# Пути Древних. Левиафан: Книга 5

Алексей Фролов

Ночь битвы за Арброт изменила всё. Один вернул Карну память, а Мидас понял, что мстил не тому. Но их история далека до завершения, ведь Всеотец поведал, что дриада Нисса, возлюбленная Карна, и полубогиня Фавна, предначертанная Мидасу, всё ещё живы. И чтобы найти их, двум некогда лютым врагам, а ныне – вынужденным союзникам, предстоит долгий путь. И в конце этого пути – Хельхейм, мир мертвых…

© Алексей Фролов, 2022

ISBN 978-5-0051-3282-6 (т. 5)

ISBN 978-5-0051-3106-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Глава 1. По ту сторону войны

– Значит Хельхейм? – глухо спросил Мидас. Спросил так, будто могли быть варианты. Он сидел, насупившись, у дальней от входа стены на верхнем этаже броха, под ним расползалась гора тряпья, в которой с трудом различались элементы друидского гардероба. Их выдавал цвет – темно-зеленый, такие одежды в землях притенов носили только друиды.

Впервые за многие десятилетия или быть может века, неугасимое пламя арбротского броха не обливало своим сумрачным жаром округлые каменные стены с тайными огамами. Причина проста – с минувшей ночи в Арброте осталось всего два друида, да и те – младшей ступени. И сейчас у них были дела поважнее, чем следить за костром-ресивером. Тем более, что только Олан мог общаться через него с брохами в других городах. Но Олана не стало. Как и многих достойных детей земли притенов.

Мидас уставился в пол, где возле его левой руки, запятнанной кровью и копотью, стояла железная чаша с замершим зеркалом притенской кромы. Он обхватил чашу пальцами и скривился от жестоко подавляемой ярости. Фригийский царь был обоерук, но такие вещи как кружка с пойлом предпочитал держать правой рукой, да вот незадача – минувшей ночью Карн навсегда лишил его этой привилегии.

Сам Карн сидел на низком стуле, сгорбившись и повернув лицо в направлении высокого стрельчатого окна, за которым догорал Арброт. Они прекратили бойню, но не войну. Мидас, которого воины с востока звали именем Аудун, больше не видел нужды в покорении притенских земель, однако четыре сотни мечей, что жаждут крови, не так-то просто остановить даже конунгу всех нордманов. Свою роль играл и тот факт, что когда их драккары подходили к Арброту воинов было на добрую сотню больше, а теперь тела десятков отменных бойцов, собранные все до единого, уже догорали в наспех сложенных кродах у скалистого берега.

Правда, сожгли лишь две трети. Тех, которые при жизни славили ванов, положили в землю, окружив их братские погребения каменными валунами, что имитировали борта боевых кораблей. Однако ни для кого из собравшихся в этом помещении такая мелочь, как людские традиции, не имела значения. Уж точно не сейчас.

Когда Мидас задал свой вопрос, Карн не повернул головы, ведь теперь в этом не было смысла. Лишь зрячий может оскорбить собеседника, если будет говорить, смотря в сторону. Но когда твои глаза больше не видят, ты свободен от многих условностей. Едва ли Карн был слеп в полном смысле этого слова, но его покалеченные глаза, омытые живительными друидскими настоями и скрытые под серой непроницаемой повязкой из мягкого льна, больше не могли воспринимать окружающий мир.

Однако же он видел. Это были потоки энергий, эмоции, образы, которые пока что далеко не всегда удавалось понять. И, конечно, остались другие чувства. Например, сейчас он чувствовал на своем лице холодный северный ветер, который пах кровью и пеплом. Он ощущал редкие солнечные лучи, что мельком проскальзывали по его обветренной коже, внезапно вырываясь из-под серых гранитных облаков, чтобы через какое-то мгновение вновь скрыться в их бесконечно клубящемся мареве. Казалось, что небеса мечутся, не в силах понять – достойна ли твердь под ними того, чтобы владыка жизни коснулся их своей обжигающей дланью. Карн тоже сомневался, и не только в этом.

– Значит Хельхейм, – устало проговорил он. Не соглашаясь, скорее констатируя факт, потому что выбора у них не было. Ни сейчас, ни раньше. Просто раньше они этого не понимали. Жаль, что он вспомнил не все. Ведь самое важное так и осталось забытым – то, как он попал в это время. А главное – почему? И даже Всеотец не мог ему в этом помочь.

– А ты уверен, что она… что они – там? В Хельхейме твоем? – вновь подал голос падший фригийский царь, спустя тысячи лет после своего удивительного перерождения ставший, быть может, величайшим из богов. И действительно – быть может, но – не сейчас. Путешествие по следу Карна ослабило его, а теперь меч Левиафана сделал воина калекой. Но минувшая ночь погасила пламень мести в его душе живительным потоком правды. А правда была в том, что у них одна цель.

– Да, я уверен, – ответил Один. Он стоял рядом с Карном и смотрел прямо перед собой, но каждому из присутствующих казалось, что древний северный бог смотри именно на него. Высокая грозная фигура Всеотца была укутана просторным синим плащом, а лицо скрывалось в полумраке под широкополой шляпой, каких здесь не носили от века. Теперь это был бог-чародей, хотя когда Карн встречал его в прошлый раз, то был бог-воин.

– Фавна перестала быть человеком, когда князь нагов проклял ее, – проговорил Один. Он обеими руками опирался на длинный резной посох. Хотя, сказать по чести, не было в этой комнате глупцов, которые не понимали, что посох этот в мгновение ока может обраться копьем. Копьем, удар которого не отразить, будь ты хоть смертный, хоть трижды бог.

– Что касается Ниссы, – продолжил бог. – Она была дриадой от рождения. Поэтому в посмертии путь каждой из них лежит в Хельхейм, больше никуда.

– А что так? – полюбопытствовал Гуннар. Беловолосый подпирал стену подле Мидаса. Прошедшей ночью клинок Коннстантина хорошенько располосовал таинственного воина, однако ж он не только выжил, но и сумел ранить того, кого, как полагали притены, ни один смертный ранить не в состоянии.

Теперь уже не было нужды скрывать свою суть, поэтому Коннстантин находился в брохе, приняв истинное обличье. Его глаза, лишенные зрачков, источали в окружающее пространство полупрозрачные хлопья зеленоватого дыма, а идеально ровные зубы были заострены, точно маленькие кинжалы.

И действительно, мало кто может похвастаться тем, что бился с Лугом и выжил! Гуннар смог, хотя Гуннар уже давно перестал быть человеком. Тем более, что стоял он сейчас, прислонившись к стене, скорее на морально-волевых, чем благодаря физической кондиции.

– У нас ведь есть время, так? – Один приподнял голову, из сумрака под полями его шляпы блеснул глубокий сапфир правого глаза. Взгляд этот предназначался Лугу.

Луг быстро кивнул. Было ясно, что Всеотец пользуется в этих землях беспредельным уважением и даже сильнейшие из притенских богов склоняются перед его величием.

– Хорошо, – Отец всех вновь опустил голову, скрывая свое лицо, которое, казалось, постоянно меняется и не пребывает в одних очертания дольше мгновения. Когда он снова заговорил, в его голосе заскрежетали льды крайнего севера, что тысячелетиями истирают в пыль земную ось. – Я полагаю, мне не нужно никому напоминать – все, что сказано здесь сегодня, останется только в ваших собственных умах.

Огмиос и Ансгар, сидевшие на полу у входа, что-то неразборчиво пробормотали в знак согласия. Регин, Лейв и Асвейг коротко кивнули – никто из них не сомневался, что Всеотец видел эти движения, хотя даже не смотрел в их сторону. Сирона и Беда промолчали, лучница – потому что страшная рана в области гортани не позволяла ей говорить. Почему же промолчал странствующий друид, под личиной которого скрывался Кернунн, было ясно каждому из присутствующих.

Притенский бог мудрости, без сомнения, восхищался Одином, но не доверял ему, памятуя вторую битву при Маг Туиред, когда его брат, Луг, вроде как убил «короля фоморов», получив при этом раны, исцелять которые пришлось десятилетиями. А «король фоморов» стоял теперь перед ними, целый и невредимый, в своем пожеванном драконами времени синем плаще.

– Это случилось во времена Золотого Века, более пятидесяти тысяч лет назад, – начал Всеотец и в его интонациях Карн уловил что-то от наставлений Тота. Боль о погибшем друге неожиданно кольнула сердце ядовитой булавкой. А мог ли он на самом деле назвать Тота другом? После того, как оказалось, что боги просто использовали его? Но теперь все виделось сложнее.

– Тогда все расы земли жили в согласии. Некоторые из вас, полагаю, застали то славное время, – с этими словами Один вновь приподнял голову. Теперь уже из сумрака выглянул не только глаз, но и приподнятый уголок губ. Мимолетная улыбка предназначалась Лугу, и это о многом говорило. – Тогда все происходило так, как было заведено творцом. После гибели в Ра суть каждого живого существа сливалась с Дуатом.

– Забавно, – неожиданно проговорил Кернунн. – Место, где мы начинаем свой путь, для смертных созданий служит пределом, до которого они доходят, и в котором остаются навсегда.

Он вскинул свою рогатую голову, осознав, что сказал это вслух, и непроизвольно прикрыл рот рукой, глядя на Одина. Его глаза, наполненные темно-зеленым пламенем с неестественно-черной окантовкой, не выдавали эмоций, но Карн безошибочно уловил вспышку страха, а спустя мгновение – готовность к схватке. Но Один лишь по-старчески крякнул и вновь улыбнулся, правда в этот раз его улыбку увидел один лишь Карн.

– Ты прав и не прав одновременно, Беда Досточтимый, – последние слова Всеотец произнес с нажимом, намекая, что отлично знает, какое имя взял себе Кернунн, пока странствовал среди простых смертных. Его это действительно забавляло, потому что он сам неоднократно поступал также – учился мудрости у людей и представителей других рас, которые, как оказалось, могут дать богам не меньше, чем взять у них.

– Мы рождаемся в Дуате, большинство из нас, – пояснил Один, а Карн почувствовал, как при этих словах золотистая аура Мидаса, подернутая легкой рябью и утерявшая былую прочность из-за литров кромы, вылитых богом в собственное чрево, изменилась. Парень не понял этого чувства, что-то на границе печали и презрения к самому себе.

– И приходим в Ра, – продолжил Всеотец. – Смертные расы – напротив, рождаются в Ра и приходят в Дуат. Но ты ошибаешься, друг мой, полагая, что этим их путь завершается. На самом деле, это мы ограничены, для нас есть пределы, а вот для них пределов нет. Но позвольте оставить эту историю для другого раза.

– Прости, Всеотец, – Кернунн почтительно склонился. Карн подумал, что хотя трикстером здесь должен быть Луг, Кернунну эта роль дается несравнимо легче. – Пожалуйста, продолжай.

– Как я уже сказал, так было в Золотой Век, но потом все изменилось, – и голос Одина тоже изменился. Он зазвучал не со всех сторон, как обычно, а будто изнутри каждого, кто присутствовал в друидском брохе. Карн понял, что для Всеотца это тяжелое воспоминание. О таких не хочется говорить, но как правило – именно такие воспоминания самые важные.

– Я сейчас точно не скажу вам, что произошло, потому что не вправе говорить о причине, – теперь уже все слушали Всеотца, ловя буквально каждое его слово. Огмиос и Ансгар, кажется, даже перестали дышать. – Об этом, Карн, ты можешь спросить у Велеса, если Вселенная решит вновь свести ваши пути. В тот роковой день он был в городе Мехат-та-уи, что с ныне мертвого языка переводится как «Соединивший два мира». То был величайший город, построенный ариями, и в нем нашли свой приют все народы – от людей и дриад до ифритов и наг.

Карна буквально затопило эманациями любопытства, которые источали все вокруг, даже вусмерть пьяный Мидас. Да и он сам не стал исключением. То, что говорил Один, было истинным Откровением.

– В Мехат-та-уи неудачный… эксперимент разорвал Завесу между Ра и Лимбом, хаос нереальности хлынул в мир смертных и даже боги не знали, как это остановить, – Всеотец непроизвольно сжал Гунгнир с такой силой, что зачарованное дерево натужно затрещало под его побелевшими пальцами. – Но смертные создания в очередной раз оказались мудрее. Великий Совет, в который входили представители каждой расы, жившей на планете, объединил свою силу, чтобы восстановить Завесу. Но не люди, ибо они стали причиной катастрофы и их исключили из Совета.

Карн уловил изменения в аурах окружающих. В ментальных полях Ансгара и Огмиоса проскользнуло недоверие, а вот Асвейг с Сироной почему-то совсем не удивились. Луг тоже не был удивлен, тогда как Лейва, приютившегося подле Мидаса, прошиб озноб.

– Но именно это, недопущение ариев до Ритуала, в итоге спасло людской род, – в натянутой тишине слова Всеотца искрились яркими образами прошлого, которые распускались в древнем брохе непередаваемыми красками, точно неземные цветы.– Совет не смог восстановить Завесу, не полностью. Как побочный эффект Ритуала, между Ра и Дуатом словно мыльный пузырь выросло неведомое пространство, без законов и порядка, пугающее своей неправильностью даже порождения Лимба. А так как каждый член Совета воплощал суть своей расы, все они оказались навеки связаны с этим новым миром.

– И потому после смерти все они, все эти расы, каждый из них, отправляются туда, в это дерьмо, что вы прозвали Хельхеймом, – закончил за него Мидас. Он залпом допил крому и отшвырнул железную чашу. Та гулко ударилась о доски пола и откатилась к ногам Гуннара, который непринужденно остановил ее носком высокого кожаного сапога. – А треклятые людишки не потеряли связи с Дуатом, ха! Их сути после гибели тел остаются свободны, так?

– Так, – кивнул Один, оставив без внимания гневный тон Мидаса и тот факт, что его довольно грубо перебили уже во второй раз за этот не слишком продолжительный разговор. – Именно поэтому нет никаких сомнений – Нисса и Фавна там, в Хельхейме.

– Я уже понял, – огрызнулся Мидас. Карн неожиданно осознал, что впервые видит его таким. Сколько же кромы потребовалось, чтобы захмелить бога? Пусть и потерявшего львиную долю своей силы. – На самом деле – плевать. На Золотой Век ваш, на всю эту трагическую историю. Вопрос один – как попасть в Хельхейм?

Всеотец поднял голову, но посмотрел не на Мидаса, а на Карна. Парень обернулся, почувствовав его взгляд. Взгляд, от которого не могла укрыться ни одна душа в этом мире.

– Я должен предупредить, – глаза Одина сменили оттенок. В них больше не было сапфировой глади прозрачных небес. В них застыла лазурь чистейшего океанического льда. Такие глаза были у него в тот день, когда Карн впервые встретился с древним северным богом, пройдя Дорогу Одина и не сойдя с ума. – Долгое время я полагал, что пути нет. Ни людям, ни богам. Еще никому не удавалось попасть в Хельхейм, не будучи представителем не-людской расы. И конечно, никто оттуда не возвращался. Никогда.

Мидас подковылял к стулу, на котором сидел Карн и положил руку на плечо парня. Его движение было на удивление плавным, а прикосновение – почти нежным. Карн совсем перестал понимать его настрой, слишком уж он был пьян.

– Мы с этим парнем порешили главаря Серых в своем времени, – Мидас слегка шатался, да и взгляд его медовых глаз не отличался осмысленностью, но говорил он на удивление четко. – Мы разбили армию Ангелов и прошли космос насквозь, чтобы оказаться здесь. Кто-то еще делал подобное? А, Отец?

– Тогда у тебя тоже не было правой руки? – вмешалась Сирона. Девушка непроизвольно положила руку на сакс, когда Мидас подошел к Карну, и все еще держала ладонь на рукоятке боевого ножа.

– А у него? – Гуннар ткнул пальцем в сторону Карна. – У него ведь были глаза, не так ли?

– Вы как Тюр и Хёд, честное слово, – проговорил Регин, совсем невесело улыбнувшись. – Не поймите неправильно, я не сомневаюсь в ваших талантах, да только…

– Это не важно, – теперь настал черед Всеотца перебивать. Его слова прозвучали на пределе слышимости, но каждый уловил их суть, и каждый обернулся к древнему богу. Такому могучему. И такому одинокому в своем могуществе.

– Они пройдут свой путь, либо не пройдут его, и не важно, сколько у них при этом рук или глаз, – констатировал Один. Его последующие слова заставили всех замолчать и еще многие часы после того, как он закончил, никто не проронил ни слова. – Я расскажу, как пройти в Хельхейм, но лишь потому, что Карном и Мидасом движет любовь. Я вижу – она даст им шанс. Но вы – никто из вас не пойдет с ними. С ними вообще никто не пойдет. Они дойдут до Хельхейма вместе. Или умрут поодиночке.

Мидас фыркнул. Скорее просто из пьяной гордости, ведь он отлично понимал – нет в словах Всеотца ни капли пафоса. Он говорил как есть, и если кому-то его речи казались высокопарными – это сугубо их проблемы. Хотя, надо думать, здесь таких не было.

Карн вновь отвернулся к стрельчатому окну, определив направление отнюдь не по одному лишь сквозняку. Живые объекты и неживые, все они лучились перед ним непередаваемой словами пестротой красочных фейерверков. «Цвет из иных миров»? Отнюдь, в отличие от лавкрафтовского этот цвет был вполне себе земным, и Карну еще только предстояло разгадать его тайны.

Любопытно, ведь примерно также он видел мироздание, когда был Левиафаном. Был… Тоже интересный вопрос, который еще предстоит вызнать у Всеотца в свое время. Ведь сейчас сила Карна едва ли составляет десятую долю той мощи, которая разлилась по его телу, разуму и душе во время единения с Сердцем Хрунгнира. Но Сердца больше было с ним, куда оно делось – непонятно. Он помнил все свое путешествие, начиная с битвы в Гелиополисе, кроме того момента, как попал в это время. Мидас почему-то тоже этого не помнил.

Внезапно парень подумал, что до этой безумной ночи окружающий мир был совсем другим. Он был Беленом, Мидас – Аудуном. А теперь о том, что он почти два месяца ходил в шкуре притена, напоминают лишь татуировки. Нин – раздвоенная ветвь, нгител – убийца, и конечно – то могучее существо, что распласталось по его спине вдоль позвоночника. Олан, которому зверь привиделся в неугасимом пламене, не ведал о его происхождении. Да и Белен не ведал. Зато Карн мог точно сказать – это Левиафан.

Он ведь отравился в этот путь ради Ниссы, хотя даже не знал, можно ли вернуть ее. Теперь точно знает – можно. Но чего это будет стоить и сумеет ли он пройти этот нелегкий путь до конца? Да, рядом с ним Мидас, один из величайших богов нового мира. Но Мидас, как и он сам, утратил большую часть своих сил, как и свою правую руку. Слепец и калека, отличная партия.

Фригийский царь чувствовал тоже самое, хотя не терял памяти и жил среди нордманов, даже во сне не забывая о том, кто он есть и зачем пришел сюда. Но минувшая ночь и его мир не оставила в стороне, нещадно перекроив его до самого основания.

Мидас узнал, что Карн вовсе не предавал его. Оказалось, что Карна самого предали. Земные боги использовали их обоих. Мотивы их нетрудно понять, но принять – едва ли. И по всему выходило, что они с самого начала плыли в одной лодке, но не понимали этого, пока лодка не напоролась на скалистый утес, разметавший ее в щепки. И невозможно было разглядеть тот утес заранее сквозь штормовую мглу, поднятую до небес их собственными поступками.

Они оба были опустошены, хотя должны были сиять от счастья. Нисса и Фавна, по словам Одина, не ушли навеки, их можно вернуть, они в Хельхейме. И пусть туда никто никогда не пробирался, пусть оттуда нет возврата, сам Всеотец сказал, что у них есть шанс. Древнейший из богов сказал это.

Карн хмыкнул, вспомнив, что зарекся доверять богам. Коннстантин с Бедой, оказавшиеся Лугом и Кернунном, лишь подтвердили верность этого решения. Конечно, и у них были свои мотивы, и их тоже можно было понять. Вот только принять – едва ли.

После безумия ночной схватки, когда память вернулась к нему, он не знал, как описать свое состояние. Не знал и сейчас – толи наконец вынырну из воды, толи наоборот – долго брел в спертом мареве пустыни и, узрев вожделенный оазис, рухнул в него, ощутив каждой клеточкой тела, как покров ледяных вод смыкается над головой. Его жизнь снова распалась на две части – до и после. И он не понимал, какая из этих частей была лучше.

Ложь. Конечно, он понимал. Лучше та часть, где у него есть шанс вернуть ее.

Карн обернулся. Он не мог видеть убранство комнаты Олана, в которую они пришли, чтобы поговорить подальше от несведущих глаз, но не сомневался – третий этаж арбротского броха изменился до неузнаваемости. В нем больше не было жизни, ибо его хозяин покинул этот мир, а вместе с ним ушло неугасимое пламя, что пылало внизу в каменном очаге.

Они могли собраться в крепости Гволкхмэя, тот не посмел бы отказать Коннстантину, пусть даже остальные вызывали у него серьезные сомнения. Вот только крепость Арброта была деревянной, а после минувшей ночи почти все, что могло гореть, обратилось пеплом.

После жестокой сечи, продолжавшейся до рассвета, нордманы (которых притены продолжали упорно называть фоморами – демонами из древних легенд) встали лагерем к северу от сожженного города. Коннстантин приказал остаткам арбротской дружины увести выживших к Форфару и оттуда выслать гонцов к Перту и на север.

К притенам пришла война, два мира столкнулись, хотя им суждено было встретиться много позже и при совсем иных обстоятельствах. Но историю не обмануть, а свершенного – не отнять. Карн знал, к чему это приведет.

Мидас оставил своих людей, назначив вместо себя Олава Гейрстад-Альва, амбициозного вестфольдца, что прошел с ним весь путь от Тёнсберга. Олав был харизматичным воином, охочим до славы и крови в равной степени. Он с радостью принял командование объединенного войска нордманов, укрепился к северу от города, перевез туда корабли и послал один обратно – в Ставангер за подкреплением.

Остановить их было невозможно, только истребить всех до одного. Но Мидасу уже было плевать, после боя он, истекая кровью и слепой яростью, вошел в горящий хмельной зал и выволок оттуда бочку притенской кромы, которую уже, кстати сказать, допил. Теперь всем было плевать на нордманов и притенов. И даже на то, что эти кровавые события приведут к геноциду последних.

Коннстантин и в чуть меньшей степени Беда, конечно же, были заинтересованы в том, чтобы отстоять свои земли. Чтобы выиграть войну. Но война была по ту сторону каменных стен броха. А здесь, перед ними, стояли боги и люди, герои и, быть может, величайшие злодеи земной истории. Перед ними воочию, опираясь на легендарный Гунгнир, возвышался Отец Всех, и это стоило того, чтобы наплевать на любую войну и на любой геноцид.

Внезапно на лестнице раздались гулкие и частые шаги вперемешку с прерывистым дыханием. Сирона инстинктивно схватилась за сакс, Асвейг уже оттянула к уху тетиву своего лука. Остальные напряглись, но не спешили хвататься за оружие. Здесь было по меньшей мере четыре бога и два существа, которых к смертным можно было отнести лишь с большой натяжкой. Может ли кто-то угрожать такой солянке?

Оказалось, что их порой рискнул нарушить Гволкхмэй. Король Арброта с перемотанной головой и окровавленной культей на месте левого запястья ошарашено воззрился на присутствующих. Он, разумеется, не знал, кто сейчас стоит перед ним на самом деле. Для него Коннстантин, король всех притенов, вел тут переговоры с дерзкими захватчиками, которые разгромили его, Гволкхмэя, дружину.

– Прошу простить меня, – выдавил арбротский король. – Но фоморы послали в город отряды мародеров. Мы не всех еще успели вывести. Может пролиться кровь. Нам не выстоять.

Сам не понимая почему, после этих слов Гволкхмэй уставился на высокого человека в синем плаще и странном головном уборе. Один приподнял голову и посмотрел на Коннстантина. Тот переадресовал взгляд Беде. Кернунн обиженно крякнул, но спорить не стал. Он подхватил бравого вояку под руку и повел вниз по лестнице.

Не сказав ни слова, за ними отправился Лейв. Карн не сомневался, эти двое сумеют урезонить нордманов и выиграют время, чтобы мирные успели покинуть город. Вряд ли их много, но это жизни, которым не зачем обрываться здесь и сейчас.

Он улыбнулся. Лейв, этот молодой шаман, которого Мидас привел с собой, производил впечатление умелого и мудрого не по годам чародея. Он многое знал, но еще больше хотел узнать. Неудивительно, что они с Бедой быстро нашли общий язык, хотя еще ночью стояли по разные стороны баррикад.

Ночью. О, этой ночью все было иначе. Этой ночью они убивали друг друга, не понимая и даже не спрашивая – почему.

То было время не для вопросов.

## Глава 2. Откровение

То было время огня и крови.

Аудун спрыгнул на доски пирса одним из первых. Он рванулся вперед, низко пригнувшись и разведя руки в стороны, в правой был зажат клинок Велунда, в левой – длинный и широкий скрамасакс. Рядом, не отстающий ни наш Регин, выставил перед собой круглый щит и обнажил клинок, держа его чуть сзади параллельно земле, чтобы противник не видел направление выпада.

Сразу за ними бежал Лейв. Плотно сжатые ладони шаман держал перед грудью, меж его пальцев таился заклинательный порошок, что по воле эриля в миг обернется потоком неудержимого пламени или неистовым вихрем, способным перемолоть кости в невесомую труху.

Слева от него бесшумной тенью двигался Гуннар. Полуторный клинок покоился на правом плече воина, длинную рукоять ульфхеднар сжимал обеими руками. За ним Асвейг на бегу посылала стрелы в сторону наспех организованной обороны.

Шесть с половиной сотен отменных нордманских вояк, включая данов и свеев из отряда наемников, загремели по доскам за их спинами. Некоторые закричали, сраженные меткими стрелами защитников Арброта, но большинство успело прикрыться щитами, образовав черепаху. Ему не нужно было раздавать команды, каждый из воинов знал свое место и свою задачу.

По другую сторону неширокой площади, отделявшей пристань от первой линии обороны, на каменистом возвышении застыл Белен. В его мозолистых ладонях ждали своего часа боевые секиры на длинных древках с узкими смертоносными клювами. Перед собой парень видел человека, который пришел, чтобы убить его, и ярость, пришедшая будто из ниоткуда, заполняла сердце до краев. Он притен и выполнит свой долг, защитив землю предков, пусть хоть сама Домна выведет против них свое воинство мертвецов.

Огмиос, замерший по правую руку от него, выставил вперед щит и уже поймал на него несколько вражеских стрел. Наконечник копья, зажатого в правой руке, отливал багрянцем, будто фокусировал в себе разгоравшийся гнев королевского экзактатора. Рядом с ним стоял Ансгар. Наемник закинул двуручную секиру на плечо и, подбоченившись, смотрел на подступающих фоморов. На его лице играла плотоядная улыбка, но Белен знал, что непринужденная поза – лишь иллюзия, Ангсар рассечет надвое первого же врага быстрее, чем тот подойдет на расстояние клинча.

Сирона уже давно уверенно опустошала колчан, ее прикрывал Беда с традиционным притенским щитом. Пальцы его правой руки сложились в атакующий огам, готовый сфокусировать энергию шамана в смертоносный импульс, с равным успехом разрывавший каленую сталь и трепещущую плоть.

Коннстантин, Гволкхмэй и Олан стояли чуть позади. Все трое отдавали резкие лающие распоряжения, – Коннстантин командовал основной частью дружины, король Арброта, уступив роль военачальника своему вождю, отдавал приказы лучникам, корректируя их огонь. Олан рассылал своих друидов, которые должны были оказывать поддержку в критических точках оборонительной линии.

Вселенная замерла. Два войска затаили дыхание, до рукопашной оставалось не больше одного удара бешено колотящегося сердца. Факелы и жаровни прекратили трепетать на холодном северном ветру, а редкие снежинки, сыпавшие весь вечер, будто иссякли. Даже шум прибоя затих на это короткое мгновение, навеки изменившее судьбу двух миров.

А потом раздался сокрушительный громовой раскат и бездна небес прорвалась на землю ледяными струями неистового ливня. Клинки и секиры нордманов столкнулись с клинками и секирами притенов и снопы раскаленных добела искр брызнули в стороны, ослепляя менее опытных, а ветеранам давая шанс нанести удар, что отделит душу от тела.

Баррикады сдержали первый натиск. Притены сомкнули круглые щиты, уперлись в них коленями и плечами. Из второго ряда поверх окованных сталью и обитых кожей кромок вырывались смертоносные острия боевых копий, а сверху вместе с бичами хлещущего дождя раз за разом опускались тяжелые двуручные секиры. Но воины с другого берега Северного моря не откатились назад, они тоже сомкнули ряды и заскрежетали стальными умбонами щитов о непробиваемый строй защитников Арброта. У них тоже были копья и двуручные секиры, их тоже прикрывали лучники.

Несколько тягучих мгновений линия фронта сохраняла равновесие, но притенов было слишком мало, чтобы образовать плотный строй вдоль всей пристани. Когда их начали продавливать, Коннстантин скомандовал отступление и его воины, не размыкая щитов и ни на миг не переставая колотить и рубить врага закаленной сталью, медленно двинулись к загодя подготовленными позициям меж городских построек.

А в небе над полем битвы, испаряя полосы дождя, рванулись друг к другу черные тени. Огромные вороны, сотканные из дыма и гнева, бросились на благородных беркутов, чьи иллюзорные тела источали зловещее темно-синее свечение. Существа с перепончатыми крыльями, безглазые, но зато с огромными крокодильими пастями, рванулись к аморфным созданиями, что напоминали скорее медуз, нежели чудесных мифических птиц северного фольклора.

Схватка в небесах по своей ярости не уступала бойне, что разворачивалась на земле. И пусть тут не лилась кровь, но здесь тоже отнимали жизни, в том числе у тех, кого людская молва почитала бессмертными. Когти, бритвенно-острые кромки крыльев, акульи клыки и крючковатые лапы – все шло в ход. А еще выше, в непроглядном мареве черных туч, лавируя меж неустанно бьющими молниями, в смертельном бою сошлись крылатые исполины, которых здесь не видели уже много веков. То были драконы. Черные, белые, инеистые, цвета льда и моря – все, кто устал дремать в морской пучине, во глубине горных массивов, в чащах непроходимых лесов.

Драконы в отличие от колдовских птиц были из плоти и крови. Они рвали друг друга на куски острыми когтями, на каждый из которых можно было без труда насадить взрослого мужчину. Они изрыгали клубы алого и черного пламени, плевались кислотой и веществами, которые смертные не смогут классифицировать еще тысячи лет. Они проливали кровь, настоящую багровую кровь, которая, увлекаемая неумолимой гравитацией, падала на шлемы и кольчуги воинов внизу, прожигая их насквозь.

Но не только земля и небо обратились кровавым ристалищем в эту ночь. Море у пристани Арброта вздыбилось черными волнами, что величиной превосходили нордманские драккары. Да только то были не волны, а спины морских змеев – стурвурмов, призванных колдовством Беды, и йормснеков, которые подчинились воле Лейва, вызнавшего секреты старого эриля Фроуда, едва не убившего Аудуна под Ставангером.

Бурлящая пелена моря окрасилась кровью – алой, белой и боги ведают какой еще. Прибой выбрасывал на пристань вместе с пеной оторванные, но еще шевелящиеся щупальца размером с рыбацкую лодку, куски бронированных пластин и чавкающее мясо, от которого тут же распространялся удушливый смрад. Твари, выползшие прямиком из ночных кошмаров, созданные жестокой волей и черным колдовством, выдающимися генетиками и селекционерами далекого прошлого, умерщвляли друг друга. Ради смертных.

Но все это не имело значения для Аудуна.

В тот момент, когда два строя сошлись, он отступил назад, пропуская Регина перед собой. Как бы он ни желал смерти всем, кто встал у него на пути, как бы ни хотел первым пролить кровь в эту ночь, бывалый воин отлично понимал – боец с клинком и скрамасаксом, зажатый меж двух щитовых линий, обречен. Что ж, его время еще придет.

Аудун несколько раз взмахнул мечом над шлемом Регина, сбивая в сторону назойливые копья и двуручные секиры. Тянулись секунды ожидания, на протяжении которых он, не отрываясь, смотрел на воина, что стоял на возвышении за строем вражеских щитов. Этот человек, этот предатель и лжец должен умереть этой ночью. Он должен умереть прямо сейчас!

Строй нордманов качнулся вперед, защитники города попятились. Аудун знал, что произойдет дальше, – они отойдут к узким улочкам за пристанью, где численное превосходство нападавших не будет играть решающего значения в краткосрочной перспективе. Разумеется, никто из них не доживет до утра, – они должны это понимать. Но, отступив ко второй линии баррикад, они выкупят у вторженцев еще полсотни жизней, а может и больше.

Аудун уже видел такое. В ущелье при Фермопилах. Тогда у него было другое имя, но глаза – те же. И эти глаза видели все – немногочисленных гордецов ждала смерть, а их земли – разорение.

Воспоминания улетучились прочь, как только он понял, что его воины до сих пор не разорвали вражеский строй, ибо оказалось, что защитники несчастного города – на удивление умелые воины. Сам конунг и его лучшие бойцы находились в центре атакующего фронта, Ульв и Эйвинд бились на правом фланге, на левом Аксель вел в бой своих берсерков. Всех, кроме одного.

Аудун положил руку на плечо Регина, который изо всех сил пытался протаранить своим щитом строй притенов, не забывая время от времени наносить колющие удары, едва противник давал ему такую возможность. Бог мщения дернул плечом, показав, что все понял.

Предводитель войска нордманов обернулся и кивнул рослому мускулистому воину, на котором не было доспеха. Его звали Вестмар, в обеих руках он сжимал по длинному клинку, которые в его медвежьих лапах казались детскими игрушками. Вестмар оскалился и сделал два шага назад. Аудун хорошо помнил его еще со штурма Арендала, это неистовый и преданный воин. Но такова война – наутро о нем будут говорить уже в прошедшем времени.

Берсерк зарычал, перекрывая белый шум дождя и грохочущий треск непрестанно сверкающих молний. Он рванулся вперед, оставляя глубокие рытвины в земле после каждого шага. Аудун отскочил в сторону, то же сделал Регин. Воины врага не успели понять, что происходит, не успели воспользоваться образовавшейся брешью в строю атакующих, потому что из этой бреши, взлетев в воздух подобно демону из древних легенд, вырвался Вестмар. Берсерк широко раскинул руки и рухнул на щиты оборонительного строя.

Аудун не успел заметить, убил ли кого-то этот славный воин, но его собственная смерть была быстрой. Два клинка пробили ему грудь, короткая секира разорвала шею, копье вошло в глазницу и показало свое окровавленное жало, выйдя из затылка. Одновременно огромный двуручный топор перерубил ему позвоночник ровно между лопаток, войдя в мускулистую плоть с противным хрустом.

Каждый из воинов, нанесших Вестмару смертельную рану, затратил мгновение на удар. Еще одно мгновение потребовалось каждому из них, чтобы отвести руку для следующей атаки. Итого – два бесценных мгновения, использовав которые, умелый тактик может решить исход битвы. Аудун был умелым тактиком.

Еще до гибели Вестмара, он прыгнул ему на спину и, оттолкнувшись от могучего тела, повисшего на вражеских щитах, перепрыгнул строй обороняющихся. Почти одновременно с ним это сделал Гуннар, беловолосый по своему обыкновению не надел ни кольчуги, ни шлема. Приземлившись на ноги, конунг ввинтился во вторую линию обороны, нанося молниеносные удары по всем векторам. Гуннар поддержал его, прикрывая слева, где из-за небольшой длины скрамасакса Аудун терял преимущество в дистанции.

За их спинами один из обороняющихся что-то пролаял, видимо – то была команда удерживать строй, несмотря на прорыв. Какая-то отдаленная часть сознания Аудуна отметила справедливость этого решения. Бойцы, на чьих щитах повис уже почивший Вестмар, разошлись в стороны, сбрасывая тело, и это была их вторая критическая ошибка за эту ночь. В образовавшийся проем тут же влетел Регин. С правого фланга его прикрыл Лейв, с неистовым криком выплеснувший в обороняющихся струю золотистого пламени.

Асвейг не рискнула двинуться за ними, ибо щитовики врага уже смыкали строй за спинами прорвавшихся. Лучница решила дождаться следующего прорыва, и отскочила назад, чтобы с безопасного расстояния прикрывать боевых братьев.

Аудун отвел сильный, но не слишком быстрый удар одноручной секиры и полоснул врага по запястью скрамасаксом, чтобы спустя мгновение сблизиться с ним и резким ударом боевого ножа пробить его грудь вместе с кольчугой. Он развернулся, бросая тело погибшего под ноги подбегающим воинам. Ударил мечом наотмашь, сместился в сторону, уходя от ответной атаки и с удивлением отметил, что клинки нормаднов по форме почти не отличаются от клинков обороняющихся.

Рядом Гуннар закрутил восьмерку, отгоняя от себя двух мечников, сделал ложный удар по верхней полусфере, затем резко сменил угол атаки и неуловимым движением отсек ближайшему врагу ногу пониже колена. Пока тот с криком неуклюже заваливался на бок, беловолосый блокировал атаку его товарища, свел его меч к перекрестью собственного клинка и шагнул к нему. Он ударил врага, где-то потерявшего свой шлем, лбом в нос, ломая мелкие податливые кости, а затем, отступив, нанес широкий удар в горизонтальной плоскости, распарывая молодому воину неприкрытую шею.

Прежде, чем труп погибшего завалился на землю, к Гуннару подскочили Регин и Лейв. Бог мщения атаковал набегающего воина в лицо, тот ушел в сторону, но напоролся на кромку щита, подкинутую вверх. Регин зарубил оглушенного врага, вскрыв его от плеча до бедра. Рядом Лейв проорал заклинание, выбрасывая перед собой руку с колдовской смесью, и воин, застывший перед ним с занесенной для удара рукой, на глазах покрылся инеем, замерзая насмерть в считанные мгновения.

Они пробивались вперед, сея вокруг огонь холодной ярости, который жадно вбирал в себя чужую кровь и никак не мог насытиться ею. Над их плечами и головами в сторону врагов летели стрелы и по тому, как каждый из юрких стальных наконечников отыскивал малейшие слабости в доспехах обороняющихся, Аудун понял, что их прикрывает Асвейг.

Грозовые небеса в очередной раз вспорол неистовый вопль «Тилль Вальхалл!» и строй мужественных защитников наконец дрогнул. По обоим флангам притены успели отступить к городским строениям, заняв подготовленные позиции, но по центру творился хаос. Однако здесь бойцов в широких черных плащах и зловещих шлемах с полумасками, что с ревом обгоняли Аудуна, стремясь доказать вождю свое воинское мастерство, ждала другая опасность. Словно волна за волной они набегали на скалистый уступ и подобно прибою разбивались о него. Ибо на том уступе стоял Белен и его боевые братья.

Он не отрывал взора от человека с медовыми глазами, но это не мешало ему видеть картину боя и принимать в нем самое деятельное участие. К этому моменту Коннстантин ушел командовать на правый фланг, а его помощник Финн бросился назад, где Гволкхмэй стоял с резервным отрядом как раз на тот случай, если притены не сумеют сдержать врага на одном из направлений. Парню тоже следовало отступить, но медовоглазый притягивал его, словно магнит.

Поэтому Белен с криком «За предков и короля!» рванулся вперед, спрыгивая к подножию скалистой возвышенности. Первым же ударом он сразил одного из нападавших, вбив узкое лезвие боевой секиры в его прикрытый шлемом череп. Шлем не выдержал, череп тоже. Белен с рыком вырвал оружие из оседающего тела и отступил назад, упираясь спиной в холодный и мокрый камень, чтобы пропустить перед собой смертоносное лезвие двуручной секиры. Где-то на задворках сознания он отметил, что оружие нападавших едва ли отличается от того, которым орудовали его воины. Да и стиль боя был схож, но сейчас едва ли имело смысл фокусироваться на подобных замечаниях.

Он ударил атакующего воина секирой в руку, тот сжал зубы, но не закричал, а еще через мгновение его рот все же открылся и из него выплеснулось отвратительное бульканье, когда вторая секира Белена, описав короткую дугу снизу вверх, вонзилась в его челюсть, предварительно распоров гортань. Он сместился в сторону от атаки следующего воина, но не успел убить его – нападавший рухнул на землю, инстинктивно схватившись за древко стрелы, торчавшей у него из груди.

Рядом возник Ансгар и его двуручная секира разворотила грудь рослому воину, с криком бросившемуся на него. Ансгар захохотал, отскочил в сторону, ловко уходя от вражеского клинка, поднял секиру, ткнул ею противника в грудь, а потом без замаха ударил его в плечо. Учитывая звериную мощь Ансгара и невероятный вес его секиры, замах требовался ему далеко не всегда. Вторженец в черном плаще схватился за рассеченную ключицу и отступил назад, где его нагнала стрела Сироны.

Огмиос бился справа от Белена, прикрывая Беду, который в очередной раз выбрасывал перед собой руку с пальцами, переплетенными в священный огам. Слово древнего, забытого языка сорвалось с его губ, а с кончиков пальцев ударил поток ветра. Ветер лизнул ближайшего воина по груди, тот остался стоять без каких-либо внешних повреждений, а потом неуклюже рухнул на бок, потому что все его внутренности были перемолоты осколками раздробленных костей.

Белен застыл на острие спонтанно сформированного клина под каменистой возвышенностью, с которой Сирона, припав на одно колено, без перерыва посылала в нападавших свои смертоносные стелы, и каждая из этих стрел отнимала чью-то жизнь. Они бились так, как не бились даже герои древности, ибо им некуда было отступать. Нужно было продержаться, пока Гволкхмэй не придет с подкреплением, и уже тогда с поддержкой короля Арброта они отступят к баррикадам в глубине неширокой улицы, что пролегала между хмельным залом и казармой.

Параллельно вглубь города вели еще две, обе сейчас должны были занять рубаки Гволкхмэя. Белен не видел, что происходит на флангах, но искренне надеялся, что там нападавшим не удалось прорвать строй притенских щитовиков. Иначе… он не собирался допускать даже мысли об альтернативном исходе. Ибо подумавший о поражении – уже проиграл.

А потом они сошлись. Он увидел медовоглазого воина перед собой и, не медля ни секунды, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, бросился на него, отводя обе секиры для удара. Он атаковал так быстро, как только мог, но Аудун оказался на мгновение быстрее – он отступил в сторону от первой секиры, а вторую отвел от своего плеча выставленным вперед скрамасаксом. Он нанес быстрый рубящий удар клинком, с неполным замахом, чтобы сократить амплитуду и сэкономить драгоценные мгновения. От такого удара невозможно было уклониться, однако же его враг сделал этот. И сам контратаковал.

Где-то справа Гуннар налетел на Огмиоса, посчитав его самым опасным из воинов, что бились у каменистого возвышения. Он нанес серию ударов, каждый из которых пришелся в умело подставленный щит, затем ушел от колющего копьем и вновь сократил дистанцию. Рядом с ним внезапно материализовался Лейв. Рунический шаман выбросил вперед руку, намереваясь испепелить врага, но вместе с его коротким заклинанием воздух сотрясло еще одно – сказанное вроде бы на том же самом языке. Конус пламени врезался в полупрозрачную стену в бренданне от Огмиоса и тут же опал, подавленный силой защитного заклинания Беды. Молодой шаман и древний бог в личине странствующего друида переглянулись, зеркально склонив головы набок и вступили в поединок, переключившись друг на друга.

Бой колдунов выглядел потрясающе. Вспышки эфемерного света перемежались ревущими всплесками океанических волн, внезапно выраставших между ними. Земля вздыбливалась вокруг, расходясь концентрическими кругами, ее избороздили трещины и рытвины, из которых то и дело вырывались осколки камней в человеческий рост или языки подземного огня. Они хлестали друг друга пламенем и ветром, били туго закрученными хлыстами воды и метали гранитные валуны, что тут же обращались трухой и пылью от ответных заклинаний.

Схватка Ансгара и Регина, что развернулась по левую руку от повалившихся на землю Белена и Аудуна, была не менее яростной, хотя и не столь иллюминированной, как бой Лейва и Беды. По идее, у воина с двуручным топор было мало шансов в прямо поединке с умелым щитовиком, но Ансгар был слишком опытен, чтобы согласиться со столь тривиальной закономерностью. Ветеран с легкой сединой вдоль линии волос у лба (в которою он упрямо не хотел верить) был все еще быстр и силен, как в годы своей юности. Он опускал свой могучий топор на Регина и поднимал его вновь быстрее, чем тот успевал подскочить на расстояние удара мечом.

Тем не менее, Регин все удары принимал вскользь на щит, либо попросту уходил от них без ощутимых трудностей. Но порой он все же умудрялся приблизиться к высокому и крепко сбитому воину, чтобы нанести рассчитанный удар и сразу отскочить. Один раз его клинок чиркнул по груди врага, но оказался слишком слабым, чтобы пробить кольчугу. Больше Ансгар подобной оплошности не допускал.

Асвейг, застывшая чуть поодаль за беспорядочным строем атакующих нордманов, быстро вычислила лучника, что сразил не меньше дюжины ее воинов, не сделав ни одного промаха. Сирона тоже увидела Асвейг и тут же послала в нее две стрелы – одну за другой. Белокурая воительница отступила, уходя от первой, вскинула лук и сделал еще шаг, чтобы увернуться от второй. Она выстрелила сама, не останавливаясь, продолжая идти полубоком к правому флангу. Горделивая и стройная, точно занесенный для удара клинок.

Сирона выполнила перекат, пропуская стрелу вражеской лучницы над правым плечом, а потом, повинуясь интуитивному порыву, отпрянула назад. В то же мгновение в землю перед ней вгрызлась еще одна стрела. Девушка выпрямилась во весь рост, тряхнула головой, перекидывая туго переплетенную косу темно-коричневых волос с плеча за спину, и плавно двинулась вдоль скалистой возвышенности, под которой кипела кровавая схватка.

Стрелы воительниц, не желавших уступать друг другу, с ошеломительной скоростью проносились над Беленом и Аудуном, которые не замечали ничего вокруг. Белен лежал на земле, сбитый с ног коварной подсечкой. Аудун, которого парень, заваливаясь, подцепил секирой за ногу, уже поднимался на ноги, одновременно нанося колющий удар в пах врага. Белен перекатился в сторону, вскочил на четвереньки и бросился на Аудуна, размашисто атакуя одной из секир.

Аудун легко отскочил от предсказуемого удара, вторую секиру он поймал в блок скрамасаксом. Сталь боевого ножа въелась в полированное дерево, но не настолько глубоко, чтобы перерубить его. Белен шагнул к нему, неожиданно отбрасывая правую секиру, перехватил руку противника, отведенную для удара, в районе запястья и что есть силы саданул его коленом в пах, одновременно нанося удар головой в челюсть. Атака дилетантская, учитывая, что оба они в шлемах, вот только Аудун не был готов к такому повороту, поэтому пришел в себя мгновением позже.

Конунг нордманов, подавив боль в паху усилием доведенной до белого каления воли, распрямился и тряхнул головой, срывая с себя шлем. Он был вынужден отступить – Белен атаковал размашистым ударом секиры, во второй руке парня уже блестел короткий нож, он не собирался тратить время на поиски отброшенного оружия.

Аудун сместился в сторону и ударил скрамасаксом в лицо противника, тот успел наклонить голову и выставить свой нож, чтобы блокировать удар. Сталь заскрежетала о сталь, брызнули искры, но жесткий блок Белена не смог погасить всю инерцию чудовищного удара. Обух его собственного ножа врезался под кольчужную бармицу шлема, который Гволкхмэй почти насильно натянул на голову парня перед боем.

Кожа крепежных ремней не выдержала и шлем слетел с головы Белена, однако же он сделал то, на что рассчитывал король Арброта – спас парню жизнь. Хотя, по всей видимости, не надолго. От удара Белен вновь рухнул на землю, сильно ударившись спиной, так что из легких в миг вышибло весь воздух.

Аудун, выронивший скрамасакс во время последней атаки, перехватил свой меч обеими руками и обрушил его на упавшего Белена. Он атаковал широкими и мощными ударами, парень катался по земле из стороны в сторону, пока, наконец, не ткнулся судорожно растопыренными пальцами в рукоять притенского клинка, выпавшего из чьей-то ослабевшей руки.

В этот момент Беде, у которого пот на лице мешался в равной степени со струями ледяного дождя и хлопьями горячего пепла, окутавшего сражающихся мистическими клубами, удалось опередить Лейва и шаман, в грудь которого ударил бушующий поток ветра, покатился по земле, обратившейся кровавой кашей, что, надо думать, подают на первое в аду. Однако друид устал и заклинание потеряло львиную долю своей силы, столкнувшись со слабым и запоздалым защитным барьером Лейва. Лишь поэтому внутренности рунического шамана остались на месте.

Хотя мгновением ранее Лейву удалось зацепить вражеского колуна и у того теперь левая рука висела плетью вдоль тела без всякого движения, молодой шаман отчетливо понимал – в этой битве ему не выстоять. Кроме того, падая, он подвернул ногу, и новый источник боли мешал сфокусироваться на заклинании.

В то же время Огмиос на мгновение запоздал и не успел вовремя поднять щит, чтобы скрыться за ним от стремительной контратаки беловолосого воина, что сражался точно восставший драуг – без всякого страха и не чувствуя боли. Полуторный клинок хлестнул его по шлему, оглушая. Потрясенный Огмиос оступился и стал заваливаться на спину. Падая на землю, он сумел выбросить копье в сторону противника, в последний момент выпуская древко из ладони.

Гуннар, который уже привык к манере боя умелого копьеносца, не ожидал этого финта, поэтому не был готов к тому, что наконечник копья продвинется дальше обычного, более не сдерживаемый рукой воина. Стальное жало распороло его левый бок, выйдя из спины. Он со злобой перерубил древко взмахом меча, и занес полуторник над поверженным врагом, жизнь которого теперь всецело была в его руках.

Почти в то же мгновение Регин подловил Ансгара на обманный выпад, уколол его в ногу и тут же вскинул щит, но не для того, чтобы блокировать возможный удар, а перекрывая громадному воину обзор. Когда он вновь опустил щит, его меч ввинтился в воздух по спиральной траектории пробил правую ключицу Ансгара. Тот заревел, но секундой раньше успел отбросить секиру, бесполезную в клинче, и выхватил широкий кинжал, который тут же клюнул Регина в бок под ребра.

Смертоносная сталь пробила кольчугу стройного воина, который считал себя неуязвимым в мире смертных, сломала два ребра, но не коснулась органов, потому что Регин отступил назад, полоснув врага клинком вдоль груди. Он уронил щит, прижав к ране на боку левую ладонь. Ошеломление от того, что кому-то удалось ранить его, длилось не более мгновения. Он видел, что его последний удар выбил воздух из легких медведеподобного бойца и распорол его кольчугу. Оставалось занести меч и убить нахального человечишку!

Тут же стрела Асвейг отведала плоти Сироны, прочертив алую борозду по ее левой щеке. Нордманская воительница хищно улыбнулась, выпуская следующую стрелу, а потом еще одну. Она знала, что ни одна из них не найдет цели, но уже успела изучить повадки врага и сделала ставку на четвертую стрелу, которая должна была ударить туда, где проклятая девчонка окажется мгновением позже. Она уронила руку к тулу у бедра и мир вокруг сжался до размеров пятки тисовой стрелы, которой… не оказалось в туле! Впервые за свою жизнь она просчиталась, не уследив за количеством оставшихся стрел.

Сирона этого не знала, но тоже успела изучить своего врага. Она позволила третьей стреле Асвейг, выпущенной не слишком прицельно, пробить насквозь ее правую ногу чуть пониже бедра и тут же атаковала в ответ. Ее выстрел сорвал шлем с белокурой воительницы, та пьяно зашаталась, оглушенная, уязвимая. Сирона опустила руку к тулу, где оставалась последняя стрела.

В это время на левом фланге берсерки Акселя сумели отбросить обороняющихся дальше линии баррикад. Притенам, чтобы сохранить строй, пришлось покинуть укрепленную позицию и отступить вглубь города. Но на правом фланге все складывалось иначе – защитники Арброта, ведомые королем всех притенов, едва не опрокинули атакующий строй нордманов и заставили их отступить назад, к кораблям.

Битва достигла апогея. Драконы, что сражались во тьме угольно-грозовых туч над призрачными птицами, которых смертные даже не замечали, на миг замерли, воззрившись своими неземными глазами на двух воинов, что готовы были нанести друг другу смертельные раны. Твари, бугрившиеся средь волн у пристани, распластавшие осклизлые щупальца вдоль хитинистых тел своих давних врагов, раскрыли пасти и наполнили морские воды мириадами пузырей от выпускаемого воздуха. Они кричали, инстинктивно чуя момент времени, которому суждено стать поворотным для этой Вселенной.

Аудун сжал меч Велунда обеими руками, занес его над головой и обрушился на своего врага, вкладывая в удар вес собственного тела и всю ту ярость, что клубилась в его сердце с момента битвы за Гелиополис. Белен успел выставить перед собой безымянный клинок, сработанный (хотя этого уже никто никогда не узнает) на далеком севере одним из величайших кузнецов племени круитни. Парень сжал теплую и мокрую от крови и дождя рукоять узкими ладонями и обратился единым монолитом, сотканным из несокрушимой воли к жизни и исступленного желания понять – кто он и зачем пришел в эту землю.

В тысячный раз за эту ночь сталь ударилась о сталь, выплеснувшись в потный прогорклый сумрак битвы рубиново-золотым фейерверком. Притенский клинок в руке Белена треснул по кромке, а меч Аудуна раскололся в месте столкновения, брызнув в парня градом стальных осколков, которые вонзились в его широко раскрытые глаза, немилосердно калеча и уродуя их.

Аудун рухнул на него сверху и клинок, который Белен все еще сжимал в одеревеневших руках, вспорол его плоть у правой ключицы, где в кольчужном полотне зиял широкий прорез. Закаленная сталь легко рассекла кожу, мышцы, сухожилия, а потом и кость, в мгновение ока отделив правую руку Аудуна от содрогнувшегося во внезапной конвульсии тела.

Они закричали одновременно. Их крик заставил гром умолкнуть, а молнии перестали сверкать, будто стыдясь своего предвечного ремесла. Драконы, призрачные птицы и морские чудовища застыли, сжимая друг друга в смертоносных объятиях. Притены и нордманы замерли с клинками и секирами, занесенными для неотвратимых ударов, со стрелами, наложенными на тетивы изогнутых луков, с окровавленными кулаками, почти касавшимися вражеских лиц, которые ярость кровавой сечь обратила жестокими нечеловеческими масками.

Колесо войны на мгновение замерло, вкатившись на вершину горы, недоступной взору смертных. Еще один оборот – и оно полетит вниз, продолжит свой бег с головокружительной скоростью, каждый миг обращая в ничто людские жизни. Оно уже накренилось вперед, готовое сорваться с необозримой высоты, на которую ее вознесли людская злоба и глупость. Еще один гулкий удар сердца и… деревянный посох, своей формой напоминавший скорее копье, легким движением удержал колесо от падения. Тот посох сжимала рука мужчины в синем плаще и остроконечной шляпе.

А далеко-далеко внизу, у подножия той незримой горы, Аудун и Белен сплавились в клубок корчащейся плоти, под которой не осталось ничего, кроме боли и непонимания. Их кровь смешалась, а за ней смешались их мысли и души. И каждый все понял. Каждый все узнал.

Когда они поднялись из грязи и крови, едва стоя на ногах, одним лишь усилием воли поддерживая друг друга, то были уже не Белен и Аудун. Перед двумя безжалостными воинствами, в кругу огня, железа, мертвых и умирающих тел, стояли Карн и Мидас. Мгновением раньше – враги, не знавшие пощады. Теперь же – два глупца, обманутые судьбой и вновь застывшие плечом к плечу на пороге хаоса, который им предстояло исправить.

От пристани по хлюпающей каменистой земле шел человек. Он покрывал расстояние до своей цели широкими уверенными шагами, а его синий плащ, нетронутый дождем, колыхался за широкой спиной, распластываясь в стороны, подобно крыльям, но ни на миг не открыл того, что таилось под ним. Человек остановился перед Карном и Мидасом, у которых едва хватало сил, чтобы вновь не рухнуть на изможденную твердь, досыта напоенную кровью и человеческими жизнями в эту безумную ночь. Его левая рука, показавшись из-под плаща, потянулась к остроконечной шляпе, взяла ее за широкую полу и стянула вниз.

По плечам странного человека расплескались длинные прямые волосы цвета снега на рассвете, а его сапфировые глаза уставились на раненых воинов. Он был стар, чудовищно стар, но в нем ощущалась сила, способная в мгновение ока стереть с лица земли и пристань, и Арброт, и весь этот многострадальный континент. На родине его звали Одином, здесь он был известен как Эзус. Он бывал и в других краях, а его знамя с раскидистым серебряным ясенем на синем поле видели везде, где жил или еще будет жить людской род.

– Всеотец, – едва слышно прошептал Мидас, разбитые губы и распухший язык не позволяли говорить членораздельно. – Теперь я знаю.

– Всеотец, – прохрипел Карн, и вместе со словами из его рта вырвались кровавые брызги. – Теперь я помню.

– Это хорошо, – ответил Один, протягивая руку и касаясь плеча Карна. Затем его сухая, но мощная ладонь скользнула к Мидасу. Тот хотел отпрянуть, но у него не оставалось сил даже для этого элементарного движения. Однако когда рука Всеотца сдавила его плечо, фригийский царь внезапно почувствовал себя лучше. Боль не ушла, но стала терпимой, развороченная ключица перестала кровоточить. Мидас посмотрел на Карна и понял, что прикосновение Всеотца запустило в их телах неведомые регенерационные процессы, им обоим становилось лучше буквально на глазах.

– На сегодня бой окончен, – проговорил Один, отступив на шаг и возвысив голос. Он размахнулся посохом и вогнал его в землю у своих ног почти на четверть. По размоченной ливнем тверди во все стороны разошлась волна, словно это был покров лесного озера, в который бросили камень. Все, притены и нордманы, отступили друг от друга, они сложили мечи в ножны, секиры и саксы повесили на боевые пояса, а щиты забросили за спину. Притены ушли вглубь города, нордманы – к своим кораблям.

– Но не для вас, – проговорил Всеотец тише, так что его услышали лишь те, кто должен был услышать. Ансгар, Огмиос, Беда, Сирона, Асвейг, Лейв, Регин и Гуннар подошли к своим лидерам. Кто-то хромал, кто-то держался рукой за бок или живот, кривясь от боли. Они все еще косились друг на друга с недоверием, но пламя боевой ярости, пару мгновений назад испепелявшее их души, неведомым образом иссякло, обратившись углями усталости.

– Для вас бой не закончится никогда, – Один вновь надел широкополую шляпу и зашагал прочь от пристани. Карн и Мидас наконец расцепили братские объятия и без лишних слов последовали за Всеотцом. Первый вспомнил, кем был и зачем пришел сюда. Второй понял, что все это время ошибался и следовал зову слепой ярости, а вовсе не сердца.

Но то были лишь первые строки их откровения.

## Глава 3. Спираль Дискордии

В осиротевшем брохе Один поведал им, как тысячи лет искал путь в Хельхейм, но даже он, владетель самых древних и тайных искусств, не мог приблизиться к разгадке ни на йоту, пока в своих странствиях не наткнулся на Гиннунгагап. То было странное место, рабочий стол Творца, большую часть которого Один так и не сумел постичь.

Но именно там он нашел возможную разгадку, скрытую подсистему, сформировавшуюся из мириад багованных элементов изначального кода. Ошибки наслаивались друг на друга тысячелетиями и казались хаотичным стечением случайностей, но – лишь на первый взгляд. Всеотец отследил момент формирования ядра подсистемы. Это произошло, когда в Мехат-та-уи Завеса между Ра и Лимбом потеряла стабильность. После число нетипичных сбоев возросло, а потом начало уменьшаться и в итоге они полностью исчезли, здесь, в этом времени.

Один понял, что уменьшение числа нестабильных элементов было связано с деятельностью некоей организации, что прозвала себя Орден Ка-Дас. Орден был создан высшим духовенством Мехат-та-уи и его целью стало восстановление Завесы. Воины и ученые Ка-Дас тысячелетиями копили силы и знания, они исчезли из поля зрения людской цивилизации, а со временем утратили и свои собственные корни. Но они никогда не забывали о своей цели, и в результате их великой жертвы удалось полностью ликвидировать разрыв между мирами.

Первый шаг был сделан еще в Мехат-та-уи, когда появился Хельхейм, по привычному для Карна и Мидаса летоисчислению – в пятьдесят четыре тысячи шестисотом году до нашей эры. Ритуал смогли повторить лишь спустя пятьдесят тысяч лет, в месте, что звалось Аркаим, но и тогда Завесу не получилось восстановить до конца. Орден Ка-Дас вновь испытал свои силы в четвертом веке нашей эры в Радогосте, одном из духовных центров ныне едва теплящейся культуры, прямой наследницы Золотого Века.

– Последний Ритуал они проведут через тридцать один день в главном храме Арконы, – констатировал Один, глядя на Карна и Мидаса. Одновременно. – В этот раз Ордену удастся окончательно восстановить Завесу. Настолько, насколько это вообще возможно. Твари из Лимба перестанут беспрепятственно переходить границу. С этой вехи вы и начнете свой путь.

Согласно плану Одина, им надлежало посетить каждую веху, каждый момент времени, когда Орден в очередной раз проводил Ритуал восстановления. Но в обратном порядке, начиная с Арконы и заканчивая мистическим Мехат-та-уи.

– Позволь, Всеотец, верно ли я понял, – Мидас, явно ошарашенный таким поворотом, демонстративно прокашлялся. Он все еще был пьян, но трезвел на глазах. – Мы двигаем к Арконе, что на острове Рюген далеко-далеко на юго-запад от той задницы, в которой имеем честь пребывать на данный момент. Затем – в Радогост, что еще дальше на запад, на территории страны, о существовании которой здесь и не ведают. Потом южнее и еще западнее, ведь, как мне помнится, Аркаим стоял на Урале. А потом… ага, тут я теряюсь в догадках, но полагаю, что твой таинственный Мехат-та-уи лежал где-то в Северной Африке. Я даже думаю где-то на территории, что ныне зовется Египтом. Я все верно сказал?

– Верно, —кивнул Один, который вряд ли не понимал, к чему клонит Мидас, но виду не подал.

– А ничего, что ритуалы твой этот треклятый Орден проводил в разные, абсолютно разные эпохи земной истории, и между ними лежат века, а то и тысячи лет! – бог богатства округлил глаза и всплеснул единственной рукой. Если бы Карн видел эту картину, то не сумел бы сдержать смешка.

– Это ничего, – Всеотец спрятал левую руку под плащ (правая ни на миг не выпускала посох) и вновь извлек ее, протянув в сторону Мидаса раскрытую ладонь, на которой лежал округлый предмет. – Это Вегвизир, с ним для вас перестанут существовать пространственно-временные барьеры.

Карн не мог видеть предмет, но едва тот возник из под плаща Одина, парень почувствовал скрытую в нем силу. Она чем-то напоминала силу самого Всеотца, но разве что своей древностью и непоколебимой безмятежностью. Парень обернулся и четко различил Вегвизир, который предстал перед его обновленным взором иссиня-черным тлеющим угольком. Он был холодным, как космический лед, и одновременно горячим, точно ядро планеты.

Мидас взял Вегвизир и по его телу пробежала волна энергии. Абсолютно нейтральной, но четко ощущаемой. Вегвизир был круглым и почти невесомым, хотя материал, из которого он был сделан, напоминал обсидиан и производил впечатление массивности. По его матово-черной поверхности змеились рубленые угловатые узоры, блестевшие как серебро с родиевым покрытием. Эти узоры отражали мельчайшие блики света и разливались на гранях тысячами всевозможных оттенков.

Человеческий глаз (равно как и глаз бога, в чем Мидас убедился лично) был не в состоянии различить стыкb материалов, и не было ясно, как узоры нанесены на поверхность артефакта, – толи вплавлены, толи залиты в гравировку. Мидас, который в соответствии со своим статусом видел, пожалуй, все драгоценности мира, предположил бы, что Вегвизир был «выращен», причем в условиях, которые невозможно воссоздать в пределах этой Вселенной. Предположение казалось безумным ему самому, но в действительности недалеко ушло от истины.

– Я обнаружил его в Гиннунгагап, – пояснил Один, вновь спрятавший левую руку в складках своего бездонного плаща. – Одна из немногих вещей, принцип действия которой мне удалось постичь. Она позволяет перемещаться во времени-пространстве в результате деформации континуума общерелятивистским эффектом. Перераспределяет темную материю таким образом, что перед перемещаемым объектом создается ее дефицит, а позади – избыток. Сам объект защищается от деформации полем, которое Вегвизир генерирует в момент активации.

Один поднял голову и посмотрел на каждого из присутствующих, чуть дольше задержавшись на Карне, будто почуяв, что парень сумел уловить в почти непроницаемой ауре Всеотца отголосок эмоции, которая на человеческом лице обычно преобразуется в улыбку.

– Согласен, это было лишним, – пожал плечами Один. Карн, быть может, понял бы его слова, будь у него в руках Сердце Хрунгнира, но вместе с силой ушли и знания. – Для вас важны два момента. Первый – Вегвизиру нужны невероятные объемы энергии на активацию, поэтому задействовать его вы сможете лишь в тот момент, когда Орден Ка-Дас в актуальном времени будет проводить Ритуал. Опоздаете – и уже не сможете выбраться из эпохи, в которой окажетесь. И второй момент – вы сможете задействовать артефакт, только одновременно коснувшись его, потому что он активируется от сфокусированного намерения. Ваше совместное желание вернуть Ниссу и Фавну сильно в достаточной степени, чтобы Вегвизир безошибочно провел вас по маршруту от одной вехи к другой. По крайне мере, я на это надеюсь.

– Надеешься? – вопрос вырвался у Карна помимо его желания. Он не чувствовал в словах Одина неуверенности, но сама формулировка не внушала доверия. – То есть ты не знаешь – сработает ли он вообще? Ты сам его… активировал?

– Он создавался не для таких, как я, – покачал головой Всеотец. – И нет, никто никогда его не применял, насколько мне известно. Но тебе должно быть достаточно моего слова.

И его было достаточно. Тем более, никто и представить не мог, что Один слукавил, не упомянув о том, как примерно дюжину раз из любопытства подсовывал Вегвизир смертным в надежде, что им удастся взять под контроль его силу. Ни один из экспериментов не увенчался успехом, уж точно не для тех бедняг. Но в этот раз Всеотец не сомневался в своем выборе. Просто не мог позволить себе сомнения, зная – что на самом деле стоит на кону.

– Получается спираль, – констатировал Карн, неотрывно смотря на Вегвизир. – Виток за витком мы будем все дальше уходить в пучину человеческой истории.

– Пока не дойдем до самого дна, – насмешливо буркнул Мидас, который тоже не отрывал взгляда от удивительного предмета, что должен был привести их к заветной цели. – Золотой Век. Ха! Исток разрушения и великой распри, дискордии.

– Спираль Дискордии, – тихо проговорила Асвейг и тут же ойкнула, осознав, что сказал это вслух. Вегвизир приковал к себе взгляды и мысли всех присутствующих, заставив их на короткое время потерять контроль над своими действиями и словами.

– Что? – Мидас тряхнул головой. Слова воительницы вернули его в реальность. Он поспешно сунул Вегвизир в кожаный мешочек на поясе и посмотрел на Асвейг.

– Ну, этот парень сказал, что ваш путь – спираль, – лучница стушевалась под всеобщим внимательным взглядом, но, надо отдать ее должное, не опустила глаз и договорила до конца. – А ты, конунг, сказал, что приведет она к Дискордии. Никогда не слышала этого слова, но красивое оно. А вместе получается Спираль Дискордии.

Один хмыкнул, и это был один из тех моментов (что можно пересчитать по пальцам единственной мидасовой руки), когда он позволил себе проявить эмоции в присутствии смертных. Ему подумалось, что Спираль Дискордии – название поэтичное и даже пафосное, однако он лучше кого бы то ни было понимал, насколько идеально это определение.

Карн, которому сначала все это представлялось сложным и непонятным, неожиданно увидел перед собой цельную картину. Паззл сложился и оказалось, что он прост до банальности. Они с Мидасом прошли столько всего, что едва ли этот путь окажется им не по зубам. Пусть даже один – слепец, а другой – калека.

Он рефлекторно повернул голову к фригийскому царю, хотя теперь, чтобы взглянуть на человека, ему не нужно было этого делать. Он ощутил, что Мидас тоже смотрит на него. Иначе и быть не может – они пройдут Спираль Дискордии ради них. Ради Ниссы и Фавны.

## Глава 4. Начало пути

Они решили двинуться в путь тем же вечером, дабы не терять времени даром. На самом деле, добраться до Арконы за тридцать один день не представляло великой трудности, но это при идеальных условиях. А учитывая удачливость Карна и Мидаса, словосочетание «идеальные условия» они могли встретить разве что в своих фантазиях.

Карн стоял подле каменных стен броха, провожая зарю искалеченными глазами, сокрытыми под плотной льняной повязкой. Его собственная одежда после минувшей битвы превратилась в грязные окровавленные лохмотья, но Сирона подобрала ему кое-что из друидского тряпья. Учитывая, что из дюжины друидов Арброта выжило лишь двое, позаимствовать у них немного одежды не было бесчестно.

Теперь на нем были вылинявшие шерстяные штаны цвета зимней росы, заправленные в видавшие всевозможные виды кожаные башмаки. Его собственные обмотки пришли в полную негодность, а новых не нашлось, поэтому штанины пониже колена от просто обвязал неширокими кожаными лентами. Поверх серо-коричневой нижней рубахи изо льна не самого лучшего качества он надел темно-зеленую тунику, в каких исконно ходили притенские друиды. Это была единственная верхняя одежда, которая подошла ему по размеру, парень сильно исхудал, вернувшись из путешествия к Оркадам, и хорошо если весил килограмм семьдесят.

Сироне удалось найти для него вполне себе годный плащ с капюшоном, темно-синий, почти как у Всеотца. Шлем, который ему выдал Гволкхмэй, так и не обнаружился, очевидно, его успели прибрать к рукам меркантильные нордманы, которые никакому добру не позволяли валяться без дела. Но хотя бы отыскались секиры, обе Карн засунул под широкий боевой пояс и скрыл плащом.

В котомке за спиной у него лежало немного вяленого мяса, несколько кожаных и шерстяных лоскутов для ремонта одежды, соль, кремень с кресалом и маленький бытовой ножик. Прожив среди притенов почти два месяца, он так ничем и не разжился. Хотя многие из этого удивительного народа могли до самой смерти иметь за душой не больше, чем было при нем сейчас. И это не создавало трудностей. Совсем наоборот, даже в определенном смысле освобождало. Тут люди точно не были рабами вещей.

Да и для самого Карна стремление к материальным ценностям осталось где-то глубоко в прошлом, там, где он шел домой по рассветному городу и затягивался синим «Честером». Теперь он понимал, насколько все это было глупо и бесполезно. Теперь он понимал, что лишь одно действительно ценно…

От размышлений его отвлек хриплый кашель. Он не обернулся, не было нужды. Парень уже стал привыкать к своей физической слепоте, он без труда почуял ауру Мидаса. Фригийский царь просто отрубился после разговора с Одином и завалился спать прямо на голых досках. Он храпел и попердывал почти два часа, причем даже каменные стены не спасали от его акустических выкрутасов. Карн подумал было, что ему тоже неплохо отдохнуть, но спать совсем не хотелось. Наоборот – хотелось действовать. Ведь впервые за долгое время перед ним вновь была конкретная цель. Его собственная цель, а не чья-то еще.

– Твою мать, вот это я дал, – протяжно зевнул Мидас. Нордманская одежда древнего бога тоже обратилась грязными лохмотьями, но утром, когда он нажирался кромой, его это совсем не волновало. Теперь же Карн и на нем увидел друидскую одежду – темно-зеленую тунику, из-под которой выбивалась карминовая нижняя рубаха, серые шерстяные штаны и высокие ботинки, которые ему были явно маловаты. Но обувь, в которой Мидас прибыл со своим войском, осталась где-то там, на поле боя у пристани. Один ботинок он порвал в самом начале схватки, второй со злобой сорвал, когда зацепился за порог хмельного зала и пропорол в тонкой коже длинную дыру.

На Мидасе тоже был плащ, но не синий, а грязно-желтый или скорее луковый. Карн не видел этого, без физического зрения парень даже не мог распознать цвета собственной одежды, зато мгновенно почувствовал, как к ним подошли еще люди. На самом деле, он не собирался устраивать сцену массового прощания, они уже и так обо всем поговорили в брохе после того, как Мидас уснул, а Всеотец самым неожиданным образом испарился. Карн ждал лишь Огмиоса, который должен был привести им двух лошадей – последняя щедрость Коннстантина, который, как чувствовал парень, тоже был здесь.

– Какого хера вы все тут собрались, а? – Мидас явно был не в духе со хмельного сна, но в его ауре не ощущалось гнева. Зато были там другие чувства, попытавшись прочесть которые, Карн неожиданно обнаружил, что царь давно погибшей империи, полубог, ставший богом, ощущает грусть от того, что ему придется расстаться с этими людьми. Разумеется, не со всеми, на притенов ему было плевать. Но раньше Карн искренне полагал, что Мидас асентиментален.

– Да есть странное желание рожу твою в последний раз узреть, – хрипло пророкотал Олав, тот самый воин, которого Мидас оставил командовать нордманами. – Неведомы мне решения твои, но знай – для нас ты навсегда останешься тем, кто объединил наш народ и привел нас к запретным берегам.

Аксель и Эйвинд, стоявшие за спиной Олава, согласно загомонили. Остальные члены Круга, кроме Асвейг, погибли. Вообще, минувшей ночью погибло на удивление много нордманских командиров, но Олав уже назначил собственных десятников и сотников. И собрал себе новый Круг. Нордманы не имели привычки зря тратить время на размышления и переживания. Как говорится – король умер, да здравствует новый король.

Мидас пожал предплечья своим бойцам и они молча ушли. В этот момент к Карну подошел Коннстантин вместе с Огмиосом и Бедой. Парень уже знал, что король всех притенов ведет своих воинов к Перту, чтобы мобилизовать местную дружину и дать опор захватчикам. Огмиос, его верный экзактатор, готов был следовать за своим вождем хоть в преисподнюю.

– Мне жаль, что в этой войне со мной не будет столь великого воина, – проговорил Луг, принявший человеческий облик. И только глаза – ярко-зеленые глаза с черными вкраплениями – выдавали в нем сущность иного порядка. – Но теперь, когда я знаю, кто ты, мне понятно, что у тебя иной путь. И твоя война важнее, я вижу это. Быть может, еще свидимся.

Карн не ответил и лишь пожал протянутое предплечье. Затем его руку сжали стальные пальцы Огмиоса, воин ничего сказал, лишь коротко кивнул и ушел вслед за королем. Настал черед прощаться с Бедой. На лице бога-странника, как обычно, играла невыносимая улыбка.

Они прощались недолго. Кернунн поведал ему, что отправляется на север, где в свете рассказанного Лейвом о рунических камнях хочет проверить какую-то теорию. Карн спросил, почему он не следует за братом, на что бог покачал головой и ответил: «Все эти битвы, которым тут суждено свершиться в скором времени, они не мои».

Как парень узнал спустя много лет, Кернунн соврал ему или, если точнее, не сказал всей правды. Он действительно отправлялся на север, и действительно был намерен провести научные изыскания на основании сведений, полученных от Лейва. Но цель его была в том, чтобы найти оружие древних, подобное тому, что Карн уничтожил на Оркадах. И ему это удалось, вот только было уже поздно.

Ансгар тоже уходил на север. Но не бежал от войны, напротив – он шел в Инвернесс, чтобы вступить в дружину местного короля и двинуться к Абердину, куда к тому моменту поступят первые приказы Коннстантина. Из Абердина они, скорее всего, пойдут на юг, прочесывая побережье до самого Арброта.

Что касается Сироны, то у девушки было пророчество старой Аластрионы, ее давно почившей бабки, которая едва не стала фламиникой, королевой друидов. До сих пор пророчество не подводило ее, она трижды посетила Оркады и встретила свет в землях притенов. Тем светом был Карн, которого Олан назвал Беленом, что значит «светлый, сияющий». Сирона полюбила его, но парень навеки принадлежал другой, и теперь пророчество гласило, что она должна унести свое разбитое сердце далеко на юг. Как это не удивительно, но Лейв захотел разделить с ней это путешествие.

– Я не могу вернуться к нордманам после всего этого, – проговорил рунический шаман, протягивая руку Мидасу, которого упорно продолжал называть Аудуном. – Я слишком многое узнал, и еще больше понял. Возможно, я вернусь. Не знаю.

– Ничего, парень, – Мидас пожал ему предплечье и по-отечески хлопнул по плечу. В глазах древнего бога мелькнула тоска, ведь этот молодой эриль прошел с ним через ад и столько для него сделал. Парень и дальше бы следовал за своим конунгом, но не смел перечить воле Всеотца.

Шаман вздрогнул, услышав за спиной глухие рыдания. Он обернулся – Сирона плакала на плече у Карна, не обняв, а буквально вцепившись в него. Он и сам был готов разреветься, ибо представлял свой путь иначе.

– Кто знает, может еще встретимся, – посулил Мидас, неловко пожав плечами. Он уже разжал пальцы, но шаман не ослаблял хватку на его предплечье, точно раздумывал – что сделает конунг, если попытаться обнять его. Затем все же отпустил, так и не решившись поддаться эмоциональному порыву. Мидас понял его намерения и смущенно улыбнулся, глубоко в душе пожалев, что парень смог сдержаться.

Гуннар ушел раньше, он поджидал Мидаса в брохе, ибо не имел особого желания прощаться с остальными. Беловолосый улыбнулся и покачал головой, когда Мидас, с кряхтеньем выбравшись из груды тряпья, посмотрел на него заспанными глазами.

– Не скажу, что во всем поддерживаю тебя, но мотивы твои благородны, – сказал он, протягивая руку. Фригийский царь сухо пожал ее, еще не совсем отойдя ото сна и не в полной мере осознавая происходящее. – Теперь я точно знаю, зачем оказался здесь. И я сделал все, что от меня требовалось. Например – в очередной раз наплевал на нейтралитет.

Мидас поскреб оголенный живот и поежился.

– Ты чего хочешь то, а? – хрипло пробасил он. – Оплаты за свои услуги? – он по смотрел на Гуннара жестким оценивающим взглядом, но потом его медовые глаза смягчились и он улыбнулся. – Благодарю, что прошел со мной этот путь. Но скажи хоть настоящее имя.

– У своего божественного дружка спроси, – хмыкнул беловолосый, развернулся и зашаг по ступеням вниз, прочь из броха и из этого мира

Под «божественным дружком» Гуннар явно подразумевал Регина. Бог мщения решил остаться с нордманами под началом Олава и, продолжая скрывать свою истинную суть, намеревался, как он сам сказал, «поплотнее утрамбовать Вальхаллу новыми рекрутами».

– Так а беловолосого как зовут? На самом деле? – спохватился Мидас, уже пожав Регину предплечье.

– Да хер его знает, – ответил тот через плечо. Он двинулся на северо-восток, где на берегу за городом встали лагерем нордманы. – Сказал только, что одна стервозная, но милая на личико девка с титулом как-то прозвала его «Ривским».

Мидасу это ни о чем не говорило, и он поставил в памяти галочку на досуге задать этот вопрос Карну.

Когда они выехали из юго-западных ворот Арброта, которые, кстати говоря, почти не пострадали, как и все оборонительные укрепления с этой стороны, ночь уже опустила на землю свой иллюзорный саван. На небе было удивительно мало облаков, так что Мидас мог любоваться обилием звезд, которые напоминали крупицы соли, рассыпанные по черному бархату.

Карн тоже их видел, но – по-своему. Для него ночное небо выглядело как сплошное северное сияние с мириадами разноцветных крапинок, которые пульсировали, точно маленькие сердца. Он мог безошибочно отделить те, что едва зародились, от тех, чей жизненный срок подходил к неминуемой гибели в колоссальном энергетическом всплеске, пламя которого породит новые, еще более прекрасные создания.

– Повозка Одина, – Мидас кивнул в сторону Большой Медведицы, и тут же осознал всю бессмысленность этого движения. Ведь Карн не мог его видеть.

– Я понимаю, о чем ты, – улыбнулся парень. Они ехали по широкому пустынному в ночной час тракту, их лошади шли вровень. – Притены называют это созвездие Небесным Кораблем Эзуса.

– Что сути не меняет, – хмыкнул бог богатства. – Они так Одина зовут, Эзусом. Вот шельмец, везде отметился!

– Это да, – протянул Карн, внезапно ощутивший небывалое умиротворение. Они ехали к Ист-Хейвену, откуда намеревались двинуться вдоль побережья к полноводной Тэй. Там было много портов, больших и не очень, и где-нибудь им обязательно повстречается торговый корабль, который они смогут нанять. Благо, они не испытывали стесненности в средствах. Седельные сумки, что несла лошадь Мидаса, полнились золотыми и серебряными побрякушками, которых хватило бы для покупки целого флота. Но даже это было лишним, ведь при Карне остался перстень Коннстантина и любой притен обязан был подчиниться его приказу, будто это приказ самого короля.

– А что с Сердцем Хрунгнира? – Мидас посмотрел на Карна, ехавшего с запрокинутой головой. Ночь выдалась теплой, несмотря на суровое время года. – Ты ведь с ним посильнее будешь, а нам путь не близкий предстоит. Кто знает, с кем столкнемся…

– Боишься, что с одной рукой уже не так ловок, как прежде? – попытался задеть его Карн. Но Мидаса едва ли можно было пронять столь банальными провокациями.

– Уж половчее слепца, у которого язык, как мне думается, излишне длинноват, – съязвил бог богатства. Он не стал утруждать себя соответствующей миной. Какой в том смысл, если твой собеседник слеп?

– Ну, некоторые уверены, что не только язык, —небрежно бросил Карн.

– Это потому что мы в бане вместе не парились, – тут же нашелся Мидас.– Такие вещи, друг мой, познаются в сравнении.

Мгновение они молчали, а потом оба рассмеялись этой глупой мужицкой шутке.

– А если серьезно, то он не знает, – Карн пожевал губами и потер подбородок. – Я имею ввиду Одина, даже ему не ведомо, где сейчас артефакт и как я вообще умудрился его потерять.

– Ну это ж не ключи от драккара, в самом то деле! – хмыкнул Мидас и оба вновь рассмеялись. – А если серьезно, мне это все не нравится.

– Ты о чем? – не понял Карн. – О Сердце?

– Да обо всем, – Мидас аж прикусил губу от напряжения, в его ауре парень прочел смесь злобы и непонимания. – Понимаешь, я тоже не помню этого момента. Помню, как шел за тобой. Долго шел, пользовался разрывами, что ты не думая оставлял за собой, переходя из реальности в реальность. А потом – раз! – и уже здесь, валяюсь нагой у рунического камня.

– Прям нагой? – Карн вздернул брови, но из-за повязки на глазах Мидас не заметил этого движения.

– Тебя только это удивляет, парень?! – Мидас демонстративно распалялся. – Я – бог. Ты – вообще не пойми что. И у обоих из памяти стерся один короткий эпизод. К которому даже Один доступа не имеет. Ты как это расцениваешь?

– Как полную задницу, – согласился Карн, опустив голову. Лошадь Мидаса ускорила шаг и его собственная кобылка последовала ее примеру. Они были сцеплены вместе кожаным ремнем, ведь хотя парень и получил новое зрение, его физическая слепота накладывала немало ограничений. Например, он не различал дорогу и не могу вести лошадь ровно.

Строго говоря, он и силуэт человека определял достаточно условно, потому как ауры, что он видел, были иллюзорными нестабильными образованиями. Играющие блики, цветастые пятна, не более. И это пугало, когда он думал, что будет, если дело дойдет до схватки. Его рефлексы при нем, реакция и скорость тоже никуда не делить. Но он ведь даже взмаха меча не заметит!

– В общем, на данный момент нет смысла не зацикливаться на этой проблеме, – проговорил Карн, отбрасывая гнетущие мысли. – Собственно, именно это мне посоветовал Всеотец. Не знаю, может он сам отправился на поиски Сердца.

– Это единственный из богов, чьи пути воистину неисповедимы, – ответил Мидас, ужасая прозвучавшей из его уст двусмысленности. – Но ты прав. У нас есть цель и мы можем ее достичь, даже без Сердца Хрунгнира. Я то в силе!

– Мне то не ври, – отрезал Карн. Он пока много не понимал, но уже мог прочесть некоторые области ауры Мидаса. – Ты и вполовину не так силен, как тогда, в Гелиополисе.

– Но также умен и хитер, – парировал фригийский царь, ускоряя замедлившуюся лошадь, легонько ткнув ее пятками в бока.

– То есть недалек и прямолинеен, – заключил Карн, доставая из переметной сумки немного вяленого мяса. Он поделился едой с древним богом и дальше они ехали молча до самого Ист-Хейвена, где им довольно быстро удалось найти подходящий корабль. Так началось их путешествие к Арконе и первый виток по Спирали Дискордии.

## Глава 5. Гавменнескеры

Корабль звался «Ньёрнорд», он пришел из земли данов и принадлежал торговцу Акке, который намеревался идти к Скагерраку, затем обогнуть земли данов с севера и через Каттегат выйти к Хавну. То была небольшая рыбацкая деревушка, что насчитывала едва ли сотню жителей, но Акке пророчил ей великое будущее, ибо Хавн располагался точно на стыке владений данов, свеев и балтов.

Для Карна и Мидаса маршрут «Ньёрнорда» стал настоящим подарком судьбы, ибо по словам Акке, который не раз пересекал Море балтов, от Хавна до Арконы можно было добраться за полдня, и это если на неспешном торговом кнорре. Но в самом Хавне и окрестных портиках не составит труда пересесть на что-то побыстрее и маневреннее, вроде снеккара.

Но кое-чего Карн не понимал. По словам Мидаса, нордманы с севера практически ничего не знали о землях притенов, разве что на Оркады в древности наведывались, но как-то не прижились на тех скалистых утесах, где даже могилу вырыть – большая проблема. А вот даны с юга давно и успешно торговали с Пертом, хотя то был единственный притенский город на их торговых картах. Гораздо дольше и успешнее они торговали с англами и саксами, что жили южнее.

В принципе, все это было не существенно для двух странников, одетых как притенские друиды и возжелавших посетить древнюю твердыню русов. Сами по себе они вызывали гораздо больше вопросов, ответы на которые давать совсем не хотелось. Однако Карн прочел ауру Акке еще в порту Ист-Хейвена, а Мидас с пары слов понял, что этому невысокому чуть грузноватому мужику с копной черных смолянистых волос, перехваченных на затылке в тугой конский хвост, можно верить. Однако ж на всякий случай поверх двух золотых браслетов, что шли в счет оплаты проезда для них с Карном, фригийский царь сунул капитану еще один.

– Интересное у тебя имя, – Мидас хитро посмотрел на Акке. Они стояли на носу «Ньёрнорда», что резным бортом дерзко разгонял плотный матовый туман, нависший у самой воды. – Таких имен не дают в землях данов, я прав?

Акке прищурился в ответ. Учитывая, что у него был всего один глаз (другой скрывался под засаленной льняной тряпкой, небрежно перекрывавшей правую часть головы), вышло забавно. Судя по кривой улыбке, капитан и сам об этом знал.

– А прав ли буду я, – спросил он в ответ. – Если предположу, что не бывает ни притенов, ни англов с таким цветом глаз, как у тебя, почтенный Вагни?

Не дожидаясь ответа, Акке повернулся к Мидасу спиной и уставился под киль корабля, будто что-то выискивал. Под попутным ветром «Ньёрнорд» споро рассекал водную гладь, точно лезвие клинка – не прикрытую доспехом плоть. Ветер был холодным, но капитан кнорра, казалось, не ощущал дискомфорта. На нем была лишь шерстяная рубаха – ни плаща, ни худа – и все же он ни на мгновение не терял молодцеватую выправку.

– Пожалуй, некоторым вопросам лучше оставаться без ответов, – резонно согласился Мидас. Карн, сидевший прямо на досках подле невысокого борта, опустил голову и улыбнулся.

– «Ньёрнорд» это на языке нордманов, – приговорил он, поняв, что Мидас не намерен продолжать разговор. Сам он ощущал в ауре Акке, что капитан не прочь побеседовать, пусть даже и на двусмысленные темы. – Они похожи, нордманский и данский. Да и руны у вас едва отличимы. Но все же не дан прозвал твой корабль.

Сначала Мидас удивился лингвистическим познаниям Карна, но потом вспомнил, что хотя у того под рукой и не было Сердца Хрунгнира, он все же оставался Левиафаном. Да и память к нему вернулась, пусть и не в полном объеме.

– Такого вопроса я мог ожидать от нордмана, но никак не от притена, – Акке обернулся на голос парня и оперся чреслами о выбеленный солнцем и солью борт кнорра. – С такими познаниями ты действительно мог быть друидом, если бы не твои руки. Это руки воина.

Карн улыбнулся, глядя в сторону Акке. Покидая земли Коннстантина, он думал о том, что ему придется скрывать лицо под капюшоном, чтобы его притенские татуировки не вызывали лишних вопросов. Но теперь он понял, что в этом нет необходимости. Большинству было просто плевать на его «художественную резьбу по мясу», а таким, как Акке, не нужно было знать, что значит «нгител», чтобы определить – кто перед ним.

Этот суровый морской волк, определенно – нордман по происхождению, многое утаивал, но давно привык к тому, что его секреты навсегда останутся таковыми, просто потому что не найдется человека, который захочет и сможет их раскрыть. Но Карн и Мидас были людьми иного сорта и капитан отлично это понял, а потому не устоял перед возможностью сыграть в эту замечательную игру.

Над килем кнорра повисла тишина, наполненная шелестом волн, мерно бьющих в борта, и ритмичным поскрипыванием палубы. Большая часть команды спала на лавках и под ними, прислонившись к бортам и ящикам с товарами. Они уже третий час шли под мощным западным ветром и не было необходимости работать веслами.

Акке даже впередсмотрящему позволил вздремнуть, заняв его место. Но тот использовал свободное время иначе – зарезался в товисах со старшим помощником капитана. Они сидели у кормы, разложив игральную доску на бочонке с засаленной рыбой. Мидас без труда узнал в этой игре нордманский хнефатафл.

– «Железо севера», – нарушил тишину Акке. – Так с языка нормаднов переводится «Ньёрнорд». Я хожу на этом кнорре уже двенадцать лет и ты первый, кто обратил внимание на его название.

– Мне это показалось очевидным, – пожал плечами Карн.

– Как и мне показалось очевидным, что вы двое не странствующие друиды, – Акке хотел было повторить жест Карна, но тут же сообразил, что в данной ситуации это бессмысленно. Его бледно-синий глаз покосился на Мидаса

– Слишком богаты для притенских мудрецов? – скривился тот, почесав подбородок.

– Слишком, – кивнул Акке. – А еще среди друидов нет профессиональных воинов.

– А мы, стало быть, воины? – вздернул брови Мидас. – Профессиональные?

– Неа, – покачал головой капитан. Он внимательно посмотрел на Мидаса, потом перевел взгляд на Карна, который повернул лицо в его сторону. – Вы оба – нечто большее. Я многое видел, поймите, и в море, и на суше. Но таких как вы еще не встречал.

– И это пугает? – серьезно спросил Карн.

– Я из Тронхейма, – Акке гордо вздернул голову. Он уже не таился перед ними. Команда спала, а впередсмотрящий со своим оппонентом по игровой доске были слишком заняты игрой, так что никто не мог слышать его признание. – Я ничего не боюсь.

– Но ты среди данов и уже давно, – вступил в разговор Мидас. – Полагаю, на то есть веские причины.

– Есть, – кивнул Акке и его взор на мгновение потерял четкость. – Я был знаменосцем ярла Йоргена. Мы тогда воевали со свеями и дошли почти до Эльвдалена. Легкая победа, но лишь вернувшись назад, мы поняли, что произошло. Ярл Фольке отвлек нас малыми силами и увел от дома, а сам с большей частью хирда сжег все – от Рёрсу до Схьёрдала. В Схьёрдале жила моя семья – жена и четыре дочери. Я до сих пор чувствую на руках холод их обескровленных тел, над которыми раз за разом надругались хирдманы Фольке.

– Я слышал эту историю, – проговорил Мидас, решив поддержать капитана, наплевав на всякую секретность. Знаменосец конунга Эйрика действительно мог знать о тех событиях, а вот притенский друид – нет. – Вы тогда за двое суток дошли до Эстерсунда, хотя хирд на марше мог покрыть то расстояние не менее, чем за четыре-пять дней.

Акке не обратил внимания на замечание Мидаса, лишь коротко кивнул, не отрывая взгляда от далекого прошлого, которое останется с ним до последнего вздоха.

– Я знаю, что это неправильно, но до сих пор не могу перестать задавать себе один вопрос, – капитан кнорра прикрыл единственный глаз и обхватил голову руками. Затем резко выпрямился, его жесткие морщинистые ладони цвета слоновой кости непроизвольно сжались в кулаки. Он ударил ими о борт корабля и с вызовом посмотрел в низкое серое небо. – Где были мои боги? Где они были, когда мою жену и дочерей насиловали? Где они были, когда мою жену и дочерей убили, а потом снова насиловали? Где?

Он не кричал и не было в его голосе неудержимой ярости, которой там следовало быть. Боль прошлого давно прижилась в сердце старого капитана, но память, память раз за разом наводняла его душу темными образами, которыми нужно было с кем-то поделиться. Он годами копил эту тьму в себе и вот, встретил двух странников, которых никогда больше не увидит. Он столкнулся с ними по воле судьбы, и почуял в их душах что-то знакомое, будто увидел за их спинами секреты, могущие изменить все.

И он открылся им. Потому что порой проще рассказать все незнакомцу, чем самому близкому человеку. Особенно когда самых близких людей уже нет в живых. Когда их отобрали без надежды на возвращение.

– Я думаю, твои боги были там же, где и всегда, – ответил Карн, хотя едва ли Акке требовались какие-то ответы. Но его слова прозвучали и в них было чуть больше жестокости, чем он хотел. – Они были где-то далеко. Слишком далеко от смертных и их проблем.

Мидас бросил на Карна короткий взгляд и ощутил незнакомое чувство. Укол вины? Или это крома, выторгованная у команды за пару медных колец, дает о себе знать?

– А каково это им? Умирать? Богам, я имею ввиду, – продолжал Акке, уже далеко не в полной мере контролируя свои речи. Карн понимал его и не пытался остановить. Пусть лучше сейчас, с ними.

Настала очередь Мидаса едва слышно вздыхать и окунаться своим медовым взором в прошлое, о котором хотелось забыть навсегда.

– Думаю, плохо. Хуже, чем смертным, – глухо уронил он. Карн повернул голову в сторону древнего бога. Внезапный порыв Акке что-то затронул в душе фригийского царя. Парень уловил изменения в его божественной ауре, но не смог их прочесть.

– Почему же? – удивился капитан и посмотрел на Мидаса. Его бледно-синий глаз стал прозрачным и чистым, в нем не отражалось ни единой эмоции.

– Потому что для смертных гибель – лишь начало, а для богов… для богов это конец, – в этих словах прозвучала беспредельная тоска, замешанная на тысячелетней усталости. У Карна заломило сердце.

– А они не возвращаются? – Акке не переставал смотреть на Мидаса, он заглядывал ему в лицо со смесью интереса и благоговения, будто понимал – кто на самом деле стоит перед ним. – Я слышал легенды о том, как Всеотец воплощался в телах смертных. Но это другое, я говорю не о…

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – мягко перебил Мидас. – Они могут вернуться, но почти никогда этого не делают. Потому что… потому что это как начать все сначала. Прожить тысячу жизней и вмиг забыть обо всем, что узнал, оставшись наедине с болью и пустотой. Без всякой надежды.

– Многие из смертных каждый вечер засыпают так – без всякой надежды, но каждое утро они просыпаются вновь и живут дальше, – невесело улыбнулся Акке. Карн понял, что капитан постепенно приходит в себя. По его ауре он увидел, что морскому волку действительно стало легче.

– Вот поэтому боги от века завидуют смертным, – заключил Мидас. Он изо всех сил стискивал зубы, чтобы сдержать бурю эмоций, готовую прорваться сквозь нетвердый заслон его ослабленной воспоминаниями воли. Фаланги пальцев, впившихся в борта кнорра, побелели. – Боги завидуют силе смертных. Их духу. Их жизни. Настоящей жизни, а не ее грубому суррогату, у которого даже цели нет.

Карн положил ладонь на борт корабля и заскользил ею в сторону Мидаса, пока не коснулся его руки. От легкого прикосновения древний фригийский царь едва не подскочил на месте, будто ужаленный электрическим разрядом. Но не отдернул ладонь, и спустя мгновение по его телу разлилось успокаивающее тепло. Он глубоко вздохнул и посмотрел на парня с безграничной благодарностью, а тот просто кивнул в ответ, хотя и не мог видеть его взгляда.

Мир вновь набрал привычный ход и двинулся к неведомым берегам будущего, оставив прошлое далеко позади, в сером мареве призрачных воспоминаний, клубящихся над ленивыми всплесками нетленных вод бытия. Странный момент, раскрывший такие разные и вместе с тем – такие похожие сердца, напоенный болью, но давший каждому надежду или, быть может, лишь ее призрачную тень, прошел. Акке вновь уставился под киль кнорра, привычно прищурив свой единственный глаз. Корабль вышел из тумана, небо над кожаным парусом прояснилось, обнажив прозрачную синеву.

Они просидели в тишине еще с полчаса, пока острый взор Акке не заметил что-то у самого горизонта на севере. Капитан застыл, точно изваяние, и, не мигая, уставился вдаль. В его взгляде Мидас прочел тревогу и посмотрел в том же направлении. У него было великолепное зрение, он видел лучше любого из смертных, но здесь речь шла об умении вычленять мельчайшие детали на однотонном постоянно меняющимся фоне. Этот навык можно обрести лишь годами ходя по морю и тут мало какой бог мог бы сравниться с опытным капитаном. Разве что Ньёрд.

Карн не мог прильнуть к горизонту подобно своим спутникам, но парень отчетливо уловил изменения в их аурах. Его окутала тревога, он поднялся, держась руками за борт кнорра.

– Что происходит? – спросил он полушепотом, прикинув, что команде пока не обязательно знать о тревогах капитана, которые могут и не оправдаться. Хотя сам он уже ощущал в воздухе сгущающиеся тенета большой беды.

– Все на весла! – заорал Акке с таким остервенением в голосе, что Карн невольно схватился за секиру у пояса, а единственная рука Мидаса скользнула к ножнам, что висели у правого бедра. Теперь у правого, не левого.

Команда «Ньёрнорда» подскочила в полном составе. Шерстяные плащи, которыми укрывались спящие, полетели на палубу, как и доска для игры в товисах вместе с медными безделушками, что выступали в роли очередной ставки.

Мидас еще в порту Ист-Хейвена понял, что полторы дюжины рубак Акке – не случайные люди, они давно работают вместе, не первый год. Некоторые из них больше походили на воинов, чем на торговцев, что, в сущности, не удивляло. Удивило то, что восемнадцать человек в одно мгновение будто переместились в пространстве – вот они спят или погружены в хитросплетения игровой партии, и вот уже яростно налегают на весла, а впередсмотрящий впился глазами в горизонт, хотя секундой ранее сидел на корме в максимально расслабленной позе и думал лишь о том, как зажать вражеского конунга и наконец отыграться.

А вот Карну ситуация показалась вполне естественной. Он вспомнил капитана Марвина и стальную дисциплину на его корабле, закалила которую вовсе не жестокость, а понимание того, что выжить в борьбе со стихией можно лишь в том случае, если каждый будет делать свое дело и делать его достойно. Дашь слабину, попытаешься облегчить себе задачу – и поставишь под угрозу всех. С такими в море разговор короткий, так что в опытной слаженной команде просто не могло быть лентяев или откровенных глупцов.

– Я вынужден повторить вопрос своего друга, – Мидас отлип от горизонта, не в силах что-либо разобрать среди тысячи тысяч равномерно вздымающихся гребней, что походили друг на друга точно близнецы. В его голосе звучала тревога и Карн даже не обратил внимания на то, что бог называл его другом. – Что происходит? Что ты видишь, Акке?

– Я вижу то, чего не хочу видеть, – процедил капитан. Он не носил ни клинка, ни секиры, но на его поясе висел длинный и широкий сакс, подобный нордманским боевым ножам, только еще больше. И сейчас Акке инстинктивно сжимал его рукоять. – Вы слыхали о командах, пропадающих в открытом море?

– Суда, атакованные стурвормами или марулами? – уточнил Карн, которому совсем не нравилось, к чему клонит капитан. Более того, он чувствовал, как меняется аура членов команды. Нет, пока еще не страх, это были стойкие и опытные моряки, которых не просто напугать одними лишь словами. Но слова эти исходили из уст их капитана, а потому не могли не возыметь эффекта.

– Корабли, разграбленные пиратами? – почти тут же спросил Мидас. Фригийский царь подумал, что, быть может, переоценил Акке и тот, как и положено бывалому моряку, охоч до лихого фольклора.

– Нет, – капитан мрачно покачал головой, не разжимая ладони, обхватившей потемневшую от времени рукоять сакса. – Я говорю о судах, которые северяне называют хелькарами, кораблями-призраками. Их встречали с давних времен по всему Северному морю. Корабли с полными трюмами, с вооружением, целые и невредимые. Никаких следов борьбы, ни капли крови, ни лоскута порванной одежды. Но без команды. Ни единой живой души.

Мидас посмотрел на Карна, он знал, что парень почувствует его взгляд. Карн отрицательно покачал головой, он нещадно шерстил свою память, но не находил там ничего, что могло бы объяснить слова Акке. С потерей Сердца Хрунгнира он забыл почти все, что узнал, пока был Левиафаном.

– Похоже на морской фольклор, – пожал плечами Мидас, который, однако, не собирался расслабляться. Сказал, что подумал. Потом спохватился. – При всем уважении, капитан.

– Может и фольклор, – покивал Акке, не отрываясь от горизонта. – Мадс, на три грога вправо! Гребите мощнее! А то не уйдем.

Последнюю фразу он произнес почти шепотом и его интонация не понравилась ни Карну, ни Мидасу. Они вновь переглянулись, и в этот раз уже фригийский царь покачал головой, а парень прочел в его ауре чувства, которые бередили и его собственную душу. Судя по всему, если Акке действительно пытался от кого-то уйти, то сам он едва ли верил в успех этого предприятия.

– Гавменнескеры, – капитан будто выплюнул это слово. Рулевой взялся за румпель и повел его в сторону, меняя направление движения корабля. Кнорр ощутимо качнуло и он стал забирать правее. – Люди моря, что живут во глубине неспокойных вод и путешествуют на чудных кораблях, способных ходить не по волнам, а под ними. Я слышал эти истории, встреча с гавменнескерами навсегда меняет жизни людей. Те, что ходят на кораблях с белыми бортами, могут исцелить и одарить несметными богатствами. Но те, у которых борта выкрашены в черный цвет, несут смерть.

– Говорят, это они оставляют за собой хелькары, – вставил впередсмотрящий. Его звали Сван. Высокий и стройный мужчина, крупные сухие мускулы, весь в шрамах, вероятно – бывалый воин. А по их с Акке взаимоотношениям Мидас прикинул, что он приходится капитану скорее телохранителем, чем деловым партнером.

– Я их чувствую, – неожиданно встрепенулся Карн. На самой границе восприятия посреди блеклого серого океана он ощутил нечто большое и холодное. Объект поражал своей колоссальностью и своей не-жизнью. Раньше измененный взор Карна улавливал вокруг корабля лишь бледные крапинки, а иногда и целые скопления, какие-то побольше, другие поменьше. Парень быстро понял, что так он видит морских обитателей – рыб и даже медуз.

Но то, что он ощущал теперь, не было живым. И тем не менее, оно обладало волей, жестоким механическим стремлением, а под его ледяной, как само море, кожей таилось нечто опасное. Карн коснулся его сфокусированным ментальным взглядом, но когда попытался проникнуть внутрь, его будто отбросило обжигающей волной нестерпимой боли. Он вскрикнул, но тут же успокоился, почувствовал на своем плече руку Мидаса.

– О чем ты? – древний бог всматривался в лицо парня. – Кого ты чувствуешь?

– Они тоже нас чувствуют, – Карн будто проигнорировал вопрос Мидаса. Перед его внутренним взором промелькнула череда образов. Корабль, что ходит не по волнам, а под ними… Черные борта, покрытое алыми разводами дно… Существа, похожие на людей, но не люди…

Мидас вновь посмотрел на север, и в этот раз ему показалось, что он действительно что-то заметил. Точно, вот оно! Нечто двигалось к ним на большой скорости под водой, но достаточно близко к поверхности, чтобы создавать едва различимую рябь вдоль вектора движения. Мидас обернулся к капитану, потом вновь посмотрел на объект у горизонта, который за минувшее мгновение стал еще ближе.

– Нам не уйти, – констатировал фригийский царь. Акке достал свой кинжал из ножен и обернулся к команде.

– Сушить весла! – проорал он, стараясь перекричать внезапно поднявшийся ветер. – Парус долой! Готовиться к бою!

Люди споро, без лишних вопросов, затянули весла на корабль и уложили их вдоль борта. Сван метнулся к мачте и с помощью двух крепких молодцев в мгновение ока убрал парус. Все полезли под лавки за оружием, потом с внешнего борта сняли круглые щиты. Кольчуг и шлемов никто не надел.

– Ты уверен? – спросил подошедший Сван. Щит он забросил за спину, а в правой руке сжимал узкую боевую секиру на длинном древке. Мидас обратил внимание, что древко в верхней трети плотно обмотано кожаным шнуром. Сам он редко бился секирами, но знал, что пропитанная отверждающими составами кожаная обмотка снижала вероятность того, что дерево треснет при ударе. Такую секиру можно было даже поставить в скользящий блок против клинка или боевого ножа.

Акке посмотрел на Свана и ничего не ответил. Он был ниже ростом и в целом по габаритам уступал почти всем нордманам и даже притенам, которых Карну или Мидасу доводилось встречать. Капитан подошел к лавке и достал из-под нее свой щит. Очевидно, это был именно его щит, потому что в диаметре он составлял чуть более двух третей от диаметра щита любого из его воинов. Это был практически баклер, но в паре с длинным боевым ножом и с учетом общей комплекции Акке смотрелся гармонично. Мидаса все это интересовало лишь с практической точки зрения – если им предстоит бой, то очень хочется верить, что капитан кнорра умеет не только торговать и водить корабли по морю.

Приближающийся объект к этому моменту был уже хорошо различим и сомнения, если они у кого и были, развеялись точно облачко горячего дыхания в мороз. Воины под руководством Свана встали стеной щитов по левому борту, откуда двигались гавменнескеры. Акке занял позицию у мачты, рядом с ним замер Мидас. Древний бог сжимал в руке длинный нордманский клинок, позаимствованный у кого-то из павших на пристани Арброта. В его левой руке лежал скрамасакс, на четверть короче, чем нож Акке, но не менее опасный на вид.

Карн достал из-за пояса обе секиры, что не могло укрыться от Мидаса.

– Как ты собираешься драться, парень? – вопрос, однако, задал вовсе не фригийский царь. Это был Сван, стоявший подле капитана с двумя воинами. Они образовали резервный отряд, готовый заткнуть брешь в стене щитов, заменив собой раненых и павших.

– Ты его плохо знаешь, – хмыкнул Мидас, бросив короткий взгляд на Свана. – Чтобы укоротить тебе язык, глаза ему не понадобятся.

Сван утробно загромыхал, издавая звуки, которые, вероятно, можно было интерпретировать, как смех. Некоторые воины поддержали его, другие были слишком сосредоточены, настраиваясь на предстоящую битву.

Карн был уверен, что далеко не все из них профессиональные бойцы, однако у нордманов, данов и свеев так заведено – у них каждый мужчина был в первую очередь воином, а потом уже – кем заблагорассудится, торговцем, фермером, ремесленником. Собственно, притены в этом смысле ничем не отличались от своих дальних соседей (а может и родственников).

Однако парень не наблюдал паники. Они боялись, теперь он четко ощущал это в аурах каждого из них, даже образы Свана и Акке были подернуты серой дымкой страха, пусть и не такой плотной, как у остальных. Но вместе со страхом он видел в них уверенность и сосредоточение.

Карн непроизвольно улавливал поверхностные мысли команды «Ньёрнорда». Кто-то думал о семье, кто-то вспоминал хмельные пиры и славные воинские победы. Двое или трое переживали о том, что не смогут продать богатую добычу, выторгованную у притенов. Но никто не собирался сдаваться, молить о пощаде. Они были намерены драться, более того – они собирались победить, хотя каждый слышал легенды о гавменнескерах и понимал, что надежды нет.

А потом заговорил Акке.

– Воины мои и братья, – начал он, подняв свой синий глаз к небесам, которые воля богов вновь запаяла серой пеленой. – Мы давно вместе и для меня было честью пройти этот путь с вами. Я не ведаю, что нас ждет. Но я знаю, что Тюр направляет руку каждого достойного воина. И я знаю, что вы все – достойные воины!

Бойцы ударили о щиты и Карн увидел своим внутренним взором, как их ауры сливаются вместе, образуя пока еще аморфное полупрозрачное, но уже вполне устойчивое облако, искрящееся багровыми искрами нарождающейся боевой ярости.

– А еще я знаю, что гавменнескеры, кем бы они ни были, ненавистны Ньёрду, подателю благ, что отяжеляет паруса ветром, а кошели – звенящим серебром! – и вновь воины ударили в щиты. Облако их объединенной ауры стало плотнее, к всполохам ярости добавились коронные разряды неистовства.

Мидас не мог видеть того, что видел Карн, но древний бог ощущал, как ускорился пульс воинов, стоявших рядом с ним, как участилось их дыхание, как они разомкнули губы в холодном оскале и дыхание их стало напоминать утробное рычание готового к броску хищника. Он и сам готов был поддаться этому ощущению, вспомнив то время, когда еще мог это делать.

– Кем бы они ни были, пусть отправляются в Хель! – прокричал Акке и гром сотряс небеса где-то вдали, вторя его словам. Ветер окреп, но воины уже не чувствовали холода. Они вновь замолотили по щитам клинками и секирами. – А мы, братья, отправимся в Вальхаллу!

Воины взревели и Карн увидел, что теперь они – одно целое. Бесформенное облако единой ауры стало монолитом, гранитной стеной, изрезанной алыми, синими и черными прожилками, пульсировавшими точно вены под кожей живого существа.

– Я вижу, что твои воины готовы, – проговорил фригийский царь, обращаясь к капитану. – Самое время рассказать все, что ты знаешь о гавменнескерах на черных кораблях. Если это действительно они – нам не помешают сведения об их слабых местах.

– У них нет слабых мест, – процедил Акке, плотнее стиснув пальцами рукоять ножа. По изменившемуся голосу и потемневшему взгляду Мидас понял, что капитал «заряжал» не только своих воинов, но и себя самого. – А если и есть – некому об этом поведать. Это последнее, что человек видит в своей жизни, – черные борта чудных кораблей.

Несколько мгновений спустя все они убедились в справедливости этого отнюдь не фольклорного образа. Корабль гавменнескеров всплыл прямо перед ними. Из воды показался угольно-черный цилиндр не меньше пяти метров в диаметре. Он поднялся над морской гладью, превзойдя по высоте резной нос кнорра, и замер. Тут же что-то заскребло по днищу «Ньёрнорда» и воины, оглянувшись по сторонам, поняли, что основная часть судна все еще находится под водой, скрывая свои истинные размеры.

Раздался протяжный скрип, потом шипение стравливаемого воздуха и в верхней части цилиндра открылся круглый люк. Из люка появились четыре фигуры – тощие щуплые существа с серой облупившейся кожей, исполосованной черными сетями кривых вен, и жуткими глазами, в которых не было зрачков, а белок имел неестественный желтушный оттенок. Они смутно напоминали людей, двигались рывками и были одеты в лохмотья, от которых распространялся запах болезни и гнили. Ветер, как назло, стих и многие воины закашлялись от нестерпимой вони.

Что-то щелкнуло и Карн, который видел происходящее лишь в спектре энергетических течений, тут же узнал этот звук.

– У них автоматическое оружие, – тихо проговорил он, холодея в большей степени от того, как выглядели ауры этих созданий, некогда называвших себя людьми.

– Ага, – кивнул Мидас, сглотнув. – Но это полбеды, парень. У них боевая подлодка.

## Глава 6. Столкновение

С минуту четыре существа изучали кнорр цепкими взглядами своих рыбьих глаз, от которых кишки сводило судорогой и они рефлекторно стремились опорожниться в то же мгновение. Но на «Ньёрнорде» ходили крепкие парни, так что никто не опозорил себя.

Затем гавменнескер, державший в руках нечто, удивительно напоминающее АК-74, кивнул одному из своих и тот выступил вперед. Он отстегнул от пояса небольшой прямоугольный прибор, обернутый чем-то вроде брезента, пробежал пальцами по его торцу и направил на людей.

Воины Акке в ответ лишь плотнее сдвинули щиты, лучники натянули тетивы, но не решились открыть огонь без команды. Акке не подавал виду, но терялся в догадках, что ему делать, и Карн, мгновенно уловивший его смятение, отлично понимал капитана. Он и сам не представлял, что происходит и как из этого выкарабкаться.

Тем временем гавменнескер водил прибором из стороны в сторону, будто сканировал команду кнорра. Наконец он удовлетворенно крякнул и повернулся к существу с автоматом, которое, как почувствовал Карн, было у них главным. К тому же выводу пришел и Мидас, ибо это создание держалось особенно надменно, явно выпячивая свое технологическое превосходство над варварами на тихоходной посудине из дерева и гвоздей.

Древний бог увидел, как над головой существа, вновь пристегнувшего странный прибор к поясу, заплясали едва уловимые огоньки, сливавшиеся в поток мерцающих смазанных образов. Спустя мгновение такие же огоньки появились над гавменнескером с автоматом. Едва ли кто-то из команды Акке понял, что происходит, но у Мидаса на этот счет не было сомнений – ублюдки общаются, причем не раскрывая рта.

В тот же момент Карн почувствовал, как именно они это делают, и отдаленная часть его сознания внезапно вспыхнула ослепительной болью, инстинктивно взламывая замок на одном из отделов глубинной памяти, что принадлежала Левиафану. Своим внутренним зрением он увидел, что в затылочные доли гавменнескеров вживлены высокотехнологичные имплантаты, которые позволяют усилием воли создавать локальные ноосферные образования. Фактически эти существа общались мыслеобразами.

Прошло еще мгновение и Карн понял, что это их шанс. Он пока не настолько силен, чтобы подавить волю живого существа, обладающего психологосом – устойчивым комплексом высших психических функций. Но с машиной он может справиться, парень не сомневался в этом.

Он наклонил голову влево, привлекая внимание Мидаса, и когда почувствовал, что фригийский царь смотрит на него, легонько кивнул. Затем парень сделал глубокий вдох и сосредоточился, медленно опуская голову, пока подбородок едва не коснулся груди. Он был уверен – Мидас понял его намерения, пусть и в общих чертах.

– Сложите оружие и отойдите к дальнему борту, – неожиданно проговорил гавменнескер с автоматом. Его голос был глубоким и низким, он извлекал звуки с гортанным придыханием и неестественно протягивал их, делая длинные паузы между словами. Говорил он на языке нордманов, который со своими диалектными нюансами использовали также даны и свеи. И говорил вполне членораздельно, хотя было ясно, что его речевой аппарат не привык к регулярной работе.

Мидас заметил, что в руках двух других гавменнескеров матово поблескивают черные угловатые предметы, которые не могли быть ничем иным, кроме как пистолетами. Древний бог мысленно покачал головой, прикидывая расклад, но тут же ощутил сгустившееся напряжение за своим правым плечом. У одного из лучников Акке сдали нервы, фригийский царь хотел удержать его от необдуманного шага, но не успел.

Стальной наконечник блеснул в воздухе подобно серебряной молнии и разлетелся на мириады осколков, столкнувшись с невидимой преградой. Энергетический щит, прикрывавший переднюю часть рубки (черный цилиндр, как теперь понял Мидас, был рубкой всплывшей подлодки),заискрил коронными разрядами и на несколько мгновений его поблескивающая полусфера стала различима невооруженным взглядом.

– Тор-громовержец, – прошептал Сван, осеняя себя Мьёльниром. Воины, стоявшие перед ним в стене щитов, были бы рабы повторить этот жест, да только никто не рискнул опустить меч или щит.

Один из гавменнескеров рывком вскинул пистолет к бедру и дважды выстрелил. Оглушительные хлопки разорвали молочную тишину, застоявшуюся над морской гладью, и лучник упал навзничь с аккуратным отверстием в груди и развороченной шеей. Мидаса обдало фонтаном ярко-алой артериальной крови, но он не шевельнулся.

– Я повторю, – проговорил гавменнескер с автоматом, вскидывая свое оружие. Было очевидно, что ему нравится произносить эти слова, он наслаждался своей безграничной властью, чувствовал бессильную ярость этих людей и упивался ею. – Сложите оружие и отступите к дальнему борту. Никто не пострадает.

– Как же, – проскрежетал Акке и быстро глянул на Мидаса. Тот переадресовал его взгляд Карну и крепче сжал рукоять клинка, напружинивая все тело. Капитан заметил это движение, он медленно отставил правую ногу назад, чуть согнул колени. За ним Сван и другие воины приготовились к атаке. Гавменнескеры либо не заметили этого в своей надменности, либо сочли несущественной мелочью. О, как они ошибались!

– Еще мгновение, – одними губами произнес Карн. Его лоб и загривок взмокли от пота, а по спине струился узкий горячий ручеек. Тело парня мелко дрожало от напряжения, хотя от него не требовалось никаких физических усилий. Все это время он пытался добраться своим внутренним взором до имплантата, вживленного в затылок главного гавменнескера. Он как мог экранировал себя от жестоких мыслей и обжигающей ауры этого мерзостного существа.

На энергетическом плане гавменнескер напоминал черный огонь, который готов был прилипнуть к чему угодно, облепить и заразить своей разрушительной скверной. Он источал флюиды разложения и бесконтрольной, животной тяги к существованию, готовой подчинить себе окружающее пространство до последнего кванта.

Карн добрался до имплантата и погрузил в него щупальца своей воли, стараясь действовать как можно аккуратнее. Он не боялся что-то повредить, но опасался, что гавменнескер почует вторжение и предпримет меры. Парень действовал на уровне инстинктов, даже не пытаясь разобраться в устройстве имплантата – на это не было времени. Он отыскал узел, который, как ему показалось, соединяется с моторными областями коры головного мозга гавменнескера, и направил в него импульс собственной энергии, стремясь хотя бы на короткое время взять над ним контроль.

И у него получилось! Гавменнескер дернулся всем телом, будто от электрошока, его голова безвольно замоталась из стороны в сторону, а потом он направил автомат на одного из своих. Карн вскрикнул от усилия и тяжело упал на колени, заставив указательный палец существа нажать на спусковой крючок. Раздалась автоматная очередь, гавменнескер, стоявший рядом со своим командиром, почуял неладное и попытался отскочить в сторону, вскидывая пистолет. Три или четыре пули попали ему в плечо и раздробили сустав, однако он сам успел выстрелить, ранив ренегата в бок.

– Вперед! – заорал Акке, выскочив перед строем щитов. На острие атакующего клина вместе с ним двигались Мидас и Сван. – Тилль Вальхалл!

Они в мгновение ока перелетели через низкий борт кнорра и слитно приземлились на корпус подлодки, что был едва различим под серым покровом морских вод. За ними последовали остальные воины, они оказались по щиколотку в воде и некоторые упали от неожиданности, не поняв, что за бортом их ждут вовсе не ледяные объятия Северного моря, а твердая поверхность. Мидас и Акке рванулись вперед, стремясь забраться на рубку пока гавменнескеры не очухались. Фригийский царь почему-то был уверен, что энергетический барьер не рассчитан на людей и оказался прав.

Они уже карабкались по скользкому металлу, помогая друг другу, когда раздались выстрелы и два воины упали замертво с простреленными головами, еще двоих ранили. Акке первым оказался на вершине рубки, один из гавменнескеров попытался спихнуть его ногой, но капитан сместился в сторону и ударил боевым ножом с полного замаха. Гавменнескер яростно забулькал и повалился, держась обеими руками за обрубок ноги. Существо с автоматом направило оружие в Акке, но Мидас, взобравшийся вслед за капитаном, рубанул клинком снизу вверх, отводя дуло в сторону. Громовая очередь пронеслась далеко над их головами.

Фригийский царь ударил скрамасаксом снизу вверх, всаживая клинок в живот гавменнескера по самую рукоять. Он зарычал и повел нож еще выше, ломая ребра и грудную клетку мерзкого отродья, вскрывая его внутренности, повреждая позвоночный столб, заставляя биться в агонии и умирать, ощущая нечеловеческую боль.

В ту же секунду гавменнескер с отрубленной ногой подобрал оброненный пистолет и выстрелил в Акке. Капитан чудом успел рухнуть на колени, вскинув щит. Пуля срикошетила от стального умбона и ушла в сторону, а мгновение спустя боевой нож Акке перечеркнул горло существа, обрывая его жизнь.

Одного из оставшихся гавменнескеров ранили стрелой в плечо, но он успел пристрелить еще одного воина, пока Сван не вогнал ему секиру точно посередь лба. А Мидас неожиданно понял, что пистолет последнего существа направлен точно ему в грудь и он никак не успевает увернуться. Фригийский царь тут же подогнул ноги, выполняя прием, который на его древней родине называли Падающая башня. Но это не имело значения, ведь гавменнескеры, как он успел понять, были физическими слабыми и даже хрупкими существами, но с реакцией у них все было в порядке.

Прогремел выстрел, но древний бог, завалившийся на один бок, не ощутил боли. Он провел рукой по шерстяной рубахе на груди – ткань намокла от влаги, но не от крови. Он поднял глаза и увидел гавменнескера, который упал перед ним на колени, а потом плавно завалился ничком, показав спину, из которой торчала знакомая секира. Мидас обернулся – Карн стоял, тяжело опираясь о борт кнорра. Он был бледен и выглядел не лучшим образом, но на его лице играла улыбка и Мидас сам непроизвольно улыбнулся. Как он и обещал Свану, парень их всех удивил.

С гавменнескерами было покончено, по крайней мере с теми, что решили выбраться на поверхность. Акке потерял пять человек и еще двое были ранены. Он распорядился отступить на кнорр, но сам не спешил покидать чудной корабль, осматривая трупы неведомых существ со смесью страха и презрения. Сван остался со своим капитаном и тоже не отрывал глаз от мертвых созданий, оба инстинктивно держали оружие наготове, будто схватка могла продолжиться в любой момент.

Карн потратил много сил, чтобы нарушить работу имплантата гавменнескера, но быстро приходил в себя, его лицо обретало привычный румянец буквально на глазах. И все же он не смог забраться на рубку подлодки без помощи Мидаса, который подал парню руку и втянул его наверх, так что тому не пришлось прикладывать практически никаких усилий.

– Это был ты? – спросил Акке, ткнув носком кожаного сапога голову ближайшего гавменнескера. Он не смотрел на Карна, но было ясно, к кому обращены его слова. Капитан был на удивление умен и наблюдателен, хотя, как знал Мидас по личному опыту, среди северного народа такие люди встречались гораздо чаще, чем в его собственном времени.

– Да, – устало ответил Карн, медленно опускаясь возле главного гавменнескера. – Если тебя интересует, я сам удивлен, что это получилось. И нет, я не смогу этого повторить, не сейчас.

– Они похожи на нас, – пробасил Сван. Его тон был холодным, но в голосе слышалось удивление. – Они… это мы?

– Не в полной мере, – покачал головой Карн, водя рукой над остывающим телом гавменнескера.

– Насколько я вижу, их тела были подвержены ряду мутаций и… модификаций, – Мидас присел рядом с Карном. – Что ты ощущаешь? Насколько они остались людьми?

– Едва, – вздохнул Карн. – Ты прав, они мутировали, вероятно – из-за нехватки солнечного света и кислорода. Их тела долгое время приспосабливались к новым условиям, к жизни в темных стесненных пространствах. Их легкие больше в объеме, а сердце имеет усиленную мышечную структуру, но они неспособны синтезировать холекальциферол и ряд ферментов. Их кости хрупкие, а кожа тонкая.

Акке и Сван обменялись непонимающими взглядами. Мидас кивнул.

– Но если их мутации были естественными, то имплантаты… – рука парня замерла над головой неподвижного гавменнескера, затем спустилась ниже и вновь застыла, но уже над грудной клеткой. – Это удивительная технология, я не могу постичь ее механизмы, хотя понимаю назначение. Затылочный имплантат позволяет им обмениваться информацией через ноосферу, по сути это телепатия. А вот грудной носит, как я понимаю, регенерационную функцию.

– Рагенаре… Тьфу, Хель вас забери! – Сван не смог выговорить слово, но инстинктивно уловил его смысл. – Хочешь сказать, они могут того, подняться снова?

– Не могут, – твердо отрезал Карн. —Грудные имплантаты не функциональны, и уже давно.

– А что насчет этого? – Мидас поднял автомат, которым был вооружен главный гавменнескер. Акке и Сван сразу же отступили на шаг и оба осенили себя Мьёльнирами.

– С неживыми объектами выходит хуже, – пожал плечами Карн. – Особенно с такими… простыми. Это ведь автомат?

– Именно, – кивнул Мидас и ловко отсоединил магазин, который оказался пуст. Он с щелчком вогнал его обратно, передернул затвор и спустил курок, направив дуло вверх. Звучно стукнул боек. – Похож на АК, но не он. Выглядит надежно. Прихвачу.

Он закинул автомат за спину и с улыбкой посмотрел на Акке и Свана, в глазах воинов читалось восхищение и благоговейный страх. Карн в этот момент подумал, что будь здесь Эрра, он бы точно сказал, что это за оружие, кем и когда оно было создано.

– А смысл? – спросил он, поднимаясь на ноги. Его все еще немного шатало. —Патронов то нет.

– Это здесь нет, – парировал Мидас. Его цепкий взор уже пробежался по трупам гавменнескеров, но ни на одном не было экипировки, хоть отдаленно напоминающей патронташ. Запасных рожков и обойм, само собой, тоже не нашлось. – Но могут быть внутри.

Древний бог топнул ногой, явно намекая на недра подводной лодки. Карн услышал, как нордманы сглотнули, верно истолковав его жест. Но смолчали, ожидая реакции второго «друида», которого они теперь едва не обожествляли.

– Опасно, —задумчиво протянул Карн, водя головой из стороны в сторону, будто что-то искал. Мидас нагнулся и с хрустом вырвал из спины гавменнескера секиру.

– Но любопытно, – проговорил он, протягивая парню его оружие. Тот безошибочно ухватился за древко, отер стальной клюв о штанину.

– Моряки издревле болтают о сокровищах людей моря, – медленно проговорил Сван. Карн и Мидас хорошо понимали, что отважные воины ни за что не рискнули бы сунуться вглубь «чудного корабля гавменнескеров», опасаясь таящихся там опасностей. Но с ними были два притенских друида, которые только что продемонстрировали нечеловеческие возможности. И при таком раскладе жилка авантюризма просто не могла не взять верх над инстинктом самосохранения.

– Хорошо бы, конечно, поднять парус и убраться прочь, – Акке почесал бороду и откашлялся. – Нам и без того повезло. Да только соблазн велик.

Мидас улыбнулся и положил руку на плечо Карна. Тот деловито сбросил ее и пожевал губами. Сунул секиру за пояс и сделал шаг в направлении люка, что вел в черные недра подлодки гавменнескеров.

– Веди, – бросил он Мидасу. – А то расшибусь.

## Глава 7. Зло внутри

Акке распорядился, чтобы их ждали до заката, а потом на всех парусах уходили по намеченному курсу. Сам он вместе со Сваном тоже полез в подлодку. Карн мог лишь подивиться их отваге, ведь это они с Мидасом уже примерно понимали, что это за «чудной корабль» и кто такие гавменнескеры. Для нордманов же ситуация ничуть не прояснилась, для них все это – и люди моря, и их корабль – оставалось чем-то из разряда кошмарного мифа, неожиданно облеченного в плоть физической ипостаси. Тем не менее, они совладали со своим страхом. Или все дело в банальной жажде наживы, которая, как известно, даже самых здравомыслящих людей обращает в настоящих безумцев?

Субмарина была огромна, Карн даже не думал, что такие могут существовать, а Мидас изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить – какие подводные лодки строили в их времени. Он смутно припоминал о советских пережитках по 170 метров длиной при ширине корпуса чуть более 20 метров. Подлодка гавменнескеров оказалась гораздо больше – схему судна с метрикой они нашли в первом же отсеке. На широком поблескивающем матовой синевой экране развернулась трехмерная модель, в мельчайших подробностях описывающая план этой грандиозной машины.

Судя по схеме, подлодка имела восемь этажей и невероятное количество помещений различной величины и назначения. Мидас упорно искал что-то, похожее на оружейную и попутно прикидывал масштабы. По всему выходило, что длина этого чудовища составляет не меньше 350 метров, что касается ширины… он коснулся экрана и попробовал повернуть изображение, но в ответ на его прикосновение схема моргнула, раздался статический треск и экран погас, выбросив из торца сноп желтых искр.

– Что произошло? – встрепенулся Карн. В правой руке парень сжимал секиру, левую держал прямо перед собой, широко расставив пальцы, будто сканировал пространство.

– Ничего хорошего, – проворчал Мидас. – Тут была схема подлодки, но больше она нам не поможет.

– Что ты успел увидеть? – не унимался Карн. В субмарине царил настороженный полумрак, электрические лампы разбрасывали вокруг дрожащие желтоватые отсветы. Похоже, их не меняли годами или даже десятилетиями, защитные решетки насквозь проржавели, а стекла потускнели и потрескались, пропуская в лучшем случае половину света.

– Он очень большой, многоярусный, – проговорил Мидас, осматриваясь. Стены покрывали бледно-алые подтеки и облупившаяся краска, естественный цвет которой уже невозможно было определить. На корабле стояла тишина, изредка нарушаемая мерным металлическим гулом или скрежетом, напоминавшим скорее стоны живого существа, чем звуки старого, умирающего механизма. – Пояснения были на незнакомом мне языке, вроде нордманских рун, пиктограммы я тоже не успел разобрать.

– Лучше скажи, что чувствуешь ты, друид? – спросил Акке, обращаясь к Карну. Капитан осмотрелся – помещение, в котором они оказались, было практически пустым. Несколько металлических шкафов вдоль стен, низкий стол, прикрученный к полу и два прохода, один закрыт круглой дверью, другой уводит в темноту удалявшегося коридора, в котором горела лишь каждая третья лампа.

– Это ужасно, – сглотнул Карн, пытаясь расширить свое сознание и охватить им больше пространства. Для его внутреннего взора не существовало металлических переборок, но он хорошо их ощущал вместе с коробами проводов, распределительными щитками, узлами связи и бесконечным числом трубопроводных жил, по которым толчками двигалось… парень не сразу определил, что это человеческая кровь, потому что ее естественная энергетическая структура была изменена, извращена добавлением ядовитых реагентов, черного ихора скверны.