# Неучтенная планета

Дарья Бобылёва

Психотерапевтичный, умный, полный юмора и приключений роман, удачно маскирующийся под научную фантастику, от автора «Вьюрков».
<empty-line/>В космосе хорошо. Миры добры. И на этой планете всё делается для блага живущих, ради их душевной гармонии. На каждом шагу – свои странности, свои законы, которые никто не может объяснить, но все делают вид, будто так и нужно.
На самом деле они, конечно, врут…
Но ничего плохого здесь случиться не может.
И это не нормально.
Можно принять всё как есть. Можно драться. Можно искать истину. Если слишком невыносимым станет одиночество в пустоте, повторяй: «В космосе хорошо».

© Дарья Бобылёва, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

> Я не позволю инопланетянам трогать моих привидений.

> Смотритель


## Глава первая, в которой можно получить некоторое представление о героях, инопланетной агрессии и о том, можно ли разговаривать с дорогой

Детеныш морфа осторожно высунулся из канавы. Теперь два неизвестных зверя были совсем близко. Морфенок заметил их, когда играл на противоположном конце поля. Разноцветные стекляшки, из которых он старательно выкладывал непристойное слово (морфы называют такие слова «телесно испачканными»), внезапно засверкали, отражая зарево в небесах. Подняв голову, детеныш морфа увидел двух огромных птиц, а может, летающих ящеров – вместо перьев они были покрыты чем-то вроде матовой чешуи. Существа величественно снижались. У самой поверхности планеты одно внезапно оттолкнуло другое, уже нацелившееся на удобный ровный участок, и уселось туда первым. Обиженная птица на пару мгновений зависла в воздухе, растерянно покачиваясь, а потом, очевидно, увидела иное подходящее место для гнездования и полетела туда, предварительно клюнув второе существо в темный чешуйчатый бок.

Детеныш морфа следил за маневрами, открыв ротовое отверстие от восторга. Если бы он меньше времени уделял цветным стекляшкам и больше – образовательным программам, то сразу понял бы, что перед ним – два космических корабля. А если бы он освоил еще и дополнительные материалы, то, скорее всего, догадался бы, что именно это за корабли, и благоразумно сбежал, поскольку морфы относили их к категории ПИК – «предпочтительно избегать контакта». В общем, именно необразованность морфенка запустила целую цепь событий, начавшихся здесь, на благоухающем гнилым мясом поле – по первому теплу обильно цвела мерзянка, – и в итоге повлиявших на судьбы Вселенной, поскольку на судьбы Вселенной, как полагают философы различной видовой принадлежности, влияет любая мелочь.

Необразованный морфенок, как и все детеныши, был любопытен. Забыв про игру, он видоизменился в изумрудную змею и пополз к существам. С другой стороны поля донеслись какие-то звуки – хлопки, шипение, но все быстро стихло. Юный морф решил не жертвовать маскировкой ради возможности высунуться из травы и посмотреть, что же там происходит. Взволнованно сопя, он извивался в густой зелени, пока не свалился в канаву.

Грязная вода заставила юнца морфировать сначала в нечто вроде большой лягушки, а потом – в ракообразное. Он выполз на берег, отряхнулся и жадно всмотрелся маленькими глазами на стебельках в силуэты загадочных визитеров. Существа неподвижно лежали на траве – наверное, они спали.

Вблизи они уже не напоминали ни птиц, ни ящеров. Размеров существа были исполинских, но каких именно, морфенок так и не понял, поскольку вокруг расстилалось ровное поле и сравнивать оказалось не с чем. По крайней мере, на спине каждой из этих загадочных тварей могли с комфортом поиграть в догонялки примерно пятеро подрощенных морфят. Если он, конечно, правильно определил, где у них спина.

И тут взгляд юного морфа упал на валявшуюся в траве удивительную штуку. Штука была в миллион раз интереснее самых отборных стекляшек: короткая палка, с обеих сторон заканчивавшаяся большими загнутыми крюками. Детеныш торопливо подскочил к ней, понюхал, лизнул, отрастил конечность и поднял трофей. Палка была обтянута чем-то плотным и мягким, там даже имелись удобные углубления под отростки, которые гуманоиды называют «пальцами». Морфенок пощупал один из блестящих крюков и незамедлительно порезался.

– Осторожнее! – прогудел глубокий и низкий голос.

Детеныш застыл от страха, потом медленно повел глазами по сторонам. Глаза встретились на макушке и озадаченно уставились друг на друга. Никого.

– Я здесь, – пробасил голос.

Морфенок огляделся еще раз с тем же результатом и на всякий случай забился под брюхо ближайшего существа. В тени он вновь почувствовал себя в безопасности и продолжил изучение замечательной штуки. Надорвав мелкими зубами ткань, которой была обмотана рукоятка, детеныш принялся отколупывать ее от палки. Он так увлекся процессом, что не услышал шагов и не заметил, как в опасной близости от него возникли чьи-то ноги.

– О, абориген! – на этот раз голос был другой.

Морфенка взяли за загривок и подняли ввысь. Несколько мгновений он висел в воздухе, пища от ужаса, и вытаращенными глазами разглядывал небольшую самку человека в сером комбинезоне, а потом вырастил кривые острые шипы по периметру всей тушки. Самка вскрикнула, выронила детеныша и затрясла окровавленной рукой, а тот, в свою очередь, выронил восхитительную штуку, поскольку вся материя, из которой состояла державшая ее конечность, ушла на шипы. Первые капли крови и штука упали на траву практически одновременно.

– Я тебе покажу, как чужое брать! – закричала самка и повернулась к подошедшему самцу, тоже небольшому, который наблюдал за происходящим со сдержанным удивлением. – Он на меня напал! Это акт агрессии! По отношению к мирному представителю, я подчеркиваю!.. Смотри! – она ткнула раненую руку ему в лицо с такой экспрессией, что это можно было расценить как попытку дать в глаз. – Ты видел? Нет, ты видел?! – Она метнулась к вздыбившему шипы морфенку: – Где твои родители? Мама, оплодотворитель, третье лицо… бабушка! У тебя есть бабушка?!

Морфенок при всем желании не смог бы ответить на эти вопросы – во-первых, в данный момент у него не было речевого аппарата, а во-вторых, они задавались не на его родном языке, а на палиндромоне, причем на свернутом. Свернутый палиндромон вообще мало кому понятен, поскольку, к примеру, слово «атрогентревертаатревертнегорта», означающее «бабушка», сворачивается до коротенького «атта», у которого есть еще примерно сто пятнадцать как свернутых, так и развернутых значений. В таком виде палиндромон удобен тем, что на произнесение одной фразы уже не надо тратить несколько часов, но догадываться о значении слов приходится интуитивно, а многие виды, включая морфов, в принципе не обладают интуицией.

– Айа, имей совесть, – снова загудел низкий голос. – Он тебя даже не понимает.

Детеныш еще не научился сохранять форму, поэтому от неожиданности снова морфировал – на этот раз в нечто шестиногое и мохнатое. Он вопросительно уставился на самца, но тот покачал головой и указал на одно из летающих существ.

– Я же говорил тебе, что я здесь, – подтвердил голос.

Морфенок взвизгнул и поскакал прочь, высоко подбрасывая все шесть ног. Люди – впрочем, не люди: сегодня морфенок наошибался на всю оставшуюся жизнь – засмеялись, глядя ему вслед. Маленькие, темноволосые и светлокожие, они походили на брата и сестру, но и ими тоже не были. Звали их Селес и Айа, и с кораблями – действительно говорящими и более чем разумными – их связывали непростые симбиотические отношения. Что-то вроде принятых у некоторых культур семейных связей, но значительно интереснее. А еще в ходе приземления их корабли между собой поссорились, причем корабль Селеса поссорился заодно и с самим Селесом.

– З-зараза… – Айа вытерла кровь пучком травы. – Я же говорила, что крюк украли, а ты: выронила, выронила… Еще и дерется.

– Ты его напугала, – пожал плечами Селес. – А крюк надо лучше пристегивать.

– Вот ты сейчас сказал две совершенно ненужные вещи подряд. Ты горд собой?

– Айа, прекрати, – подал голос корабль. – Зайди внутрь, руку нужно восстановить.

– Ага, бегу уже.

Айа фыркнула и отвернулась, взмахнув длинными нечесаными волосами.

– Мы скоро вернемся, – пообещал Селес, и они опять ушли. Корабли остались греться под закатным солнцем и слушать чириканье крохотных летающих лягушек, роившихся над цветами мерзянки.


– …Вот не надо… У Айи, может, и трудный характер, зато она не заставляет тебя мотаться по планетам в поисках неизвестно чего.

– Она заставляет меня мотаться вслед за вами. В чем разница?

– Я не улавливаю интонацию, ты сейчас пошутил?

– Ну… конечно, пошутил.

– Может, ты с ним поговоришь? Этим его… идеям края не видно. Почему все существуют спокойно, а ему вечно неймется?

– Пусть гуманоид развлекается. Вдруг он ищет смысл жизни.

– Да неужели…

– Я бы на твоем месте гордился. Кстати, с каких пор мы снова разговариваем?

– Это опять была шутка?

– Разумеется.

– Одно и то же: лежишь на какой-нибудь мерзкой жесткой планете и ждешь его. За последний шиарийский год мы были на пятидесяти четырех планетах, не считая астероидов!

– Пусть ищет.

– Зачем?!

– Вдруг что-нибудь да найдет.

– Гуманоидная составляющая – это так утомительно.

– Прекрасно тебя понимаю.


Селеса немного беспокоило, что первый же неофициальный контакт с местными жителями прошел, мягко говоря, не очень гладко. Еще на таможенной станции Айа пыталась задавать персоналу некорректные вопросы и лезть в непредназначенные для посторонних помещения, но таможенники держались стоически. Селес, в отличие от нее, был существом уравновешенным – насколько это можно сказать о представителе его расы, – вежливым и очень вдумчивым. Когда они несколько условных суток назад присутствовали при взрыве звезды, вся окруженная силовым полем зрительская платформа бесновалась, плясала, пила различные жидкости и даже спаривалась по углам, а Селес собирал в ментальном поле инфокапсулу с неизвестно кому адресованным подробнейшим отчетом о наблюдаемом феномене. Инфокапсулы у него всегда получались путаные, буквально разваливающиеся от информационной избыточности – Селес никак не мог избавиться от привычки педантично фиксировать каждую мелочь, – поэтому шансов на то, что кто-то, случайно обнаружив капсулу в поле, заинтересуется ею, практически не было.

Селес и Айа принадлежали к виду, называвшему себя «омтуроскевировиливоривексорутмо», в более гуманном варианте на свернутом палиндромоне – «оммо», хотя во всех энциклопедиях все равно употреблялись исторически сложившиеся термины «неораса», «неолюди», или, на худой конец, «симбиотики», а капитаны грузовых транспортников и прочие невежливые особи называли их «новками», на что неолюди страшно обижались. Хотя новками их звали всего лишь потому, что они действительно были новичками в этой части Вселенной. На них и на их корабли начали вдруг натыкаться то там, то сям всего каких-то тридцать шиарийских лет назад. А наименование «неолюди» они получили за поразительное сходство с людьми обыкновенными – как внешнее, так и внутреннее. Вообще же про новичков было известно очень мало, потому что, во-первых, их самих насчитывалось немного, во-вторых, они ничего толком не могли о себе рассказать, а в-третьих, для того, чтобы изучить, их еще следовало поймать. Не имея собственной планеты, они жили в кораблях, которые использовали ментальную энергию оммо, а в обмен снабжали их питательным раствором. Таковы были первые полученные о них сведения, сразу же поставившие науку в тупик: ментальная энергия, как известно каждому здравомыслящему гуманоиду, рептилоиду или бицефалу, – это эзотерическая выдумка шиари, которых из-за стремления к душевной гармонии вечно сносит куда-то в астрал. А корабли, работающие на этой антинаучной штуке, еще и кормили своих симбиотических партнеров внутривенно – точнее, через особые свищевые отверстия в теле.

– Звучит даже немного неприлично, – хмыкнул и почему-то облизнулся пожилой каильский академик, узнавший об этом первым. – Чересчур, знаете ли, интимно, кхе-кхе…

– Но им же надо как-то есть, – невозмутимо ответил исследуемый корабль.

Между собой эти подозрительные пришельцы разговаривали на уникальном конструкте под названием «палиндромон» – в попытках найти рациональное обоснование того, как вообще мог возникнуть этот нелепо сложный язык, потерял рассудок не один лингвист. «Омтуроскевировиливоривексорутмо», по их утверждению, означало «дети Вселенной». С тем, что их зовут неолюдьми, они смирились, новками не хотели быть категорически и предложили нейтральный термин «внепланетяне». Но научное сообщество, обозлившись на все новые возмутительно неправдоподобные подробности, которые сообщали о себе неолюди, его проигнорировало. Оказывается, благодаря моментальной слуховой памяти любой язык они якобы осваивали буквально за одни шиарийские сутки. Общались между собой телепатически в неком ментальном поле – от всей этой ментальной ахинеи у почтенных ученых уже подергивались глаза, вибриссы и блуждающие ганглии. Жили неолюди практически вечно, поскольку корабли умели восстанавливать их тела в каких-то специальных баках. И, наконец, проклятые симбиотики не размножались – ни достойным половым путем, ни даже каким-нибудь жалким почкованием. Форменный подрыв устоев, беспардонное посягательство на саму суть любой жизни! Это стало последней каплей, и научное сообщество демонстративно плюнуло на дальнейшее изучение завирального вида. В конце концов, на планеты неораса спускалась редко, вооружений не имела, на территории не претендовала и могла дальше придумывать про себя в открытом космосе все, что пожелает. Бойкот продолжался, к обоюдному удовольствию сторон, несколько шиарийских лет, пока какой-то симбиотический умник не ухитрился перебросить из ментального поля во вселенскую инфосеть примитивную капсулу, набитую мыслеобразами, доказав таким образом существование этого поля. А заодно и раздразнив прочие разумные виды, не умевшие конструировать инфокапсулы, новой перспективной технологией. Научное сообщество, скрипнув зубами, вновь принялось изучать внепланетных фантазеров – сначала вяло и неохотно, а потом втянулось.


В отличие от своих соплеменников, недолюбливавших понавешанные в космосе шары, которые кто-то постоянно осваивал и делил, Селес, увлеченный, по определению корабля Айи, поисками смысла жизни, в последнее время летал исключительно от одной планеты к другой. Айа же составляла ему компанию, во-первых, по дружбе, а во-вторых, потому, что страдала от другой проблемы – ей постоянно было скучно. Селес, в свою очередь, немного страдал от компании Айи, но молчал.

Светило клонилось к закату, а они всё шли и шли по абсолютно прямой и пустынной дороге. Ничего похожего на предмет его поисков поблизости пока не наблюдалось.

Айа с мазохистским упорством трогала рану на предплечье и явно любовалась выступающей кровью.

– Ты зря не согласилась восстановиться.

– Она что, оторвана? – Айа помахала поврежденной конечностью в воздухе. – Буду я из-за каждой царапины в бак лезть.

– Обмотай чем-нибудь. Хотя бы этим листом.

– На нем микробы!

– А на морфе микробов не было.

– Были. И микробы, и вирусы, и бактерии, и плотоядные инфузории. И спиралехвостки, это как пить дать. Они все нечистоплотные кретины!..

Увлекшись, Айа топнула ногой.

– Осторожно! – воскликнула одна из дорожных плит, и на ней внезапно образовались глаза.

Айа ойкнула и тут же снова попыталась принять нахальный и независимый вид. Селес учтиво поклонился:

– Приносим извинения.

– Принимаю, – буркнула плита. – По мне разрешается ходить, но преднамеренное топтание запрещено.

– Так, значит, вся дорога?.. – Селес отдернул ногу, борясь с внезапным желанием взлететь. – Простите, как неудобно…

– Нет. Я ремонтник, произвожу ремонт выбоины. Собой. А вокруг все больше камень.

Айа осторожно потрогала разговорчивую плиту носком сапога:

– Щекотно?

– Нет. Но ходите, пожалуйста, с уважением. И не наступайте на глаза, пока я их не убрал.

– У вас тут очень красиво, – Селес давно понял, что в любой непонятной ситуации следует взывать к патриотизму собеседника. – Но мы немного заблудились. Не подскажете, как пройти к квадрату четыре-девять-четыре-ро-один-один-восемь-один?

– Я не справочное бюро. Я из дорожной службы.

– В этом квадрате имеются следы пребывания неустановленных видов… артефакты неизвестного происхождения…

– Я не знаю, я ремонтник. Не мешайте работать, пожалуйста.


Светило скрылось, и над горизонтом поднялись три разнокалиберные луны: большая красная, средняя песочно-желтая и крохотная, переливавшаяся всеми оттенками синего. Когда они налились светом и выстроились в ряд, затмевая звезды, Селес остановился, чтобы хорошенько их рассмотреть и зафиксировать в памяти все подробности. Айа тоже полюбовалась лунным парадом, потом ей надоело, и она отошла на обочину, где рассыпал пыльцу фосфоресцирующий белый цветок. Потыкав его пальцем и убедившись, что это точно не морф, Айа сорвала цветок и поднесла сияющую чашечку к лицу.

Сидевшая среди тычинок и пестиков летучая лягушка панически завизжала, а потом хлестнула Айю по носу язычком, оснащенным стрекательными клетками. Айа с готовностью завизжала в ответ, выронила цветок, и из него моментально десантировалась целая лягушачья семья. Лягушки оценили урон, нанесенный их жилищу, и, выстроившись в шеренгу, взвалили его на спинки и полетели обратно к обочине. Там они нашли истекающий млечным соком остаток стебля, приладили к нему цветок и начали быстро-быстро гладить лапками место слома. Спустя несколько мгновений лягушачий дом стоял на прежнем месте и медленно покачивался, окутанный облаком светящейся пыльцы.

– И как тебе такое удается? – удивился Селес.

– Волдырь будет. – Айа почесала нос. – Мы идем или любуемся?


Наконец нужный квадрат был найден. Перед ним дорога взбегала на довольно крутой холм, поросший мелкой густой травой. Сверху все наверняка отлично видно, подумал Селес, остановился и прикусил губу. Он искал это место так долго и столько раз представлял себе визит сюда, что теперь ему стало страшно. Ему даже снился квадрат четыре-девять-четыре-ро-один-один-восемь-один во сне, хотя вообще неолюди видят сны нечасто. Селесу мерещились то бесконечные ряды инфоконденсаторов, то музей с молчаливыми сотрудниками, то древние руины, покрытые полустершимися, но отчего-то знакомыми надписями… Один раз даже приснилась огромная яма с бэшио, разумными безголовыми змеями с Руспо-7, хотя они тут были вообще ни при чем.

– Ну? – нетерпеливо толкнула его в бок Айа. – Предмет мечтаний ждет и трепещет!

– Подожди…

– Давай уже!

Селес потоптался на месте, почесал бровь, затылок, ухо, несколько раз глубоко вздохнул и решительно уступил ей дорогу:

– Ты первая.

– Струсил!

– По правилам вежливости самку следует пропустить…

– Да понимаю я.

Айа хлопнула его по плечу, проверила, не вывалился ли опять из-за пояса крюк, ее единственное оружие, и неторопливо пошла вверх по склону.

Селес смотрел, как маленькая фигурка взбирается на холм. Вот она обозначилась силуэтом на самой вершине и неторопливо стала спускаться на ту сторону – казалось, будто Айа медленно погружается в землю.

А он прошелся туда-сюда, три раза проверил крюк, внимательно изучил свои сапоги, взъерошил волосы и наконец попытался связаться с Айей в ментальном поле.

– Не отвечает? Мне тоже, – услышал он спокойный гул ее корабля. – А твой корабль спит. Но ты не волнуйся. Вдохни поглубже, у тебя пульс зашкаливает. Давай: вдох, выдох… Могу пока поцитировать воодушевляющие банальности. Например: «Рано или поздно поиски вознаграждаются…»

В этот момент Айа снова возникла на вершине холма. Она согнулась вдвое, держась за живот, ее сотрясала крупная дрожь. Селес бросился на помощь и уже на середине подъема услышал, как Айа хрюкает и всхлипывает от смеха.

– Что там? – крикнул он.

Она открыла рот, но снова захохотала и призывно замахала руками. Селес подбежал к ней, остановился, ожидая хоть каких-то объяснений, потом выругался и помчался дальше.

За холмом обнаружился огромный овраг, залитый безжалостным светом трех лун. Он был заполнен до краев – груды скрученного исполинскими спиралями железа, холмы из кусков пластика, механизмы, от которых остался один остов, старые контейнеры, клочья упаковки и огромные кучи чего-то явно органического. В середине одиноко высился маячок, цветовой азбукой предупреждавший, что сюда лучше не садиться. Сначала Селес все это увидел, а потом в нос ему ударил выдающийся по насыщенности и богатству оттенков запах.


Айа выла и стонала от хохота, колотя себя кулаками по коленям. Она забыла о своей ране, и на комбинезоне оставались кровавые следы. Наконец, восторженно булькнув пару раз напоследок, Айа выдохнула:

– Это свалка! Помойка! Здорово же они тебя накололи! Следы пребывания… Неизученные образцы… Памятник культуры… Свалка!

Селес был уничтожен, раздавлен, размазан тонким слоем по поверхности проклятой планеты проклятых морфов, этих выкидышей эволюции, сохранившихся лишь по какому-то недоразумению. Зато у них хотя бы была эволюция, была история, им ничего не приходилось искать на ощупь, и теперь они глумились над Селесом, гогоча, показывая на него ложноножками и принимая оскорбительные формы, а он люто их ненавидел…

Перед глазами все слилось в раздражающе многоцветное марево, пульс оглушительно загрохотал в ушах, и спустя секунду Селес вообще перестал что-либо соображать. Он выхватил из-за пояса крюк, закрутил его в руке так, что он превратился в сверкающий серебристый диск, и с ревом бросился вниз, мимо успевшей вовремя отпрыгнуть Айи. Все еще хихикая и вытирая с ресниц слезы, она устроилась поудобнее и стала наблюдать, как Селес с неправдоподобной скоростью мечется среди груд мусора, вертящимся крюком измельчая их в крошево, словно разгневанная и пребывающая в полном отчаянии мясорубка.

## Глава вторая, в которой не происходит ничего интересного, но выясняется, насколько многолико предательство

– Се-елес. Селес, чтоб тебя. Селес?

Айа успокаивающе похлопывала его по плечу. Селес сидел на земле и тяжело, шумно дышал, а его зрачки напоминали две точки от булавочных уколов. Пока он мало что мог понимать, поэтому она злорадствовала от души.

– Поверил, понесся, молодец. Скажи еще спасибо, что это не выгребная все-таки яма. Я тебе говорила, что ничего ты не найдешь? Говорила. Говорила, что это как сомика-невидимку без сачка ловить в аквариуме, из которого его давно выплеснули? Говорила. И корабль тебе говорил, и все тебе говорили. Нет, полетели: а вдруг?.. – Айа задрала и без того короткий нос и томно закатила глаза, пытаясь изобразить торжественную серьезность: – История! Прошлое!.. Зависть – это плохо, Селес. Подумаешь, прошлое у них есть. А у нас зато…

– Я все слышу, и у меня болит голова, – неожиданно пробормотал он.

– А у меня рука. – Айа приподняла лист, прилепленный к порезу: – Красиво?

– Прекрасно.

Селес бросил тоскливый взгляд в сторону свалки, изучил свой крюк, похрустел суставами.

– Я никого не убил?

– Некого было – ты, кстати, стал ускоряться даже чаще, чем я. Может, тебе…

– Ускоряться чаще, чем ты, невозможно.


Темы для разговора закончились, и утомленные пришельцы притихли, наблюдая за продолжающимся парадом лун. Айа оперлась локтем о колено Селеса, не заметив этого. Он, тоже машинально, выпутывал из ее волос веточку – просто потому, что его раздражало это случайно попавшееся под пальцы постороннее включение в однородной пушистой массе. Такие рассеянные действия люди, задумавшись, обычно совершают с давно знакомыми неодушевленными предметами. Айа и Селес были давно знакомыми одушевленными предметами. Сейчас, впрочем, они скорее походили на маленьких детей, завороженных красотой видеообразов в познавательной инфосетевой программе, которую их заставили смотреть для общего развития.

– А на лунах у них кто-нибудь живет? – почему-то шепотом спросила Айа.

– На большой вроде бы добывают какие-то полезные ископаемые. Инто, большая луна называется Инто, я вспомнил. А на Тилевериссо, это синяя, – научная станция, я ее заметил, когда мы пролетали мимо… Про третью не знаю, надо уточнить.

Она промолчала, даже не посмеялась, как обычно, над дотошностью Селеса. А потом вздохнула:

– Издалека планеты все-таки красивые. И зачем всех обязательно тянет спуститься, любовались бы так. Это же все равно что разглядывать траншейные картины на дюнах Орето с поверхности, а не с воздуха, никакого смысла…

Айа любила недоумевать. Особенно из-за того, как неправильно, с ее точки зрения, устроен мир. Сперва это ее свойство Селеса умиляло, потом начало потихоньку раздражать. Но он не стал ей отвечать не потому, что рассердился, а потому, что именно в этот момент кто-то принялся настойчиво ломиться в его личное ментальное пространство. Неолюди и корабли называли это «стучаться» и особо не задумывались, как описать сам процесс для других. Но если бы, например, Айе вдруг понадобилось просветить представителя иной расы, она бы сказала примерно следующее: «Это как будто твои мысли вдруг начинают путаться. Ты забываешь, о чем только что думал, а мыслеобразы в твоей голове перекраиваются, составляются в каком-то другом порядке… Будто кто-то думает свои мысли в твоей голове. А оно, собственно, так и есть. И вот тут ты понимаешь, что это чужие мыслеобразы, а их хозяин уже постучался и разговаривает с тобой. Но вообще это происходит так быстро, что ничего толком и не замечаешь. Почему тогда столько подробностей? Ну попросили же!»

– Долго еще вас ждать? Нашел, что хотел? Вы целы? На вас напали? Что случилось? На меня выпала роса, не могу прогреться, – прорвался наконец к своему симбиотическому партнеру корабль Селеса. – Ты слышишь? Что такое? Куда вы делись? Здесь холодно и мокро, мне не нравится!

– Все в порядке. Я ничего не нашел. Скоро будем.

– Как не нашел? Почему? Тебе же дали координаты. В научном центре!

– Я нашел место, но здесь совсем не то, что я думал.

– А что там тогда?

– Помойка, – вклинилась в разговор Айа.

Ментальное поле сотряс средней оглушительности пушечный выстрел: корабли засмеялись.

– Мы скоро будем, – повторил Селес. – Научный центр по осмыслению закономерностей… Шарлатаны! Даже запроса не поняли! Все же с ними сразу было ясно, зачем я только полетел…

– Вот-вот, и я тебе говорю – зачем мы мотаемся туда-сюда? – подхватил корабль.

– Осмысление закономерностей – очень важный вид научной деятельности. К нему не допускают представителей многих рас, потому что они просто не проживут достаточно долго, чтобы закончить обучение. Но и осмыслители закономерностей могут ошибаться, а ты, Селес, сам знаешь, зачем полетел.

Все хранили почтительное молчание, только у Айи еле заметно подрагивали губы.

В ментальном поле опять грохнул пушечный выстрел:

– Я же обещал воодушевляющие банальности, вот они и пригодились.

– Корабль, ты негодяй.

– Как цензурно и архаично. Айа, ты растешь над собой.

– Давайте потом поговорим? – сдержанно попросил Селес. И, не дожидаясь ответа, покинул ментальное поле.

Он спустился с холма так быстро, что Айе, увлекшейся словесной пикировкой с кораблями, пришлось его догонять. С дорожных плит взлетали облачка тонкой белой пыли, которые долго еще плыли в лунном свете. Селес старался не наступать на стыки между плитами, эта игра оказалась довольно увлекательной, и боль от разочарования стала потихоньку утихать.

– Ну как, нашли? – осведомилась вдруг одна из плит – та самая, что ремонтировала собой дорогу.

– Нет, – процедил он и ускорил шаг.


Корабль с негромким хлопком отбросил в сторону люк, и Селес забрался внутрь. В нагретом теле корабля было душно и темно, но усталый и расстроенный неочеловек не стал просить дать свет.

Когда люди – настоящие люди – впервые заглянули внутрь неокораблей, разумного транспорта, запальчиво утверждавшего, что он никакой не транспорт, а отдельная форма жизни, они были удивлены и раздосадованы. Вместо ожидаемых влажных неровных стен, покрытых пульсирующими кровеносными сосудами и обязательной липкой гадостью, вместо бугристого пола цвета ангинного горла, тоже покрытого гадостью, и всяких опухолевидных отростков они увидели унылую маленькую каюту с безобразно ровной и гладкой обшивкой. За переборкой стоял огромный бак, о назначении которого первопроходцы сразу же догадались, но уточнить постеснялись. А зря – догадка оказалась неверной. На самом деле это был тот самый бак для восстановления гуманоидной составляющей. Посреди каюты на небольшом пьедестале стояла конструкция, откровенно напоминавшая гроб. Точнее, она напоминала древний саркофаг. Сами неолюди называли эту штуку «лгориихохиироглом», но слово «саркофаг» им понравилось, хоть палиндромом оно и не было. Поэтому они взяли это слово себе.

Над саркофагом в потолке располагался большой иллюминатор из прозрачного неизвестно чего, выдерживавшего, по слухам, прямое попадание фотонной торпеды. Правда, сам корабль его не выдерживал. Когда неокорабль спал или просто, как сейчас, стоял без дела, он закрывал иллюминатор глухим щитом.

Селес открыл саркофаг – внутри, как и сам корабль, гладкий и теплый, – присел на его край и принялся задумчиво расстегивать липучки на комбинезоне. На липучках держались квадратики особо плотной ткани, своеобразные съемные заплатки. Как почти все неолюди, Селес считал собственное тело уродливым, а потому никогда не раздевался перед тем, как лечь в саркофаг, – в конце концов, корабль и без того видит в жизни достаточно мерзостей.

Заплатки закрывали четыре свищевых отверстия: на шее справа, под обеими ключицами и слева под ребрами. Все анекдоты про неолюдей непременно включают в себя шутки про эти дополнительные дырки в теле – и, конечно, про то, для чего они нужны. Взрослые разумные особи отчего-то упорно видят в процессе симбиотического подключения нечто не совсем пристойное. Взрослые особи вообще видят непристойное практически везде, при этом не догадываясь, как говорят мудрые лентяи ка’антхажи, «обвинить свою сетчатку».

Свищевые каналы уходили довольно глубоко, и Селес зябко поежился, устраиваясь в саркофаге. Хоть в кабине и было тепло, ему казалось, что его продувает насквозь.

Из углублений в днище саркофага быстро выползли юркие полые трубки. Отверстия предназначались для них, они заползали внутрь и, немного покрутившись, затихали. Последняя трубка ткнулась в дырку на шее, но немного промахнулась, Селес поморщился и приподнял голову, чтобы помочь ей занять свое место. Теперь он был полностью подключен.

– Почти ничего, – разочарованно прогудел корабль. – Ты ускорялся?

– Да.

– И энергия темная и тяжелая… Мне такая не нравится.

– Не заряжайся.

– Потрясающе смешно. Ты так остроумен. Подожди, соблюдай дозировку, в конце концов… Да что ты делаешь, я ведь прошу! Фу, какая гадость, нельзя так расстраиваться по пустякам, это же просто беспросветный мрак…

– Бери, что есть. И, пожалуйста, закрой крышку саркофага. Спасибо.


Между Айей и ее кораблем происходила более эмоциональная беседа. Айа не хотела восстанавливать порезанную руку, потому что немного гордилась боевым ранением. А корабль читал ей лекцию о вредоносных микроорганизмах, спиралехвостках, грибах, чьи споры попадают в раны и прорастают там. О реонских трезубках, которые, опять же, попадают в раны, причем, по слухам, намеренно – на самом деле это секретное биологическое оружие, – прорастают и вытесняют личность хозяина. А также живописал мучения несчастных, умирающих от потери крови.

– Ну мне так нравится! Глубоко, кроваво и совсем не опасно. Можно представить, что я герой войны…

– Ты говоришь так, будто это хорошо… И какой же войны?

Айа попыталась незаметно подключиться к инфокапсуле с энциклопедией, хранившейся в ее личном ментальном пространстве, но почувствовала насмешливое внимание корабля и выпалила:

– Кровопролитной!

– Ну что тебе стоит немного…

– Ты еще не зарядился. Вот давай ты зарядишься, и я сразу же в бак…

– Ладно.

Айа полюбовалась на звезды, побарабанила по дну саркофага пятками, хмыкнула, вспомнив злополучную помойку, и заскучала. Корабль иногда задавался вопросом, для чего судьба наделила его гуманоидную составляющую, бо́льшую часть жизни проводящую в саркофаге, таким беспокойным и деятельным характером. Он немного завидовал кораблю Селеса, которому достался рассудительный, умный и вообще во всех отношениях зрелый неочеловек. Если признать вероятной гипотезу, что неораса выросла на деревьях в каком-то неведомом первомире, то Айа свалилась с ветки раньше времени. Кстати, гипотезу о деревьях предложила именно она.

Но кораблю многое в ней нравилось. Например, то, как ее длинные спутанные волосы щекотали дно саркофага. А еще она была маленькая и удобная, ее было приятно прятать в себе и осознавать, что защищаешь это забавное и уязвимое существо от враждебной окружающей среды.


– Подожди, подожди, куда это мы сворачиваем?

– На таможенную станцию, – недовольно пояснил корабль, сосредоточенно целившийся в крохотный пятачок посадочной площадки. Вечно Айа просыпается не вовремя и пристает по пустякам.

– Зачем, мы же уже летим! Ну их с этим досмотром, выходи из атмосферы, и все.

– Айа, этого требуют как минимум правила вежливости. К тому же за нами вышлют патруль.


На посадочной площадке их встретил персонал, принявший ради гостей гуманоидное обличье. У некоторых не было носов, у некоторых – глаз, морфы выращивали нужные части тела где придется и вообще напоминали тех подпорченных мертвецов, которые, согласно человеческим легендам, когда-нибудь массово выкопаются из-под земли и положат конец цивилизации. Айа и Селес этих легенд не знали, но все равно вздрагивали, когда рядом с ними появлялся очередной сотрудник. Несколько таможенников, превратившись в коврики, покрытые чуткими ворсинками, тщательно досматривали, а заодно и протирали корабли снаружи и изнутри.

– Цель посещения достигнута? – вежливо спросил безухий морф со свернутой набок челюстью, досматривавший Селеса.

– Нет. Но мы видели парад лун. Очень красиво.

Морф засиял от патриотической гордости, причем буквально – его нежно-зеленая кожа начала флуоресцировать.

– Жаль, вы не застали лунного пламени. Бывает раз в десять шиарийских лет. Луны начинают полыхать разными цветами, светло как днем. А вокруг Инто образуются радужные кольца, такие плотные, что прямо хочется потрогать…

Морф, который обыскивал Айю, был настроен не столь сентиментально. Убедившись, что, кроме крюка, у гостьи ничего подозрительного нет, он дернул ее за порезанную руку:

– Как получили ранение?

Айа хотела было посоветовать морфам лучше воспитывать своих детенышей и не отпускать их гулять одних, но получила молниеносную ментальную взбучку от обоих кораблей и благоразумно соврала:

– Упала.

– Местная флора – изымается. – Морф снял с ее руки лист, побрызгал на рану антисептиком и подтолкнул Айю вперед: – Санитарный досмотр.

У длинного ряда рамок с датчиками уже стоял Селес. Представитель персонала, сидевший за пультом управления, щелкал щупальцами по кнопкам и объяснял:

– Редкие микроорганизмы также не подлежат вывозу. Амебы, инфузории… Ну и… некоторые посетители провозят ценные предметы… ну, вы понимаете… внутри.

– Понимаю… – Селес беспокойно посмотрел на рамки. – Идти?

– Один момент… Да, пожалуйста.

Селес медленно двинулся вперед по детекторному коридору. Морфы проявляли крайнюю щепетильность в вопросах вывоза чего бы то ни было с их материнской планеты – а колоний у них практически не имелось, и, возможно, именно потому, что создание колоний как раз предполагает вывоз за пределы родного мира всяческих ценных предметов и организмов. Селес вполне допускал, что в случае положительного результата досмотра рамка ощетинится острыми лезвиями. Или порубит его на кубики лазерной сеткой.

В таких приятных раздумьях он прошел последнюю рамку, за которой его встретило нечто переливающееся и крылатое.

– Всё в порядке, возвращайтесь на корабль. Я вас доставлю.

Морф схватил Селеса в охапку и с треском взлетел под потолок таможенной станции.


В ожидании своей очереди Айа рассеянно пересчитывала конечности оператора.

– Один момент… – безостановочно щелкая и жадно всматриваясь в мониторы, бросил он. – Идите.

Селеса поставили на пол рядом с кораблем, когда Айа уже вошла в коридор.

– А вам видно мои кишки? – поинтересовалась она.

– Да… они заметно недоразвиты для человеческой особи. Необычно.

– Я не человек, я оммо, – оскорбилась Айа.

– Мы считаем вас… подвидом.

– Еще чего! Я не имею никакого отношения к этим вонючим…

И тут сработала одна из рамок. Она истерически заполыхала красным, и помещение станции наполнилось воем сирены.

– Что такое? – Селес кинулся к Айе, но его ухватили за плечи два таможенника. Один из них быстро приставил к его шее инъектор. – Не собираюсь я ускоряться, что вы де…

Это был доапон, препарат, блокирующий ускорение. Неолюди называли его невероятно длинным словом, переводившимся как «подлая смесь». На некоторые планеты вообще нельзя было попасть без укола, так что возмущаться Селес не стал. Ускорение действительно было неконтролируемым и крайне опасным для всего окружающего процессом.

Судя по визгу Айи, она тоже подверглась инъекции.

– В чем дело? – по возможности спокойно спрашивал Селес у державших его морфов. – Что у нее нашли?

Айю аккуратно, но стремительно выволокли из коридора рамок, расставили вокруг нее какие-то кубические устройства, и переливающийся прозрачный купол сомкнулся над ее головой.

– Сентелия, – укоризненно сказал Айе один из таможенников. – Вы не падали, ранение нанесено морфом.

– Ну, нанесено. Но потом мы разошлись мирно, честно! – Айа ткнула в поле пальцем, брызнули искры. – Заберите свою сентелию и отпустите меня уже!

– Невозможно, – покачал щупальцами оператор. – Заболевание смертельно, и оно…

Корабли и Селес подняли страшный гвалт, а Айа, внезапно ставшая грустной и взъерошенной, обиженно посмотрела на свое порезанное предплечье, как на друга, совершившего подлость.

– Спокойно, я проверил, сентелия смертельна только для морфов, – спустя мгновение сообщил корабль Айи.

Селес шумно выдохнул.

– Где вы получили ранение? – строго спросил таможенник.

– Не скажу.

– Она… мы встретили детеныша морфа, и он… – попытался объяснить Селес.

– Молчать! – взвизгнула его спутница. – Пока не отпустите меня, ничего не узнаете!

Морфы недоуменно переглянулись. Айа врезала по силовому куполу кулаком и тут же запрыгала на месте, шипя от боли и прижимая руку к груди. Судя по всему, это ее ничему не научило, потому что спустя мгновение она пнула его ногой.

– Мы не вправе вас отпустить, – сказал таможенник. – Во-первых, мы должны выяснить точные обстоятельства заражения, во-вторых, определить штамм. В-третьих, вы – носитель опасной инфекции и должны быть изолированы.

– Какой я вам носитель?! – завопила Айа. – Да я в жизни больше не вернусь на эту планету, я улечу – и все! Если эта штука смертельна только для вас, кого я заражу, идиоты?!

– Я бы попросил вас… – обиженно начал оператор.

– Я бы попросила вас выключить эту штуку к вязликам хэенским! Никого я не заражу! Кроме вас, если вы меня сейчас же не отпустите! И вообще, я на вас уже начихала!

– Заболевание не передается воздушно-капельным путем.

– Черт!

– Вы можете посетить колонии морфов. Вы можете встретить морфов в…

– Ничего я не могу! Да нет у вас колоний! И ноги моей там не будет!

– Нет гарантии, что…

– Честное слово!

– Нет га-ран-ти-и. Замолчите.

Селес смотрел на буйствующую под силовым куполом Айю с другого конца рамочного коридора и лихорадочно соображал, что делать. В ментальном поле шел ожесточенный спор: все наперебой предлагали разные, но одинаково нереалистичные способы выхода из ситуации, и каждый доказывал, что его способ – наилучший. Айа оглушительно требовала немедленно поубивать всех таможенников и бежать на Каил, почему именно на Каил – осталось загадкой.

– А нам-то что делать? – спросил наконец корабль Селеса.

– Вы можете покинуть станцию, вы не заражены, – ответил один из таможенников.

И тут корабль Айи озвучил вполне логичный вариант:

– А если мы предложим, к примеру, установить на мне маячок, который будет предупреждать всех встречных морфов, что на борту сентелия? Тогда в колонии нас просто не пустят…

Таможенники задумались.

– Сообщу начальству, – сказал наконец один из них и куда-то ушел.


– Сразу было понятно, что добром это не закончится.

– Спокойно, сейчас все уладим.

– С ней всегда что-нибудь случается, с ними со всеми всегда что-нибудь случается. Зачем они выходят на планеты… Зачем у них вообще есть ноги?!

– Да прекратите вы все! – вмешалась Айа. – Зачем у нас вообще есть вы?.. Кстати, к чему готовиться-то, какие у этой сентелии симптомы?

Корабль Айи раздраженно запустил в нее большой медицинской статьей, и тут вернулся таможенник.

– Предложение о маячке принимается с рядом дополнительных условий, – сообщил он. – Но мы все равно должны провести исследование зараженной особи.

– Это какое еще исследование? – Айа уперла руки в бока.

– Все виды анализов, установление обстоятельств заражения, определение штамма…

– Вы будете меня препарировать? Чудесно! До вечера уложитесь?

Морфы зашушукались, поглядывая на нее.

– Вы изолированы как минимум на двадцать условных суток, – сочувственно пояснил оператор.

– Что-о?! – Айа с удвоенным энтузиазмом возобновила попытки пробить поле. – Селес! Корабль!

– Другая симбиотическая пара может лететь, – успокоил ее оператор.

Селес посмотрел на пойманную в радужный купол Айю, потом в пол, потом на свой корабль, потом опять на Айю. Было обстоятельство, делавшее для него ожидание в двадцать суток еще более невыносимым, чем для нее. Он уже несколько шиарийских лет оставлял и в ментальном поле, и во всех секторах инфосети – человеческом, реонском, шиарийском и прочих – послание, в котором просил откликнуться ученых, исследователей и вообще всех, кто обнаружил где-либо артефакты, постройки – любые следы, которые не удалось с уверенностью приписать какой-либо известной цивилизации. Селес просил об одном – прислать ему координаты находки. В ответ он получил терабайты спама, несколько ультиматумов неорасе в целом, одно объявление войны – от планеты с численностью населения в две тысячи индивидуумов, не способных даже самостоятельно передвигаться, – и всего четыре настоящих отклика. В двух речь шла о всем известных руинах на Орето и Далиле, так называемых башнях працивилизации – Селес сам давно их изучил и не нашел ничего, кроме толп туристов. Еще один набор координат привел его и присоединившуюся к экспедиции Айю на местную помойку, где многие артефакты действительно нельзя было идентифицировать – и уж тем более нельзя было понять, кто и зачем их выбросил. А к последнему сообщению, на которое только и уповал теперь Селес, прилагалось весьма странно составленное приглашение посетить некую планету № 835***867 – вот так, с закрытой частью номера. И срок истекал через шестнадцать суток. Судя по координатам, планета, с которой пришло сообщение, находилась далеко от оживленных трасс, постоянных точек входа-выхода и отстойников рядом с ней не было, и Селес не знал, как долго придется нырять на изнанку за разными транспортниками в надежде, что один из попутчиков подведет его корабль достаточно близко. К тому же ответ с этим приглашением пришел не через инфосеть, а в ментальном поле, и Селес рассчитывал не только найти что-то действительно стоящее, но и встретиться с кем-то из соплеменников – а пересекались представители невозможного вида крайне редко.

– Не-ет… – потрясенно протянула Айа, угадав ход его мыслей – в ментальном поле он хранил предусмотрительное молчание. – Нет-нет-нет!

– Мы очень быстро, – делал успокоительные пассы Селес. – И сразу же вернемся за вами.

Айа даже перестала ломиться наружу.

– Я из-за тебя сюда прилетела, – тихо и серьезно сказала она. – Я из-за тебя заразилась…

– Мы сразу же вернемся, – еще раз пообещал Селес и, повернувшись к ней спиной, быстро направился к своему кораблю.

– Я бы тебя не бросила! – крикнула Айа и разрыдалась: – Я бы не бросила! Предатель! Чертов предатель! Ненавижу! Преда-а-ате-ель!..


Не говоря ни слова и отключившись от ментального поля, Селес залез в свой саркофаг. Он-то понимал, что никаким предательством тут и не пахнет, и двадцать шиарийских суток, если у тебя нет безотлагательных дел, – вообще не срок, а все произошедшее – просто досадное недоразумение. А у Селеса безотлагательные дела как раз были, и за последние дни он убедил себя, что от посещения этой последней точки будет зависеть все – либо он все-таки что-нибудь узнает, нащупает первую зацепку, либо оммо так и останутся невозможным видом без прошлого и без истории. И внезапно на пути к великим открытиям оказалась Айа со злополучной морфовой болезнью и категорическим нежеланием оставаться без компании… От этой мысли Селес даже немного разозлился, причем не на таможенников или заразного морфенка, а на Айю. Крюк потеряла, морфенка хватала, отказалась сразу восстановиться и шастала с открытой раной черт знает где… Впрочем, он все равно был полон решимости вернуться еще до того, как Айю выпустят из карантина, – если подвернется удачный попутный транспортник. И не сомневался, что Айа забудет о своей страшной обиде еще до его возвращения.

Все эти безутешные рыдания с драматичными обвинениями в предательстве были очередным спектаклем, который Айа, впрочем, играла искренне, с таким упоением, что даже сама поверила. Уж он-то изучил ее за эти двадцать восемь лет.

А все равно было как-то не по себе.

## Глава третья, в которой Селес несколько теряется и пользуется большой популярностью

«Пожалуйста, стыкуйтесь, располагайтесь и ждите своей очереди. Пожалуйста, стыкуйтесь…»

Воркующий женский голос говорил на третичном англианском, и фразы были склеены из отдельно записанных слов, отчего доброжелательный автомат спотыкался и резко менял интонацию.

«Пожалуйста, стыкуйтесь…»

Селес попросил отключить связь и сел в саркофаге, выдергивая из тела соединительные трубки.

–Что тебе не нравится? – спросил корабль.

– Неживой голос… И какая очередь, ты видишь здесь очередь?

– Обыкновенная запись. Мы стыкуемся или продолжаем изображать спутник?

– Дай с другой стороны посмотреть.

Корабль, раздраженный долгими скитаниями по изнанке, дал такой резкий крен, что Селеса чуть не выбросило из саркофага. Бормоча что-то ругательное и потирая ушибленный бок, неочеловек посмотрел в иллюминатор и увидел парящий во тьме огромный металлический додекаэдр, мирно мигавший красными габаритными огнями.

– Ну? Так мы стыкуемся?

– Да. Только не уходи из поля, пожалуйста.

– Не будет тебе тут приключений, не надейся. Обычная орбитальная таможня.

При слове «таможня» Селес вспомнил взревевшую над Айей рамку, суету, слезы и крики…


Сразу после взлета с планеты морфов они удачно нырнули в воронку за неизвестной принадлежности транспортником, но тот, разумеется, летел совершенно в другую сторону. Неокорабли не умели сами выходить на изнанку и пристраивались к первому подвернувшемуся кораблю с более продвинутым оборудованием. Следующий найденный транспортник был реонским, и корабль полз за ним тихо-тихо, а потом долго выжидал в точке выхода и еле успел проскользнуть в воронку перед самым схлопыванием – перспектива застрять на изнанке пугала его меньше, чем возможная встреча с доблестными сынами Ожерелья Рео. Зато реонцы, как выяснилось, привели их к большому отстойнику – перевалочной станции, поддерживающей стабильную воронку в точке пересечения нескольких оживленных маршрутов.

В отстойниках в ожидании открытия своей ветки всегда томилось много кораблей, так что выбор попутчиков был богатый. Они упали на хвост грузовому беспилотнику, вместе с которым дошли до отстойника помельче, потом сменили еще несколько попутчиков, каждый из которых подводил их все ближе к цели, и, наконец, встретили человеческий транспортник, который вел себя несколько странно, но летел вроде бы в нужном направлении. Селесу удалось уже в тоннеле с ним связаться и упросить пьяного по случаю получки – он сам так сказал – капитана выбросить их с изнанки поблизости от искомого квадрата, где должна была находиться планета № 835***867. Капитан всю дорогу рассказывал ему про свою малоувлекательную, но напряженную работу, обширную семью и даже обещал познакомить со своей старшей дочкой, так как Селес показался ему «приличным человеком». Тот так боялся, что капитан не откроет им внеплановую воронку, что не сообщил новому приятелю о своей истинной видовой принадлежности.

В пути они провели семь шиарийских суток. В сроки пока укладывались, но Селес хотел вернуться пораньше – в первую очередь потому, что не знал, что именно входит у морфов в программу анализов и исследований при обнаружении сентелии. Вдруг они решат вынуть Айе мозг, и кто их остановит? Конечно, у Айи есть корабль, который будет все ревностно контролировать, но обитатели планет почему-то неохотно вступают в контакт с говорящими кораблями и вообще относятся к ним несерьезно.

О том, что во всей этой путевой суматохе он забыл ознакомиться с симптомами сентелии, Селес подумал только тогда, когда его корабль уже пристыковался к додекаэдру. И тут же забыл снова.


–Не уходи из поля, – напомнил он, с подозрением разглядывая изъеденные временем бурые стены, по которым ручейками пробегали разноцветные огоньки.

Воздух был чистый, если не считать некоторого количества пыли, и холодный. Коридор оказался безлюдным, и любой звук многократно отскакивал от стен, как мячик, поэтому шаги Селеса производили невероятный грохот. Дойдя до следующей двери, он остановился и, чувствуя себя полным идиотом, спросил в пространство:

– Простите, а где здесь очередь?

Не дождавшись ответа, Селес проверил крюк на поясе и по возможности бодро вошел в открывшийся проем.


В помещении было довольно светло, над рядами каких-то приборов склонились человеческие фигуры.

– Здравствуйте, – обрадованно выдохнул Селес.

Фигуры молчали. Немного привыкнув к освещению, он подошел к ближайшему сотруднику:

– Извините…

Сотрудник весело скалился в свой монитор всеми зубами. На фоне темной мумифицированной кожи они казались особенно белыми. Селес охнул и шарахнулся в сторону, задев другого покойного обитателя станции, у которого не замедлила отвалиться рука.

– Корабль?!

Корабль в данный момент изучал крайне интересную инфокапсулу развлекательного содержания.

Селес попытался успокоиться. Попадая в подобные ситуации – хотя в такую он прежде не попадал, – он всегда старался первым делом успокоиться и предположить, что просто что-то не так понял.

– Люди… – сдавленным голосом окликнул он мертвый персонал.

Люди улыбались ему так радостно, как только могут улыбаться мумифицированные трупы, и молчали.

– Небоматерь добронравная… – Каильскую прабогиню, блюстительницу седьмого благочестия, Селес поминал всуе только в минуты крайнего смятения, поскольку однажды получил за это в челюсть от странствующего монаха с Каила, который оказался категорически против культурных заимствований.

В этот момент дверь на другом конце помещения отъехала в сторону, и навстречу неочеловеку ринулось маленькое тупомордое животное, покрытое разноцветным мехом. Пульс привычно ускорился, в ушах застучало, зрачки Селеса начали стремительно уменьшаться.

Животное ткнулось ему в сапоги и стало с остервенением полировать их своим мехом, вибрируя и издавая противные тонкие звуки.

«Это же…» – ускорение остановилось, а Селес начал напряженно вспоминать, где уже видел таких зверей и как они называются.

– Здра-авствуйте, – пропел мужской голос.

Отвлекшись на атаковавшее его существо, Селес не заметил, как в дверном проеме возникла еще одна фигура. Это, несомненно, был человек, высокий и округлый. Точнее говоря, как-то дружелюбно и умиротворяюще толстый. Человек быстро подошел к Селесу, протянул пухлую потную ладонь и ласково представился:

– Петерен. А это Сет, наш орбитальный кот. Вы ему понравились.

– Кот… – Селес невольно обрадовался тому, что наконец нашел нужное слово.

– Давайте, мы же вас ждем. – Не дождавшись ответного рукопожатия, толстяк сам ухватил руку Селеса и потряс ее. – Проходите, что вы тут застряли?


В маленькой уютной каюте было тепло и пахло выпечкой. Петерен сидел за своим столом, задумчиво отбивая ладонью замысловатый ритм.

– Не знаете эту песню? – неожиданно спросил он.

Селес заполнял самую сложную в своей жизни анкету. Во-первых, она была на бумаге и к ней прилагалась палочка для письма, выскальзывавшая из пальцев. Во-вторых, ее следовало заполнить в двух вариантах – на третичном англианском (Селес не умел на нем писать, и толстяк любезно согласился сделать все потом под его диктовку) и на родном языке прибывшего. В-третьих, на палиндромоне писали спиралью – справа налево, вверх, слева направо, отступ, вниз, и снова справа налево. Поэтому Селес извел уже кучу бланков, пытаясь рисовать значки как можно мельче. В-четвертых, его атаковали орбитальные коты, которых на станции, по словам толстяка, было штук десять.