостовые, крыши машин. Складки тюлевых занавесок, закрывавшие проемы распахнутых окон, не шевелились. Ветра не было.

Двухэтажный особняк, в котором художница сняла мастерскую, был выстроен в середине девятнадцатого века. Первый этаж был выложен из кирпичей, а второй, где располагалась квартира Юлии Петровны, из массивного бруса. Снаружи особняк был оштукатурен и выкрашен в блекло-розовый цвет. Вдова художника не раз сообщала Александре, что раньше особняк был зеленого цвета.

– Они совершенно исказили облик переулка… – вздыхала Юлия Петровна. – Еще разрешили выстроить козырек над входом в ресторан, на углу… Там никогда не было козырька и ресторана тоже не было. Там был замечательный писчебумажный магазин. А на фасаде дома напротив была такая чудесная лепнина! Модерн… Ее должны были отреставрировать и восстановить. Но то, что получилось в результате… Весь этот крашеный пластик… Мещанство… Ужас.

Она безнадежно махнула худой рукой, мелькнувшей из складок халата, и внезапно, по своему обыкновению, сменила тему:

– В общем, я тому мужчине просто рассказала, как вас найти. Объяснила, что вход через подворотню, первый подъезд слева со двора. Надеюсь, он найдет, на втором этаже всего одна дверь, ваша. Вы не в претензии на меня?

– Ничуть, – заверила ее Александра. – Наверное, ко мне направили заказчика, или он сам меня нашел. Я перед выездом наклеила на двери старой мастерской объявление с новым адресом. А вот свой телефон для справок написать не догадалась… Боюсь, все будут беспокоить вас, ведь официально квартира три – это ваша дверь…

– Дорогая, да и не стоит писать свой телефон где попало, мало ли кто может его узнать! – воскликнула Юлия Петровна. – Сейчас столько телефонных мошенников, я только что про это читала. Если вас будут искать заказчики, я их сориентирую. Мне совсем не сложно… Кстати, как у вас дела идут? Сейчас все жалуются на кризис…

Юлия Петровна внезапно сменила покровительственный тон на вкрадчивый. Александра, прекрасно понимавшая, что хозяйка обеспокоена ее платежеспособностью, деланно улыбнулась:

– Кризис в моей сфере деятельности никак не закончится вот уже с десяток лет. В антиквариат и картины вкладываются немногие, повальное увлечение прошло. Все еще неплохо идет старинная мебель, фарфор, серебро… Был бы товар хороший. В общем, я привыкла справляться понемногу…

Хозяйка внимательно выслушала ее и удовлетворенно кивнула.

– Мужчины все одинаковые, – резко, без всякой связи с предметом разговора, заявила она, словно ставя точку в затянувшемся споре. – Им бы только сразу получить то, что они хотят. Ваш гость мог бы хоть имя свое назвать из вежливости. Все-таки я дама и вопрос задала ясно. А он просто повернулся и ушел. Хам!

Александра тоже была бы рада просто уйти, но ей пришлось допить кофе и выслушать несколько эпизодов из супружеской жизни Юлии Петровны. Наконец, с трудом закруглив разговор, Александра собралась уходить. Уже в дверях художница обернулась:

– А как выглядел человек, который меня искал?

– Интересный! – моментально ответила Юлия Петровна. – Лет сорока пяти, светлый шатен, высокий, плотного сложения. Вот такая модная борода!

Она провела ладонями по краям лица, показывая, какая именно борода у незнакомца.

– Одет прилично. Часы дорогие. Вы с ним знакомы?

Александра завела глаза к потолку передней, испещренному тонкими трещинами в штукатурке, и покачала головой:

– Что-то ничего на ум не приходит. Будем надеяться, это выгодный клиент!

Хозяйка заговорщицки подняла выщипанную бровь:

– Или поклонник!

Александра шутливо отмахнулась.

* * *

Она вышла в переулок, свернула в подворотню, пересекла маленький внутренний двор причудливой трапециевидной формы, образованный задними стенами четырех особняков, выходящих фасадами сразу в три переулка. В центре двора стояли контейнеры для мусора, вокруг которых вечно толклись голуби. Когда Александра проходила мимо, птицы разом вспорхнули, оглушительно захлопав крыльями, поднимая в жарком неподвижном воздухе удушливую волну запахов, среди которых остро выделялись ноты гниющих фруктов и бензина.

На черной лестнице было прохладно. Александра поднялась к себе на второй этаж, отперла дверь старым массивным ключом. Отсюда она попала прямо в кухню – просторное помещение с двумя узкими окнами, с примыкающими к ней ванной и туалетом. Стены здесь были выкрашены синей краской, изрядно облупившейся. Окна кухни выходили во двор, Александра никогда их не открывала из-за специфических ароматов, доносящихся снаружи.

Художница заперла дверь на черную лестницу, прошла в ванную. Засучила рукава джинсовой рубашки и тщательно вымыла руки с мылом до локтя, как хирург. С наслаждением ополоснула холодной водой разгоревшееся лицо. Поставила на плиту кастрюльку с водой. Ужин обещал быть непритязательным – обычно она варила пару яиц всмятку или сосиски, подсушивала на сковороде ломоть хлеба. Взяв из миски на столе яблоко, Александра вонзила зубы в теплую медовую мякоть, неожиданно пахнущую дыней. Сбросив мокасины, босиком прошла в жилую комнату, служившую ей и мастерской, и спальней.

Эта комната была точным близнецом комнаты Юлии Петровны – два окна, выходящие в тот же переулок, серые от пыли лепные карнизы и розетки на потолке, истоптанный дубовый паркет. Правда, мебели здесь почти не было – большую часть обстановки убрали по просьбе Александры, когда она заселялась. Юлия Петровна недоумевала, отчего жиличка отказывается от зеркального платяного шкафа, огромного трюмо и массивного обеденного стола на шести львиных лапах с вызолоченными когтями. Всю эту роскошь некуда было деть, и мебель была при посредничестве Александры продана перекупщикам. Здесь появился большой рабочий стол, испачканный красками и исписанный автографами друзей художницы, оставлявшими здесь свои телефоны. В углу за ширмой устроилась кушетка, на которой спала Александра. Несколько стеллажей, которые удалось починить и укрепить с помощью железных уголков, также последовали за хозяйкой из старой мастерской. Повсюду теснились коробки и узлы, бесчисленные, набитые нужными и бесполезными мелочами и просто хламом, случайно упакованным в последний момент. Александра каждый день собиралась взяться за сортировку вещей, но падала духом, взглянув на первую же коробку. Всегда находилась какая-то срочная работа, заказ, который нужно было выполнить, чтобы залатать дыру в бюджете.

Вот и сегодня Александра вернулась домой не с пустыми руками. В сумке лежал небольшой натюрморт, упакованный в несколько слоев пузырчатой пленки. Она придвинула к столу плетеное кресло, вытащила картину и освободила ее от упаковки. Уселась, включила лампу на кронштейне, наклонила металлический абажур так, что свет падал на полотно. Некоторое время Александра рассматривала красочный слой, оценивая потери, рассчитывая, сколько времени уйдет на реставрацию.

– Два-три дня, – со вздохом произнесла она. Ее голос странно прозвучал в закупоренной тишине комнаты, показался чужим, незнакомым. Александра выключила лампу, встала, подошла к окну, отворила его настежь. Ей в лицо дохнуло жаром. В этот вечерний час в переулке было на удивление тихо и безлюдно. Рядом, через две-три улицы, шумели бульвары, машины стояли на светофорах в вечерних пробках, по тротуарам двигалась толпа – люди спешили с работы, спешили развлекаться, спешили просто так, потому что торопились все вокруг. Но здесь было так тихо, что Александра слышала, как на кровельном железе крыши топчутся голуби.

«Два-три дня работы, а потом опять бегать по всей Москве в поисках случайного заказа…» Александра вернулась на кухню, заглянула в кастрюльку, осторожно всыпала туда две столовые ложки молотого кофе, размешала и выключила газ. Открыла пожелтевший от старости хозяйский холодильник и тут же захлопнула дверцу. Она так устала, что не хотелось даже думать о еде. Тем более, этим вечером художница была приглашена на небольшую закрытую выставку, где планировался фуршет. Устроители просили прибыть к девяти.

«Там и перехвачу что-нибудь… А работать я сегодня все равно не смогу…» Александра зашла в ванную комнату, сбросила одежду, встала под душ. Под самым потолком ванной было прорезано небольшое окошко, с наглухо вделанным стеклом, замазанным белой краской. В тех местах, где краска облезла, виднелись фрагменты бледного вечернего неба.

Когда она вышла из ванной, кофе успел настояться. Александра нацедила большую кружку через ситечко и вернулась к рабочему столу, на котором лежал натюрморт. Ей все меньше хотелось куда-то идти, снова одеваться, ехать в метро, произносить любезные слова, улыбаться людям, имен которых она даже не помнила. Она бы с радостью осталась дома, но на выставке собирался появиться крупный коллекционер, встречи с которым Александра давно добивалась. Собственно, из-за него она и приняла приглашение.

За стеной, в той половине квартиры, где обитала Юлия Петровна, раздался мелодичный перезвон – это отбивали время огромные напольные часы. Александра сосчитала удары: «Восемь. Пора собираться!»

Она замешкалась, отвечая на телефонный звонок. Звонила ее новая приятельница, с которой художница познакомилась несколько месяцев назад на аукционе, который ей пришлось курировать. Женщины встретились тогда как противники, но вскоре стали союзницами, а затем и подружились. Марина Алешина считалась крупнейшим авторитетом в среде коллекционеров, собирающих органические материалы[1] – янтарь, жемчуг, кораллы. И она была практически единственным крупным специалистом, способным провести безошибочную оценку редких пластиков – бакелита, люцита, фенолформальдегидных смол, давно снятых с производства. Профессиональный химик-органик и коллекционер с холодной головой, который покупает, чтобы выгодно перепродать, Алешина процветала. Успешная, финансово обеспеченная, абсолютно уверенная в себе – в каком-то смысле она являлась полной противоположностью Александры. Художница часто подшучивала над этим.

– Если бы у меня был комплекс неполноценности, – говорила она, встречая новую подругу, – ты бы меня доконала! Подумать только, мы ровесницы, обе начинали примерно в одно и то же время, обе с нуля… И вот ты – королева янтаря и пластиков, штучный эксперт, а я… Я одна из многих охотников за натюрмортами. Поневоле подумаешь, что однажды свернула не туда…

– Зато у тебя слава самого честного продавца и эксперта! – отвечала Марина Алешина, и в углах ее подкрашенного рта появлялись ироничные ямочки. – Да и натюрморты ничем не плохи. Были бы клиенты. Сейчас и у меня с ними туго.

* * *

Этим вечером Алешина позвонила, чтобы уточнить, придет ли Александра на выставку.

– Маневич будет точно, – сообщила Алешина заговорщицким тоном. – Он не хотел ехать, но я его уломала. Давно ему о тебе твержу. Так что познакомитесь наконец.

– Спасибо тебе… – художница бегло взглянула в зеркало, прижимая к уху трубку. Взяла щетку, причесала волосы, еще влажные после душа. Взъерошила их. – Я очень рассчитываю на Маневича.

– Хладнокровнее, дорогая! – посоветовала Алешина. – Он не так просто расстается с деньгами. Но и пустых обещаний не дает. С ним можно иметь дело! И кстати, Маневич очень интересный мужчина!

Художница расхохоталась и, встретившись взглядом со своим отражением, вновь провела пальцами по растрепавшейся челке:

– Ну, тогда он в большой опасности!

* * *

Александра опоздала, как и следовало ожидать: пришлось ехать в метро с двумя пересадками, а час пик только заканчивался. Такси было брать бессмысленно – центр превратился в сплошную пробку. Александра кусала губы, поглядывая на часы, пока переполненный эскалатор поднимался к выходу со станции. «А если Маневич уже ушел? Такие звезды обычно не задерживаются надолго, мелькнут – и нет их!»

Но коллекционер приехал незадолго до ее появления, также с опозданием. Марина Алешина бросилась навстречу вошедшей подруге и горячо зашептала, оглядываясь по сторонам и не забывая рассылать любезные улыбки:

– Я ему уже много рассказывала о тебе, он как-то обмолвился, что очень нужен посредник. С тех пор его и обрабатываю. Теперь все зависит от тебя, постарайся понравиться. Мне удалось вытянуть из него только, что он хочет инкогнито продать часть своего собрания. Причина неизвестна. Эта информация пока только у меня.

Александра обвела взглядом выставочный зал:

– Где он? Когда ты нас представишь?

– Да прямо сейчас, – шептала Алешина. – Вон Маневич, вон тот! Высокий, интересный, седой, разговаривает с маленьким, рыжим…

– Маленький рыжий – это Эмиль, – невольно улыбнулась Александра. – Сто лет его не видела.

Эмиль (фамилии его никто не знал) имел редкую специализацию. Он торговал старинными тканями, кусками и в отрезах. У него закупались модельеры и театры. Эмиль имел репутацию чудака – в его шоу-руме, устроенном прямо на квартире, всегда толклось около двадцати кошек. Он подбирал их на улице, отмывал, платил за лечение и стерилизацию и пытался пристроить. Но так как кошек брали редко, большинство животных оставалось у своего спасителя. Кошки чувствовали себя вольготно. Они дремали на свертках, на полках, на стопках старинных бархатных ковров. У всех были подстрижены когти, так что ущерба товару не было, а так как все были стерильны, то не было и запаха. И хотя квартира Эмиля, расположенная на Сретенском бульваре, была большой, все кошки почему-то пытались проникнуть именно в ту комнату, где хранился и демонстрировался товар. Возможно, животных привлекали запахи старых тканей. Выманить оттуда кошек было невозможно.

Александра не могла сказать, что они с Эмилем дружат, но во всяком случае, она симпатизировала этому человеку, а он тепло относился к ней. Как-то, во время большого кризиса, он даже занял Александре крупную сумму, необходимую для закупки материала для работы. Деньги предложил он сам. Вернуть долг удалось не скоро. В ответ на извинения художницы маленький чудак только отмахивался.

– Всегда к твоим услугам, – сказал он на прощанье. Не виделись они после этого года четыре, хотя жили неподалеку друг от друга.

… Алешина цепко обвела взглядом Эмиля. Судя по ее пренебрежительной усмешке, он не произвел выгодного впечатления. Александра тем временем рассматривала знаменитого Маневича.

Иван Алексеевич Маневич по праву считался легендой московского круга коллекционеров. Начало своей знаменитой коллекции он положил еще в восьмидесятых, во время первых финансовых бурь, когда люди в панике продавали за бесценок фамильные сокровища. Как все крупные собиратели картин и антиквариата, он был совершенно беспринципен. «Маневич великолепно лжет», – услышала как-то о нем Александра. По слухам, он умел так очаровать и заговорить растерявшуюся старушку, что та готова была отдать ему картину даром. Им восхищались, его ненавидели, а он не обращал внимания ни на что, кроме своей цели – коллекции. Маневич с легкостью перешагивал через амбиции конкурентов, дружил с представителями закона, платил налоги. Он следил за своим здоровьем, играл в большой теннис, считался примерным семьянином, всю жизнь состоял в одном браке, у него было трое детей. За ним не числилось ни единого скандала.

Александра видела эту знаменитость впервые и должна была признать, что Маневич выглядит очень достойно, под стать своей репутации. Подтянутый, спокойный, он держался свободно и непринужденно, словно зашел на выставку не по делу, а развеяться. Одет он был в спортивном стиле – тонкий джемпер, брюки «карго» с карманами на бедрах, мокасины. Маневич улыбался углами рта, выслушивая Эмиля, который что-то ему втолковывал, размеренно помахивая перед лицом коротенькими руками, будто отгоняя комаров. Сильно полысевший лоб маленького торговца тканями блестел от испарины.

– Эмиль твой, похоже, болтун, – не выдержала, наконец, Алешина. – Так мы час прождем. Пойдем, я тебя представлю Ивану Алексеевичу.

Александра волновалась, и когда ее представили знаменитому коллекционеру, протянутую сухую крепкую ладонь пожала едва-едва, стараясь улыбаться как можно естественнее.

– Очень рад, – сказал Маневич. – Марина мне о вас рассказывала настоящие чудеса.

Эмиль, увидев старую знакомую, неподдельно обрадовался и заворковал своим мягким грудным голосом:

– Саша, ты?! А я почему-то думал, что ты в Нидерланды уехала!

– Почему?! – рассмеялась Александра.

– А кто-то мне говорил. Не уехала? И прекрасно! Что поделываешь?

– Да все то же, – отвечала Александра, – реставрирую… Перепродаю…

– И у меня по-старому, – кивнул Эмиль. – Лучшие новости – отсутствие новостей. В наше время особенно. Ну, я вам мешать не буду, побежал!

И действительно, побежал, смешной семенящей рысцой, на другой конец выставочного зала. Собственно, зал представлял собой большой чердак в старинном особняке. Еще в девяностых его выкупили, отремонтировали и с тех пор сдавали для самых разных целей, от обучающих курсов до торговых выставок. В последние годы это помещение на постоянной основе арендовал хозяин арт-салона, проводивший здесь вернисажи, аукционы и благотворительные вечера. Именно к нему и направлялся Эмиль.

Маневич тем временем негромко расспрашивал о чем-то Алешину. Александра делала вид, что не слушает, но до нее долетали обрывки фраз. Речь шла о каком-то общем знакомом, который купил картину в кредит и пропал с горизонта. Алешина улыбалась, словно речь шла о чем-то очень приятном. Внезапно она обратилась к заскучавшей Александре:

– Ну, я вас оставлю, дела постороннего глаза не любят. Надеюсь, вы придете к согласию.

И, обняв ошеломленную Александру за плечи, весело сообщила Маневичу:

– Это самый честный посредник во всей Москве, ручаюсь! Ну, вы и сами слышали, наверное! Лучше я для вас никого не найду, даже искать не стану!

Окончательно смутив художницу, Алешина пропала в толпе гостей, которая становилась все гуще и пестрее. Народу собралось явно больше, чем предполагал хозяин галереи. Открытые настежь чердачные маленькие окна не спасали от духоты. По залу прошел охранник, закрыл все окна, включил кондиционеры. Над головами собравшихся медленно потекли прохладные струи воздуха. Маневич обратился к Александре:

– Я и правда, о вас уже слышал, и не только от Марины. Вот встречать не доводилось. Вы постоянно живете в Москве?

Получив утвердительный ответ, он неторопливо проговорил:

– Я тоже редко выезжаю. Не люблю перемен. Если бы вы знали, сколько прекрасных возможностей я упустил из-за этого! Ну, что же, к делу. Марина в общих чертах рассказала, что мне требуется?

– В самых общих чертах, – осторожно ответила Александра. – Можно сказать, я ничего и не знаю.

Маневич удовлетворенно кивнул:

– Иначе и быть не могло, Марина сама не в курсе дела. Знаете… – он обвел взглядом переполненный зал, брезгливо дернул углом рта. – Здесь неудобно, становится шумно. Да и смотреть нечего, выставка ничтожная. Рекламу хозяева делать умеют, ничего не скажешь. Я предлагаю уйти и все обсудить в спокойной обстановке.

– С радостью! – Александра сглотнула комок, застрявший в горле от волнения.

– И прекрасно, – Маневич оттянул вверх рукав джемпера и посмотрел на часы: очень скромные, старомодные, на потертом кожаном ремешке. Похожие часы носил отец Александры – ему еще в советское время подарили их на юбилей в НИИ, где он всю жизнь проработал инженером. Часы все еще исправно служили. – Где вы живете?

– В районе Чистых Прудов, – ответила Александра.

– Если не возражаете, поедем к вам.

Встретив удивленный взгляд художницы, Маневич улыбнулся – в своей манере, лишь уголками губ.

– В ресторане мы еще найдем случай посидеть, надеюсь. А сейчас мне не хотелось бы разговаривать в публичном месте, – пояснил он. – Ко мне ехать неудобно, младшие дети рано ложатся, да и собака будет лаять. Марина говорила, что вы живете одна. Так и есть? Мы никого не побеспокоим?

Александра кивнула и подтвердила:

– Решительно никого.

– Надеюсь, я вас не очень шокирую тем, что набиваюсь в гости? – осведомился мужчина шутливым тоном.

И тут, встретив взгляд его черных миндалевидных глаз, непроницаемо черных, как у египетской раскрашенной статуи, Александра больше почувствовала, чем поняла, что Маневич боится. Кого или чего, она даже предположить не могла, но из этих глаз на нее глянула ночь, наполненная страхом. Это длилось один миг. Маневич сморгнул, словно опустил жалюзи, а когда вновь поднял веки, вновь стал светским, спокойным, уверенным в себе человеком.

– Ничуть, – ответила Александра. Ей начинало казаться, что это впечатление было иллюзией. Такой человек, как Маневич, не мог и не должен был ничего бояться. – Я буду очень рада. Правда, ничего, кроме чашки кофе, предложить не смогу, быт у меня…

Она развела руками, безмолвно заканчивая фразу. Маневич сделал отрицательный жест:

– Я после шести ничего не ем. Я удобный гость!

Он засмеялся, показывая великолепные, в меру отбеленные зубы. Его черные неподвижные глаза не смеялись. Этот безупречный человек, выверенный, как надежные часы, начинал казаться Александре странным. А она любила странных людей.

– Так едем, – решительно сказал Маневич. – Только давайте так. Я уйду сейчас, а вы – минут через двадцать. Не хочу, чтобы говорили, что мы ушли вместе. Подойдите к фуршету, хозяин сегодня постарался. Сами знаете, качество выставки всегда пытаются компенсировать угощением.

– Как правило, – согласилась художница. – Я выйду через двадцать минут.

– Машина стоит метрах в двадцати от дома.

И Маневич отвернулся от нее с таким видом, словно окончил светский, ни к чему не обязывающий разговор. Он направился к хозяину галереи, суетливому лысому господину в дорогом блестящем костюме. Тот беспрестанно вытирал носовым платком щеки и шею. Говорили, что его галерея на грани разорения.

– Выставка ужасная.

Александра вздрогнула, услышав за спиной голос подруги. Марина Алешина подошла неслышно, несмотря на свои неизменные высокие каблуки. Она безупречно владела этим редкостным искусством.

– Вот что бывает, когда торговец морожеными курами решает стать галеристом, – безжалостно продолжала Алешина, следя взглядом за лысым господином. – Ты ведь слышала? У него была куриная ферма в Подмосковье, магазины по всей области, зарабатывал бешеные деньги. И вот, пожалуйста, решил стать новым Медичи. Меценатством занялся. И привет. Я точно знаю, что за аренду помещения не плачено уже три месяца. А на столе хамон, тартинки с икрой и шампанское, триста евро бутылка. Идем, насладимся. Это какой-то последний день Помеи!

Маневич, коротко переговорив с хозяином галереи, ушел, больше ни с кем не попрощавшись. И хотя в зале было много народу, сразу сделалось как-то пусто – во всяком случае, такое ощущение появилось у Александры. Алешина проводила знаменитого коллекционера взглядом до самой двери, а затем вонзила острые крупные зубы в тартинку с икрой.

– Ешь, не стесняйся, пользуйся, – настойчиво угощала она подругу. – Сюда все за этим и пришли – перекусить. Интересно, сколько он еще протянет?

Она задумчиво смотрела на хозяина галереи. Тот сохранял оживленный радушный вид, но пускал в дело носовой платок все чаще и чаще. Его лысина жирно блестела, отражая белый свет лампионов.

– Если будет выставлять подобные картины и закатывать такие фуршеты, то недолго, думаю, – в тон ей ответила Александра, выбирая себе бутерброд.

– Да я не про него! – отмахнулась половинкой тартинки Алешина. – Я про Маневича.

Александра подняла брови:

– Маневич разоряется?

– Информации – ноль. Ты ведь знаешь, он все эти годы умудрялся обходиться без скандалов. Чист, как первый снег. И все же есть у меня предчувствие… А я в таких делах не ошибаюсь! Эта его внезапная тайная распродажа… Зачем ему так срочно понадобились деньги?

Александра молчала, и Алешина понимающе кивнула:

– Да, ты теперь будешь на него работать и ни слова мне не скажешь. И правильно. Главное, учти: он, по всей вероятности, сейчас в сложном положении. Я ничего не знаю, но чувствую. Это значит, что ты можешь крупно заработать на этом деле. Не упускай шанс.

Александра взглянула на часы с сапфировым циферблатом, красовавшиеся на тонком запястье Алешиной.

– Я пойду, пожалуй, – сказала она, кладя бутерброд обратно на тарелку. Аппетит у нее пропал. – Не хочу возвращаться поздно.

– Ну, пока… – протянула Алешина. – Не забывай, что я тебе сказала. Это уникальный случай по нынешним временам. Сейчас нигде денег нет. Если поладите, не пожалеешь.

– Надеюсь, что и он не пожалеет, – Александра передернула плечами, кондиционеры работали уже в полную мощь, в зале становилось холодно. – Спасибо тебе! Мне пора.

Уже на выходе ее перехватил Эмиль, он выглядел огорченным:

– Как, уже уходишь? Опять сто лет тебя не увижу!

– Ну почему сто лет? – улыбнулась Александра. – Приходи запросто в гости, на кофе. Я переехала, запиши новый адрес.

Эмиль похлопал себя по карманам пиджака, не нашел ни клочка бумаги и записал адрес Александры на салфетке, взятой со стола.

– Телефон у тебя прежний? Я звякну и загляну, если буду ехать мимо. Все дела в последнее время, дела… Вздохнуть некогда, не то, что в гости… Замучился!

– Дела – это прекрасно, – Александра переступила порог и помахала Эмилю уже с лестничной площадки. – Не сглазить бы… Дела – это, по нынешним временам, настоящая редкость!

Глава 2

Она почти бегом слетела с лестницы, выбежала на тротуар, разом окунувшись в духоту наступающей августовской ночи. Раскаленный за день асфальт остывал, безветрие остро пахло выхлопными газами и бензином. Переулок был забит припаркованным машинами. Одна из них несколько раз помигала фарами и медленно принялась выезжать на середину мостовой. Александра сошла с тротуара, чуть выступив из ряда машин, чтобы ее было видно.

Черный внедорожник остановился рядом с ней. Стекло со стороны водительского кресла опустилось, и Александра, к своему удивлению, увидела за рулем молодую, коротко остриженную блондинку в красной футболке. Девушка сделала пригласительный жест, указывая на заднюю дверцу:

– Садитесь! Сюда, садитесь!

Александра открыла заднюю дверцу и различила на соседнем сиденье Маневича. Свет уличного фонаря четко обрисовывал его резкий сухой профиль. В машине было темно, светилась только приборная доска.

– Садитесь же, – негромко повторил Маневич, и Александра послушно села в машину.

– Скажите точный адрес! – обернулась к ней блондинка.

Александра сказала, и девушка тихонько присвистнула:

– Одни пробки… Весь центр стоит. Час, не меньше, ехать. Пешком быстрее.

– Поезжай уже! – не без раздражения прервал ее Маневич.

До первого светофора ехали молча. Александра не могла отделаться от ощущения, что все это происходит во сне: знакомство со знаменитым коллекционером, таинственность, которой он окружил их вполне прозаическое деловое сотрудничество, машина, медленно пробиравшаяся через пробки, юная девушка за рулем… Она повторяла про себя слова Марины Алешиной: «Не упускай шанс!»

– Ксения, моя старшая дочь, – внезапно представил девушку Маневич. Машина стояла на перекрестке, пропуская плотный поток машин. Стемнело, и казалось, что по бульвару движется ало-золотая огненная лава.

– Очень приятно, – откликнулась Александра.

Девушка обернулась и вынула из уха наушник:

– Взаимно. Представляете, папа не умеет водить машину! Я сегодня вместо шофера. Наш Эдик отпросился на вечер.

– Следи за дорогой! – нервно перебил ее отец.

Ксения спокойно отвернулась, желтый свет сменился зеленым, машина тронулась с места. Маневич сидел рядом с Александрой неподвижно, скрестив руки на груди, его светлый джемпер становился то оранжевым, то зеленым, в зависимости от уличного освещения. Молчание его, по всей видимости, не тяготило, и он не считал себя обязанным развлекать спутницу разговорами. Александра также предпочитала молчать. Она рассматривала улицы за окном, огни, тени прохожих, сверкающие витрины. Шел одиннадцатый час, но всюду кипела жизнь, кафе и рестораны были заполнены. Художница любила это время суток, и если ей случалось возвращаться домой поздно, она останавливалась возле освещенных витрин и окон. Все они представлялись ей огромными картинами, сияющими в темноте, картинами живыми, загадочными, непредсказуемыми.

– Вы сейчас свободны?

Странно поставленный вопрос Маневича застал художницу врасплох. Она не сразу сообразила, что он имеет в виду, и запоздало подтвердила, что совершенно свободна, не считая мелких заказов на реставрацию.

– Это хорошо, – сказал Маневич. Он умудрялся говорить одновременно раздраженным и равнодушным тоном. – Я вам собираюсь задать много работы.

– Я люблю работу! – Александра рискнула улыбнуться. Маневич не ответил на ее улыбку и продолжал:

– Марина сказала мне, что вы хорошо умеете продавать и у вас большая клиентская база. И главное, вы не болтливы. Это важно для меня.

– Марина все сказала верно, – борясь с волнением, кивнула Александра. – Если что-то не продается в России, я сразу предложу за рубеж. А некоторые вещи лучше сразу на вывоз. Смотря что…

– До этого еще дойдем, – Маневич взглянул на часы, поморщился и обратился к дочери:

– Слушай, мы так до часу ночи будем ехать! Может, как-то переулками попробуешь?

– Я еду единственной дорогой, которая едет, – хладнокровно ответила девушка.

Маневич откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Александра, косясь на его профиль, вновь подумала, что этот человек сильно волнуется, хотя умело это скрывает. «Значит, кризис накрыл и этого титана… – ей вспомнились сомнения Марины Алешиной по поводу нынешнего благополучия Маневича. – Продажа части коллекции… Невозможно даже вообразить, что может представлять из себя эта часть!» От волнения она часто облизывала губы. Сухой кондиционированный холод остужал горевшие щеки и странным образом убаюкивал. Эта смесь нервного возбуждения и сонливости придавала поездке еще больше фантастичности. Александра чувствовала ломоту в висках. Ей казалось, что поднимается легкий жар. «Только не заболеть, – твердила она про себя. – Только не сейчас!»

– Пап, впереди две аварии и все стоит, – внезапно произнесла Ксения. Они уже с минуту не двигались, прижатые к тротуару застывшим потоком машин. – По навигатору вам до места шесть минут пешком, если пойдете напрямик через дворы. А ехать придется вокруг всего квартала, в переулок я соваться не могу, там одностороннее движение.

– Пойдем пешком! – решительно сказал Маневич.

Александра взглянула в окно, увидела знакомые дома на бульваре и воскликнула:

– Конечно, отсюда даже за три минуты можно дойти! Дворами. Я все тут знаю.

Маневич открыл дверь со своей стороны, вышел на тротуар, Александра выбралась следом за ним. Коллекционер наклонился и крикнул в салон:

– Приезжай и стой там, жди меня. Никуда не вздумай уходить!

– Ладно! – глухо донеслось из машины.

Когда Александра со своим молчаливым спутником сворачивала в переулок, она оглянулась и нашла взглядом машину на прежнем месте. Внедорожник не продвинулся и на метр. Ей показалось, что Ксения машет им с водительского места, и Александра на всякий случай махнула в ответ. Маневич не оборачивался.

Здесь, в знакомых, насквозь изученных переулках, Александра чувствовала себя увереннее. Она быстро шагала, сворачивая в подворотни, пересекая сквозные дворы, набирая известные ей коды на решетчатых калитках, перекрывающих проходы. Маневич покорно следовал за ней, не задавая вопросов, подстроившись под темп ее ходьбы. Только раз, когда они нырнули в длинную темную подворотню, пропахшую плесенью и кошками, он негромко произнес:

– Как Данте за Вергилием.

– Что? – оглянулась Александра. В темноте невозможно было различить лица идущего следом мужчины.

– Иду за вами, как Данте за Вергилием в «Божественной комедии», – пояснил Маневич, выходя вслед за художницей на свет. Во дворе, куда они попали, горел фонарь.

– Ну, я веду вас вовсе не по кругам ада, – улыбнулась Александра. Коллекционер оставался серьезным.

Они дворами вышли в переулок, где жила Александра, прямо к дому Юлии Петровны. Маневич ошеломленно оглядывался, словно безуспешно пытался узнать место.

– Еще раз во двор, и мы у меня, – сообщила Александра.

– А отлично вы устроились, – признал коллекционер, следуя за ней в подворотню. – Этот район мне всегда нравился. Случайных людей немного… Здесь по ночам тихо, наверное?

– Очень тихо! – подтвердила художница. – Если кошка бежит по улице, слышно, как топочет.

– Чудесно… Чудесно… – бормотал ей в спину коллекционер. – Я не переношу шума…

Они поднялись по черной лестнице, и Александра отперла дверь. Маневич восхитился, переступая порог:

– Как, вы во всем подъезде, на всей лестнице одна?!

– Совершенно одна, – Александра включила свет и заперла дверь. – Одна дверь на оба этажа. Мне это очень нравится. Все равно что собственный особняк в центре.

– Но это гениально придумано… – Остановившись посреди обширной запущенной кухни, Маневич оглядывался с восхищением, словно попал во дворец. Казалось, он не замечал ни облупившихся стен, ни трухлявых оконных рам, ни старой мебели.

– Могу угостить вас кофе, если желаете, – предложила Александра.

– Очень желаю, – Маневич присел к столу, наблюдая за тем, как она хлопочет, открывая шкафчик, зажигая газ, отыскивая чашки. – На этих фуршетах ничего в рот не лезет, еда вредная. Сплошные консерванты и соль. Вы следите за своим здоровьем?

Удивленная вопросом, Александра искренне рассмеялась:

– Боюсь, нет! Но на здоровье не жалуюсь…

– Это пока вы молоды, – возразил Маневич. – Подождите, однажды над этим придется задуматься. Я вот после инфаркта разом от всего отказался – от алкоголя, от вредной пищи… Вот кофе никак отменить не могу. Это моя слабость.

Александра поставила перед ним чашку, предложила сахар, молоко. Маневич отрицательно качал головой, глядя в пространство. Казалось, он вдруг перестал замечать художницу. Его взгляд принял отсутствующее выражение, как у глубоко задумавшегося человека. Художница уселась чуть поодаль от стола, поставив свою чашку на полку старого буфета с резными дверцами. Буфет из грушевого дерева волне сгодился бы на продажу, если бы не огромная трещина, змеившаяся по всему фасаду. Юлия Петровна уже несколько раз рассказывала историю, как к ее покойному мужу забрел друг, также художник, только что вышедший из психиатрической больницы. После чашки чая (в самом деле, пили чай, ничего крепче), гость спокойно встал, сходил в чулан, нашел там среди хлама топор, о наличии которого сам хозяин не подозревал… Вернулся на кухню и одним ударом расколол буфет чуть не пополам. Отнес топор в чулан и молча ушел. Муж Юлии Петровны считал, что в тот день он чудом избежал гибели.

– Все, о чем мы будем говорить с этой минуты, должно оставаться между нами, – произнес Маневич с прежним отсутствующим видом, не прикасаясь к кофе. – Марина уверяла меня в вашей скромности, но я повторяю еще раз – никакой огласки.

– Вы можете не сомневаться… – начала Александра, но мужчина продолжал, словно не слыша ее:

– Я хочу ликвидировать свою коллекцию. Все собрание.

Маневич произнес эти слова как бы между прочим, бесстрастно. О его внутреннем напряжении свидетельствовал только застывший взгляд, из которого коллекционер усилием воли изгнал все живые эмоции. Александра молча ждала продолжения. От волнения у нее слегка кружилась голова и шумело в ушах.

– Вы, вероятно, слышали кое-что о моих картинах? – спросил Маневич. Он говорил устало, невыразительным голосом. Белый, сильный свет единственной лампочки падал сверху на его загорелое лицо, придавая ему серый болезненный оттенок. Сейчас он не казался бесстрастным, благополучным обитателем Олимпа, как на выставке. Даже дорогой джемпер теперь смотрелся на нем подозрительно, как рыночная подделка. Из Маневича словно выдернули стержень, на котором держалась его самоуверенность, и он рассыпался на глазах.

– Слышала, и очень много… – осторожно призналась Александра. – И всегда мечтала познакомиться с вашим собранием. О нем рассказывают чудеса.

– Ну, особенных чудес не ждите, – мотнул головой Маневич. – Это просто приличное собрание. Довольно обширное и совершенно бессистемное. Там есть все. Передвижники, импрессионисты, фовисты, академическая живопись, новая вещественность, голландский Золотой век.

У Александры пересохло в горле. Она машинально поднесла к губам чашку и сделала глоток. Кофе привел ее в себя и разогнал звенящий туман, повисший было перед глазами, когда она представила все это богатство. Маневич монотонно продолжал:

– Скульптура ко мне попадала случайно, да я никогда и не интересовался ею. Есть несколько интересных прикладных вещей Мира искусства. Немного посуды, опять же, случайно. Это я покупал наобум, я в этом не силен. Словом, работа вам предстоит большая.

Неожиданно закончив речь, он наклонился вперед, перегнувшись через стол, и резко осведомился:

– Беретесь?

– Конечно… Это большая удача для меня… – Александра с трудом подбирала слова. – Вы оказываете мне такое доверие…

– Доверие здесь ни при чем, я вас не знаю и доверять не могу! – отмахнулся Маневич. – Но я знаю Марину, она зря никого хвалить не будет. А вас рекомендовала, и рекомендовала горячо. Даже озадачила меня немного. Никогда от нее ни в чей адрес таких лестных слов не слышал.

– Иван Алексеевич, я постараюсь оправдать эту рекомендацию… – Александра слегка задохнулась, не находя слов.

Коллекционер не ответил. Внезапно он склонил голову набок и повернулся в сторону входной двери.

– На лестнице шаги, – шепотом произнес он. – Вы ждете кого-то?

– Нет, – Александра тоже машинально перешла на шепот.

– Не открывайте.

Она не успела ничего сказать. Шаги, которые теперь различала за массивной дубовой дверью и она сама, замерли. Кто-то остановился на лестничной клетке. Затем в дверь громко постучали. Александра перевела взгляд с двери на Маневича и содрогнулась. На коллекционере лица не было. Его черные глаза расширились, нос заострился, губы сжались в нитку. На лбу и висках блестела испарина.

Стук повторился. Маневич тяжело, размеренно дышал, его тонкие ноздри раздувались и опадали. Александра неслышно поднялась со стула, коллекционер остановил ее резким жестом, подняв руку. За дверью послышалось глухое бормотание. Кто-то топтался на площадке, не собираясь, по всей видимости, уходить. «Со двора видно, что в кухне горит свет, – лихорадочно соображала Александра. – Ну и что, может, забыли выключить лампу». Ее взгляд упал на замочную скважину, старую, сквозную, через которую можно было бы отлично подглядывать за тем, что происходит на кухне… Если бы Александра не оставляла ключ в замке, запирая дверь изнутри.

«Ключ! В замке изнутри торчит ключ, это же видно, значит, я дома!» Она проследила за направлением взгляда Маневича. Он тоже смотрел на ключ в замке, и Александра могла поручиться – его терзала та же мысль, что ее.

Но нежданный гость, кем бы он ни был, оказался не очень назойлив. Он откашлялся, неразборчиво что-то произнес, чем-то пошуршал, словно потерся плечом о дверь. Затем послышались удаляющиеся шаги. Александра перевела дух. Сама она совершенно не боялась ничьих случайных визитов, ее закалило многолетнее существование в мансарде полузаброшенного особняка. А уж здесь, в обитаемом ухоженном доме, с квартирной хозяйкой за стеной, с офисами на первом этаже, где были установлены охранные системы, она и вовсе не опасалась ничего. Она испугалась, потому что испугался Маневич. На лице коллекционера застыла маска ужаса.

– Ушел, – зачем-то сказала Александра, и собственное замечание тотчас показалось ей глупым, а страх – бессмысленным.

– Извините, – Маневич провел ладонью по лицу. Когда он убрал руку, в ярком свете лампочки четко обозначились темные круги под глазами. – В последнее время нервы шалят. Надо больше спать и спортом заниматься, но все дела. Так вот. Я хотел бы сейчас же с вами договориться. Какой вы берете процент?

– Смотря по вещи, – осторожно ответила Александра. – Чем дороже вещь, тем меньше процент… Вы обозначили такой высокий уровень, что…

– Хотелось бы больше конкретики! – в голосе коллекционера зазвучали прежние, раздражительно властные ноты. – Два? Пять? Десять?

– От двух до десяти, – выдохнула Александра. – Глядя по вещи. Плюс накладные расходы, если придется ехать куда-то на показ. Билеты, отель плюс страхование вещи – это в мой гонорар не входит.

Маневич смотрел на нее в упор пристальным неприятным взглядом. Она уже сожалела о своих словах. «Сейчас он откажется, и я опять останусь с натюрмортами, – с дрожью думала она. – От пяти до десяти я брала в начале нулевых, когда моя карьера только начиналась. Тогда швырялись деньгами, сейчас все экономят. Надо было сказать – от двух до пяти!»

– Скажем, пять, – помолчав минуту, произнес Маневич.

В первый миг Александра его не поняла. Потом к ее щекам прихлынула кровь. Маневич соглашался на исключительно высокий процент, учитывая качество его легендарной коллекции. Так как она молчала, не решаясь сразу ответить, Маневич продолжал:

– Накладные расходы за мой счет. Хотя я знаю комиссионеров, которые все включают в свой гонорар. Да, и у меня есть условие. Мы с вами заключим договор, в простой письменной форме. К нему приложим список продаваемых картин и вещей. Я выплачу вам ваши пять процентов полностью только тогда, когда весь список будет закрыт. А до этого вы будете получать один процент с каждой проданной вещи. Наличными, из моих рук. Вещи должны продаваться не ниже установленной мною цены. То, что свыше – меня не волнует, это отходит вам, если сумеете продать. Все.

Воодушевление начинало оставлять Александру. Она, смутно предчувствуя некую ловушку, нахмурилась:

– Но может быть, процесс займет не один месяц… Может быть, год…

– Видите ли, – доверительно пояснил Маневич. – Вещи дорогие. Проценты внушительные. Я не хотел бы, чтобы вы бросили меня на половине дороги, получив за первую партию крупную сумму. Я хотел бы стимулировать вас таким образом, чтобы вы оставались со мной до конца.

И, едва заметно усмехнувшись, добавил:

– Кстати же, вы будете торопиться. А мне важно ликвидировать коллекцию как можно быстрее.

Александра, забывшись, покусывала нижнюю губу, выдавая свое волнение. Опомнившись, она взяла себя в руки и заметила:

– Вы – заказчик, ваши требования для меня – закон. Все зависит от объема работы… И от ваших цен. Продать много, быстро и дорого – это одно. Немного, быстро, и по умеренным ценам – иное. Мне тоже нужна конкретика.

Она позволила себе улыбнуться. Маневич оставался серьезен.

– В общих чертах мы договорились, – бросил он. – Остальное завтра. Кстати, я могу осмотреть вашу квартиру?

Это желание показалось художнице странным, но она согласилась. Маневич заглянул во все углы. Особенно его заинтересовал вид из окон комнаты. Он вглядывался в переулок, чуть ли не прижавшись носом к стеклу.

– Как тут безлюдно, – с одобрением произнес, наконец, коллекционер. – Настоящее жилье отшельника!

– О, не совсем! – покачала головой Александра. – Вот прежняя моя мастерская была действительно, хижиной отшельника. Со всеми достоинствами и недостатками.

– Где же вы раньше жили? – обернулся гость. – Марина обмолвилась, что это была необыкновенная мастерская!

– Через два переулка, ближе к Солянке. Тот дом, к сожалению, пошел под реконструкцию, – вздохнула Александра. – Я прожила там больше пятнадцати лет. Это была мастерская от Союза художников, ее получил мой покойный муж, а я унаследовала… Кто бы мог подумать, что я уеду оттуда самой последней!

Маневич слушал внимательно, и, по всей видимости, о чем-то попутно размышлял.

– И что же, теперь тот дом реконструируют? – поинтересовался он.

– Насколько я вижу, когда прохожу мимо, нет, – терпеливо ответила Александра. Про себя художница удивлялась такому пристальному интересу Маневича к деталям ее быта. – Могла бы еще на лето там остаться, как минимум. Хотя, жить было уже невозможно, да и к чему тянуть с переездом? Чтобы проснуться однажды от того, что на постель обрушилась потолочная балка?

– Вы официально сдали мастерскую Союзу художников?

Вопрос поставил Александру в тупик. Она с легкой улыбкой покачала головой:

– Я официально и не владела ею никогда… Мое имя не значилось в списках. Просто этим чердаком никто не интересовался, так я и жила там, год за годом.

– У вас остался ключ?

На секунду Александра запнулась. Теперь у нее исчезли сомнения – Маневича отчего-то очень интересовала ее прежняя мастерская. «Да и здесь все осмотрел насквозь!»

– Да, – ответила она, наконец. – Я заперла дверь, когда вывезли мои вещи. Ее можно было и открытой оставить, все равно будут ломать. Но мне не хотелось, чтобы там поселились какие-нибудь маргиналы… И потом, пусть это покажется сентиментальностью… Я бы все время чувствовала, что эта дверь открыта.

– Прекрасно, – бросил коллекционер. – Очень дальновидно.

И внезапно замолчав, Маневич склонил голову набок – эту манеру Александра уже успела у него подметить, когда он прислушивался к шагам на лестнице. Достал из набедренного кармана брюк телефон, взглянул на экран.

– Ну, не буду отнимать у вас время, – произнес он, не поднимая глаз от телефона и быстро дотрагиваясь до экрана. – Расстаемся до завтра. Договор, осмотр коллекции, последние детали – все у меня в офисе на Пятницкой. За вами утром заедет Ксения. Вы рано встаете?

– Обычно – да, – без особенного энтузиазма ответила Александра. Условия, на которых Маневич предложил сотрудничество, радужными не казались. «В коллекции могут оказаться мертвые позиции, непродаваемые вещи, кошмар посредника… Из-за пары таких позиций я могу вообще не получить полностью деньги за все остальные!» Все же, художница решила отложить споры до завтра. Интуиция подсказывала ей, что Маневич пойдет на некоторые уступки, если действительно находится в сложном положении. «Кроме того, он уже слишком мне открылся и не захочет искать кого-то еще! Вся коллекция! Все собрание! Да это пошатнет не только московский рынок…»

– Ксения заедет за вами пораньше, часов в семь, – Маневич спрятал телефон в карман. – Будьте готовы к этому времени. Ваш номер мне дала Марина, Ксения позвонит. Мне пора ехать, машина ждет. Не провожайте, не трудитесь!

Он направился на кухню и сам повернул ключ в замке, не дожидаясь, когда к двери подоспеет Александра. Не простившись, не махнув на прощанье рукой, ни разу не обернувшись, мужчина спустился по узкой лестнице, слабо освещенной горевшей на площадке второго этажа лампочкой. Внизу хлопнула тяжелая дверь, пискнула тугая пружина. Александра прошла в мастерскую, выглянула в окно и тут же увидела в переулке Маневича. Он вышел из подворотни и направлялся к своей машине, припаркованной у противоположного дома. Через несколько секунд внедорожник, мягко тронувшись с места, выехал из переулка.

Александра еще несколько минут стояла у открытого окна, слушая удивительную тишину, которую только подчеркивал отдаленный шум машин на бульваре. Квартал опустел. Ночная жизнь протекала на других улицах, словно в ином мире. Обитатели переулка, куда переехала художница, вели неспешный, размеренный образ жизни, столичная суета их не касалась. Даже ресторан на углу не создавал неудобств и шума. У Александры складывалось впечатление, что посетители туда заглядывают нечасто. Было уже за полночь. В домах по соседству светилось всего несколько окон.

«Завтра придется встать в шесть…» Александра задернула занавеску, оставив окно открытым. Включила ночник под розовым шелковым абажуром. Веселенький хозяйский абажур с цветочками и бахромой смешил художницу, привыкшую к спартанской обстановке. Умываясь, раздеваясь, разбирая постель, Александра двигалась медленно, как в полусне. Минувший день казался ей тягостно бесконечным. Она не могла сказать, что довольна переговорами с Маневичем.

«А я так рассчитывала на него… – Александра легла и выключила свет. – Завтра надо обязательно договориться о поэтапной оплате. Иначе я всех денег не увижу никогда. Пусть даже будет не пять процентов, а два-три, но сразу по продаже каждой вещи. Что это за кабала, в самом деле?»

В новой мастерской Александры никогда не бывало совершенно темно – напротив окна по ночам горел яркий фонарь, висевший на проводах, натянутых между стенами домов. Ажурные шелковые занавески винного оттенка пропускали его свет, погружая комнату в багровый сетчатый сумрак. При этом фантастическом освещении, поглощавшем все остальные краски, хорошо мечталось и засыпалось. Но сейчас, несмотря на тяжелую усталость, художница никак не могла уснуть. Она мысленно спорила с Маневичем, репетируя предстоявшие завтра утром переговоры, приводила доводы, обосновывала свои условия… И понимала, что вряд ли решится высказать знаменитому коллекционеру хотя бы часть требований. «Но ведь не может быть, что он так нагло хочет меня обмануть… Маневич известен, как добросовестный партнер. Это, по сути, единственный коллекционер, о котором никто не говорит ничего плохого. Ничего конкретного – так вернее. Одни общие слова. Ему завидуют, как не позавидовать? Надо бы посоветоваться, но с кем? Если Маневич узнает, что я проговорилась о деталях контракта, он меня больше видеть не захочет. Разве что, не называя имен…»

Внезапно перед ней возник Эмиль – добродушный, улыбающийся, с толстой полосатой кошкой на руках. Эмиль что-то настойчиво втолковывал Александре, она прислушивалась к его невнятным словам сквозь пелену подступающего сонного тумана. Потом багровая темнота сгустилась и поглотила последние мысли и образы. Александра спала.

* * *

Ее разбудил жужжащий на прикроватной тумбочке телефон – еще на выставке Александра поставила его на беззвучный режим и не переключила обратно. Спросонья, впотьмах, она схватила трубку и прижала к уху.

– Саша? – осведомился мужской голос.

– Да, это я, – хрипло ответила Александра. Торопливо взглянув на экран, она убедилась, что этого абонента в телефонной книге нет. – Слушаю.

Она села, включила ночник. Ее взгляд упал на часы – огромный старый будильник, имущество хозяйки. «Половина пятого?!»

– Саша, извини, что звоню в такое время, – продолжал мужчина. Особой вины, впрочем, в его голосе не ощущалось. – Просто сейчас я в аэропорту, сажусь в самолет, отключаю телефон. С трудом твой номер достал, в последнюю минуту. Я ведь всех о тебе спрашивал как о Мордвиновой. А ты давно уже Корзухина, оказывается. Это Игнат. Игнат Темрюков.

– Игнат… Темрюков… – пробормотала Александра, пытаясь спросонья нащупать в памяти нечто ускользающее, смутное. – Извините, не припоминаю.

– Еще и на «вы» перешла, – с упреком заметил собеседник. – Игнат, ну? Мы вместе в Питере учились, в Репинке. Игнат с архитектурного.

Она вспомнила немедленно, не успел собеседник закончить фразу. Игнат Темрюков словно материализовался перед ней в полумраке комнаты, такой, каким он был в те далекие годы – высокий худой парень, смуглый, скуластый, с вьющимися черными волосами до плеч, с вечно смеющимся лягушачьим ртом и веселыми голубыми глазами. Девчонки влюблялись в него, даже больше за легкий характер, чем за яркую внешность. Игнат уверял, что он потомок древнего княжеского рода, что его предки, выходцы с Кавказа, служили русским царям еще до Петра Великого, и, может быть, парень даже не врал. Он умудрялся крутить по два-три романа одновременно, ничего ни от кого не скрывать и ни с кем не ссориться. Более того – его пассии дружили. Александра была одной из тех немногих студенток, кто не поддался на его мимолетные ухаживания. Игнат после ее отказа расстроился не больше, чем расстроился бы в подобных обстоятельствах мотылек, порхающий по летнему лугу, где полно других, более отзывчивых мотыльков.

– Игнат! – воскликнула она, окончательно проснувшись. – Сколько же лет прошло…

– Очень много, Саша, но речь не об этом. У меня к тебе деловое предложение, по твоей специальности. Я, когда вник в суть дела, сразу о тебе вспомнил. Можно неплохо заработать. Интересно?

– Очень интересно, – искренне ответила Александра. – Говори!

– Да некогда говорить, вот беда, – теперь в его голосе звучало искреннее огорчение. – Я уже по «рукаву» в самолет иду. Давай перезвоню через несколько часов, из Вильнюса. Есть у тебя электронная почта, надеюсь? Быстренько скинь мне на этот номер.

В трубке то и дело возникали посторонние шумы: громкие голоса, стук. Александра досадливо морщилась.

– Ты из Москвы никуда в ближайшее время не уезжаешь? – внезапно ясно и отчетливо спросил Игнат. Помехи разом исчезли.

– Никуда. Ты-то когда вернешься? – торопливо спросила она. – Ты не в Москве живешь?

– В Питере и в Вильнюсе, пополам-напополам, у вас я проездом, на днях опять буду в Москве, – Игнат слегка задыхался. – Слушай, я чемодан тащу, неудобно говорить… Давай сяду, и перезвоню.

Он отключился. Александра ждала несколько минут, но телефон молчал. Она встала с измятой постели, выпила воды – графин всегда стоял на рабочем столе. Александра сохранила номер Игната в записной книжке, поколебалась – не попробовать ли перезвонить? Решила, что звонок может быть некстати. Отправила сообщение с адресом своей электронной почты. Ответа не было. Стрелки на будильнике приближались к пяти. «Нелепая ситуация, спать хочется, и сна уже нет!»

У нее было ощущение, что вчерашний день продолжается без всякого перерыва на сон – все тело пронизала томительная усталость, в висках бился пульс. Ей вспомнились нравоучения Маневича по поводу здоровья. «Конечно, когда у человека денег куры не клюют, он боится за свое здоровье… И вообще, всего боится. Это нищим бояться нечего…» Ее неприятно поразил вчерашний ужас в глазах Маневича при стуке в дверь, его побелевшее лицо. «Он живет в страхе. Как это не попросил меня до машины его проводить, не понимаю. Вдруг осмелел… Никто меня не убедит в том, что его дела хороши. Ликвидация коллекции… Атмосфера полной тайны. Возможно, Маневич собирается превратить все в деньги и уехать. Тогда сомнительно, что он расплатится со мной в конце концов…»

Александра с досадой взглянула на будильник, погасила ночник, улеглась в постель. Близился рассвет. Фонарь в переулке погас ровно в пять утра, малиновые шторы, лишившись внешней подсветки, разом потемнели. С улицы в комнату не проникало ни звука – даже бульвары еще спали. Пытаясь погрузиться в дрему, художница пыталась припомнить лица своих сокурсников по Академии художеств. Они проплывали под ее закрытыми веками, смутные, полустертые, словно монеты, долго бывшие в обращении. Яснее всего она видела Игната Темрюкова. «Он казался вечным мальчишкой, такие и с возрастом не меняются… Какой он сейчас?» Александра не слишком рассчитывала на то, что он действительно предложит ей выгодную работу. Голословные заманчивые обещания она слышала слишком часто. Стоило подумать о работе, как перед ней, решительно оттесняя сокурсников, появлялся Маневич, и Александра, пытаясь выгадать себе еще час сна, гнала этот образ прочь. Она пыталась думать об Игнате. «Какая-то некрасивая история была с ним связана, какой-то скандал, который замяли… Что-то с дипломом…» Воспоминания хаотично роились, как пылинки в солнечном луче. «Кажется, он так и не закончил Репу, взял академический год. Говорили, что вовсе не по состоянию здоровья, а чтобы замять скандал. А, точно! Игнат представил чужой дипломный проект вместо своего!»

Александра даже открыла глаза, так ярко сверкнуло в ее памяти солнце того апрельского дня, когда она в последний раз видела Игната. Они тогда столкнулись случайно, на лестнице, ведущей во внутренний двор Академии. Здесь обычно курили студенты.

… Игнат стоял, картинно облокотившись на желтоватый мраморный подоконник, изъеденный временем. Солнце освещало его сзади, оставляя черты лица в легкой полутени. Он был живописен, как всегда – Александра оценивала его внешность не женским взглядом, а взглядом художника, и не раз говорила Игнату, что он очень напоминает ей портрет князя Феликса Юсупова работы Серова. Приветствуя хорошую знакомую с отделения живописи, архитектор салютовал ей:

– Вот кого рад видеть, так это тебя! Все остальные осточертели.

– Что случилось? – осведомилась Александра, бросая на подоконник потрепанную огромную сумку, набитую, как всегда, книгами. Она только что вышла из библиотеки. Приближались госэкзамены.

– Да ничего особенного, – Игнат брезгливо сомкнул губы, выпуская тонкую струйку дыма, лиловую в солнечном потоке, щедро лившемся в незашторенное высокое окно. – Глупая история. Беру академку.

– Как?! – изумилась Александра. – Ты ведь уже сдал мастеру диплом?! Все одобрено? У тебя защита через неделю!

– Да этот диплом… Не такой, какой надо, – неохотно бросил Игнат. – Лучше в следующем году сдам. Если будет желание.

Он перевел разговор на другую тему, они расстались через несколько минут, и больше Александра его не встречала. До нее дошли слухи, что Игнат представил мастеру чужой диплом, который защищался в Академии несколько лет назад. Сперва работа ни в ком не вызвала подозрений, но, на беду, диплом попался на глаза одному из профессоров, бывших на той, давней защите. Разразился страшный скандал. Игнат даже не отпирался и признал, что выдал чужую работу за свою. Естественным образом встал вопрос о его отчислении, но дело кончилось тем, что за даровитого, но безалаберного студента заступились и отправили его в академический отпуск. Это было неслыханно мягкое наказание за подобный проступок. Игнату все всегда сходило с рук – и академическая неуспеваемость, и невероятная путаница в личной жизни. Парень обладал драгоценным талантом вызывать к себе симпатию и умел пользоваться этим даром, не становясь при этом ни циничным, ни жестоким. Его любили все, а может быть, никто. У Игната была странная особенность – стоило ему скрыться с глаз, о нем тотчас все забывали, как забыла о нем Александра.

Вспоминая давние времена, Александра лежала с открытыми глазами, следя за тем, как высветляется сумрак мастерской. По улице проезжали первые машины одна за другой. Штора надулась и опала – это был единственный порыв ветра за всю долгую душную ночь.

Александра встала, досадуя на звонок Игната, на свою бессонницу, сама не зная, на кого и на что еще. Чтобы не терять времени, она решила поработать над натюрмортом. Отправилась на кухню и сварила кофе. Приготовила все необходимое на рабочем столе: банки с растворителем, ватные тампоны для снятия лака, перчатки. Включила сильную лампу, установила картину в станке, сдвинула планки, плотно прижавшие подрамник со всех сторон. Поискала взглядом футляр с очками. С некоторых пор Александра стала пользоваться ими для тонкой работы или чтения. Безупречное зрение, которым она всегда гордилась, начинало ее подводить.

«Не было ни гроша, да вдруг алтын, – думала Александра, берясь за работу. – Теперь у меня целых три предложения. Маневич, Игнат и еще какой-то мужчина с модной бородой, который вчера меня искал. И при этом не факт, что получится хоть где-нибудь заработать…»

Постепенно она погрузилась в процесс, привычный и монотонный. Расчищая картину от слоев старого пожелтевшего лака, Александра забыла о времени. Наконец, она откинулась на спинку стула и потянулась, широко разведя затекшие руки в перчатках. Сорвала перчатки, бросила их в корзину, туда же смела испачканные старым лаком ватные комки, завязала пакет. Подошла к окну и отдернула штору. Совсем рассвело. Переулок уже зажил своей неспешной жизнью, вдоль тротуаров рядами выстроились машины, появились прохожие. В распахнутом окне дома напротив, на уровне окна Александры, сидел откормленный полосатый кот. Он начал было намывать себе шерсть на животе, но вдруг застыл, словно пораженный видом Александры, и не сводил с нее глаз.

На столе зазвонил телефон. Александра поспешно схватила его. Номер был незнакомый.

– Я буду у вас под окнами через пять минут, – сказал молодой женский голос. – Подниматься не хочу, сразу поедем, везде пробки. Это Ксения.

– Да, конечно, я готова, – Александра бросила взгляд на часы. Было без десяти семь. – Сейчас спущусь.

* * *

… Едва она уселась в машину – на этот раз Ксения предложила Александре место рядом с собой, девушка протянула ей горячий бумажный стаканчик с кофе и хрустящий коричневый пакет. От пакета исходил пьянящий аромат ванили и теплой сдобы.

– Это плюшка, – сообщила Ксения. – Только что в круглосуточной кондитерской купила, на Мясницкой. Ешьте, она вкусная! Я уже две съела.

Свежее розовое лицо девушки, чуть тронутое загаром, сияло добродушием и безмятежностью. Черные глаза, очень похожие на глаза Маневича, смеялись. На девушке были короткие джинсовые шорты, кеды на босу ногу и простая белая майка без рукавов. Это была здоровая, уверенная в своих силах юность. «Я такой в ее годы не была, – подумала Александра. – В свои восемнадцать лет я во всем сомневалась, прежде всего, в себе самой. И поводов улыбаться у меня было маловато…»

– У Эдика опять отгул, – сообщила Ксения, разворачиваясь и переулками выезжая на бульвар. – А у меня все равно каникулы, почему бы не подработать?

Александра бросила на нее вопросительный взгляд, и девушка пояснила:

– Да, папа мне платит, когда я его вожу. За просто так карманные деньги нам не полагаются. Папа считает, что деньги – зло. Представляете?! Да вы ешьте плюшку, остынет!

Александра еще раз поблагодарила, осторожно отпила кофе через отверстие в крышке, с помощью салфетки извлекла из пакета теплую плюшку, посыпанную сахарной пудрой. Это проявление заботы оказалось очень кстати – художница не успела позавтракать. Машина ехала в сторону Садового кольца.

– Вы не были у папы на Пятницкой? – спросила Ксения, подождав, когда Александра закончит есть и скомкает пустой пакет. – Влажные салфетки в бардачке, возьмите. Нет, не были? У него там целая галерея на втором этаже. Он туда никого не пускает. Даже меня пустил всего один раз!

Ксения рассмеялась, словно предлагая оценить комичность ситуации:

– Папе нравится просто иметь все эти картины, понимаете? Как Плюшкину нравилось просто что-то иметь. «Мертвые души» – моя любимая книга. А ваша?

– Я так сразу не сумею сказать, – невольно улыбнулась Александра. – Но наверняка не «Мертвые души».

Рядом с Ксенией она чувствовала себя легко и свободно, несмотря на то, что совсем не знала эту девушку. Та подкупала своей открытостью и простотой в обращении.

– Знаете, я рада, что папа решил продать коллекцию, – после долгой паузы продолжала Ксения. – Это же мертвый капитал. И потом, папа совсем не разбирается в искусстве. В ценах – да, а в живописи – нет. Вы сами убедитесь. Для него это даже не хобби. Лучше бы он ценные бумаги коллекционировал…

Они ехали по Садовому кольцу. Пробок на внутренней стороне не было. Мелькнула Яуза, вскоре за ней – Москва-река, блеснула на солнце крупная серая чешуя водной ряби. В искрящемся утреннем свете, еще не дававшем теней, дома вдоль улиц и набережных рисовались мягко, словно сквозь сетчатую шелковую бумагу. Цвета фасадов и контуры разностильных строений всех эпох сливались в единую гармонию, непостижимую, явную не для каждого глаза, свойственную лишь Москве. Александра слушала откровения Ксении с жадным вниманием, для нее было ясно, что девушка довольно хорошо посвящена в дела отца. Она не решалась задавать вопросы, опасаясь, что это будет воспринято, как неуместное любопытство. Ксению, впрочем, и не требовалось расспрашивать, она сама говорила много и охотно, словно знала Александру давным-давно.

– Вы с ним торгуйтесь, слышите? – она весело косилась на спутницу черным блестящим глазом, ловко перестраиваясь на боковой съезд. – Не соглашайтесь на первые его условия. Раз он с вами связался, значит, вы ему нужны. Ну, так и выдвигайте свои требования, он вас выслушает. Не бойтесь его, это главное. Будете бояться – он сразу это почувствует и начнет на вас жать, пока не сломает. Держитесь спокойно, как будто он уже на все согласился, и все у вас получится, как вы хотите.

– Спасибо, я все это учту, – Александра чувствовала даже некоторую неловкость – так откровенно говорила девушка. – Можно спросить? Вы не на психолога учитесь?

– Не-ет, – протянула Ксения. – Прикладная математика. Планирую специализироваться на анализе фондовых рынков и финансовых рисков. Мы почти на месте.

Машина свернула на Пятницкую и, миновав первый перекресток, углубилась в переулок. Ксения притормозила возле двухэтажного кремового особняка, щедро украшенного лепниной и похожего на свадебный торт. Перед ними поднялся шлагбаум, преграждавший въезд в небольшой двор. Во дворе располагалась частная стоянка на несколько мест. На ней стояло две машины. Ксения бегло на них взглянула, припарковываясь рядом.

– Это охрана, машины ночной смены, – сказала она, хотя Александра никаких объяснений не просила. – Папа хотел приехать на такси. Наверное, он уже наверху.

И, доставая ключ из замка зажигания, сделавшись вдруг очень серьезной, девушка прямо взглянула в глаза Александре. Ее взгляд стал пристальным, цепким, невозможно было представить, что эти черные миндалевидные глаза только что искрились от смеха. Сейчас она была очень похожа на отца.

– Так вы не забывайте, что я вам сказала. Торгуйтесь! Отцу срочно нужны деньги, ему нужно продать коллекцию. Значит и вы ему нужны.

– Скажите, а почему вы так за меня переживаете? – не выдержала Александра. – Мы ведь даже не знакомы толком!

Оставаясь очень серьезной – ее лицо при этом странным образом приобрело совершенно детское выражение – Ксения без запинки произнесла:

– Я считаю, что каждый труд надо должным образом оплачивать. Иначе это неизбежно приведет к катастрофе. С несправедливой оплаты труда начинаются все революции.

Кивнув, словно поставив точку, Ксения открыла дверцу и вышла из машины. Александра последовала ее примеру. Девушка подошла к коричневой бронированной двери и приложила к замку магнитный ключ. Раздался сигнал, дверь отворилась. Ксения, стоя на пороге, поманила за собой Александру, и та поспешила войти.

Глава 3

Бронированную дверь на площадке второго этажа отпер охранник в черной форме. Увидев Ксению, он не стал задавать вопросов. Переступив порог, девушка коротко осведомилась:

– Папа у себя?

– Иван Алексеевич только что приехал, – почтительно ответил охранник.

Ксения пересекла приемную – стандартную приемную, обставленную офисной мебелью. Здесь был уголок для отдыха, кофемашина, пустующий стол секретаря, застекленный шкаф с папками. Ксения подошла к единственной двери – массивной, из красного дерева, – и резко постучала. Вскоре раздался щелчок отпираемого изнутри замка, ручка повернулась, дверь приотворилась. Они вошли в кабинет.

Маневич, впустив их, тут же снова запер дверь. Когда коллекционер повернулся, Александра отметила, что выглядит он неважно. Казалось, Маневич провел ночь без сна. Он был бледен, черные миндалевидные глаза слезились и казались меньше из-за припухших красноватых век. Одежда на нем была та же, что вчера, из чего Александра сделала вывод: либо он равнодушен к таким мелочам, либо провел ночь не дома.

– Вы пришли, это хорошо, – проговорил Маневич, морщась и проводя ладонями по вискам, словно пытаясь унять головную боль. – Давайте к делу.

– Папа, сделать кофе? – спросила Ксения.

– Меня уже тошнит от кофе, – резко ответил ей отец. – Выйди и подожди снаружи.

Ксения, слегка пожав загорелыми плечами, вышла, прикрыв за собой дверь. Маневич тут же повернул ключ в замке. Несколько мгновений мужчина стоял посреди кабинета молча, будто забыв, зачем вызвал Александру. Та, не двигаясь с места, ждала, украдкой осматриваясь.

Кабинет у знаменитого коллекционера оказался неожиданно маленьким и больше напоминал чулан. В нем едва помещались письменный стол, большое кресло и приземистый шкаф, по форме больше напоминавший сейф. Потолок показался Александре намного ниже, чем в приемной. В комнате не было окна – это сразу бросалось в глаза. Окно с успехом заменяла большая картина, изображавшая море с рыбацкими лодками. От нее словно исходил солнечный свет.

– Мой Писсарро, – Маневич сделал небрежный жест в сторону картины, заметив, что Александра рассматривает полотно. – Занятная с ним вышла история. Когда я покупал его, были сомнения в подлинности, сделали экспертизу. Определили как подделку, довольно старую. Я разозлился, конечно, что меня провели, но оставил картину себе, уж не знаю, зачем. Сперва хотел растоптать и выбросить на помойку. А несколько лет назад провели повторную экспертизу и на этот раз точно установили, что это настоящий Писсарро.

– Такое случается, – негромко ответила Александра, когда Маневич замолк. – Методы экспертной оценки не стоят на месте. Каждый год появляются новые технологии. Результаты становятся все более точными.

– Да, случается, – эхом отозвался коллекционер. Пошарив в ящике стола, он вынул файл с бумагами и протянул его Александре. – Я тут нашел что-то вроде каталога. Ознакомьтесь, мы приложим копию к договору. А само собрание – здесь!

Он указал на вторую дверь, напротив входной.

– Вход в галерею только через мой кабинет, – продолжал рассказывать он, открывая шкаф. За массивной деревянной дверью, в самом деле, обнаружилась дверь сейфа. – Другого хода нет. С точки зрения пожарной безопасности, это неправильно, конечно. Зато я спокоен, этот единственный вход постоянно охраняется. Внизу охрана и видеонаблюдение круглые сутки. Это удобно.

Маневич достал из замка сейфа ключ, висевший на кольце с золотистым брелком в виде вытянутой восьмерки. На том же кольце висели два других ключа. Отпирая дверь в галерею, коллекционер произнес:

– Собрание бессистемное, я уже предупреждал. Возможно, всех этих амуров и зефиров придется распродавать поодиночке… Но вы сами сказали, что работы не боитесь.

И весьма галантно отворил перед Александрой тяжелую, укрепленную дверь. В лицо художнице пахнуло нежилым, застоявшимся воздухом. Затаив дыхание, она переступила порог.

Спустя час с небольшим они вернулись в кабинет. Маневич придвинул к столу единственный стул, Александра уселась, жадно выпила предложенный стакан воды. Маневич расположился в кресле за столом. Он пытливо разглядывал художницу, словно пытался угадать, какое впечатление она вынесла из галереи. Его непроницаемые черные глаза не отрывались от лица Александры. Она не торопилась говорить.

– Мне хотелось бы что-то услышать, – не выдержал, наконец, Маневич. – Вы молчали там, теперь тоже молчите… Вы разочарованы?

– Что вы… Совсем напротив… В последнее время я не работала с картинами подобного уровня… – с трудом выговорила Александра. – Я пытаюсь понять, куда их можно предложить.

– Ну и прекрасно, то есть вы уже начали работать, – оборвал ее коллекционер. – Беретесь?

– Разумеется.

– Уговор вы помните – один процент сразу после продажи, остальные четыре – после закрытия всего листа, – Маневич открыл ноутбук. – Вчера после визита к вам я подготовил шаблон договора, сейчас распечатаю в двух экземплярах. Приложим список. Дайте-ка ваш паспорт, мне нужны данные.

Александра послушно открыла сумку, отыскала паспорт. Ее твердое намерение торговаться исчезло в первые же минуты, проведенные в галерее. «Один процент от таких продаж… Там одни малые голландцы чего стоят!» Ее вчерашний страх остаться ни с чем в результате сомнительного контракта исчез. Теперь она боялась другого. «Если я начну торговаться, Маневич возьмет и откажется… Он-то знает цену этим картинам. Любой посредник ухватится за этот один процент. Я знаю таких, которые и на меньшее согласятся. По нынешним временам…»

Она очнулась от своих лихорадочных размышлений, когда перед ней на стол легли свежеотпечатанные экземпляры договора. Александра бегло прочитала их и размашисто подписала все листы. Маневич также подписался и передал ей один экземпляр, к которому приложил список картин.

– Ну вот, – странным, бесцветным голосом, в котором не слышалось никакого удовлетворения, произнес он. – Можете действовать.

– Да-да, – Александра спрятала договор в сумку. – Я уже думаю, кому что предложить. А как мы будем поступать, если покупатель захочет посмотреть картину? Вести его сюда?

– Ни в коем случае, – отрезал Маневич. – Здесь будет проходной двор, а при таких ценностях сами знаете, чем это кончается. Будем возить картины на смотрины. Да собственно, это не проблема. Охрана и страховка – все это, в конце концов, отобьется при продаже.

– Хорошо, но могу я хотя бы показывать фотографии? Это очень ускоряет процесс.

– Почему бы нет? – проговорил Маневич после минутного замешательства. – Давно пора было сделать фотокаталог.

– То есть сейчас снимков нет? – изумленно уточнила Александра.

– Я избегаю публичности, – Маневич отчего-то взглянул на Писсарро. – И ни разу не пожалел об этом. Других грабят, меня – ни разу. Некоторых коллекционеров, как вам известно, должно быть, даже убивают. Иногда.

Он сделал внушительную паузу. Александра молча ждала продолжения, но Маневич внезапно сменил тему.

– Не желаете получить небольшой аванс в счет предстоящих расходов? – осведомился он.

– Если возможно… Это будет очень кстати! – смешавшись, ответила художница.

Маневич обошел стол и вынул из сейфа небольшой конверт, явно заготовленный заранее. Протянул его Александре, которая тоже поднялась со стула:

– Эту сумму я не вносил в договор, она не входит в ваш процент. Будем это считать небольшим подарком в честь начала сотрудничества. Можете пересчитать – пятьдесят тысяч рублей. Сумма абстрактная, но и расходы у вас пока тоже абстрактные, согласитесь. Или вы уже с чем-то определились?

– Почти… Большое спасибо, – принимая конверт, Александра отчего-то смутилась. Хотя дело двигалось, и как будто благополучно, художница волновалась больше и больше. – У меня уже есть кое-какие соображения. Как я буду с вами связываться?

Маневич достал из ящика стола черную глянцевую визитку с оттиснутым золотым текстом:

– Вот, звоните в любое время. Держите меня в курсе всех перемен. Я постараюсь побыстрее найти фотографа и отснять коллекцию. Да собственно…

Он склонил голову набок, словно прислушивался к собственным мыслям, и закончил:

– Ксения может все отснять, она хорошо снимает.

– Все-таки предпочтительнее были бы профессиональные снимки, – рискнула возразить Александра.

Коллекционер пожал плечами:

– Продажи будут частные, для того, чтобы составить представление, достаточно любого снимка приемлемого качества. Разумеется, перед покупкой ваши клиенты могут заказать любую экспертизу за свой счет. Я, со своей стороны, гарантирую, что предлагаю подлинники. Сам обжигался сколько раз, все проверено.

Александра молча сдалась. Когда она укладывала в карман сумки сложенный пополам конверт и визитку, Маневич предупредил:

– Мой телефон не для передачи третьим лицам, прошу вас запомнить. Этот номер я даю немногим. По нему можно звонить даже ночью. Все остальные дозваниваются ко мне через секретаря. Галина Вячеславовна приходит на работу в девять. Если ее еще нет в приемной, возьмите визитку с номером на ее рабочем столе. На этом все, я полагаю.

Александра, все еще ошеломленная осмотром галереи, кивнула.

– Ну, так до свидания, – Маневич смотрел на нее с некоторым удивлением. – Или вы что-то хотите спросить?

– Нет, пока ничего… – опомнилась художница. – Если возникнут вопросы, я позвоню.

Она попрощалась и уже повернулась было к двери, как вдруг Маневич остановил ее:

– Да, кстати. Пока не забыл! Вы вчера рассказывали о своей прежней мастерской, и меня это помещение очень заинтересовало. Какой там точный адрес?

Выслушав подробный ответ, коллекционер удовлетворенно кивнул:

– Лучше и желать нельзя. Можно посмотреть эту мансарду?

– Но дом идет на реконструкцию, – удивленно напомнила Александра. – Вот-вот начнут, у меня даже извещение где-то лежит…

Маневич с досадой отмахнулся:

– Нет такой реконструкции, которая начиналась бы в срок! Сами, наверное, убедились. А мне это помещение может пригодиться для временных нужд. Претендентов на него, как я понял, нет?

Александра отрицательно качнула головой.

– Вы говорили, что сохранили ключ от мастерской, – продолжал Маневич. – Вы не могли бы мне его предоставить?

Видя замешательство художницы, он добавил:

– Надеюсь, вы не подозреваете меня в том, что я хочу устроить там притон?

Тон у коллекционера был шутливый, но его черные глаза по-прежнему не смеялись. Александра порылась в сумке и отыскала ключ. Протягивая его Маневичу, она также шутливо проговорила:

– Будьте осторожны, там деревянный пол начинает проседать. Особенно в центре комнаты. Можно в один прекрасный момент провалиться этажом ниже, а ключа от той мастерской у меня нет!

Маневич положил ключ в ящик стола и машинально отряхнул ладони, словно прикоснулся к чему-то грязному.

– Вы очень любезны, – неожиданно сухо ответил он. – Я вас больше не задерживаю.

Он отпер кабинет и выпустил Александру. Дверь за ее спиной немедленно закрылась, и она услышала щелканье ключа в замке.

За время, проведенное Александрой в кабинете и в галерее, в приемной появилось новое лицо. За столом секретаря обосновалась смуглая худощавая женщина лет пятидесяти – точнее угадать было невозможно – с жестким волевым лицом, словно вырезанным из куска темного дерева. Высокие скулы придавали ее внешности нечто индейское. Яркие, чуть раскосые голубые глаза глядели пристально и спокойно. Черные волосы с сильной проседью были зачесаны за уши и скреплены золотыми гладкими заколками. Белая блузка делала кожу еще смуглее. Женщина пила кофе из огромной чашки с выведенным на боку именем «Галина». Рядом у ее стола примостилась Ксения. Девушка водила пальцем по экрану своего телефона, перед ней тоже стояла чашка кофе. Увидев Александру, Ксения обрадовалась:

– Ура, я думала, вы надолго! Мне же вас везти обратно, я могу опоздать в бассейн!

– Что вы, я могу и сама отлично добраться куда угодно, – поспешила заверить Александра. Она вопросительно взглянула на женщину за столом, та приветливо указала ей на свободный стул:

– Присоединяйтесь, у нас тут полный кофейник. Я секретарь Ивана Алексеевича, меня зовут Галя.

– Александра, – представилась художница, присаживаясь к столу. – Саша.

Получив из рук Галины чашку с дымящимся черным кофе, отвергнув сливки и сахар, Александра попросила визитку с телефоном. Галина придвинула ей одну из карточек, веером лежавших с краю стола:

– Пожалуйста. Я отвечаю на звонки с девяти утра до шести вечера.

– А я отвечаю круглосуточно, – весело вмешалась Ксения. – Мне тоже можете звонить! Но у меня нет визиток, пока. Вы сохранили мой номер?

– Обязательно сохраню, – пообещала Александра.

Пока она пила кофе, размышляя над планом своих будущих действий, Галина и Ксения негромко разговаривали, как старые добрые подруги. Разница в возрасте явно не являлась для них барьером. Краем уха Александра ловила отрывки их беседы.

– Куда ваш Эдик делся? – спрашивала Галина. – Ты же не можешь за него работать.

– Ты только отцу не говори, – Ксения почти шептала, оглядываясь на дверь отцовского кабинета. – Он… У него снова… Ну, сама знаешь.

– Да ты что?! – Галина тоже перешла на выразительный шепот. – И теперь на месяц выключился, не меньше!

Она откинулась на спинку кресла и покрутилась из стороны в сторону, явно очень встревожившись. Затем, подавшись вперед, снова зашептала:

– Все-таки надо сказать Ивану Алексеевичу, куда это годится? Эдика давно пора заменить.

– У него семья, – возразила Ксения.

– У всех семья! – парировала секретарь. – А если он в таком виде сядет за руль?! Нет-нет. Ты не хочешь говорить, тогда я скажу. Я не такая жалостливая.

Ксения, словно вдруг осознав, что при разговоре присутствует третье лицо, осеклась, посмотрев на Александру.

– Я пойду, мне пора, – ответила та, испытывая некоторую неловкость. Она начинала ощущать себя лишней.

Ксения тут же вскочила:

– Я отвезу, куда вам нужно!

Александра пробовала отказаться, но девушка уже собиралась – подбежав к кулеру и залпом выпив стакан воды, она набросила на плечо ремень сумки:

– Едем!

– Вы от нее не отделаетесь, – рассмеялась Галина. – Я эту красавицу знаю десять лет. Та еще заноза! Сказала, отвезет – значит отвезет. Счастливо, звоните мне, если что.

* * *

… Повернув ключ в замке зажигания, Ксения осведомилась, куда доставить Александру.

– Да мне, собственно, к ближайшей станции метро, – ответила художница. – Там я еще подумаю.

– К «Третьяковской» или к «Новокузнецкой»? – уточнила Ксения.

– Не имеет значения, – Александра взглянула на электронные часы на приборной доске. – Нет, в самом деле, я отлично дошла бы пешком, тут рядом…

Но Ксения стояла на своем: она во что бы то ни стало хотела отвезти Александру к метро.

– Вы договорились с папой? – спросила девушка, едва машина тронулась с места.

– Да. В общих чертах, – осторожно ответила Александра.

– О деталях я не спрашиваю, – Ксения улыбалась, не поворачивая головы. – Ну, я рада. Папа не самый сговорчивый человек на свете. И вообще, он своеобразный.

– Что вы имеете в виду? – не удержалась от вопроса Александра.

– Ну, его многое раздражает, – пояснила девушка. – Например, вы обратили внимание, какой у него кабинет? Окна нет, он его заложил. На фасаде теперь фальшивое окно. А потолок заметили, какой низкий? Он двойной. И стены тоже двойные, как в термосе. Полная шумоизоляция. Он не может работать, если слышит хоть малейший шум.

– Да, в центре вашему отцу, должно быть, тяжело, – заметила Александра. – Ему удобнее было бы жить за городом.

– Папу страшно раздражает природа, – рассмеялась Ксения. – Он ее воспринимает только в нарисованном виде. Березы Левитана, например, ему очень нравятся. А к настоящим березам он близко не подойдет, там же могут быть энцефалитные клещи! У нас прекрасная старая дача, но он туда никогда не ездит. Зато я там очень люблю бывать.

И внезапно, сменив тон с шутливого на деловитый, девушка заявила:

– Все, приехали. К сожалению! Хотелось с вами еще поболтать!

Машина остановилась рядом с метро. Александра, поблагодарив, собралась выходить, как вдруг почувствовала прикосновение к своему локтю. Удивленно обернулась.

– Если будет происходить что-то важное, срочное, и вообще, что-то будет происходить – не звоните Галине, – быстро, изменившимся голосом проговорила Ксения. – Она не на вашей стороне. Отец не для того ее держит, чтобы она кому-то помогала, ее функция – шпионить и стучать. Звоните сразу мне. Хорошо?

Александра, не найдясь с ответом, кивнула. Ксению это полностью удовлетворило. Она выпустила руку художницы и помахала ей на прощанье:

– Договорились!

Сзади им уже сигналили. Александра захлопнула дверцу, и машина медленно поехала вверх по улице.

У художницы голова шла кругом – столько впечатлений принесло ей это утро. Пройдя в сквер, она опустилась на скамейку и достала из сумки каталог, приложенный к договору.

Собственно, настоящим каталогом это назвать было нельзя. Маневич составил список принадлежавших ему картин так же бессистемно, как и разместил их на стенах своей тайной галереи. Александра повидала немало домашних методов развески, очень далеких от музейных стандартов. Владельцы коллекций редко привлекали специалистов для того, чтобы разместить принадлежавшие им шедевры. Как правило, картины размещались кучно по принципу «самые дорогие», «самые большие», «самые редкие»… Иногда соблюдались даже границы эпох и направлений в живописи. Маневич не соблюдал ничего.

«Ксения была права, когда говорила, что ее отец не разбирается в картинах, ему просто нравится их иметь, – Александра медленно перелистывала страницы каталога. – Все в кучу. Но сам выбор картин говорит об обратном – Маневич ни разу не купил ничего проходного, случайного. Только шедевры. Либо у него был хороший советчик, либо не такой уж он невежа, как считает дочь… И все это стоит огромных денег, даже если половина – подделки!»

Положив каталог на колени, Александра невидящим взглядом смотрела на фонтан. Зыбкая лиственная тень уже начинала отступать от скамьи, на которую присела художница. Солнце, еще мягкое, утреннее, украдкой касалось колен Александры. Небо, ослепительное, ясное, развевалось над Москвой, как огромный лазурный флаг. Рядом на скамейку присели две девушки, громко заговорили. Художница, очнувшись от размышлений, положила каталог в сумку, застегнула замок, встала. Она решила, не мешкая, навестить знакомого коллекционера, жившего неподалеку от Третьяковской галереи. Не пришлось бы даже ехать на метро.

«Несколько позиций его точно заинтересуют! А там уж посмотрим…»

Александра нашла его номер. Он ответил сразу и был дома, чему художница не удивлялась – этот человек давно уже стал пленником собственной квартиры, по которой передвигался с большим трудом. Он страдал водянкой, ревматизмом, сердечной недостаточностью, астмой и тьмой других болезней. На улице он не показывался уже несколько лет.

– Сергей Леонтьевич? Это Саша, – остановившись у самого бортика фонтана, Александра следила за тем, как в пересекающихся струйках воды рождаются крошечные радуги. – Рада вас слышать, очень. У меня есть интересное предложение, я сразу вспомнила о вас… Я тут недалеко.

– Заходи, дорогая, – раздался в трубке глухой, словно пропущенный через шерстяной шарф голос. – С твоей стороны нехорошо… Забыла меня, давно не заходила… Могла бы и не по делу зайти иногда.

– Сергей Леонтьевич, я… – Александра в замешательстве искала слова для оправдания, но не находила их.

– Да не слушай меня, я ворчу. Все время ворчу… – глухо ответила трубка. – Адрес помнишь, заходи. Натэлла дома, она откроет. А я сегодня лежу.

* * *

…Это был огромный серый дом сталинской постройки, в семь этажей, с двором-колодцем. Казалось, он давит своей массой окрестные двухэтажные особняки конца девятнадцатого века. Дом был знаменит тем, что некогда его населяли сплошь писатели и художники, имена которых знала вся страна. Затем на сцену являлись наследники, квартиры меняли хозяев, знаменитые имена забывались. Сергей Леонтьевич Макаров был одним из тех наследников, которые сохранили элитную жилплощадь за собой. Его отец был крупным архитектором. Сын также окончил архитектурный, но звездного статуса не достиг. Связи и доходы отца позволяли ему жить широко, ни к чему особенно не стремясь. Лет в сорок он женился на дочери известного грузинского художника и тогда же, с ее подачи, увлекся коллекционированием картин. Детей у пары не было, и увлечение переросло в настоящую страсть, предаваться которой коллекционеру ничто не мешало. К своим шестидесяти пяти годам Сергей Леонтьевич вовсе перестал выходить из дома и вырастил вокруг себя собственный мир-музей, в котором чувствовал себя комфортно и безопасно. Он вел существование моллюска, защищенного раковиной и крепко прилепившегося к скале, не желающего знать ничего, кроме крошечного каменного участка и клочка мха, растущего на нем.

Дверь открыла его супруга Натэлла, высокая стройная женщина с царственной осанкой, в артистически ярком бесформенном балахоне, сползавшем с обнаженного загорелого плеча. В зубах она сжимала неизбежную сигарету. Несмотря на астму мужа, Натэлла постоянно курила. Красивая, деятельная, избалованная, она была лет на двадцать младше супруга и относилась к мужу, скорее, как к отцу.

– Папочка! – крикнула она, впуская Александру. – К тебе пришли! Саша пришла!

Из кабинета Макарова раздался слабый отклик. Натэлла тщательно заперла дверь на все замки и доверительно сообщила Александре, с которой была давно знакома:

– Неделю назад соседскую квартиру выхлопали, начисто! Даже мебель частично вывезли! И как все обставили – во двор въехал грузовик с рекламой перевозок на борту, грузчики в белой форме все грузили, не торопясь, все славяне… Я из окна следила, ничего не заподозрила. Лезть задавать вопросы было неловко, там новые жильцы, меньше двух лет живут, мы не общаемся. В общем, кто-то все просчитал. А хозяева сейчас в Испании.

И, вывалив на гостью все новости, вновь возвысила голос:

– Папочка! Ты одет?

Из кабинета вновь послышался слабый, глухой голос, заглушенный кашлем. Натэлла снисходительно махнула рукой:

– Ну, тебя шокировать трудно, иди. Он последние дни все шатается по дому в своей ночнушке… Я тебе кофе сварю. Хочешь вина? Вчера из дома прислали.

Александра отказалась от вина и прошла в кабинет, служивший Макарову также и спальней. Коллекционер, сидевший в постели, приветствовал ее римским салютом, приподнявшись на огромной подушке, засунутой за спину:

– Аве, Саша! Бесконечно рад видеть. Давай выпьем!

– Сергей Леонтьевич, – Александра, привыкшая к гостеприимству Макаровых, с улыбкой присела в кресло рядом с постелью. – Вам же нельзя алкоголь, с вашими лекарствами.

– Милая моя, мне ничего нельзя, если послушать врачей, – коллекционер глухо закашлялся и прижал к серым губам махровое полотенце, висевшее у него на шее. – Жить тоже нельзя. А я все живу. Позови Натэллу!

Хозяйка дома появилась без зова, неся на подносе три бокала, пузатый керамический кувшин и три крошечные чашки кофе. На блюдце лежали очищенные грецкие орехи. Ставя поднос на столик рядом с постелью, она небрежно отодвинула коробки с лекарствами:

– Попробуй, Саша, это прошлогоднее вино, последняя бутылка. Нового еще нет. Год был не очень удачный, может быть, получится кислятина. А это хорошее, из бабушкиной деревни. И орехи оттуда.

Она разлила вино. Коллекционер поднял свой бокал:

– Твое здоровье, Саша! И за встречу!

Выпив, он приободрился, тусклые глаза, утонувшие под набухшими веками, заблестели. Тучный, седой, с величественным профилем, облаченный в широкую ночную рубашку больничного образца, Сергей Леонтьевич был похож на расхворавшегося патриция. Он начал шутить, Натэлла, пуская клубы дыма, смеялась и настойчиво угощала гостью. Александра тоже улыбалась, обводя взглядом стены кабинета, сплошь увешанные картинами. В редких просветах между рамами едва виднелись поблекшие обои. С тех пор, как она здесь не бывала, некоторые полотна исчезли, сменившись новыми. Плотные коричневые шторы были задернуты почти наглухо, и на письменном столе, заваленном книгами, горела большая лампа с витражным абажуром. Сияющее августовское утро осталось словно в другом мире. Здесь были вечные сумерки, остановленная минута перед самым закатом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Анна Малышева «Клетка для сверчка».

Вернуться