Зеркало
Глеб Пудов

© Глеб Пудов, 2022

ISBN 978-5-0051-3337-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Новелла – один из видов небольшого рассказа, который обязан своим происхождением устному народному творчеству. Как литературный жанр новелла окончательно оформилась в середине XIV столетия. Наибольшего развития она достигла в Италии – классической стране Ренессанса.

Известный литературовед Н. И. Балашов определял новеллу как «один из специфических для литературы Возрождения и замечательно ее характеризующих жанров»¹. А Н. Б. Томашевский писал, что «именно в новеллистике полнее всего выразились черты того умственного движения, которое сопряжено с открытием „мира и человека“ и с утверждением того великого переворота, который был назван Возрождением»². Со временем новелла получила широкое распространение в европейской литературе. Этот жанр не потерял актуальности и сегодня.

Что свойственно новелле? Лаконизм повествования; описание одного или нескольких событий с ограниченным количеством действующих лиц; наличие чего-то необычного, фантастического; яркая занимательность, остроумие; быстрота и неожиданность концовки³.

Эта книга состоит из новелл, пародирующих – или, лучше сказать, имитирующих – новеллы итальянского Возрождения. Большинство сюжетов, представленных в ней, встречаются в Италии уже в XIV – XVI веках: о двух влюбленных из соперничавших родов, о сестре, заступившейся за брата, об ошибочно похороненной и потом «воскресшей» девушке и многие другие. Все они приближены автором к современной действительности. Одна из целей такой адаптации – показать не только то, что в мире ничего не меняется на протяжении веков, но и то, что древние произведения, несмотря на нынешние социально-экономические коллизии, остаются по-прежнему актуальны.

Впрочем, не все сюжеты новелл этой книги имеют прототипы в итальянской литературе Возрождения. Некоторые события происходили в действительности, пусть и кажутся выдуманными, другие почерпнуты из местной периодики и соответствующим образом переработаны, третьи были услышаны автором от других лиц и также обработаны для целей повествования. Разнообразие источников стало причиной разнообразия сюжетов новелл этой книги.

В случаях, когда сюжет заимствовался из итальянской литературы, автором использовались скрытые цитаты. Поэтому в тексте встречаются слова героев новелл Джованни Боккаччо, Франко Сакетти, Мазуччо Гуардати, Поджо Браччолини, Маттео Банделло, Джованфранческо Страпаролы и других авторов (не случайно книга начинается словами Джованни Боккаччо, которого справедливо называют отцом итальянской новеллы, а заканчивается «Речью автора к своей книге» подобно сборнику новелл Мазуччо Гуардати). Это не только литературная игра, но и указание на источник.

Несмотря на попытки максимально сблизить произведения итальянских гуманистов и современные новеллы, в некоторых аспектах они значительно отличаются. Во-первых, в предлагаемых читателю новеллах нет четкой антиклерикальной направленности; во-вторых, автор старался минимизировать поучительность итальянской новеллы, ее склонность к публицистичности; в-третьих, в книге есть несколько рассказов, не обладающих жанровыми особенностями новеллы, но которые автор по ряду причин счел необходимым включить в сборник.

По многим причинам композиция книги сложна, поэтому во избежание путаницы необходимо сделать несколько уточнений: фразы зеркала выделены курсивом и оформлены как прямая речь; реплики главного рассказчика просто оформлены как прямая речь; каждая новелла ограничена кавычками.

Глеб Пудов

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

– Соболезновать удрученным – человеческое свойство. Но так бывает не всегда… Моя родина – Италия. Неизвестный мастер вырезал меня из дерева несколько веков назад. По краям он прикрепил несколько путти⁴ вполне благопристойного вида, а между ними поместил завитки стеблей неизвестного мне растения. В целом получилось неплохо.

В этой большой квартире с высокими потолками я нахожусь уже пятнадцать лет. Прежний мой владелец был антикваром. Когда он умер, его многочисленные наследники в суете и волнениях забыли про меня. Так что товарищи мои уехали, а я осталось на прежнем месте.

Но что это я все о себе да о себе? Ведь вовсе не я – главный персонаж этой книги. По замыслу автора, моя задача – служить красивым обрамлением. А главным героем будет чудаковатый господин, мой нынешний хозяин. Так что, выполняя поставленную мне задачу, я немного расскажу о событиях, которые случились сегодня утром. Итак…

Он опять лежал около меня и громко храпел. Повсюду валялись пустые бутылки. Запах сигарет пропитал одежду, стены, ковер. Даже оконные рамы, казалось, потемнели не от пыли, а от клубов дыма. На стопках книг, расставленных вдоль стен, стояли грязные тарелки и стаканы.

Неинтересное было утро. Обычное. Вернее, такие утра начали повторяться все чаще и чаще только в последнее время. Раньше он бодро вставал около восьми утра, завтракал, напевая, и куда-то убегал до шести вечера. Иногда даже ставил на меня вазы с цветами. Он служил в каком-то театре специалистом по костюмам. Но потом что-то произошло, и жизнь его стала такой, как сейчас: он выходил из дому все реже и реже, а приходил ночью грустный-грустный, часто – нетрезвый.

…Кажется, зашевелился. Попробовал встать, пошарил рукой в поисках сигарет. Наткнулся на пустую бутылку и что-то медленно прошептал. Через несколько минут он сидел, сгорбившись, на одной из книжных стопок и смотрел в меня. Лицо его сильно обрюзгло за последние дни, побледнело. А потом он ушел.

Вернулся около семи вечера, в руках нес какие-то большие пакеты и продуктовую сумку. Вид был не прибито-подавленный, а как будто даже решительный. Он, вероятно, что-то придумал. Что ж… посмотрим. Зачем он на все замки запирает дверь? Зачем уносит телевизор и компьютер? Зачем принес из кладовки старые темные шторы, главным преимуществом которых была полная светонепроницаемость, и завесил ими окна? Проходя мимо меня, он глянул на свое лицо и удовлетворенно ухмыльнулся. Из книжных стопок соорудил стол и стул, и затем громко зашуршал пакетами. Что же там? Вино. Это неинтересно, потому что как обычно. Снедь. Тоже неинтересно, хотя и не как обычно. Какие-то странные разноцветные костюмы, четыре шляпы и три пары сапог. К чему бы это? Тихо что-то насвистывая, он примерил один из костюмов. В меня глянул какой-то средневековый итальянец. Мягкие туфли были с неудовольствием заменены на потертые финские. Видимо, удобство он нынче ценил превыше всего. Неожиданно он сказал вслух:

– Если Вы дорожите нашим расположением, то не принесете ни одной плохой вести. Мессир, я назначаю Вас председателем.

– Зачем он принес из кухни старый пакет с лавровыми листьями? Он лежал среди тарелок со времен первой жены. Ах, вот в чем дело! Но для чего он надел себе на голову хрупкий венок? Нервно хихикнул.

– Милые дамы! Уж если мы решили скоротать здесь время до тех пор, пока прояснится ситуация в нашей несчастной Флоренции, то позвольте предложить тему для обсуждения – человеческое одиночество. Первым я предлагаю начать Вам, мессир.

– Продолжу наблюдать. Кивнул себе, глядя в меня, и начал снова копаться в принесенных пакетах. Старый черный плащ и шляпа с пером заменили прежний костюм. Осталась только длинная белая рубашка. Он открыл бутылку, налил себе бокал вина, немного отпил. Кажется, эти комментарии будут нелишни для читателя: он сможет таким образом представить обстановку, в которой происходит действие, и костюм главного героя.

– Одиночество называют болезнью нашего века. И все мы можем подтвердить, что это вполне справедливо. Разные люди на свой лад пытаются излечиться от этого прискорбного заболевания. Одни посещают клубы знакомств, другие сидят у компьютеров, третьи находят утешение в алкоголе. Способы, повторюсь, разные. Люди художественные пытаются по-своему решить эту проблему. Но судьба порой бывает к ним весьма неблагосклонна. Об этом и будут следующие новеллы.

– Таково предисловие. Далее, вероятно, пойдут новеллы, а я попытаюсь как-то комментировать происходящее. Мне нравится, что он придумал хоть какой-то выход из положения – смотреть на него в удрученном состоянии было совсем уж грустно.

НОВЕЛЛА I. НАСМЕШКА АФРОДИТЫ

Молодой человек положил в дупло дерева кольцо, желая найти себе подругу. В назначенное время он пришел на свидание, полагая, что идет на встречу к прекрасной незнакомке.

«Когда-то давно старая бабка-повитуха, которая имела репутацию колдуньи, сказала: «Нет, ты счастливым не будешь. Не в свое время родился».

И вот теперь, через два с половиной десятка лет, он все более и более убеждался в ее правоте. Многое изменилось в жизни: он давно переехал в город N, прочитал много толстых книг, получил множество разноцветных дипломов. И даже начал с тоской осознавать, что приобрел привычки жителя мегаполиса. Одно оставалось неизменным – правота старой колдуньи. Он уже не раз вспоминал ее слова, приводил множество аргументов в доказательство их полной несостоятельности (самый веский – наличие за окном «века прогресса и технической революции»). Но, увы, – он опаздывал на автобусы, садился на свежеокрашенные скамейки, вставал в лужи, терял деньги, рвал брюки…

Главная проблема была в том, что невезение выражалось не только в этих «мелочах жизни» – ему не везло в общении с людьми. При всей доброте и даже беззащитности он казался окружающим высокомерным занудой (какой-нибудь умный психолог обязательно бы сказал, что это лишь защитная реакция). Катастрофическое одиночество выглядывало из всех углов его бесшумной квартиры. Никакой Лис не приходил и не говорил: «Пожалуйста, приручи меня…». Жизнь в большом городе N давно убедила, что таких Лисов не существует, а если они и существуют, то в границах зоопарка или психбольницы. Итак, одиночество, беспросветное одиночество веяло на него своим холодным дыханием. Он разговаривал сам с собой, посылал себе телеграммы и письма, и часто сердился, что забыл поздравить себя с очередным праздником.

И вот, проснувшись однажды весенним утром, он решил: «Баста! Если это и жизнь, то не моя. Дальше так продолжаться не может!» Вскочил с кровати, выбежал на балкон и глубоко вдохнул свежего воздуха. Чашка капучино придала его мысли легкоатлетическую скорость и тяжелоатлетическую основательность. На службу он не пойдет – слишком знаменательное утро. Отчизна проживет без его услуг. Сравнения и поиск логических связей вполне стандартно возвратили его к объявлениям о знакомствах, «отдыхе для взрослых» и походе в места отдыха молодых и агрессивных. Удивляясь шаблонности своего мышления, он продолжил поиск. И вот (после третьей чашки кофе) – эврика! Идея была сумасшедшая, но могла сработать. Он, кстати, был неуверенным сторонником теории о двух половинках. Если его половинка мыслит и поступает подобным образом, то это означало, что шанс был. И, вопреки всем большим городам N, довольно неплохой.

Он бросился в ювелирный магазин, купил красивое женское кольцо и почти бегом отправился в любимый парк. Там, в тени старых кленов, была заветная скамейка, на пару с которой он когда-то знакомился с творениями немецких философов. Рядом с этой скамьей пряталась от людей потемневшая от непогоды статуя. Неизвестный скульптор выразил свое представление о греческой богине любви (оно находилось где-то между юной гетерой и учительницей математики). Статуя помещалась на высоком пьедестале. Именно на него, у прекрасных ног богини, он положил кольцо. Та, что суждена именно ему, придет в этот парк погрустить вместе с немецкими философами, увидит кольцо и обо всем догадается. Что будет дальше, он и загадывать не смел, однако надеялся на что-то светлое и непостижимое. Через неделю он придет сюда. Небо должно улыбнуться, он в это верил.

Долгому месяцу стала подобна неделя. Он еле дождался субботы горячих лучей.

Чашка кофе и – в парк. Уже издали он увидел кольцо. Оно предательски блестело на солнце. Погрустнев, он подошел ближе, глядя суровой богине в глаза. Неужели слова старой колдуньи – навсегда? Он опустил взгляд. И – плеснуло солнце в глаза! Кольцо – чужое! Оно было мужским! Он схватил его, оглядел, неожиданно для себя обежал вокруг статуи. Потом, когда выскочил из парка, танцевал в лужах, целовал неизвестных людей, поздравил незнакомого абонента с приходом весны и вообще Бог знает что еще делал. Очнулся уже дома, вечером. Надо было решать, что делать дальше. «Какая она? Стройная или не очень? Блондинка или брюнетка?» В том, что она умная и чуткая, он не сомневался – она ответила на его языке.

Стоя ночью у открытого окна, он придумал, что предпринять: назначить ей свидание, положив записку на то же самое место. Gedacht – gemacht⁵. Ответ пришел почти незамедлительно: согласие!

Дрожа от волнения, он начал готовиться. В течение недели перемерил все имеющиеся в квартире галстуки и туфли (некоторые, кажется, были чужие), привел в бешенство продавщиц из соседнего универмага, даже посетил некий суперфирменный магазин, и, в конце концов, остановился на отцовском костюме. Такого волнения не было ни в школе, ни в техникуме, ни в университете.

И эта неделя долгому месяцу стала подобна. Он еле дождался субботы горячих лучей.

Проснулся на два часа раньше будильника, постоял на балконе. Жизнь привычно суетилась где-то внизу. Аппетита не было. Он вышел из дома на час раньше условленного времени. Погулял по старым улочкам, посидел на качелях в детском парке, подсчитал количество облаков, – и ровно в назначенный час был на месте. Колени его дрожали, цветы в руках – тоже.

Вселенная замерла в предвкушении.

Тишина давила на уши, как чугунная гиря. Шаги!.. Чьи-то шаги! Он повернул голову и увидел молодого человека, идущего по аллее парка. Незнакомец удивленно глядел на его букет, и, казалось, недоумевал по поводу присутствия мужчины в этом месте в столь ранний час. Молодой человек нес такие же цветы и так же заметно волновался».

***

– Такова моя история, милые дамы и кавалеры. Надеюсь, наше дружное общество благосклонно примет ее.

– Он взглянул в меня, облизнулся и надел венок. Все равно это лучше, чем быть пьяным целыми днями.

– Я как председатель благодарю Вас за интересное и весьма поучительное повествование. Недоразумения иногда делают нашу жизнь невыносимой. Теперь я предлагаю продолжить…

– Вскочил со стопки книг и бросился из комнаты. Минут через пятнадцать вернулся, и его было совсем не узнать: на голове – старый кудрявый парик, под носом – старательно нарисованные усики. Бокал был стремительно допит, надета другая рубашка, со шляпы снято перо. Занимательный он человек все-таки…

НОВЕЛЛА II. КРЫЛЬЯ

Мечтательный юноша устал от окружающей действительности. Он смастерил крылья, желая с подругой улететь в страну, о которой грезил. Но жизнь изменила его планы.

«В одном городе жили юноша и девушка. Она – красивая стройная блондинка, он – скромный молодой человек. Их совместная жизнь длилась с переменным успехом уже несколько лет, и все, казалось, было в ней безоблачно. Некрасивых слов почти не было. Но дело в том, что они почти и не виделись. Она витала в неоновых лучах рекламного бизнеса, он – в своих поэтических эмпиреях. Когда они встречались вечером, то разговор их неизбежно упирался в противоречие между курсом рубля и особенностями русского гекзаметра. Однако, как они оба полагали, их тянуло друг к другу, было некое физико-химическое влечение. Временами они просто сидели рядом и смотрели друг другу в глаза. Чай давно остывал, будильник трещал на всю квартиру, на Украине свергали президента, где-то опять рвались американские бомбы, – мир проходил по касательной. Но так было не всегда. Чаще она украдкой зевала, когда он читал ей новые стихи, а он краснел от ревности, когда ее привозили властные мужчины.

Однажды ему приснился сон.

Как будто у него выросли огромные крылья, как у какого-нибудь древнего бога. Потом он очутился на краю высокой горы и посмотрел вниз, на проползающие пушистые облака. Мир был у его ног. Дышалось легко и свободно. Не испытывая ни малейшего страха, он оттолкнулся от камней и полетел. Под ним расстилалась бескрайняя равнина с разбросанными кое-где разноцветными домиками и цветущими садами. В них копошились маленькие черные точки. «Люди как тараканы…» – подумалось ему. Так летел он некоторое время и смотрел на мир. Затем прямо перед собой увидел нечто голубое и шепчущее. Подлетев ближе, понял, что это – море, а за ним (он знал, чувствовал это!) была его земля. Та земля, о которой он мечтал с детства и которой посвятил тысячи поэтических строк. Он вдохнул полной грудью, счастливо улыбнулся и… тут его сон был прерван самым бесцеремонным образом. Какая-то злая моська тявкнула под балконом.

Так это был лишь сон… Короткий и светлый миг заблуждения. Он ощутил себя таким несчастным, каким никогда не чувствовал до сих пор. Вся его жизнь с красивыми поступками, глупыми и мудрыми решениями, тревожными мыслями казалась ничтожной. Он ощущал себя на краю темной бездны, через которую надо было перелететь, чтоб не оказаться на ее дне. Стоп! Перелететь? Но как? Надо сделать крылья! А из чего? Неважно, было бы желание. И он решил бороться. Бороться с этой действительностью: плевками на асфальте, всевластием денег, зависимостью от компьютера, пивным алкоголизмом соотечественников. Да, он сделает крылья и улетит в свою страну. С ней. Сон показался ему гораздо реальнее действительности. Ведь не может же ВСЯ жизнь быть такой, какой она представала перед его глазами!..

И он втайне от всего мира принялся за осуществление плана.

Делал крылья днем, когда подруги не было дома, и ночью, когда она спала – ронял отвертку от усталости и засыпал на своем детище; скрывал свои покалеченные пальцы; оглядывался на любой шорох из ее комнаты. Так продолжалось почти три месяца. И вот, наконец, крылья были готовы. Мечта приблизилась, как никогда. Он улетит в свою страну, к родным по духу людям! И все это было прекрасно, но вдруг появилась проблема: делать ли вторые крылья для нее? Захочет ли она лететь с ним? Сможет ли она без фондовых бирж и рекламных роликов? Он долго думал над этим, и, в конце концов, сумел убедить себя, что она не сможет жить без его аквамариновых глаз.

На следующую ночь было назначено испытание крыльев.

Целый день он сгорал от нетерпения, ежеминутно смотрел на часы, ждал ее возвращения, придумывал слова, какие ей скажет. Но сначала – испытать. Вечер прошел незаметно – в пустых словах и ненужных обещаниях. Наконец, она ушла спать на пару с дежурным поцелуем.

Он сходил за крыльями (они были спрятаны на антресолях), проверил их и вышел на балкон. Квартира находилась на пятом этаже, балкон выходил на тихую улочку. Вряд ли бы его кто-то увидел здесь и в этот час. Он надел крылья и подошел к перилам. Оглянулся на нее, спящую. Вперед или назад? Разум бесцеремонно гнал обратно. Но дальше ждать было нечего, жить такой жизнью не имело смысла и, расправив крылья, он решительно шагнул за перила. Прошлая жизнь осталась позади. Порыв ветра подхватил его тело и легко понес над тротуарами. Он летел! Это было счастье, полное и беспредельное счастье, на которое только способен человек.

И в этот миг он понял, почему разбился Икар. Самоубийство. Человек, вкусивший подобную полноту бытия, настолько вышедший за рамки привычного существования, просто не может жить по-прежнему. Повторить эти ощущения невозможно, поэтому Икар и полетел навстречу солнцу, к его раскаленным лучам. Самое справедливое и красивое самоубийство в истории человечества.

У него была цель. За городом находился большой лес, в котором росли прекрасные цветы. Он насобирает их для нее. Тогда она точно согласится лететь. Становилось прохладнее.

На обратном пути, вне себя от восторга при взгляде на букет, он решил пролететь между домами. Пусть люди полюбуются на его восхитительные крылья. Втайне он надеялся, что еще кто-нибудь полетит в его страну. К тому же он был так счастлив, что не мог не поделиться этим чувством с другими. Он не жадный, он всех людей сделает счастливыми. Приведет их на свою землю и скажет: «Обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всякими животными, пресмыкающимися по земле!» Так он думал, пролетая между балконами и заглядывая в яркие окна. Никто его не замечал. Он облетел почти полгорода. Зацепился в пути за рекламную растяжку, потерял два цветка на телеграфных проводах и, в конце концов, зацепил фонарь крылом.

Сопя от всех этих неудач, он устало опустился на свой балкон. Тихонько отворил дверь и заглянул в комнату. Все было спокойно. Он пересек полутемную гостиную и подошел к дивану. Она спала. Лицо ее было бледно и спокойно. Он сходил на кухню за свечкой, зажег ее, желая полюбоваться на красоту спящей. Когда наклонился над ней, горячий воск капнул на грудь девушки, отчего она немедленно проснулась и изумленно посмотрела на него. Потом перевела взгляд на букет. Он был свеж, запах лесных цветов заполнил комнату до краев. Ромашки склонились прямо к ее лицу, колокольчики касались восхитительных волос.

– Какое чудо… – сказала она, зевнув. – И где ж ты его взял? В «Глории»? Но там нет таких цветов… Во «Флоре»? Она уже закрыта. – Девушка болтала без умолку, а он печально смотрел ей в глаза. – И что это болтается у тебя за спиной? Крылья? Сам сделал? Я всегда знала, что ты выкинешь что-нибудь этакое. Цветы чуть-чуть подрежь и поставь в воду. Эту ромашку выбрось…

Он молчал. Потом вздохнул, поднялся с колен и вышел на балкон. Солнце розовым диском висело над крышами домов. Стояла такая невообразимая тишина, какая только и может быть перед рассветом. Он оттолкнулся от перил и полетел. В это время она выскочила на балкон и замерла в немом удивлении. Его темный силуэт был прекрасен на фоне восходящего солнца».

– Обычный поступок беззащитного идеалиста – улететь от проблем. Но история милая, даже трогательная.

НОВЕЛЛА III. ОТШЕЛЬНИК

Юноше надоела суетная жизнь в большом городе, и он решил остаток дней провести в тихом и безлюдном месте. Он уехал в далекую провинцию, на берег холодного северного моря.

«Большие города чем-то похожи друг на друга: галдящей толпой, ярким светом, нервным скрипом тормозов. Положение обычно спасают только исторические центры, мирно доживающие свой век в окружении бетонных детищ современных архитекторов. Старые дома испуганно прячутся в тени вековых деревьев, узкие песчаные дорожки неспешно вьются вдоль парков и заканчиваются у дверей какого-нибудь общественного учреждения. Для натур лирических такие исторические центры представляют надежное укрытие от невыносимой действительности. Другим людям подобная местность кажется болотом с прячущимися в нем древними призраками, о которых когда-то твердила учительница истории.

Наш герой (назовем его Филиппом) относился к первому разряду людей, который бы уже не прочь перейти и во второй. Но в том ему препятствовал недостаток соответствующих природных наклонностей. Итак, он был человеком лирическим. Граждане, мало подозревающие о существовании таких людей, норовили воспользоваться его «лиричностью»: хамили в метро, обсчитывали в магазинах, панибратствовали напропалую. А что же Филипп? Молчал и головой качал.

И вот однажды гусару это надоело!

Но – нет: он не стал гавкать в ответ, подличать и обманывать. Он решил уехать. И уехать далеко-далеко, найти какую-нибудь забытую деревеньку и жить в ней этаким вольным хлебопашцем, наслаждаясь чистотой нравов односельчан. А может, и в гордом одиночестве издали глядеть на суету цивилизации.

Эта мысль согревала его утонченную душу и не менее утонченные нервы. Он заметно осмелел: позволил себе не пропустить даму в дверях, что-то мяукнул в ответ нахальной старушонке, демонстративно пересчитал сдачу в одном магазине. Впрочем, мир не заметил его выпадов.

Время шло. Лето приближалось, как танк: гремело залпами майских салютов, гудело моторами прогулочных катеров, отчаянно пахло бензином туристических автобусов. Филипп с нетерпением ждал июльских дождей, способных смыть грязь с его исстрадавшейся души и дать силы бороться с мировым злом. Дожди благополучно миновали, но ничего, кроме насморка, они не принесли. Это несколько охладило пыл Филиппа, но не отговорило от спасения души в недрах отечественной провинции.

Он деятельно готовился к исходу. Купил карту России и начал изучение родных просторов. Они оказались огромными: можно было померзнуть у берегов Северного Ледовитого океана или погреться на камнях Черного моря. Вариантов было очень много, и в каждом были свои преимущества и недостатки. Филипп растерялся. Поэтому он однажды закрыл глаза и ткнул в карту наугад. Палец уперся в побережье Белого моря. Это обстоятельство несколько озадачило будущего путешественника. Навыков выживания в экстремальных условиях у него не было, и наш герой имел все основания опасаться, что подвиг спасения себя как личности может не состояться ввиду безвременной кончины указанной личности. Филипп задумался. Ему всегда нравилось состояние задумчивости. Особенно если оно сопровождалось чашкой ароматного кофе и уютным креслом. Ехать или не ехать? Этот гамлетовский вопрос был вскоре решен положительно – самолюбие нашего Колумба уподобило его основателям древних северных монастырей.

Исход из цивилизации был назначен на август (комаров меньше, да и финансовый отчет никто не отменял). Слез прощания и грустных речей Филипп не ожидал, так как мир не замечал его никогда и уж тем более не заметит его отсутствия. Главным его другом в поездке было только одно существо, и оно было чемоданом. Желтым, обшарпанным и очень одиноким чемоданом.

Как он ни надеялся, но путешествие в поезде, имеющем довольно странные для XXI века особенности, не обладало никаким ореолом святости. Богородица, явившись из-за облаков, не указывала ему путь, архангел Михаил не оберегал от козней злонравных чертей. Последние появились в поезде в виде компании молодых людей, в чьей речи напрочь отсутствовали причастные и деепричастные обороты. Поняв это, Филипп решил ретироваться в тамбур. Там он грустил в дуэте со стаканом холодного чая.

Через два дня он вышел на неопределенной станции где-то в глуби ветреных просторов Русского Севера. Тишина стояла вокруг него и держала руку на плече. Верхушки огромных сосен угрюмо прятались в облаках. Филипп глубоко вдохнул и направился прямо в лесную чащу. Ему казалось, что где-то близко должно быть море.

Море показалось через два дня. Голодный и злой Филипп почти равнодушно увидел его за медными стволами сосен. Оно было холодным и чертовски серым. Попытку искупаться возмущенный разум отверг без комментариев. И Филипп приступил к созданию временного жилища.

Оно не желало создаваться в течение нескольких часов: столбы палатки необъяснимым образом падали, топор с топорища улетал в неизвестном направлении, какие-то животные неодобрительно смотрели из-за кустов. В конце концов, жилище приняло вид нескольких еловых ветвей, прислоненных к стволу большого дерева.

По прошествии некоторого времени выяснилось, что пища, о которой Филипп думал в течение двух последних часов, ничем не могла ему помочь, поскольку пришла в совершенную негодность. А ведь там, в проклятой цивилизации, был магазинчик за углом, где при наличии денег можно было бы добыть что-то съестное. Что же оставалось делать Филиппу? Охотиться он не умел. Да и крупных животных он видел только в зоопарке. Даже убийство таракана стоило ему больших моральных затрат и часто происходило непредумышленным образом. Он начал размачивать макароны в воде и печь хлеб на костре. Но последний вскоре умер – почти все спички отсырели.

Ночью Филипп спал плохо. Ему все казалось, что какие-то любопытные звери заглядывают в его жилище. Однажды он очень явственно услышал, что кто-то ходит вокруг шалаша, треща сухими ветвями.

Так прошла неделя.

…На месте стоянки Филиппа – лишь черные угли да разваливающийся шалаш. Вокруг тишина, возможная только в этих местах. Волны с громким шуршанием накатываются на холодные камни. Но где же Филипп? Он стоит на знакомой станции и с надеждой смотрит в сизую даль, откуда должна появиться грохочущая всеми своими железными колесами цивилизация».

– Еще один идеалист и еще один побег. И все же откуда у меня трещина на правом боку? Никто меня не ронял, по крайней мере, я не помню. Почему он смотрит в меня и усмехается? Надо отдать ему должное – идея с рассказами и переодеваниями великолепная.

– Досточтимые дамы и господа, добавим немного мистики в наше мероприятие. Эту историю мне рассказала старая музейная смотрительница, с которой я познакомился недавно. Она уже много лет на пенсии и любит за чашкой чая рассказывать случаи, которые происходили во время ее работы в музее. Я слово в слово передам ее рассказ.

НОВЕЛЛА IV. УЧЕНЫЙ

Старая музейная смотрительница рассказала грустную историю о пожилом ученом, который приходил в церковь.

«В ту пору я работала в древней церкви. Находилась она на краю города, на старинном кладбище. Нелегко было добираться до нее, но не легче было сидеть в церкви почти весь день в полном одиночестве. Не жаловали мой музейный объект ни туристы, ни местные. Вот я и сидела в ней, как в пещере: холодно, страшно, разные звуки слышишь. Для сугреву и для смелости нальешь себе чай и тянешь его часа полтора, потом книжечку какую почитаешь, потом походишь на святых да ангелов полюбуешься – так время и тянешь. Но ты знаешь, чем дольше я там работала, тем больше нравилось, и я уже сама начала проситься в эту церковь. Какая-то благодать там была… Приду, бывает, утром, злая на весь мир, а вечером ухожу добрая-добрая, весь мир домом кажется, со всеми обниматься хочется. Так я и отработала в той церкви почти двенадцать лет. И произошёл со мной удивительный случай.

Начал в церковь захаживать один пожилой мужчина. Почти каждый день. Поначалу он долго-долго ходил, глядел на росписи, но потом уже просто сидел на скамье возле стены и молчал. Месяц ходит, два, три. Придет, поздоровается, свое удостоверение покажет, посидит, попрощается и уходит. И так, как уже сказала, почти каждый день. Разобрало меня однажды любопытство. Набралась я смелости, подошла к нему и пригласила отведать чайку. Тот немного помялся, но потом согласился. Налила я ему своего любимого чая с лесными травами, гляжу, расплылся мой собеседник от удовольствия.

Долго же мы с ним в тот день беседовали. Оказалось, что он – бывший ученый, и довольно известный, я потом нашла его книги в магазине. Теперь живет один, жена умерла, а сын, тоже ученый, с женой и внуком живет за границей. Преподает в каком-то университете, об отце и думать забыл. Несколько лет назад они поссорились, ученый уже не мог вспомнить, из-за чего, а сын, видимо, помнил. Так и жил старик в полном одиночестве, но без особого желания.

– Зажился я на этом свете, – говорил он.

Книги передал библиотеке, мебель – детскому дому, почти всю одежду отнес в новую церковь, которая находилась неподалеку от его дома (авось кому пригодится). Так потихоньку существовал на нищенскую пенсию, умудрялся при этом подкармливать окрестных кошек и собак. Очень добрый он был.

Потом, в другие дни, ученый еще много рассказывал о своей жизни. Я думала, это у меня жизнь была тяжелая, но, по сравнению с его жизнью, моя – просто рай. Он несколько лет сидел на Соловках, его травили коллеги-ученые, да и труды начали печатать только в последние лет десять-пятнадцать. До этого чья-то могущественная воля запрещала это. Я спросила, за что его так. Он сказал, что виной всему дворянское происхождение и то, что он недостаточно часто цитировал классиков марксизма-ленинизма. А про коллег вздохнул:

– Да Бог им судья, каждый выживал, как умел.

Про церковь нашу он говорил, что ему здесь легко дышится, как будто душой отдыхаешь. В детстве его сюда приводила няня. Один раз он мне долго рассказывал историю этой церкви, про ее росписи. Было очень интересно, но я запомнила только то, что в работе участвовали сербские мастера. И как в голове человека может столько умещаться?

Наше знакомство длилось несколько месяцев. Но потом однажды он не пришел. День не пришел, два, три, четыре. Я заволновалась. В то время я уже знала, где он живет, – привозила один раз малину из своего сада, чай ему уж больно понравился. И вот стою перед дверью, стучу. Открылась соседняя дверь, и мне сказали, что ученый умер.

И знаете, что самое странное? Когда реставраторы начали работы в нашей церкви, они нашли до сих пор не известное изображение мученика. Лицом он – вот помяни мое слово – очень похож на умершего ученого».

– Всегда грустно слушать истории про одиноких людей. Не идет ему этот глупый кудрявый парик, потому и слишком часто он его поправляет. Мог бы уж и переодеться. Но что же дальше?

НОВЕЛЛА V. КОЛДУН

В одном из северных городов жил странный старик, которого окружающие боялись и считали колдуном. Он был одиноким человеком, редко выходил на улицу.

– Мне пришла на память удивительная история, которая произошла много лет назад, когда я был еще ребенком. В ту пору мы жили в далеком северном городке и не подозревали о том, что станем свидетелями необычайного происшествия.

«В нашем доме на первом этаже жил одинокий старик. Он редко выходил на улицу, пожалуй, пару раз в месяц, не чаще. В это время двор затихал: дети разбегались по домам, кошки прятались под машины, взрослые предпочитали обойти соседа стороной. Что-то жуткое было в старике. Пронзительный взгляд из-под нависших бровей внушал страх и отвращение, черная клюка в руке казалась копьем. На старике всегда была какая-то дырявая накидка из собачьей шерсти, которая болталась, как полковое знамя на древке.

Кто-то однажды назвал старика колдуном, так с тех пор это прозвище и приклеилось к нему. Чего только не рассказывали об этом человеке!.. Одни говорили, что он был полицаем и работал на фашистов, другие клялись, что видели с улицы в его комнате большой чугунный котел, в котором он что-то варил, третьи божились, что к нему постоянно прилетает черный ворон, которого старик кормит мясом, четвертые уверяли, что видели языческие татуировки на его руке.

Фантазия человеческая неистощима.

Кстати, никто не помнил, когда старик появился в нашем дворе, ведь большинство людей въехали в дом гораздо позже него. Другие соседи, те, которые живут в доме с момента его постройки, ничего определенного сказать не могли, кроме того, что живет Колдун тихо, никого не трогает, хотя никому не помогает и ни с кем не общается. Некоторые особо бдительные граждане ходили к участковому и просили навести справки о таинственном старике, но милиционер только усмехнулся и сказал, что у него и так забот хватает.

Шло время. Зима сменяла осень, лето – весну. Дети ходили в школу, государства захватывали государства, бездарные писатели получали премии, уровень Мирового океана понижался.

Старика часто видели сидящим в кресле около окна. Но смотрел он не на людей, а в стену перед собой. На нем была все та же дырявая накидка из собачьей шерсти. От одежды шёл настолько густой запах, что когда Колдун проходил по улице, у соседей слезились глаза.

Иногда в руках старика видели газеты. Но кто-то из особо глазастых заметил однажды, что газеты были многолетней давности, они буквально рассыпались в руках. Старик просто смотрел на черно-белые картинки, на изображения несгибаемых доярок и бесстрашных танкистов – и нехорошая улыбка часто застывала на его лице.

Однажды, кажется, поздней осенью, люди заметили, что давно не видно на улице старика, его высокой сгорбленной фигуры с огромной клюкой. К тому же он никогда не зажигал свет в своей комнате, поэтому из-за темного времени года не было видно, сидит старик в кресле, или нет. Все насторожились. Собаки бегали по двору и внимательно прислушивались, а люди постоянно оглядывались по сторонам. Каждый ждал чего-то страшного и необычного. Один поклонник криминальных сериалов уверял, что старика убили беглые заключенные, чтоб обокрасть, труп расчленили на пять частей и закопали в разных местах. Другие говорили, что он, может быть, уехал к родственникам. Но говорившим никто не верил: откуда у Колдуна родственники?

В конце концов, терпение людей лопнуло, все любопытные собрались и пошли к участковому, чтоб уговорить его сходить к старику. Молодой лейтенант долго отнекивался, но увидев, что общественность взволнована, поддался уговорам. Толпой пошли к квартире старика. Встреченные по дороге, узнав, в чем дело, присоединялись к шествию. В итоге к квартире Колдуна пришло несколько десятков человек.

К дверям подошли самые смелые и любопытные. Оказалось, что дверь в квартиру открыть очень легко, поскольку она совершенно сгнила. Старик запирал ее только на щеколду, видимо, чтоб сквозняк не бродил по квартире. Запах пыли, перемешанный с запахом старости, встретил вошедших. Сумрак, паутина на лампе, полусгнивший ковер, остатки хлеба на столе…

И мертвая тишина.

Казалось, что в квартире никого нет. Но это было не так. Когда глаза привыкли к полумраку, люди увидели, что из угла на них смотрит большая рыжая собака. Она сидела в глубоком кресле. Ее красные глаза недобро поблескивали, а взгляд пронзал насквозь, внушая страх и отвращение».

– Одиночество бывает разным. Человек может жить, как тот известный ученый, а может – как этот жуткий старик. Впрочем, и в его биографии могут найтись извиняющие обстоятельства.

НОВЕЛЛА VI. СОБАКИ

У пожилой женщины было несколько собак. Она вела одинокий образ жизни, работала в институте и часто гуляла во дворе со своими подопечными. Не всем окружающим они нравились.

«В нашем ободранном дворе жила одинокая престарелая женщина. Кажется, она была научным сотрудником в каком-то забытом НИИ. Во всяком случае, она уходила из дома ровно в восемь утра и возвращалась ровно в шесть вечера. Почти сразу шла гулять со своими собаками. Их было три: Атос, Портос и Арамис. Вероятно, когда-то был и Д’Артаньян, но о его судьбе, скорее всего, печальной, обывателям ничего не было известно. Собаки наполняли наш двор лаем до самых крыш. Начинали вопить сигнализации автомобилей, им вторили молодые мамочки, испуганные птицы перелетали с места на место. Но женщина гордо шествовала от столба к столбу и зычным голосом (мало совместимым с ее хрупким телосложением) командовала обезумевшей от свободы ордой.

Владелица собак выглядела, по крайней мере, необычно. На ней были большая меховая шапка, старый заштопанный пуховик розового цвета, черное трико с отвисшими коленками. Довершали имидж человека, не относящегося серьезно к материальным благам, огромные и, конечно, дырявые калоши. Впрочем, возможно, что причиной такого внешнего облика был один прискорбный факт: ее скудное жалованье полностью уходило на любимых собачек, в которых она поистине душа не чаяла. Некоторые рассказывали, что однажды воры, забравшись в ее квартиру и опечалившись, оставили хрустальную вазу с запиской: «Так жить нельзя». Редкие люди, что заходили в ее квартиру, утверждали, что в ней почти ничего нет. Только немного старой мебели да книги.

Весь двор не любил собак, особенно вышеупомянутые мамочки. Каких только эпитетов ни удостаивались несчастные животные! Как им только ни пытались отомстить за ежедневные безумства! Слава Богу, до отравления никто не додумался. К самой же старушке относились спокойно, тем более что она, кажется, была добрейшей души человек: зимой кормила кошек и голубей, пару раз выхаживала заледеневших бомжей, а осенью подставляла палочки под отяжелевшие ветви яблонь. Народ считал ее юродивой и старался не портить жизнь.

Однажды она умерла.

Как писал один местный поэт, «старуха почти в Новый год заглянула Танатосу в рот». Эта смерть была очень неожиданна, и, к удивлению всех, очень печальна. Как-то пусто стало во дворе. Приходили какие-то ученые люди, долго говорили о заслугах старушки перед наукой, потом попрощались и ушли. Как водится, сразу нашлись и родственники. Приезжал некий мужчина интеллигентной наружности, переписал квартиру на себя, выгнал из нее собак и тоже уехал.

Собаки растерялись. Из холимых и лелеемых они в одночасье превратились в обездоленных и одиноких. Удел их был печален. Одна попала под машину через неделю, а другую позже видели мертвой в соседнем сквере. Вероятно, она пыталась добывать себе пищу. Но, увы, неприспособленная к бездомному образу жизни, она прожила недолго. А что же третья? Ей повезло. Какой-то одинокий мужчина взял ее себе. Он жил недалеко от квартиры старушки, однажды подкормил голодающую собаку, да так привык потом кормить, что в итоге оставил у себя. Теперь он два раза в день выходит гулять со своей новой подопечной. Собака громко лает, бегает между кустами, гоняется за кошками.

Но теперь недовольны только кошки.

Все вдруг поняли, что добрая женщина каким-то непостижимым образом стала частью их жизни. Люди вспомнили, как она помогала им, угощала конфетами детей, незаметно поливала цветы в подъезде. Выяснилось, многое держалось именно на ней. Старушка исправляла чужие ошибки, всегда готова была выслушать и дать хороший совет. Она была стержнем, не позволяющим людям скатиться в бездны животного состояния, незаметной, но очень надежной опорой. Как ни странно, она была «совестью» многих людей, воплощая собой то, чем они никогда не могли быть; делая то, на что они бы никогда не решились.

И теперь многие, встретив бодрую собаку, приветливо ей улыбаются и машут руками».

– Так бывает в жизни. Тех, кто незаменим, люди почти не замечают. Вот взять, к примеру, меня. Он так часто смотрится в меня, а вряд ли помнит, что мне много лет, что я нуждаюсь в уходе.

НОВЕЛЛА VII. ВОЛШЕБНЫЙ ТЮЛЬПАН

Профессор-ботаник решил подбодрить упавших духом соотечественников и посадил во дворе прекрасный редкий тюльпан. Вскоре профессор умер. С тех пор благодарные люди каждый год высаживают цветы на том месте, где рос тюльпан старого ученого.

– Девяностые годы были жутким временем в истории России, эпохой полнейшего безвластия. На улицах происходили сражения между бандитскими группировками, предприятия закрывались одно за другим, многие люди голодали. Все это напоминало джунгли: благоденствовали сильнейшие и хитрейшие. Очень сложно в ту пору было сохранить человеческий облик, лишь немногим это удавалось. Такова преамбула, скоро вернусь.

– Куда это он? Вдруг вышел из комнаты на некоторое время. Возвращается. Сел передо мной поудобнее.

«Жил когда-то в нашем доме одинокий старый профессор. Жена его давно умерла, а сын, тоже ученый, работал за границей и появлялся в жизни отца только в виде редких телефонных звонков из-за океана. Профессор был ботаником и довольно известным, по его книгам до сих пор учатся студенты, а в одном далеком городе в честь его даже названа улица. Но времена блестящей научной деятельности были позади. Сноски на его работы теперь появлялись разве что в качестве поклона, не более. Профессор приходил в то учреждение, где проработал почти полвека, в качестве научного консультанта. Два раза в неделю он, входя, торжественно провозглашал тихим голосом: «Я вас приветствую!» и усаживался за свой скрипучий стол рисовать по памяти редкие растения.

Нельзя сказать, что он работал лишь украшением научного учреждения. К нему часто обращались за советом. Втайне гордясь этим, старый профессор с энтузиазмом обрушивал на собеседников потоки своей осведомленности. Память его до сих пор была молода и всесильна. Пораженные коллеги очень нехотя отходили от этой живой энциклопедии. Такие дни были праздником для профессора.

Он жил в памятнике архитектуры эпохи классицизма, в квартире с очень высокими потолками. В одной из комнат был большой камин, перед которым стояли кресло и чайный столик. Здесь профессор отдыхал по вечерам. Другую комнату почти полностью занимал огромный письменный стол, достойный стать украшением любого музейного собрания. В нем было множество полочек и различных уютных углублений, в прошлой жизни служивших тайниками. Стол был украшен бронзовыми фигурными накладками и, кажется, раньше на нем были видны даже остатки росписи. Теперь он был завален книгами и рукописями. Вдоль стен стояли высокие полки, плотно забитые книгами и журналами на нескольких европейских языках.

В ту пору профессор был занят приятным делом: он отбирал статьи для публикации своего собрания сочинений. Читая одни работы, он удовлетворенно хмыкал, иногда улыбался. Читая другие, что-то перечеркивал и с гневом выбрасывал в мусорную корзину.

Но стол и книги были не главным украшением этой комнаты. Как я уже говорил, профессор был светилом ботаники, и поэтому в его комнате были десятки растений из разных уголков земного шара. Они вились по потолку, стояли в углах, выглядывали из-за книг. Царем всех зеленых и красивых был большой тюльпан, привезенный профессором еще в молодости откуда-то из Малой Азии. Он был любимцем старого ботаника. Сережа – так ученый называл своего питомца – был весьма прихотлив. Его надо было поливать строго в определенные дни и часы, при этом вода должна была быть особой, настоявшейся и обогащенной питательными веществами. Профессор обожал Сережу, иногда он даже среди ночи вставал, чтобы проверить, все ли у него в порядке. А в то время, когда тюльпан цвел, ботаник был вне себя от счастья: напевал песни своей молодости, танцевал вальсы и, говорят, даже декламировал Пушкина. Богатые и нахальные предлагали ученому астрономические суммы за Сережу, но ботаник строго отвечал, что друзей не продает, и с презрением отворачивался. Если учесть, что академический рацион в ту пору состоял только из картошки в разных видах, то такие ответы делают ему большую честь.

Не только тюльпан носил имя – у некоторых цветов из квартиры профессора тоже были имена. Дело в том, что старый ученый был беспросветно одинок и очень страдал, хотя и не любил признаваться в этом.

Но страдал он не только от одиночества.

Профессор был человеком старой закалки, и зрелище чудовищного унижения страны болью отдавалось в его интеллигентском сердце. Картины всеобщего падения нравов действовали угнетающе. Он специально поставил Сережу на подоконник: не столько для обеспечения капризного цветка солнечным светом, сколько для того, чтоб не видеть происходящего на улице.

Все течет, все меняется.

Однажды профессор понял, что осталось ему недолго. Старые болезни оживились, во сне все чаще приходила умершая жена и звала за собой. Уже большим усилием воли престарелый ученый соблюдал прежний распорядок жизни. Он очень боялся, что не успеет завершить свой труд жизни, над которым работал уже несколько лет. Поэтому пришлось договориться, чтоб приходить на службу один раз в неделю. Поскольку начальник был его бывшим студентом, это не стоило большого труда. И вот однажды, в один из прекрасных дней, рукопись была сдана в издательство. Гора спала с плеч. Жизнь выходила на финишную прямую. Казалось, что даже уличные одуванчики были солнечнее в тот день.

Вечером он сидел перед камином, на столе остывало какао. Большая и плодотворная жизнь была позади. Можно было бы, конечно, еще дергаться, напоминать о себе повтором уже написанного, набиваться в советчики, играть в мэтра.

Но оставим это другим. Мы сделаем вот что.

На следующее утро профессор выкопал своих питомцев и пересадил их в грядку около подъезда. Это стало потрясающим зрелищем. Диковинные цветы на фоне загаженного двора смотрелись как кусочек рая в одичалом городе. Толпы людей стояли перед цветами и молча смотрели на хрупкие стебли и листья.

Особо выделялся, конечно, Сережа. Он и здесь был царем.

Потом кто-то из соседей взял ведро и отмыл стены подъезда от мерзких надписей; двое других починили качели, а третий принес разноцветные шины; мальчишки отремонтировали футбольные ворота и клятвенно заверили, что больше не будут ругаться. Множество людей захотело сделать что-то хорошее, все как будто устали от всего пакостного, что окружало их, каждому страстно хотелось чего-то доброго, светлого, вечного.

А через месяц профессор умер.

Люди до сего дня продолжают высаживать цветы на том месте, где когда-то росли диковинные растения старого ученого».

***

– На прощание я решил предложить вам, дамы и господа, небольшую и почти шутливую балладу про одиночество. Итак,

Разъехались все на свидание с прошлым:
кто к маме, кто к даме, кто к тете, а я не
поехал. Обиженный собственным коштом,
сижу, размышляю, что судьбам нарочно
возьму и умру в дорогом ресторане
когда-нибудь. Лезвие злого апаша⁶
пройдет меня мимо, и грозы, и скалы
в дали безопасной исполнят entréchat,
и жизнь промелькнет не уныло, не страшно,
чтоб все же закончиться в тени зеркальной
под звуки оркестра и танцев и песни.
Но это потом, чуть попозже, когда-то…
Теперь же скучаю я в комнате тесной,
гляжу на гулянье подвыпившей Пресни,
и вяло считаю бордовые даты
в настенной картинке. Когда еще будет
возможность носиться по краешку света?
Возможность глядеть, как соленые груди
пролива в своем черно-синем сосуде
сверкают на солнце, лучами согреты?
Когда еще будет за скобками года
желание думать о чем-то ненужном,
совсем бесполезном? Когда еще кодом
судьбы станет номер купе у прохода
в далекие дали удачи досужей?
Разъехались все на свидание с прошлым:
кто к маме, кто к даме, кто к тете, а я не
поехал. С собой получается проще
свиданье в квартире пустой, где не просят
спектакля с героями вместо свиданий.

Вот, собственно, и все. Несколько следующих новелл, высокочтимые дамы и господа, мы посвятим проблеме выбора. Человек каждую минуту принужден выбирать, и часто его решение зависит от многих обстоятельств и условий. Только сильные люди могут противостоять внешним препятствиям, но, с другой стороны, только глупые не стараются учитывать их. Последствия неправильных решений могут всю жизнь мучить человека.

– Поздно уже, а он вовсе не собирается ложиться. Пусть. Я очень радо его новой затее. Жаль только, что к нему самому никто не приходит.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

НОВЕЛЛА I. ПЕШКА

Маленький мальчик, отдыхая с родителями в курортном городке, вечерами играл в шахматы со взрослым мужчиной. Однажды, будучи весьма близок к победе, мальчик украл ради этого пешку с шахматной доски.

«Лето было в самом разгаре. Курортный городок N, счастливо приютившийся в небольшой бухте, утопал в зелени пальм и кипарисов. Солнце позволяло отдыхающим выходить из тени только ранним утром и поздним вечером. Поэтому днем в городе господствовала невообразимая тишина. Море катило свои тяжелые волны на берег, чайки ходили по раскаленным камням и напряженно смотрели в небо.

А вечером городок оживал.

На чугунных столбах зажигались большие фонари, мороженщицы бойко торговали сладостями. В это время вся отдыхающая публика неспешно выходила на единственную в городе мощеную улицу. Было слышно, как в старом парке оркестр играл романтичные композиции. Завязывались многообещающие знакомства, происходили романтичные истории – каждый отдыхал по мере возможности и старался не мешать другим делать то же самое.

В ту пору мне было десять лет. Мы с родителями нанимали комнату в большом доме, одна сторона которого выходила во двор, а другая – на улицу. Нам повезло больше, чем соседям: комната, которую мы занимали, находилась на втором этаже, из окна открывался чудесный вид на море. Каждый день поутру мы ходили купаться. День посвящался чтению, вечер – прогулкам по берегу.

На первом этаже дома жил старый доктор Лев Глебович, который приехал на отдых в полном одиночестве. Это был высокий полный господин, неизменно находившийся в хорошем настроении. Хотя он немало повидал на своем веку, большую часть своей трудной, но интересной жизни был верен двум страстям: одежде весьма старомодного, «благородного» покроя и шахматам. Не было ни одного человека в городе N, который сумел бы перещеголять доктора в умении со вкусом одеться. Долгое облачение на вечернюю прогулку он превращал в театр одного актера со своими трагедиями и комедиями. Доктор тщательно подбирал костюм, затем, негромко насвистывая что-то из французской оперы, придирчиво проверял общий вид. Потом недовольно качал головой, почти полностью переодевался и отправлялся на прогулку в парк.

Однако эта страсть к красивой одежде не шла ни в какое сравнение с его увлечением шахматами. Доктор играл постоянно, долго и вдумчиво. За шахматной доской он проводил долгие часы в поездах, автомобилях и самолетах. Лев Глебович выписывал несколько шахматных журналов и часто с придыханием произносил в разговоре священные имена Алехина и Капабланки.

В городе N он долго не мог найти vis-à-vis, страдал по этому поводу неимоверно, и в конце концов подошел ко мне. Десятилетний поклонник мороженого и воздушных змеев был очень польщен его предложением. Я иногда играл в шахматы с отцом и потому имел некоторое представление об этой игре. Мое согласие весьма обрадовало Льва Глебовича и мы начали сражения.

Потянулись долгие вечера, в течение которых мы сидели за шахматной доской во дворе. Иногда наши баталии затягивались до поздней ночи, однако родители этому не препятствовали, так как полагали, что игра в шахматы способствует развитию умственных способностей (хотя сегодня я думаю, что мое отсутствие просто позволяло им подольше побыть друг с другом). Разумеется, я всегда проигрывал Льву Глебовичу, но делал это с неизменным удовольствием, потому что находил, что проиграть такому взрослому и хорошему шахматисту не зазорно, а скорее даже почетно.

Однажды наша игра продолжалась особенно долго.

Был выпит не один стакан чая, съедено не одно яблоко, но Лев Глебович, к своей величайшей досаде, не мог заставить моего короля капитулировать. Это была первая игра, в которой я имел большие шансы не проиграть. Доктор, сидя напротив меня, нервно ерошил волосы, выкуривал тайком от моей матери сигарету за сигаретой, но ничего не мог поделать. Мой король бегал по шахматной доске, как раненая лань, и упорно не хотел сдаваться. В довершение всех бед черных, которыми играл мой vis-à-vis, белые даже осмелились перейти в контрнаступление. Черным грозил большой конфуз, в воздухе запахло сенсацией. Перелом в игре был близок. Равновесие сохранялось только благодаря неуступчивой черной пешке, которая неустанно сводила на нет успех моих хитроумных комбинаций. В конечном итоге только эта пешка, заняв очень выгодную позицию, противостояла всему моему шахматному войску.

Разминая затекшую шею, я поднял голову. Начинало светать. Где-то вдали, за морем, розовела тонкая полоска света. Воздух теплел. На балкон вышла моя мама и грозно позвала меня спать. Лев Глебович, устало тряхнув головой, пробормотал:

– Спокойной ночи, коллега, доиграем завтра.

А потом мне снилась его черная пешка.

Она, как огромный сторожевой пес, скалила зубы и страшно лаяла. За моей спиной прятались белые и трусливо предлагали согласиться на ничью. Вдруг пешка начала расти. Она становилась все больше и больше. Постепенно она заполнила собой все пространство. Свободного места вокруг меня почти не осталось, воздуха становилось все меньше и меньше. Пешка выталкивала меня своей черной массой куда-то в пустоту. Я начал задыхаться, громко вскрикнул и проснулся. Холодный пот выступил на лбу, руки дрожали. Посмотрев в зеркало, висевшее над кроватью, я увидел бледную испуганную физиономию. Глубоко вздохнув, я огляделся. Рядом, обнявшись, спали родители. Дверь на балкон была открыта. Солнечный луч играл на мокрых от росы перилах, свежий воздух нерешительно проникал в комнату. Надев сандалии, я вышел на балкон.

Боже мой, какое восхитительное было утро!

На мокрых листьях сверкала роса, розы раскрыли свои бутоны навстречу солнцу. Над шиповником гудели пчелы и шмели, собирая пыльцу мохнатыми лапками. Где-то далеко-далеко еще виднелся туман, который, становясь все прозрачнее, постепенно исчезал на вершинах гор.

Но вдруг я увидел черную пешку.

Она преспокойно стояла на шахматной доске среди других фигур, ждавших продолжения партии. Ее тонкая черная талия была прекрасна, ажурный воротничок, который украшал шею, – безупречен. Точеная головка была до слез восхитительна. Вдруг я увидел, что пешка повернула ко мне лицо и злорадно усмехнулась. Я оторопел. Она же, оскалив зубы, громко расхохоталась на весь двор. Я оглянулся, боясь, что кто-нибудь услышит этот ужасный хохот. Но вокруг стояла мертвая тишина.

Пешка, продолжая ухмыляться, сильно толкнула моего ферзя. Тот испуганно отшатнулся и замер. Это было выше моих сил! Я быстро спустился по лестнице во двор, взял ненавистную пешку и отправился в сад. Там выкопал неглубокую яму и положил в нее шахматного врага. Потом засыпал землей и слегка притоптал место «захоронения». Господи, как же легко стало на душе! Чувство невыразимой свободы, которое я помню до сих пор, овладело всем моим существом. Я глубоко вздохнул и счастливо засмеялся.

Вдруг я услышал, как моей спиной тихо скрипнула дверь.

Я поспешно оглянулся и увидел Льва Глебовича, стоявшего на пороге своей комнаты. Он серьезно смотрел на меня. Синие круги темнели под глазами, морщины стали явственнее. Но не это удивило меня. Я был поражен тем, что Лев Глебович, педант и эстет, спал, не раздеваясь. На нем были вчерашние легкий белый пиджак и серые брюки. Весь костюм был помят, когда-то блестящие белые туфли предательски обнаруживали следы пыли.

– Подойди ко мне, – тихо сказал доктор. – Послушай, – продолжал он, когда я приблизился, – Я очень хорошо тебя понимаю. Ты хочешь выиграть, ведь ты так близок к этому. Раньше бы я сделал так же, как ты, – постарался бы любыми способами избавиться от врага. Но жизнь научила меня другому. Я понял, что именно честная борьба делает нас людьми. Препятствия воспитывают. Часто важен сам процесс противостояния трудностям, а нечестность сводит на нет результат усилий. Понимаешь? Позже эта пешка будет постоянно встречаться тебе в жизни. Она примет вид человека, животного, просто обстоятельств. Имей же мужество побеждать ее честно, опираясь на собственные силы. Именно это сделает тебя мужчиной. А теперь, – закончил он, – пойди и верни пешку на место.

Я вернулся в сад, возвратил пешку на шахматную доску и посмотрел на Льва Глебовича.

– Пойдем пить чай, – сказал он.

Днем доктор сообщил моей матери, что мы доиграли партию и что победил я».

НОВЕЛЛА II. ПОКУПАТЕЛЬ

Юноша решил купить автомобиль. Он приехал на большой автомобильный рынок и долго выбирал подходящую машину. Но все вышло не так, как он рассчитывал.

«Это произошло совсем недавно, мои внимательные слушатели. Жил в нашем городе один парень. Совсем простой парень: мало чем занимался, бездельничал со своими друзьями, часто бывал в разных барах и кафе, где тратил родительские деньги, понемногу волочился за молодыми и стройными, в общем, жил без смысла и цели.

И вот однажды, уж не знаю почему, пришла ему в голову мысль стать взрослым. С понедельника он решил жить по-новому (мы ведь все хотим с понедельника жить иначе). Он устроился на Работу, Бог знает, конечно, какую, но все же на Работу. Родители были в восторге. Потом он решил купить машину. Пошел в банк, взял кредит, сумев втереть очки банкирам, и поехал на авторынок. Последний находился в большом и зловонном городе километрах в сорока от деревни, где жил наш герой.

Что же его ожидало? Огромное помещение с бесчисленными автомобилями, как почти новыми, так и чуть живыми после «реанимации». Толпы мужчин с горящими глазами. Одни сидят в машинах, другие о чем-то оживленно беседуют, третьи бегают с бумажками.

Юноша подошел к первой попавшейся машине, черной и большой, и осведомился о стоимости. Цифра не ударила обухом по его мировоззрению. А пробег?

– О, 100 тысяч километров. Многовато. Покатались на ней прилично. Похожу еще, но обязательно вернусь.

Другая машина была чуть хуже, да и стоила чуть дороже. «Ничего, времени еще много, поприцениваюсь, спешить некуда, к тому же пробег тут 300 тысяч километров». Он сходил пообедать, затем поболтал с хитрыми мужиками, посидел, как взрослый, в каком-то жутком «танке» и опять начал поиск машины своей мечты.

Белая и низкая. Блестит на солнце, как колесница Феба. Ездил какой-то дедушка. И очень аккуратно ездил. Не больше 70 километров в час.

– Кого он обманывает? Машина заезжена, как старая лошадь. Нет уж, пойду-ка я дальше.

Между тем, вечер неизбежно опускался на серый город. Множество потенциальных идеальных машин вместе со своими хозяевами уже уехало. Большая часть обеденных заведений закрылась. Стало чуть грустно. Наш герой начал быстро осматривать то, что осталось. Но то хозяин был ненадежный, то машина не нравилась, то есть хотелось, – подходящий вариант не находился.

Начало темнеть. Юноша уже бегал по рынку с выпученными глазами.

Серая, крепкая, четыре колеса.

– Пробег? 500 тысяч километров?! Цена? Сколько-сколько?! Не ремонтировалась?! Два раза была разбита?! Беру!

Через несколько часов он ехал в купленной машине. Вернее, его машину тянула другая, поскольку «покупка» сломалась и парню пришлось попросить за фантастическую сумму денег дотащить ее до дома. Он ехал и размышлял, потягивая кофе из термоса:

– А ведь первая машина была лучше всех, почти нетронутой. Чем больше я искал, тем было хуже. Вот и пришлось взять эту, какая есть, чтобы не дойти до чего похлеще. На этом и успокоюсь».

***

– Таким сложным бывает выбор, досточтимые дамы и господа, зато радость от правильного решения надолго согревает сердце.

– Согласно. И не поспоришь.

– В любом случае унывать не стоит, продолжим наши новеллы. Как весьма справедливо заметил господин ведущий, то бишь я, последствия неправильных решений всю жизнь преследуют человека. Их масштабность становится очевидной только со временем, поэтому сожаления и разочарования о принятии таких решений позднее вовсе не уменьшаются, а, скорей, наоборот.

НОВЕЛЛА III. СОСЕД

Молодой человек мечтал стать геологом, но, так и не решившись воплотить свою мечту, он по настоянию родителей выбрал спокойную и стабильную жизнь.

«Совсем недавно в нашем доме жил один человек. Теперь он куда-то запропастился, так что я могу спокойно рассказывать. Так вот, этот мужчина несколько раз в день выходил из подъезда и усаживался на им же сколоченную маленькую лавочку. Я думал, что он выходит покурить, но выяснилось, что курил он далеко не всегда, а как бы заодно. Стало быть, причиной его появления у подъезда было совсем другое. Надо, кстати, заметить, что он всегда поглядывал на один из подъездов соседнего дома. Все это заинтересовало меня чрезвычайно, и я решил во что бы то стало выведать тайну.

Выяснилось, что он совсем не дурак выпить. Как гласит один из законов человеческого общежития, «спиртное развязывает языки, тем более, в гараже, тем более мужчинам, оставшимся на некоторое время без жен». Итак, я как бы случайно познакомился с ним, и как бы случайно «под пьяную удочку» мы разговорились. И что же я узнал? Все оказалось не так метафизично, как я надеялся, но передаю его рассказ слово в слово.

«Я – несостоявшийся геолог. Жизнь моя определилась давно и навсегда, и я сам тому поспособствовал, о чем жалею сейчас неимоверно.

С детства огромную роль в моей жизни играла мама. Она всегда считала, что лучше знает, как сделать меня счастливым. После школы, – о, я был прилежным учеником, получить «неуд» было вселенской катастрофой! – меня «поступили» в какой-то институт, связанный с физикой. Считалось, что работа после его окончания дает верный кусок хлеба, и даже хлеба с маслом, поскольку в ту ударную эпоху везде требовались физики-ядерщики. Я и в этом институте был прилежным студентом, окончил его вполне благопристойно – с красным дипломом. Иначе и быть не могло. Определили меня на одно загадочное полувоенное предприятие в нашем же городе, огромные чертежи чертить и какие-то агрегаты придумывать. Надо сказать, что взялся я за это дело без особого энтузиазма, так как никакой склонности к чертежам да агрегатам не испытывал. В ту пору я зачитывался книгами, как это ни странно, по геологии. Почему странно? Потому что никаких предпосылок для такого увлечения не было, ни один их моих предков, насколько я знаю, не был геологом. Зато были физики. Это удручало. Тем не менее, я ночи напролет просиживал за изучением пород камней, географических карт и так далее. Никого я в эти увлечения не посвящал. Жизнь катилась как-то сама собой. Мама оказалась права, работа физика дала мне кусок хлеба, уважение соседей и «стабильность в жизни». Я приходил ровно в восемь утра, пил кофе и потом чертил какие-то колоссальные чертежи, с умным видом что-то доказывал, кого-то опровергал, с кем-то соглашался. Мне дали как молодому перспективному специалисту служебную квартиру, кстати, ту самую, где я и сейчас живу. Повторюсь, жизнь встала на рельсы, как паровоз, и с силой потащила меня к вполне прогнозируемому будущему. Я уже имел на примете девицу с того же полувоенного предприятия, и она, как мне казалось, имела на примете меня.

И все же что-то угнетало.

Мне думалось, что я выбрал тихую гавань, даже слишком тихую, что я мог бы открывать новые месторождения, бродить по горным перевалам, ночевать на берегах далеких рек, что жизнь моя была бы гораздо полнее, насыщеннее и полезнее, чем возле стендов с чертежами и формулами… Я втайне от всех изучил условия поступления в геологический институт и так же тайно начал готовиться. Благо жил я тогда один, было легко многое делать незаметно. Я читал много книг, конспектировал, что-то учил наизусть. Но потом, вдруг решив, что еще недостаточно готов, отложил поступление на год. Потом, как вы уже догадались, еще на год…

Я слукавил, сказав, что никого не посвящал в свою геологическую страсть. В то время у меня был друг. Таких друзей теперь не бывает. Звали его Пашкой, и жил он в соседнем доме. Он разделял мое увлечение, мы мечтали, что когда окончим институт, вместе отправимся в геологическую партию, откроем месторождение золота. Он был смелее меня и мечтал гораздо смелее. Пашка не медлил, с первого же раза поступил в институт, и пока я корпел над книгами, он уже учился у известных профессоров.

Однажды вечером он прибежал ко мне.

Вижу, глаза горят, от волнения ни слова сказать не может. Подождал я, дал ему воды. Оказалось, что сбывалась наша мечта. Молодой профессор X набирал добровольцев в геологическую партию. Пашка, сам записавшись, рассказал обо мне. Профессор, несмотря на то, что я не был студентом института и не имел никакого опыта, принял меня заочно, поскольку Пашка описал мой фанатизм, наши мечты и прочее. Говорю же, хороший у меня был друг. Поразительно, но потом, в случае успеха партии, мне бы даже облегчили поступление на первый курс.

Мечта сбывалась.

Мы с Пашкой обнялись от радости и договорились через день встретиться утром на углу. Но я совершенно не знал, что брать с собой, потому что был силен только в теории. И он предложил помочь мне собраться. Как бывалый геолог, советовал что-то взять, а что-то с гневом отбрасывал. Мы пили чай до поздней ночи, с жаром разговаривали о золотоносных месторождениях, как будем, вооруженные пистолетами, исследовать новые земли, помогать друг другу в написании отчетов об экспедициях.

Прекрасное было время!..

Пашка ушел только под утро. Через день все менялось в моей жизни. Этим утром я должен был уволиться с полувоенного предприятия, сказать «Адью!» волоокой девице, разочаровать маму и надолго уехать из родного города.

Как вы уже догадались, я не сделал этого. Почему? Потому что я – жалкий маменькин сынок. В то утро Пашка, простояв на углу, прибежал ко мне, барабанил в дверь, но я не открыл. И больше я его не видел. Мне кажется, он потом избегал меня. Позднее я много о нем слышал, читал в геологических журналах об его открытиях. Он осуществил нашу мечту, теперь заведует каким-то институтом на Севере.

А что я? Женился на волоокой девице. Работал на том же предприятии. Года через три развелся. Почему? Потому что я – маменькин сынок, я ж говорил. Теперь вот обитаю в той же квартирке как никому не нужный перспективный (ха-ха!) специалист. Сколотил несколько месяцев назад скамейку и выхожу посидеть. Зачем? А вдруг Пашка вновь придет и позовет меня?»

– Такой рассказ услышал я тогда. Не могу сказать, что очень сочувствовал соседу. Каждый выбирает свой путь сам. Если чертежи, кофе и уют были ему дороже, чем холод и ветер горных перевалов, то как его за это осуждать? И возможно, что работая на том загадочном предприятии, он был гораздо более «на месте», чем ему казалось. В любом случае, надо уметь отделять миражи от реальности. И еще – нельзя позволять другим определять судьбу за тебя.

* * *

– Дамы и господа, сегодня мы продолжим развивать тему выбора. Устраивайтесь поудобнее. Я вынужден признаться, что уже порядком устал от нашего времяпрепровождения. Но – продолжим. И, надеюсь, не менее интересно.

– Он вытер платком пятно на моем правом боку! Спасибо, сударь! До Вас никто этого не сделал. Я даже стало выглядеть моложе. Какие же новеллы будут дальше?

НОВЕЛЛА IV. ЯНУС

Девушка в одном южном городе познакомилась с юношей, он ей очень понравился. Но в ходе общения она заметила несколько настораживающих деталей в его поведении.

«Она всю ночь сидела на подоконнике, держа в руках кружку крепкого чая. Кто же это все-таки?

Они познакомились вчера вечером. Вполне буднично и почти книжно. Она любила сидеть по вечерам в маленьком уютном кафе на берегу моря: закат догорал на горизонте; его последние краски отражались в бокале красного вина; одинокий музыкант изливал душу равнодушным посетителям.

Как обычно, она то читала книжку, то смотрела на чаек, бродивших по берегу.

Вдруг к ней подошел некто молодой и высокий, и в витиеватых выражениях пригласил на танец. «Отчего ж не потанцевать, если я тоже молодая и высокая?» Так и началось многообещающее, как ей тогда казалось, знакомство. Он был альпинистом, недавно вернувшимся с Эвереста. И хоть покорить вершину в этот раз не удалось, впереди были новые заманчивые старты. Одновременно он учился в престижном столичном университете и всерьез увлекался теннисом. Вообще прекрасный незнакомец вел совершенно рекламный образ жизни, и его рассказ был удивительно красочен и логичен. Однако – и это ее весьма и весьма насторожило – судя по его речи, филологией высокий и красивый увлечён не был. Когда же он рассказывал, как чуть не утонул, катаясь на водном мотоцикле по волнам Аральского моря, у него самым неожиданным образом обнаружился такой недостаток туалета как полное и, по-видимому, постоянное отсутствие носков. Но слова и движения незнакомца были настолько уверенны, настолько точны и убедительны, что к концу вечера она должна была признаться себе, что он очень даже «ой-ой-ой…».

Потом они гуляли по ночному городу и уже утром забрели в только что проснувшийся парк культуры и отдыха. Было немедленно решено прокатиться на колесе обозрения. Сонный контролер вяло протянул две белые бумажки и пустил в кабинку. Она, кстати, вовсе не внушала доверия, стонала от ветра, как души Эреба, и грозила обрушиться с высоты птичьего полета. Но это обстоятельство их не остановило, хотя Ромео вдруг заметно сник.

Кабинка поплыла наверх, приводя пассажирку в настроение булгаковской Маргариты при разгроме квартиры критика Латунского. А на ее спутника было жалко смотреть: он беспокойно оглядывался, как мартышка в ожидании удава, проверял надежность конструкции кабинки, просил спутницу не совершать резких движений. Та его не слушала: улыбалась огням города, что-то кричала морским далям, посылала воздушные поцелуи парочкам, застывшим на скамьях. Потом она начала весело обдумывать ситуацию, в которой можно будет поцеловаться, а затем грациозно помахать ручкой, чтоб на следующий день сдаться на милость победителя.

И тут случилось неожиданное.

Ромео вдруг странно засуетился. Закрыл лицо руками, потом прокричал вниз:

– Опускай немедленно!..

Зачем-то рванулся на выход (на высоте восьмого этажа), и ей стоило больших усилий остановить его. Он кричал, умолял выпустить его и, в конце концов, самым постыдным образом, заплакал. Она не знала, как себя вести. Хотела было рассмеяться и увлечь его разговором, но вид смертельно напуганного мужчины вовсе не настраивал на беседу. Потом хотела обнять его, успокоить, но он оттолкнул ее. Так, в подвешенном состоянии, они и спустились вниз.

Чуть позже было классическое и уже ему одному казавшееся неизбежным провожание ее до дома. В ходе прогулки до дверей ей было математически объяснено и оправдано существование страха у каждого человека в экстремальной ситуации. Одним из доказательств было, например, то, что Маяковский боялся прикоснуться к дверной ручке из-за микробов. Все это было хорошо, а в конце даже стало совсем гладко, так что она даже позволила себе осторожно посмеяться. Наконец дойдя до ее дома, они быстро попрощались и разошлись: «завтра на том же месте, в тот же час».

И вот теперь она сидела на подоконнике и пила крепкий чай.

Именно после случая на колесе обозрения появилось много вопросов. Если он альпинист, то почему боится высоты? И какой же он теннисист, если называет сеты таймами? И вообще, почему у него не было носков? В столице теперь такая мода? А эти ругательства на первом свидании… Что будет на втором? Пушкин тоже ругался… Но он еще и написал «Евгения Онегина»… Происходило странное событие: складывалось два образа человека, незнакомец был подобен двуликому Янусу. В один образ хотелось верить, но с другим приходилось мириться. Она всю ночь просидела на кухне.

На следующий день на свидание не пошла: Аральское море почти высохло».

НОВЕЛЛА V. ВОРОН

Перед выпускником школы стояла дилемма: на какой факультет подавать документы при поступлении в университет? Юноша желал поступать на исторический, а родители чаяли видеть его на физико-математическом.

«Уже перед началом выпускных экзаменов в голове Димы промелькнул вопрос: на какой факультет потом поступать? Родители желали, чтобы сын непременно учился на физико-математическом, сам же он хотел изучать историю. В ту пору удалось отмахнуться от этой проблемы, сказав себе, что сейчас есть дела поважнее – хорошо сдать школьные экзамены. И вот прошла жаркая пора с ее нервными учителями и бледными учениками, экзамены сданы, праздники отгремели. Вновь тот же вопрос встал в полный рост: на какой факультет поступать? Посвятить свою жизнь синусам и тангенсам или изучать славные деяния Ганнибалов и Сципионов? Признаться, Дима всегда засыпал, когда читал учебники по физике и математике. Готовясь к экзаменам, он даже вкладывал в скучные книги брошюру с описанием Пунических войн.

Для него самого проблемы не было, но как противостоять железной воле родителей?

А они решили этим летом не ездить за границу и арендовали небольшой домик недалеко от города. Планировали, что сын сможет там подготовиться к вступительным экзаменам на физико-математический факультет. Сын же в это время читал Тита Ливия и со слезами на глазах ел клубнику.

Однажды Дима сидел на скамье в саду. Дело было вечером. Несчастная Софониба уже отравилась. Он печально размышлял о том, что Сципионы и Масиниссы уплывают от него навсегда. Перспектива утонуть в математических формулах казалась неизбежной.

Вдруг на дерево рядом с ним сел ворон. Обычный черный ворон с изодранным хвостом и острым клювом.

– Вот тебе, глупая птица, не придется всю жизнь мучиться, как мне! Летаешь себе, клюешь, что пожелаешь и где пожелаешь… Что же делать?! Как всю жизнь заниматься математической ерундой?!

Неожиданно ворон совершенно отчетливо произнес: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Дима остолбенел. А между тем ворон совершенно спокойно глядя на него, повторил: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…».

Небо перевернулось.

Дима медленно взял книгу, потом вскочил со скамьи и бросился к домику. Ворон полетел за ним. Будущий студент отмахивался книгой от предательских ветвей и кричал:

– Прочь, прочь, адская птица! Прочь!..

«Адская птица» преспокойно летела рядом и каркала: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Дима вбежал в дом и захлопнул за собой дверь. Родителей не было, они ушли в парк послушать оркестр.

Ворон некоторое время посидел на перилах веранды, покричал известную фразу и улетел. Чуть успокоившись, Дима налил себе чаю, подошел к окну и начал думать. «Страшно? Безусловно. Перст судьбы? Бесспорно. Прощайте, синусы!»

На следующий день он решительно заявил родителям, что ни на какой факультет, кроме исторического, поступать не будет. И провалиться ему на месте. Ни металлические интонации отца, ни слезы мамы, ни конфискация книг по истории не подействовали.

Прошло много лет.

Дима, а теперь Дмитрий Николаевич, историк с мировым именем, в перерыве между лекциями и конференциями приехал на дачу к родителям. Как-то вечером они разговорились по поводу сложности выбора молодыми жизненного пути. Отец покаялся, что тогда настаивал на своем, а Дмитрий Николаевич в ответ рассказал случай с вороном. Что бы сейчас делал школьник Дима, если бы не тот ворон? Внезапно оживившись, отец вспомнил, что в ту пору рядом с ними арендовал домик на лето известный дрессировщик животных. Вероятно, ворон принадлежал ему. И, кстати, птица еще не раз прилетала в их сад, когда Дима уже уехал поступать в университет.

Но ничего не говорила».

– Пора ему завершать свои рассказы на сегодня или, по крайней мере, поменять костюм. Что это за странная манера вести речь не только от себя, но и от каких-то чужих людей? Необычный он все-таки человек. Ни одно из знакомых зеркал не рассказывало мне о подобном времяпрепровождении своих хозяев.

НОВЕЛЛА VI. КИСЛОРОДНЫЙ КОКТЕЙЛЬ

В советском пионерлагере разгоряченные вином молодые вожатые провели интересный эксперимент: они убедили детей, что те будут невидимы для них в течение часа.

– Досточтимые дамы и господа, кем я только не был в этой жизни!.. Одна из моих ипостасей в молодые годы – вожатый в пионерлагере. «Однажды у нас была небольшая смена, около 40 детей. Пионерлагерь принадлежал ныне не существующему заводу. Это был обычный советский лагерь с линейками, аллеями героических защитников Октября, общими зарядками, эстафетами и так далее. Детей, когда к ним приезжали родители, вызывали к воротам лагеря по громкой связи. Было всегда умилительно смотреть, как какой-нибудь октябренок или пионер несется с блестящими глазами на свидание с родителями.

В ту смену нам, вожатым, было работать значительно легче. Во-первых, детей было немного, а во-вторых, начальство наше к тому времени уже укатило в теплые черноморские дали, оставив вместо себя одного из вожатых. А тот позволял нам все, что позволял себе. То есть все что угодно. Бардака, конечно, не было, но стало свободнее.

В один из вечеров мы собрались в комнате горниста.

Было нас человек шесть-семь. Все молодые, горячие, неподкупные. Кто-то принес вино, кто-то – гитару. В ту пору все учились в техникумах и институтах. Ваш покорный слуга изучал ядерную физику. Были среди нас и лирики. Вот среди них-то в конце вечера и вспыхнул спор. О чем? Что определяет поведение ребенка: наследственность или все же воспитание, которое мы старались им дать (все мы тогда работали очень честно, были энтузиастами, вдохновлялись разными пламенными идеями). В пылу спора цитировали друг другу Каменского, Ушинского, Руссо, даже Канта и разных запрещенных товарищей, которые нам в ту пору были совсем не товарищи. Спорили-спорили, но, как водится, ни к чему не пришли. В споре рождается не истина, а что-то другое – например, взаимное раздражение. Хорошо хоть не подрались.

И вот кто-то – уже не помню кто – встал и сказал торжественно:

– Не ссорьтесь, други. Я придумал весьма интересную штуку. Психологический эксперимент! Слушайте внимательно.

Все притихли.

– Утром, за завтраком, мы объявим детям, что вместо томатного сока в их стаканы налит специальный кислородный коктейль, совсем недавно изобретенный советскими учеными. Он позволяет в течение часа быть невидимыми. Это сделано для борьбы с иностранными шпионами. И если дети хотят помочь Родине в испытаниях этого нового напитка, то они должны выпить по стакану.

Кто-то крикнул:

– Думаешь, поверят?

– Конечно, поверят, дети у нас маленькие, и скажем мы все это абсолютно серьезно и строго. Посмотрим, кто и как себя будет вести. Чувствую, нас ждут открытия.

Кто-то еще сомневался, но большинство согласилось с этой затеей и уже уточняло детали.

На следующее утро в столовой мой друг Мишка (теперь – научное светило), обладающий внушительными внешностью и голосом, сделал объявление. Дети немного погудели, как встревоженные пчелы, и начали с опаской пить «кислородный коктейль».

Теперь вожатые в течение часа должны были притворяться, что не видят никого из детей. Это, как выяснилось позднее, было непросто.

Итак, дети выпили «волшебный напиток». Вожатые начали недоуменно спрашивать друг у друга: «А где же дети?!» Поискали под столами, в шкафах, за полками, стараясь не встречаться взглядами ни с кем из воспитанников. А дети тем временем стали расходиться из столовой. Некоторые вожатые пошли следом (разумеется, делая вид, что занимаются своими делами).

Сколько же «открытий» нас ожидало!

Отличник из отличников, Сережа Г., сын какого-то высокопоставленного папы, начал деловито задирать юбки девочкам; староста лучшего класса курил довольно дорогие сигареты; Дима Н. подложил кнопки на стул, где обычно сидел вожатый его отряда. Этот вожатый, стоявший рядом с Димой, выглядел совершенно изумленным и позднее спрашивал меня: «Чем я его обидел? Мы даже почти не разговаривали».

Но были и радостные открытия. Отпетый двоечник Гриша преспокойно уселся читать довольно серьезную книгу, а Коля Н. поставил на стол вожатой вазу с цветами.

Но в общем надо сказать, что большинство детей начало заниматься обычными делами, совершенно забыв про то, что «невидимы».

Час пролетел очень быстро. Слава Богу, ни один из вожатых своим поведением не выдал товарищей. Когда истекло время, мы просто начали «видеть» воспитанников. Мишка поблагодарил всех за участие в испытаниях.

Многие вожатые пожалели о проведении этого эксперимента. Во-первых, мы обманули детей. Во-вторых, отношение к некоторым из них очень изменилось, и они это почувствовали. В-третьих, мы так и не выяснили, что руководит ребенком: наследственность или воспитание. Сегодня я думаю, что и то и другое. В разных случаях по-разному. Все мы в чем-то похожи и в чем-то различны.

Человек – сложное существо».

НОВЕЛЛА VII. СУНДУЧНЫЙ КОРОЛЬ

Бывший заводской служащий организовал сундучную мастерскую. Со временем он преуспел, но революция 1917 года испортила его планы.

– Одно время, досточтимые дамы и господа, я работал в архиве. Надо было уточнить детали одного костюма для важного спектакля. В старом потрепанном деле я наткнулся на отрывок из воспоминаний уральского «фабриканта», который до революции был хозяином сундучной мастерской. Как сказала мне сотрудница архива, эти записи им преподнесли в дар родственники заводчика. Сегодня они живут во Франции, а недавно приезжали на родину предков в связи с каким-то юбилеем. Мне показались эти записи очень интересными, и я скопировал их для себя.

Сейчас хочу их прочитать вам.

«Когда Государь Император отменил крепостное право, батюшка мой Петр Васильевич остался на заводе. По старости да немощи перевели его в ту пору в сторожа. На этой должности он и желал оставаться до конца дней. Мы же с братом Павлом порешили иначе. У нас был накоплен небольшой капиталец и мы основали сундучное заведение. Стало быть, записались в партикулярные заводчики. Спрос на сундуки был хороший, жесть мы думали покупать в заводской лавке, а дерево – по билетам в ближних дачах⁷. Сбывать товар можно было в заводе, а можно было возить в Нижний или в Ирбит⁸. Накупили мы материалу и, получив родительское благословение, принялись за работу.

Поначалу все было хорошо.

Мы с братом делали ящики, сыновья наши малолетние приколачивали ручки и петли, а жены писали цвяточки. Но потом стало не хватать дерева, заготавливать доски по билетам было накладно, и пришлось нам с Павлом ездить по вечерам за сосной в казенные леса. А в ту пору их охраняли стражники с револьверами. Натерпелись же мы страху да делать нечего – очень нужны были доски. Когда могли, мы покупали лес у петрокаменских⁹. Но не всегда это было можно – их самих гоняли по лесам, как диких собак. Все тогда злые были, что-то нехорошее чувствовалось.

Однажды один из Перезоловых разболтал важный секрет, который добыл в Англии. Оказывается, жесть можно украшать в виде морозных узоров на стекле. Надо смешать кислоту с водой, нагреть ее, потом высушить. Узнали наши фабриканты об этом и пошло-поехало: каждый начал на свой лад делать, разные краски добавляли, разные цвета получались.

У каждого свой секрет появился.

Повезло нам с братцем и у нас дело пошло. Мы даже наняли несколько заводских мужиков в помощники. А потом и вовсе перестали сами работать: брат ездил по ярмаркам да по базарам, а я в мастерской командовал. Построили новый дом, двухэтажный, первый этаж был каменный, второй – деревянный. А фабрику перевели в отдельное помещение. Там доски хранили, там и сундуки собирали, ручки и петли мы уже покупали в Быньгах¹⁰, а листы с «морозом» у своих заказывали, у Меринова и Овчинниковых.

Уважали нас мужики… Хоть и работали с утра до вечера, а плату получали справедливую. Мы же с братом сами из заводских были, знали эту жизнь изнутри. К тому же нравилось нам почудить малость. Однажды под Рождество зашел брат в мастерскую, сказал громко:

– Что-то холодно у вас, мужики.

Взял долговую книгу и сунул ее в печь.

Все так и ахнули:

– Павел Петрович, благодетель…

А одному обойщику¹¹ он лошадь и денег подарил на свадьбу. Причуды у нас были безобидные, по песку летом на санях мы не катались. Я вот любил апельсины выращивать. И вообще любил растения. За домом мы с Павлом разбили небольшой садик, в котором диковинные цветы выращивали. Один из Худояровых приходил к нам цветы перерисовывать, а потом изображал их на подносах да шкатулках. Чудной был человек, талантливый…

Одного из сыновей я отправил в Горный, другого туда же хотел через годик. Дочерей тоже мало-помалу пристраивал. Батюшка к тому времени помер. Остались нам от него только иконы, книги да медные складни. Раскольником он был, беспоповцем, и нас воспитывал в духе истинной веры. Говаривал, что пришли мы из Вологодской губернии, когда все бежали к Демидовым.

Заведение наше процветало. В 1896 году возили мы товар на выставку в Нижний. И не зря свозили, себя показали и на других посмотрели. Не было лучше наших уральских сундуков. Господа из жюри это тоже отмечали. В Петербурге в 1902 году получили похвальный отзыв, начали отправлять товар в Среднюю Азию.

Но увы – потом была революция.

Голодранцы захватили власть. В нашем заводе последние пьяницы да лентяи вдруг прицепили красные банты да стали по домам ходить, агитировать. Кто не агитировался, у того отбирали все подчистую. Понял я – плохо дело. Бог надоумил в том году отправить своих в Крым. Вот и решил я, что закончу в заводе свои дела и к ним поеду.

В один из вечеров пришел в мастерскую, взял топор и собственными руками изрубил последнюю партию товара, чтоб новой власти не досталась. Взял несколько досок, вернулся в дом, зажег их от печки и положил под столик с салфетками.

Гляжу – идут: гордые, довольные, кто-то пьяный, кажется. Какая же злоба меня одолела! Мы с братом всю жизнь работали, не спали, бывало, ночами, он по ярмаркам мотался, я в заводе крутился как мог, а тут пришли эти краснопузые – и подай им все? Все собрать и разделить?

Схватил я старый дробовик, разбил стекло и выстрелил в одного. Он закричал, компанейцы его попадали, некоторые за деревья попрятались. Схватил я батюшкину икону и – вон из дома, огородами выскочил на улицу, они – за мной. Неподалеку был дом того обойщика, которому брат лошадь и деньги подарил. Я – к нему, авось не забыл добро. Вбежал в сени. Видимо, лицо у меня было такое, что хозяйка громко вскрикнула и позвала на помощь. Выскочил ее муж, посмотрел на меня, понял все сразу и кивнул:

– За мной, Андрей Петрович, скорее.

Привел в спальню, открыл старый сундук и говорит:

– Полезайте, не выдам.

А сундук хороший, большой, под жестью подкладки из красной и зеленой ткани, зеркала фигурные, замок музыкальный… В таком и прятаться не стыдно. Залез я, притих. Он положил сверху подушки, посадил свою младшенькую и ушел «гостей» встречать. Слышу – вбегают.

– Где он? – кричат.

– Кто? – невозмутимо спрашивает мой спаситель.

– Кулак и мироед!

– О чем вы, братцы? Не было никого.

Долго они спорили. Уговаривали, угрожали, просили. В конце концов, ушли. Вылез я из сундука, прочитал молитву об избавлении, обнял своего спасителя.

– Спасибо, – говорю, – выручил.

– Схорониться бы Вам надо, хозяин, пока все не утихнет.

– Не утихнет, батюшка, не утихнет. Не хочу я тебя под монастырь подводить. Уйду в Екатеринбург, оттуда к своим. Если лошадь дашь, век буду за тебя Бога молить.

Дал он мне лошадь и подводу. Сынок его ночью вывез меня из завода. Пару верст не доезжая до Екатеринбурга, поблагодарил я его и пошел дальше пешком. А как я добирался до Феодосии – это уже другая история».

– Чего только не бывает, дамы и господа. Каждый миг своей жизни, не замечая этого, человек вынужден делать выбор, от которого зависит его будущее. И часто будущее не только его, но и его близких.

НОВЕЛЛА VIII. КОТЕНОК

В пионерском лагере проводились состязания по бегу. Перед одним из участников встал непростой выбор.

«Однажды мы с братом отдыхали в пионерском лагере.

Он располагался среди лесов Среднего Урала, неподалеку от промышленного центра, и представлял типичное учреждение тех лет: линейки и зарядки перемежались с занятиями в кружках, холодная манная каша – с вишневыми компотами; родители приезжали по выходным и дети часто с удивлением смотрели на их посвежевшие лица; тихий час посвящался упоительным боям на подушках, чреватым легкими телесными повреждениями.

На десятый день смены в младшем отряде потерялся котенок.

Это был всеобщий любимец, купавшийся в волнах ласки и умиления. Светло-рыжее неуклюжее создание с маленькими ушками. Скорее всего, он прибежал из находившейся неподалеку деревни. Возвращать его никто не собирался, да, собственно, за ним никто и не приходил. Забывая о кружках и линейках, дети часами возились с приемышем, а воспитатель в панике думала о его судьбе после окончания смены.

И все было прекрасно в младшем отряде, пока, как уже говорилось, котенок не потерялся. Его опекуны на мгновение потеряли бдительность и он благополучно исчез.

Тоска и уныние воцарились среди первоклассников, даже футбол был оставлен. Тщательные поиски не дали результата, оставалось смириться и ждать: авось несмышленыш вернется сам?

Дабы отвлечь ребят от скорби, в лагере решили организовать соревнования по бегу. Призами были настоящие медали (срочно закупленные в спорттоварах) и большие шоколадки.

За это стоило побороться.

Принять участие в состязаниях мог каждый желающий. Я, поскольку в то время имел некоторое отношение к спорту, решил попытать счастья. Участников разбили на группы по возрастам и сказали готовиться к забегу на следующий день.

…Девять тридцать утра, в животе булькают манная каша и вишневый компот, и мы стоим на старте. Нас восемнадцать человек, некоторые занимаются в спортивных секциях, другие просто хорошо развиты от природы. Конкуренты подобрались серьезные, но это меня не пугало – за моей спиной было три года занятий легкой атлетикой. Никто этого не знал и я, втайне торжествуя, уже представлял себе, как показываю родителям золотую медаль. Брат от зависти лопнет.

Воспитатель резко взмахнул флажком и мы, как сильные скаковые лошади, рванули со старта, поднимая пыль. Трасса проходила по лесу, ее обозначили красными лентами. Чтоб никто из особо догадливых не мог «срезать» маршрут, на его крайней точке поставили мальчишку из старшего отряда. Зрители располагались на финише. Каждый болел за представителя своего отряда. Одобрительные крики уже звенели в моих ушах, восхищенные взоры уже сверкали повсюду.

Я был уверен в победе.

Но поначалу, чтоб не раскрывать карты, я держался в середине группы бегущих. Преспокойно выдерживая паузу перед рывком к финишу, я подбирался к лидеру – светловолосому крепышу в красной майке с номером шесть. Минут через пятнадцать лес должен был стать поляной, представлявшей участникам забега возможность для эффектного финиша.

И вот настало время выходить в лидеры и триумфально финишировать. Я лихо обогнал удивленного крепыша и возглавил группу. До финиша оставалось совсем немного. Сзади раздавались учащенное дыхание и топот преследователей.

Вдруг какой-то светло-рыжий комок выкатился на дорогу, вернее, на узкую тропинку, по которой мы бежали.

Что это? Приглядевшись, я понял, что это тот самый котенок, любимец младшего отряда. Он встал боком и отчаянно зашипел. Распахнутые от ужаса глаза смотрели на приближающуюся опасность.

– В сторону, дурачок! Затопчем! – крикнул я в отчаянии.

Что было делать? Даже если я перепрыгну через него, из-за моей спины другие бегуны его не заметят. Котенка ждала печальная участь. Тридцать шесть молодых крепких ног – не шутка.

Я подхватил котенка и отскочил в сторону.

Через пару секунд меня обогнал крепыш в красной майке. Я подождал, когда пробегут все участники, и спокойно пошел к финишу. Медаль и триумф, видимо, достанутся другому.

…Когда я подошел к финишу, крепыш еще купался в лучах славы. Медаль ярко горела на его груди. Звучала торжественная музыка. А потом все увидели меня и котенка. Музыка замолкла, и толпа с радостным ревом рванула ко мне: «Наш котенок! Он нашелся! Он жив!!» Меня окружили, хлопали по плечу, пожимали руку. Пригревшегося котенка мне пришлось отдать.

Вечером воспитатель нашего отряда подозвала меня и сказала:

– Медаль, конечно, ушла к другому, но вот это ты заслужил. Держи. Приз зрительских симпатий.

И протянула мне большую шоколадку. Я был вполне удовлетворен».

НОВЕЛЛА IX. ВОЗМУТИТЕЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Рабочие сундучной артели, которая была организована в уральском поселке, решили представить на выставку редкий предмет — сундук, сколоченный из старых икон. Но не обошлось без трудностей.

«Среди изумрудных сосен и серебристых гор притаился старинный заводской поселок. Когда-то жизнь здесь кипела: гудели домны, стучали молоты, скрипели телеги купцов, приезжавших на ярмарку. Это был мощный завод, краса и гордость демидовской металлургической империи. В XVIII веке сюда согнали мастеровых из разных мест и приставили к работе. Жестокость была неимоверная: за малейшие проступки наказывали розгами или сажали в подвалы высокой башни. Люди знали только адскую работу с раннего утра и до позднего вечера.

Но со временем жизнь брала свое, и действительность принимала более человеческий облик. Мастеровые начали приноравливаться, появились местные промыслы: одни расписывали подносы, другие делали берестяные туеса, третьи сколачивали сундуки. Особенно это распространилось после отмены крепостного права – каждому предоставили возможность заниматься тем, чем он хотел и мог.

Грянула революция.

Завод, и без этого переживавший плохие времена, совсем заглох. Но жизнь не остановилась. Бойкие молодые люди с красными бантами и револьверами решили организовать сундучную артель – в ту пору можно было выжить, только сбившись в кучу. Отобрали у бывших хозяев частных заведений все сундуки, доски, жесть и инструменты. Потом нашли большое помещение и повесили плакат «Слава труду!» Через пару дней одни поехали по ближайшей округе за заказами, а другие начали собирать мастеров. Большинство из них легко поддалось на уговоры: надо кормить семьи. Других уговаривали, третьим угрожали. В итоге собралась вполне крепкая артель с председателем (бывшим беглым арестантом) во главе. Назвали ее «Красный сундучник».

…И начались трудовые будни. Мастера, воспитанные в частных «фабриках», знали свое дело. Посередине рабочего помещения быстро росла гора готовой продукции – сундуки, украшенные листами белого «мороза» и полосами с растительным орнаментом. Большие партии отправляли в разные концы России. Дело пошло, все были довольны.

Через пару месяцев из областного центра пришла директива: подготовить изделия для выставки достижений трудового народа. Руководители артели озадаченно почесали затылки: требовалось что-то необыкновенное, во вкусе рабочего класса, соответствующее его мыслям и чаяниям. Думали долго и… ничего не придумали. В итоге приказали каждому члену артели думать самостоятельно. Если утром кто-нибудь явится без предложений, будет наказан рублем. Рабочие, погрустнев, разошлись по домам.

Следующий день начался с общего собрания.

Рабочие долго и шумно заполняли помещение, пока сквозь гул голосов не прогремел стальной призыв председателя к тишине. Затем начальник начал по списку вызывать членов артели. Одни предлагали изобрести новый вид изделий, другие – чеканить на сундуках профиль вождя революции, третьи – сделать огромный-преогромный сундук, в котором бы поместилось несколько человек. Многие смиренно признавались, что ничего не придумали.

Председатель мрачнел с каждой минутой. После предложения чеканить на сундуках символы Советской власти, он ударил кулаком о стол и прокричал:

– Не то! Все не то! Товарищи, разве вы не понимаете, что все будут чеканить профиль Ильича и все будут изображать символы Советской власти?! Этим никого не удивишь! Есть еще предложения?

Все молчали.

В эту минуту в помещение, хохоча, вошли два опоздавших рабочих. В руках они несли что-то тяжелое. Когда мастера вынесли ношу на свет, все ахнули: это был большой сундук, сколоченный из икон! С его лицевой стороны на присутствующих строго смотрел святой Николай, на одной из боковых святой Георгий убивал дракона, а на другой – какой-то упитанный мученик страдал у креста. Крышка состояла из большой иконы Казанской Богоматери.

Председатель сказал с возвышения:

– Вот! Вот, это то, что нужно! Выписать им премию! Покажем нашу антирелигиозную сущность… Религия на службе у народа!

Рабочие долго разглядывали этот удивительный предмет, кто-то восхищенно ахал, а кто и недоумевал. Потом все разошлись к верстакам и молоткам – план никто не отменял. Большинство было довольно тем, что проблема так удачно и легко разрешилась.

А на следующее утро сундук пропал.

Вместо него стоял другой – огромный, старинный, блестящий. На нем лежала записка. Мгновенно собралась толпа. Пришли даже те, кто грузил готовые сундуки на телеги. Ошеломленный председатель схватил листок и стал читать. Послышались голоса:

– Вслух! Вслух!

– Хорошо. «Товарищи – члены артели „Красный сундучник“! Я забрал ваш сундук, потому что из икон делать сундуки нельзя. Это противно всей человеческой правде. К тому же это иконы из нашей церкви. Я разберу сундук, а вам даю другой. Стоит он дороже. Вы сможете, коли будет желание, показать его на вашей выставке. Это бесовское время когда-нибудь закончится, и людям снова понадобятся иконы, дабы молиться Господу. С пролетарским приветом, Акинфий Овчинников».

В тишине кто-то сказал:

– Как там написано? Бесовское время?

Председатель зло прошептал бухгалтеру:

– Говорил, не надо было брать этого раскольника? А? Говорил? Что теперь делать?

Посовещавшись, решили следующее. О происшествии никому не говорить. Набрать побольше икон из раскулаченных домов. Сделать такой же сундук. Около него поставить охрану. Отправить на выставку заранее.

…Говорят, артель тогда получила грамоту, а председатель – похвалу из области. Сундук перешел в краеведческий музей, и стал средством антирелигиозной пропаганды. Около него всегда собирались большие группы школьников».

НОВЕЛЛА X. АПЕЛЬСИНЫ

Во время прогулки по ночному Стамбулу юноша поделился апельсинами с нищим мальчиком, который сидел на камнях мостовой. Возвратившись в гостиницу весьма гордым своим поступком, юноша понял, что сделал недостаточно.

«Это произошло очень давно, в пору моей затянувшейся бестолковой юности. Судьбе было угодно, чтобы в начале осени я оказался в Стамбуле, городе, помнившем и послов Владимира Святого и янычар Сулеймана Великолепного.

Бывшая столица Византийской империи отдыхала от бесконечных туристических потоков. В уличных кафе почти никого не было, только воробьи дрались из-за крошек хлеба да голуби расхаживали между столиками. Босфор принял неприветливый стальной оттенок, и напоминал старинное полотно, к которому какой-то шутник приклеил изображения кораблей и лодок.

Я бродил в одиночестве среди кривых улочек, пересекал площади с их пальмами и трамваями, сидел в парке около Археологического музея. Изредка я заглядывал в танкоподобные мечети, но в них надолго не задерживался. Причина была не в неприязни к исламу и его разноцветным геометрическим вселенным, а к запаху антикварных носков — весьма устойчивому и неизбежному признаку любой мечети. К тому же завывания ракет «земля — воздух», почему-то названных минаретами и доводящих до инфаркта местных кошек, вовсе не настраивали на продолжительный визит. Тем не менее, Стамбул мне нравился, его влажная духота бодрила и придавала более оптимистичный отблеск моим мыслям о будущем. Даже мраморные головы из музея, насаженные на колья, я благодушно воспринимал как дань исторической памяти.

Однажды я заблудился.

Башня Галата, служившая мне ориентиром, скрылась в ночном мраке. Я твердо помнил, что район Галатасарай — не то место, где находится моя гостиница, и, во избежание встречи с местными апашами, заторопился на другую сторону Босфора. Там – праздник, там – Голубая мечеть, и святая София, и ипподром, и султанский дворец… Где-то среди них приютился мой декоративный отельчик. Я миновал мост, молчаливых рыбаков и развеселый ресторан, куда молчаливые рыбаки сдавали рыбу. Оставалось недалеко, лишь пара узких проулков да широкая улица, наполненная до краев кондитерскими. По дороге я купил апельсины и, весьма довольный собой и Стамбулом, топал вдоль зарешеченных окон и скрипучих дверей.

И вдруг наткнулся на маленького мальчика.

Он сидел на камнях мостовой и молча смотрел на меня. В руках турчонок сжимал палку. Несчастный, затравленный зверек. Снедаемый жалостью, я торжественно вручил ему два апельсина. Маленькие грязные ручки быстро схватили мой дар. Один апельсин мальчик спрятал в карман, а другой начал лихорадочно очищать. Я кивнул мальчишке и отправился дальше. Гордо шествуя в свете рахат-лукумов, я раздувался от любви к себе, как мыльный пузырь. В отражениях витрин мне виделся нимб вокруг головы, сверху на меня глядели восхищенные звезды и серебряный полумесяц, так кстати сиявший в этих местах.

Придя в гостиницу и ловко поднявшись по узкой мраморной лестнице, я распахнул окно, уселся на подоконник и с умилением воззрился на святую Софию. Ее гигантский освещенный купол парил над розами и продавцами жареных каштанов. Где-то вдали застыл Босфор. О его присутствии напоминал лишь теплый ветер, бродивший на высоте пятого этажа и нежно касавшийся моих щек. Жизнь улыбалась мне. Подобно ей улыбался и прилизанный турок, который зачем-то принес мне чай и что-то пахнущее, будто сладкие женские духи.

И вот среди этого великолепия, за инкрустированным столиком, на котором сияли стеклянный стаканчик (такой милый и беззащитный) и восточные сладости, мне пришла в голову мысль: «А что ж ты, благодетель, не отдал ему все апельсины? Ведь ты знал, что в гостинице тебя ждет ужин и теплая постель? Ведь столько же апельсинов ты можешь купить и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра?»

Я схватил оставшиеся апельсины и выскочил из номера. Стоявшие у входа в гостиницу два праздничных турка проводили меня всепонимающими взорами. Я еще помнил, где находится тот кривой проулок, и рванул туда. Ориентиром была лавка с накрахмаленным официантом, устало соблазнявшим прохожих горами рахат-лукума. Я миновал ее и вбежал в проулок. Там было тихо, грязно и… пусто.

Судьба всегда дает только один шанс».

***

– В конце этого дня я хотел бы предложить вам послушать одну балладу, вернее, ритмизованный рассказ, украшенный рифмами и созвучиями. Это переложение старой немецкой истории, которая перекликается с нашей темой, то есть «Выбор и его последствия».

– Зачем он взял гитару, которая много месяцев пылилась в углу? Запел…

Ночь. Тишина. Только где-то вдали,
там, где сверкают извивы реки,
всадник стремится на быстром коне,
складки играют волной на плаще.
Кто это мчится? То Олаф, барон,
завтра женитьба, торопится он.
Гости приедут на свадебный пир,
чокнутся звонко бокал и потир.
Слышишь? Какие-то в лунную ночь
звуки в лесу. Скажи, что это? Дочь
лесного царя среди эльфов в тиши
танцует, смеясь. О, барон! Не дыши!
Но всадника силой на отсвет огня
сманила в ту пору дочка царя.
– Вы, Олаф, недавно прослышала я,
танцуете чудно. Прошу Вас, меня
возьмите за руку. Под музыку лир
станцуем мы чудно, tritt tanzen mit mir¹²!
– Сударыня, лучше станцует сатир
мохнатый, чем я. Засмеет нас весь мир
лесной. – Ах, барон, я Вам парочку шпор
вручу серебристых, каких до сих пор
не видели Вы. – Окончим же спор.
Танцор я негодный: мой танец не спор.
– Красивый ты, Олаф… Я много рубах
шелковых вам… – …nicht tanzen ich mag¹³!
– И золота много… – За злато, почет
спасибо, царевна, но, знаете, ждет
невеста меня, ведь я завтра женюсь…
– Постой же, несчастный!– Я Вас не боюсь…
– Болезни и боли тебя целиком
поглотят! Тебя и с тобою весь дом!
Скачи же, барон, убирайся ты прочь!
Когда-нибудь вспомнишь ты царскую дочь!
– Ах, больно мне, мама, – Herr Olaf сказал,
когда он домой на коне прискакал, —
попал я в лесу на таинственный бал,
на бал без свечей и паркета попал,
и видел там эльфов, и фей, и цариц,
не пал я пред ними от гордости ниц,
не стал танцевать я с царевной. В груди
теперь так тревожно от серой тоски.
– Бог милостив, сын. Все тревоги твои
пройдут в одночасье. Прими мой совет:
уж скоро проглянет далекий рассвет,
а завтра – твой день. Ты иди отдыхать,
недолго тебе в одиночестве спать…
А утром, как только на небе взошло
солнце и стало повсюду светло,
говор и смех растеклись по полям —
гости катили к баронским дверям.
– А где же счастливец? Где юный барон?
– Ах, тише вы, милые! Явь или сон —
сегодня под утро казалось ему,
как будто бы он танцевать на балу
отказался с царевной! Как иней, он бел,
на кресле лежит. И боюсь, заболел…
– Мы счастьем разгоним барона хандру!
Мед и вино мы на свадьбу ему
везем! Где же Олаф? Звенел его глас,
которым на праздник сзывал он всех нас!
– Тише вы, гости… За мною сейчас
ступайте. – Сударыня, старых друзей
просим, ведите к нему поскорей.
Скрипнули двери, и с шумом толпа
по лестницам вниз, как змея, потекла.
Покои барона: вот кресло, вот он
вкушает в том кресле предсвадебный сон.
Но что это? Пала на грудь голова.
Дыхания нет. И вокруг – тишина.

– Такая грустная немецкая история. Барон сделал свой выбор, и за этот выбор ему пришлось дорого заплатить. Третий день мы посвятим теме любви. Я вижу, как оживились наши дамы. Да-да, любви во всех ее проявлениях. Итак, до завтра…

– Утром он опять подтащит ко мне кресло, усядется, откупорит очередную бутылку. Что же он расскажет?

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

НОВЕЛЛА I. ЮБИЛЕЙ

Старик со старухой прожили долгую жизнь. Однажды, во время совместного празднования 75-летия деда, старуха узнала, что муж был с ней не совсем честен.

«Ночь опускалась на деревню. Было так тихо, что казалось, будто все онемело вокруг. Изредка в чьем-нибудь сарае кудахтали сонные куры да где-то орал свою песню пьяный мужик. В конце концов, все затихало, и жизнь замирала на некоторое время.

Лунный свет серебрил потемневшие избы. В домике на краю деревни горел робкий огонек. Там жили одинокие старик со старухой. Их дети давно уехали в город и почти забыли о родителях. Дед и бабка доживали в полном одиночестве. К тому же соседи вокруг них были все люди молодые и поэтому мало общались со стариками.

В тот вечер отмечали 75-летие деда. Бабка собрала на стол, достала бутылку. За ней и сидели весь вечер, вспоминая молодость.

– Не забыл, старый, как ты меня приревновал к Федьке на именинах у Солнцевых? – спросила бабка и довольно улыбнулась. Она уже во второй раз задавала этот вопрос.

– Помню, помню, – вяло кивал дед и вспоминал соседа Федора, умершего 20 лет назад.

Так и тянули вечер, бутылка опустошалась сама собой. Темнота за окном придавала уют обшарпанным стенам и закопченным иконам. Во дворе тявкнула спросонья собака.

Уже убирая со стола, старуха вдруг спросила:

– А сколько, если не секрет (какой уж теперь секрет?), стоили те розы, которые ты мне подарил на день рождения? Дорогие, поди?

– На тридцатник что ли? – зевая, спросил дед.

Старуха вздрогнула и обернулась:

– На 20 лет, старый…

– Не знаю, я их тебе не дарил.

– Как не дарил?

– Так, не дарил, и все тут.

Разговор неожиданно оживился.

– Это Петька тебе их в почтовый ящик засунул. Помнишь такого? Одноклассник твой бывший. Последние штаны из-за этих роз продал, дурила. Стишки все про тебя строчил… – дребезжал старик.

– Стихи? Про меня? – удивилась старуха.

– Ага. Все хотел, чтоб я тебя с ним познакомил, сам подойти боялся. Любил, видать… – засмеялся старик.

– Что же ты не познакомил? Тоже любил?

– Да некогда было.

– И где же он сейчас, этот Петя? Что с ним стало?

– Я-то откуда знаю?

– Когда я увидела тот огромный букет, то подумала, что от тебя. Ведь Петр не мог их мне подарить, у него ж денег таких не было. А ты на «Волге» ездил. Я сразу на тебя и подумала, приглядываться стала… Иль, может, просто на «Волге» хотелось ездить… А Петя со второго класса мне нравился, и про стихи его я знала. Но он же потом столяром был. Эх, дура я, дура… – вдруг расплакалась бабка.

– Ха-ха! На розы купилась! – засмеялся старик. – На «Волге» хотела кататься! Все вы дуры. Не ты одна и хотела! – Тарелки задребезжали. – Я ему говорил, что стихи – это полная херня… Вас, баб, другим надо брать. А он все не верил, болван!

Испуганная кошка убежала на кухню. Бабка плакала навзрыд.

Старик допил водку, встал из-за стола, и, пошатываясь, пошел к кровати. Но прошел совсем немного. Потеряв равновесие, он упал на пол и захрапел.

А бабка не могла уснуть. Она до самого рассвета сидела за столом, вытирая слезы кончиком платка, и о чем-то напряженно думала. Лицо ее было бледным, как полотно.

Когда начало светать, старуха резко встала из-за стола, перешагнула через лежащего мужа, подошла к шкафу. Через несколько минут она уже вешала на плечо большую сумку. Вдруг остановилась, немного подумала. Пошла на кухню и покормила кошку. Потом перекрестилась и, бросив презрительный взгляд на старика, вышла из дому. Громко хлопнула дверь. Старик не пошевелился. Кошка выглянула из-под стола и жалобно мяукнула.

Старуха тем временем уже быстро шла по направлению к городу и улыбалась восходящему солнцу».

* * *

– Неожиданное решение для пожилого человека, но история хорошая. Интересно, что дальше?

– Да, действительно, что же дальше… Кажется, что-то знакомое.

НОВЕЛЛА II. О РОМЕ И ЮЛЕ

В рабочем поселке враждовали две семьи. Но однажды юноша и девушка из враждующих кланов полюбили друг друга. Их любовь не могла быть принята родственниками, поэтому при помощи одного православного священника они бежали в другой город.

«В нашем маленьком городке, состоящем почти исключительно из работников почившей угольной промышленности, произошла однажды такая история.

Когда завод разорился, люди пытались выживать кто как мог: одни уехали в крупные города, другие привозили оттуда на перепродажу разные вещи, третьи пополнили ряды местных банд, четвертые работали на Морозовых и Рукавишниковых. Кто это такие? О, вы многое не знаете о жизни, коли не слышали о них!.. Кто выстроил самый богатый особняк в области? Морозовы. У кого машина лучше, чем у губернатора? У Рукавишниковых. Кому грозят пальчиком из центра? Морозовым. Кто открыл новый супермаркет? Рукавишниковы. Это были самые богатые и влиятельные семьи в области. Стоит напомнить, что мэр города был крестным у одного из сыновей Рукавишникова-старшего.

Кроме неуемного выколачивания денег обе семьи пытались меценатствовать: к вящему удовольствию местного священника на их деньги была выстроена маленькая деревянная часовня в честь преподобного Серафима Саровского.

Но времена тогда были суровые.

Конкуренция превращалась в войну всех против всех. Кстати, постройка часовни была единственным совместным предприятием Морозовых и Рукавишниковых, которое закончилось без стрельбы и поножовщины. Сферы их влияния часто пересекались, это порождало бесчисленные ссоры, иногда доходившие до губернатора. Последнему часто жаловался главный милиционер нашего города, которому битвы между этими двумя семьями портили статистику. Впрочем, главный милиционер был другом Рукавишникова-старшего, и жаловался, скорее, для привлечения внимания к собственной персоне.

Рукавишниковы считались более благородными, поскольку в число продаваемых ими товаров входили учебники и школьные принадлежности. Морозовы же распродавали остатки флагмана отечественной угольной промышленности да занимались недвижимостью. Бизнес их, на первый взгляд, был посерьезней, чем у Рукавишниковых. Однако у тех, как полагали многие (и полагали справедливо), учебники и прочие школьные аксессуары были лишь верхушкой айсберга. Основная часть их империи находилась, как говорится, «в тени».

Однажды Морозовы на Рождество решили устроить костюмированный бал. Они вообще любили поиграть в аристократов. Были приглашены все более или менее видные люди нашего городка, включая директора школы. Пришли туда и все «славные юноши». Поскольку на время Рождества было заключено перемирие, то на праздник явились и некоторые представители Рукавишниковых (они предпочитали оставаться в масках, чтоб лишний раз не лезть на рожон).

Пришел туда и двадцатилетний Роман Рукавишников. Он заметно выделялся среди городской молодежи – еще ни разу не сидел. Роман был всеобщим любимцем. Даже враги были к нему менее суровы. Теперь он стоял в углу, и все танцующие гарцевали мимо него. На балу он увидел красивую девушку, которая очень ему понравилась. По быстро наведенным справкам выяснилось, что это Юлия – дочь хозяина дома. Хотя городок наш был маленький, благоразумные родители не часто отпускали ее на улицу. Поэтому он не знал ее, а она не знала его. Роман ей, кстати, тоже приглянулся. Девушке очень хотелось, чтобы он принял участие в танцах.

Старший Морозов вдруг затеял развлечение – хоровод с «венком» (нечто среднее между бесцельным хождением по кругу и «ламбадой»). Тогда они и познакомились.

Отсюда и начинается наша история.

Юлия, узнав фамилию Романа, поняла, что им не быть вместе. Все же в ее душе промелькнула надежда, что брак сможет примирить семьи, и, возможно, даже объединить бизнес. А это сулило большие перспективы…

Все на свете заканчивается, в том числе костюмированные балы.

Через несколько дней Юлии удалось выйти на улицу и поговорить с Романом. Тот совершенно воспарил от счастья и уже называл всех Морозовых братьями. Влюбленные решили пойти к местному священнику, отцу Василию. Он жил на соседней улице. Отец Василий весьма увлекался ботаникой, часто бродил по лесам, окружающим наш городок, и собирал разные травы. Священник старался вести дела осторожно и, на всякий случай, всегда искал опоры в людях, пользующихся авторитетом. Венцом его дипломатии стала та самая часовня в честь преподобного Серафима Саровского. Отец Василий был духовником обоих семейств, поэтому с радостью принял предложение обвенчать Романа и Юлию.

Вскоре после их беседы это и было сделано с надеждой на скорое объявление прекрасной новости.

Все шло хорошо. Карты, как говорится, ложились удачно. Можно было в следующем месяце рассказать о венчании. Однако в жизни не все так просто. Однажды Роман с друзьями что-то отмечал в местном клубе. Все уже были порядком навеселе, как в клуб ввалились несколько парней Морозовых. Они были чем-то обозлены. Как говорили потом, один упрямый торгаш не хотел делиться. Слово за слово, и началась драка. На помощь одной и другой стороне подоспели сторонники из числа местных. Полетели бутылки и стулья, полилась кровь. Роман как мог успокаивал дерущихся. Но один из них, двоюродный брат Юлии, вдруг бросился на Романа с ножом. Роман инстинктивно отреагировал, и оружие противника обернулось против него. Поднялся невероятный шум, появилась милиция, и участники ссоры мгновенно разбежались. Роман с друзьями спрятался у отца Василия. Священник как опытный человек посоветовал немедленно уехать в другой город и подождать, пока все утихнет (на местном диалекте это называлось «лечь на дно»). Все-таки, как говорилось выше, начальник милиции был другом старшего Рукавишникова. Роман отправил Юлии длинную смску и уехал в город N.

Юлия теперь целыми днями только и делала, что лила слезы да вздыхала, почти не ела, не знала сна, и ночи ее были похожи на дни. Мать думала, что причина её печали – смерть брата.

Так шли дни и месяцы.

А Юлия грустила, ей становилось все хуже и хуже. Дела Романа пока не наладились. Нужный человек был в Москве и ходили слухи, что ему там что-то высказали об «утрате доверия». Родители Юлии думали, что женитьба поможет их дочери. Морозовы решали быстро: Юлия выйдет замуж за бойкого молодого человека, который подает большие надежды. Таким образом, пока Роману пришлось «лечь на дно», его жена стала невестой другого. Юлия писала мужу длинные и страстные смски, призывала приехать и забрать ее. Роман же отвечал коротко и по делу: «Потерпи немного».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Балашов Н., Хлодовский Р., Михайлов А. Эпоха Возрождения и новелла // Европейская новелла Возрождения. Сост. и вступ. статья Н. Балашова, А. Михалова, Р. Хлодовского. М.: Художественная литература, 1974, С. 5.

Вернуться

2

Томашевский Н. Новелла итальянского Возрождения // Итальянская новелла Возрождения. Сост., вступ. статья, прим. Н. Томашевского. М.: Художественная литература, 1984, С. 3.

Вернуться

3

Егерман Э. Итальянская новелла эпохи Возрождения // Итальянская новелла эпохи Возрождения. Самара: ABC, 2001, С. 3.

Вернуться

4

Путти — изображения маленьких мальчиков (иногда крылатых), распространенный декоративный мотив в искусстве.

Вернуться

5

Gedacht – gemacht: «задумано – сделано» (с нем.).

Вернуться

6

Апаши – парижские бандиты и воры конца XIX – начала XX века.

Вернуться

7

Лесной массив, относящийся к конкретному заводу.

Вернуться

8

Имеются в виду Нижегородская и Ирбитская ярмарки.

Вернуться

9

Имеются в виду жители поселка при Петрокаменском заводе.

Вернуться

10

Быньговский завод. Расположен неподалеку от Невьянска.

Вернуться

11

Обойщик – мастер, обивающий сундуки жестяными листами.

Вернуться

12

Tritt tanzen mit mir – потанцуйте со мной (с нем).

Вернуться

13

…nicht tanzen ich mag – мне не нравится танцевать (с нем).

Вернуться