Евгений Александрович Мансуров
Пирамида не-творчества. Вневременнáя родословная таланта
Книга в 2-х томах
Том 1

Светлой памяти легендарного французского певца Грегори Лемаршаля (1983–2007), умершего в 23 года, человека щедрой, доброй души, открытого для мира.

© Мансуров Е.А., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

От автора. Творчество как результат бытия, или мужество творить

У розы есть шипы. Игнорирование этой сентенции «порой опасно для жизни». И всякий раз, когда художник-творец пытается рассечь формы-ограничения этого овеществленного мира («а почему бы розе не быть без шипов?»), они, эти ограничения, как узкие врата, за которыми маячит безбрежная воля, напоминают ему о пределе допустимого. Делается внушение, что взлетать своей мыслью надобно осторожно, чтобы не познать встречную силу, напоминающую о себе болью от рези острых углов. Для того чтобы сохранить поступательное движение вперед, художнику-творцу надо сделать некое сверхусилие, где-то на полпути оставить себя прежнего, преодолеть «болевой порог» привычных мыслей и чувств.

Если минуты его творчества (провидение сквозь магический кристалл: «Я – творю!») и можно назвать чудными мгновениями, то еще важнее для него мужество творить.

Для того чтобы стать участником хотя бы процесса перемен («отказаться от фиксированных представлений о порядке вещей и событий» – В. Козлов, 2008 г.), мало обладать инаковостью «нездешнего» чудака. Чтобы ломать привычный уклад жизни и подхлестывать мысль о неограниченности наших возможностей, требуется мужество бескомпромиссного мечтателя, способного работать во имя будущего.

Но и этого мало. В анналы интеллектуальных достижений человечества вписаны самые стойкие, несгибаемые бойцы, которым присуще «с непоколебимой твердостью высказывать убеждения, не сходные с общепринятым мнением» (Ч.Ломброзо, 1863 г.). Бескомпромисcность же подобного рода часто ведет к жертвенному алтарю. Так, Лев Толстой (1828–1910) считал личное «отречение от самого себя» непременным условием морального торжества своих идей: «Для того чтобы быть услышанным людьми, надо говорить с Голгофы, запечатлеть истину страданием, а еще лучше – смертью». Во всяком случае, сокращение сроков жизни для художника-творца весьма вероятно, ибо «общество, окружающие убавляют душу», а не прибавляют» (В. Розанов). Самым же ценным качеством становится «чисстота» биографии, «значительность» жизни, в ретроспективе грядущих веков (с твердой верой, что последователи будут умнее и лучше нас). А жертвы? Они не заставят себя ждать:

• «Гениальность – по существу, трагична, она не вмещается в «мире» и не принимается «миром»… В гениальности всегда есть какое-то неудачничество перед судом «мира», почти ненужность для «мира»… Творчество, раскрывающееся в гениальности, обрекает на гибель в этом мире… Поэтому гениальная жизнь есть жертвенный подвиг» (Н. Бердяев, 1947 г.);

• «Истинный поэт не может наслаждаться личным счастьем, покуда кругом разлито море людских страданий и слез. Куда бы он ни пошел, повсюду его преследует видение Ада. Всюду он встречает юдоль обид и горестей. Повсюду натыкается на «бессердечие гранита»…» (Ю. Безелянский, 2008 г.);

• «В русской культуре XХ века фигура аутсайдера – не редкость… взгляд на мир как «кальвинистский», когда поэт всю тяжесть ответственности за человеческое неблагополучие принимает на себя» (С. Волков, 2011 г.).

Тяжесть ответственности сопоставима с трудностями пути. Иногда приходится примириться с неудачей карьерного роста, отказаться от мечты о житейском благополучии где-то там, на фоне «просветленного творчества». И сие – не случайно. Слишком много «барьеров» стоит на пути к познанию, слишком дорогую цену приходится иногда платить за выход на иную грань! Попробуйте в этих условиях сохранить душевное здоровье и не забыть дорогу к чистому, незамутненному источнику творчества!

«Для совершения выдающегося научного открытия, – пишет психолог, доктор медицинских наук Леонид Гримак, – нужны такие личные качества учёного, как:

• решительность, чтобы не останавливаться на полпути;

• смелость мысли, чтобы видеть дальше и лучше своих предшественников;

• мужество, чтобы пойти против течения и сломать веру большинства»

(из книги «Резервы человеческой психики:

Введение в психологию активности», СССР, 1989 г.).

«Но самое главное, – дополняет академик Аркадий Мигдал (1911–1991), – необходимо иметь огромное мужество, чтобы поверить в свои результаты, как бы они ни расходились с общепринятыми, чтобы не испугаться собственных выводов и довести их до конца. Сколько замечательных работ было брошено неоконченными из-за недостатка смелости!» (из статьи «Заметки о психологии научного творчества», СССР, 1977 г.).

Среди высказываний выдающихся мыслителей 19-го века о природе гуманитарного творчества мы находим суждение Виссариона Белинского (1811–1848) о том, что гений «есть сильная воля, которая всё побеждает, всё преодолевает, которая не может прогнуться, не может отступить».

А если может? Если лира художника-творца вдруг издаёт фальшивый звук? А если она замолчит, вдруг не услышав «музыку стиха»?

«Здесь играет роль не только недостаточный уровень развития соответствующих способностей, – полагает доктор педагогических наук В.Петрушин, – но и некоторые личностные качества человека». Он же анализирует недостатки личности, мешающие «войти в творческий процесс»:

• склонность к конформизму, которая выражается в бессознательном стремлении быть похожим на других людей или в стремлении подладиться под существующие социальные ожидания;

• страх оказаться «белой вороной» и боязнь показаться окружающим глупым и смешным в своих суждениях;

• боязнь показаться слишком экстравагантным вплоть до агрессивности в нериятии критики и мнений других людей;

• боязнь возмездия со стороны тех, чьи взгляды и позиции критикуются создателем нового;

• высокая личная тревога, которая приводит к неуверенности в своих действиях и наличию страха перед открытым высказыванием своих идей;

• страх неудачи и отсутствие желания пойти на определённый риск, без которого многие творческие достижения как в науке, так и искусстве были бы невозможны».

(из книги В. Петрушина «Психология и педагогика художественного творчества», Россия, 2006 г.).

Вот так «просто» совершаются мировые открытия! И достаточно любого из выше отмеченных препятствий (слабости воли, робости мысли, диктата «общества большинства», зависти и козней «собратьев по перу» и т. д. и т. п.), чтобы «ужать» список величайших прозрений человечества до нескольких строк – редчайших примеров работы «пирамиды творчества», когда художник-творец испытывает вдохновение и входит в инсайт (см. подробнее: Е.Мансуров «Благословение и проклятие инстинкта творчества», Россия, 2015 г.).

Поразмышлять есть над чем. Казалось бы, во все времена дерзкие смельчаки обещают открыть новые миры и низвергнуть привычное в настоящем, воспринимаемым как данность. Но еретики, посягнувшие на невозможное (изъявившие намерение взять неподъемный вес), исчисляются единицами. Их можно пересчитать по пальцам. И всегда в подавляющем большинстве остаются защитники «добрых, старых времен». Они укрепляют устои, учат правилам выживания и приспособления. Уроки дерзости мысли приходится постигать самому.

Кто он, этот избранник, готовый бросить вызов всему и вся? Счастливчик ветреной Фортуны или пленник злого Рока? Не будем сейчас говорить о Судьбе. Жизнь проще, но трагичнее, когда все решает «мнение толпы». Когда приговор выносит признанный Авторитет, художнику-творцу порой не легче…

Ученого и поэта поразительной эрудиции Василия Тредиаковского (1703–1768) всю жизнь, как дамоклов меч, преследовали слова Петра I. Однажды царь долго смотрел на 19-летнего юношу, сильно оробевшего перед ним, и изрек: «Вечный труженик, а мастером не станет!»

Еще вопрос, кто на самом деле выводит в мастера и не имеется ли здесь некий стереотип самого ритуала посвящения. Принято благодарить учителей-наставников и указывать на класс соучеников, создающих благодатную почву для рождения гения. Но всегда ли эта почва бывает столь плодотворной?

Смешным и нелепым казался за ученической скамьей холмогорский помор Михайло Ломоносов (1711–1765). «Школьники, малые ребята, кричат и перстами указуют: смотрите-де, какой болван в лет двадцать пришел латыни учиться»! – вспоминал он о начале своей учебы в Славяно-греко-латинской академии в Москве.

«Оливер Голдсмит (1728–1774) – английский писатель-сентименталист, автор сборника социально-бытовых очерков «Гражданин мира», 1762 г. – Е.М. – был абсолютно не способен корпеть над тем, что не давало пищи его воображению, и презиравший усидчивую посредственность, прослыл тупицей и нередко был предметом насмешек и издевательств» (из книги В.Черняка «Невыдуманные история из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Классик английской драматургии Ричард Шеридан (1751–1816) удостоился такого свидетельства о начале своего школьного образования: «Тот, кому суждено было в 28 лет от роду приводить всю Англию в восторг своими комедиями и красноречием своим на трибуне потрясать сердца слушателей, в 1759 году (то есть в 8-летнем возрасте) получил название самого безнадежного дурака».

В истории литературы остался отзыв профессора университета о Вальтере Скотте (1771–1832): «Он глуп и останется глупым».

«Когда Оноре де Бальзак (1799–1850) поступил в младший класс Вандомского коллежа (Франция, 1807 г.), он был толстощекий румяный мальчуган, но молчаливый и грустный… В коллеж он принес с собой тягостную настороженность, держался как затравленный зверек. Он чувствовал свою неуклюжесть, и робел… Юному Бальзаку трудно было добиться уважения у орды школьников. По милости своей предусмотрительной мамаши он почти не имел карманных денег и потому не мог участвовать в общих развлечениях и покупках… Считая себя изгоем на земле, юный Бальзак ждал чудес от неба… Только сам он верил, что его ждет великое будущее. В глазах наставников и товарищей Бальзак оставался весьма заурядным учеником, примечательным разве только тем, что он буквально глотал всякую печатную страницу и отличался самомнением, которое ничем, казалось, нельзя было оправдать» (из книги А.Моруа «Прометей, или Жизнь Бальзака», Франция, 1965 г.).

Германа Гельмгольца (1821–1894), выдающегося немецкого естествоиспытателя, автора фундаментальных трудов по физике, биофизике, физиологии, психологии, некоторые учителя подозревали в клиническом слабоумии.

«Эдинбургская академия, как важно называлась школа, куда поступил учиться Джеймс Максвелл (1831–1879), была основана в 1824 году… У Максвелла в академии (обучался в 1841–1847 гг. – Е.М.) сразу же появилось прозвище – Дуралей. Он, казалось, нисколько не тяготился им, но с той памятной первой встречи со своими будущими соучениками не искал сближения с ними, предпочитая одиночество. Время от времени он с непроницаемым лицом бросал какие-то фразы, саркастические замечания, большей частью непонятные окружающим. Единственной его реакцией на шутки и поступки его одноклассников была быстрая, летучая улыбка, только ею выдавал он свою большую чувствительность. Только ею и коротким, глухим смешком…» (из книги В.Карцева «Максвелл», СССР, 1976 г.). «В восьмом классе Эмиль Золя (1840–1902) плетется в хвосте (Экс, Франция, 1852 г.), с трудом поспевая за классом (надо сказать, что во французских школах принят обратный счет классам). Едва Эмиль переступил порог колледжа, как все дружно объявили ему войну. И большие мальчики, сплотившись, преследуют, изводят, ожесточенно нападают на него. За что? За многое. В 12 лет он всего лишь в 8 классе; хоть он, пожалуй, и не велик ростом, а все же на целую голову выше многих своих мучителей; большой да дурной, полный невежда. Обладай он по крайней мере безупречными манерами этакого благовоспитанного лодыря! Куда там! Вдобавок он еще близорук, этот олух; краснеет по пустякам, конфузится, как девочка; сразу видно, что привык держаться за маменькину юбку…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). «…Ребенок от рождения был близорук и очень долго картавил, а недостатки этого рода – вечная тема для насмешек среда детей. И вот, чтобы не сделаться мишенью юного остроумия, Золя приходилось держаться особняком. Но все-таки над ним смеялись… Сближению мешал, наконец, характер Эмиля. Та богатая игра натуры, которая проявлялась у его сверстников в бурной жестикуляции, в быстрых движениях и громкой, крикливой речи (живые, болтливые южане от природы Тартаренов), у него совершалась внутри и всегда отличалась стройностью, стремлением обобщить и сделать выводы. От Эмиля всегда веяло вследствие этого холодком, невыносимым для экспансивной натуры южанина, тем более что и в своих ученических работах он любил порядок» (из очерка М.Барро «Э.Золя, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1895 г.).

«Живописец Александр Иванов (1806–1853) в детстве нисколько не походил на чудо-ребенка и мало выделялся своими успехами. Характера он был вялого, отличался неповоротливостью и медлительностью, которая позднее раздражала тех, кто имел с ним дело. Казалось бы, петербуржец! Это к чему-то обязывает. Но…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Это многозначительное «но»… Идет ли речь о выходце с северного Поморья или столичном денди, который, казалось бы, должен быть законодателем мод, – всякий раз они оказывались не ко времени и не к месту! И в таких свидетельствах мы должны разглядеть будущих художников – творцов?! Увы, на их тернистом пути не было и не могло быть, периода вундеркиндства. Напротив, многим современникам их способности казались ниже средних. И даже более того, они производили впечатление действительно «туповатых парней», не способных осилить даже школьную премудрость. То, что было «рассчитано на всех» казалось им каким-то бездушным конвейером по шлифовке усредненных человеко-функций. А они требовали к себе особого, душевного, внимания и тепла, и, не получая его, замыкались в себе, как улитка, ничего не желающая знать, кроме своей скорлупы. Внимание же соучеников было другого рода: на «инаковость» они реагировали откровенными издевательствами, по инстинкту чувствуя, что гадкого утенка надо заклевать.

Как следует бороться с такими нравами птичьего двора? Ученик-неудачник с даром нездешним этого не знает, но по тому же инстинкту, только не нападения/уничтожения, а защиты/выживания, его скорлупа твердеет до кондиции брони. Скорлупы недостаточно. Необходима броня, чтобы выдержать яростную атаку.

Нелегкое дело учения усугубляется еще и тем, что уму основательному, способному добраться до глубин познания, требуется время, некий «нолевой цикл», некая, дистанция разбега, не предусмотренная циркуляром школьной программы. По критериям последней учителя-наставники и определяют группу учеников-тугодумов (см. подробнее далее). Что с ними прикажете делать? Они, действительно, мало способны к органическому охвату всего курса и часто интересуются только одной, специфической, областью знания, демонстрируя вызывающее равнодушие ко всем остальным. Ум не только тяжелый, но и отмеченный односторонностью развития со всеми признаками все более увеличивающегося флюса.

В общем, для того чтобы стать «пасынком школы», всего этого бывает достаточно…

«Когда отец Пере заставлял Франсуа Мари Аруэ, прославившегося под именем Вольтер (1694–1778), выучивать тот или иной отрывок или изречение одного из античных авторов, мальчик никогда не занимал места более высокого, чем 3-е или 4-е. В греческом и в латыни у него были слабые успехи. Ученик был весьма посредственным эллинистом и плохо «цициронизировал», неважно владел латынью…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«И.Бодмер, стоявший так долго во главе литературного образования Швейцарии, открыл и поддержал не один молодой талант, но Саломона Гесснера (1754–1787) он считал совершенно бездарным мальчиком, и, подвергнув его нескольким экзаменам, привел родителей его в совершенное отчаяние объявлением, что сын их обладает самыми посредственными способностями и годится только для какой-нибудь простой работы и самых нехитрых расчетов. Делая такой приговор над будущим поэтом и художником, Бодмер не заметил, что за кажущейся тупостью и неспособностью к заучиванию бессмысленных слов, в этом мальчике скрывалось живое и творческое воображение. В продолжение грамматических лекций молодой Гесснер наполнял скучные часы своим собственным занятием: под скамьей лепил он из воска группы людей, животных и другие фигуры, и, несмотря на то, что учительская лоза частенько прерывала занятия художника, он оканчивал свои фигурки, которые составляли его единственное счастье, и относил их своим маленьким сестрам. Впоследствии это влечение к подражанию природе составило славу Гесснера» (И.Дизраэли «Литературный Характер, или История Гения», Великобритания, 1795 г.).

«По рассказам, английский живописец Томас Гейнсборо (1727–1788), придерживавшийся в искусстве стилевого направлении рококо, в детстве часто прогуливал уроки, прятался в лесу и по памяти рисовал портреты знакомых» (из книги Т.Мейснера «Вундеркинды: Реализованные и нереализованные способности», ФРГ, 1991 г.).

Один из педагогов Йельского университета (США) вспоминал, что Джеймс Купер (1789–1851) «был довольно своенравен, терпеть не мог серьезного ученья, особенно отвлеченных наук, и без памяти любил читать романы и забавные повести».

«Джордж Гордон Байрон (1788–1824) в гимназии учился плохо. Его сестра Мери Грей, читавшая ему псалмы и Библию, принесла ему более пользы, чем гимназические учителя. В 1799 году 11-летний Байрон поступил в школу доктора Глени, где пробыл два года… Все это время он учился очень мало…мертвые языки и древность не привлекали его… В очерке «Байрон» (1835 г.) А.С.Пушкин, надо думать, с удовольствием писал: «В классе он был из последних учеников – и более отличался в играх»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные история из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Писатель В.Вересаев собрал многочисленные письменные отзывы, аттестации, свидетельства о юном воспитаннике Царскосельского лицея Александре Пушкине (1799–1837). Получился удивительный групповой портрет педагогов, наставников, надзирателей, директора, портрет, конечно, карикатурный. Вот что они записали, пока Александр Пушкин был учеником этого лучшего учебного заведения тогдашней России. Надзиратель по учебной и нравственной части М.Пилецкий давал официальный отзыв: «Пушкин (Александр), 13 лет. Имеет более блистательные, нежели основательные дарования, более пылкий и тонкий, нежели глубокий ум. Прилежание его к чтению посредственное, ибо трудолюбие не сделалось еще его добродетелью… Знания его вообще поверхностны, хотя начинают несколько привыкать к основательному размышлению…» Преподаватель математики Я.Карцев в ноябре 1812 года писал: «Очень ленив, в классе не внимателен и не скромен, способностей плохих, имеет остроту, но, к сожалению, только для пустословия, успевая весьма посредственно»… Директор Лицея Е.Энгельгардт в марте 1816 года дал официальный отзыв о своем ученике: «Высшая и конечная цель Пушкина – блистать, и именно поэзией; но едва ли найдет она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьезного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный, французский ум. Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто, в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце…». А сам Пушкин писал:

«В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал…»

(из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Успехами в учебе Оноре де Бальзак (1799–1850) не блистал. Директор Вандомского коллежа (Франция, 1806–1813 гг.) отмечал, что единственной его замечательной чертой было то, что в нем не было ничего замечательного…» (из статьи Г.Храповицкой «Оноре де Бальзак», российск. публ. 2003 г.). «Он учился плохо, не получал никаких наград, учителя жаловались на него, и родители во все время свидания бранили и упрекала его» (из очерка А.Анненской «О. де Бальзак, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1895 г.).

Живописец Александр Иванов (1806–1858) не мог похвастаться своими школьными успехами. В классах «бросалась в глаза неспособность быстро соображать при заучивании наизусть, явная малоодаренность к словесным наукам».

«На девятом году жизни Чарльз Дарвин (1809–1882) поступил в элементарную школу, а спустя год перешел в гимназию доктора Бетлера. Он оказался весьма посредственным учеником. Здесь налегали главным образом на классические языки, словесность и т. п., предметы, к которым у Дарвина не оказалось ни охоты, ни способностей… В 1825 году Дарвин поступил в Эдинбургский университет, где оставался два года, подготовляясь к медицинской карьере, но безуспешно. Тогда он решил сделаться священником, для чего поступил в Кембридж. Но здесь он окончил курс без всяких отличий, в числе многих. Мнение Дарвина о своих интеллектуальных способностях было весьма скромным: «У меня нет быстроты восприятия или природной мудрости, свойственных некоторым личностям… Моя способность быстро воспринимать значительный и абстрактный поток мысли довольно ограниченна. Более того, я никогда не проявлял успехов в математике. Моя память довольно обширна, но не совсем точна. Кроме того, она отличалась слабостью в том отношении, что я почти никогда не мог запомнить больше одной даты или нескольких стихотворных строчек»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Репутация нерадивого ученика прочно закрепилась за французским математиком Эваристом Галуа (1811–1832). «Всегда занят посторонними делами. С каждым днем становится все хуже», – писал настоятель парижского лицея Дуй де Гран. А на вступительных экзаменах в подготовительную школу учитель физики, оставил о нем просто уничтожающий отзыв: «Галуа – единственный, кто отвечал мне плохо. Он ничего не знает. Очень сомневаюсь, что из него когда-нибудь получится хороший преподаватель».

Луи Пастера (1822–1895) школьные преподаватели уверяли, что он просто не способен понять химию.

«Успехи Джеймса Максвелла (1831–1879) в Эдинбургском университете были далеко не блестящи (в первый год обучения, 1841-42 гг. – Е.М.). Учитель греческого мистер Кармайкл считал своей первой задачей рассаживать учеников в соответствии с их школьными успехами, и Джеймс никогда не сидел впереди. Он сидел где-нибудь в средних или даже задних рядах и под ритмическое бормотание думал о чем-то своем. Он легко мог бы выполнять задания лучше, но дух соревнования в малоприятных занятиях был для него глубоко чуждым. В изучаемых греческих глаголах он видел лишь трупы слов, останки мертвого языка. Учеба шла все хуже и хуже, он отсаживался все дальше и дальше назад, ко все более и более агрессивным соседям, отдававшим все свои силы и способности издевательству над Джеймсом» (из книги В.Карцева «Максвелл», СССР, 1976 г.).

«Будущий французский живописец Эдуард Мане (1832–1883) по всем предметам плетется в хвосте 5-го класса. Вот, к примеру, латынь: среди 62-х учеников он ни разу не занял места ближе 42-го, а порой даже скатывался до 58-го. И так почти по всем предметам… Уроки – слабо, внеклассные занятия – слабо, только по рисунку – очень хорошо. Результаты конкурсных экзаменов в Мореходную школу более чем неудовлетворительны…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«1 марта 1858 года Эмиль Золя (1840–1902) поступает в парижский лицей Сен-Луи… Он здесь такой же «чужак», каким был когда-то в Эксе (в подготовительном коллеже – Е.М.). Всех смешит произношение Золя; и снова, больше чем когда-либо, ему ставят в вину его бедность… С презрительной жестокостью смотрят столичные юнцы на этого запуганного или тупицу, который, в свои 18 лет во втором классе едва тащится в хвосте…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). «Тоска по Эксу была столь огромна, что Золя почти ничего не делал. Из первых учеников коллежа он вдруг стал, по словам П.Алексиса, пятнадцатый, двадцатым…» (из книги А.Дузикова «Золя», СССР, 1969 г.). «…Откуда свалился этот недотепа? С луны, что ли? Ничего он не знает – ни новой литературы, о которой все говорят, ни искусства, ни театра, он даже не в курсе скандальных историй полусвета. Они подавляют его своим превосходством. Пришибленный, он замыкается в себе, совершенно перестает работать, не готовит заданий, не учит уроков; вчера еще первый ученик, он отступает в ряды самых последних, снова становится тем ничем, каким был когда-то… На письменном экзамене Золя занимает второе место. Теперь ему остается только сдать устные экзамены. К сожалению, испытания проходят неудачно. Во-первых, он не знает дату смерти Карла Великого; во-вторых, экзаменатор по французской литературе счел, что суждения Золя о творчестве Лафонтена идут в разрез с общепринятыми взглядами: полный провал…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Школа Валь-де-Грас, где учился Огюст Роден (1840–1917), состояла, при семинарии, и обучение закону Божьему составляло основу программы. Огюст с трудом усваивал Священное писание. Кроме того, в школе преподавали арифметику, которую Огюст не понимал, латынь, которую он ненавидел, а также чтение и чистописание. У Огюста получались одни каракули, он был неспособен написать хоть одно слово правильно. Преподавали также географию и историю, которые ему нравились, но в которых он не преуспевал из-за своей близорукости, и грамматику, казавшуюся ему невообразимым хаосом» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Я никогда не был способен хорошо учиться в школе, – вспоминал выдающийся американский изобретатель Томас Эдисон (1847–1931). – Я всегда был в числе последних в классе. Я чувствовал, что учителя мне не симпатизируют и что мой отец думает, что я глуп, и я почти решил, что я, должно быть, тупица».

«Гимназию Всеволод Гаршин (1855–1888) не любил. Унылый гимназист плелся по Васильевскому спуску, думая о невыученной алгебре, о придирках попа на уроке Закона божьего, о проклятых тройках в тетрадках… Вечером он писал матери: «Из тригонометрии – 3, из алгебры – 3». Сперва Всеволод отчаянно огорчался; ведь выучивал, что положено! Потом понял, написал: «Я могу работать долго и сильно, но только над тем, что я люблю, на что, быть может, уйдет вся моя жизнь…»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«В 1878 году Василий Розанов (1856–1919) поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Впрочем, учился он не очень усидчиво и, по собственному его признанию, «проспал» университет…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имея Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«Говорят, что особенности умственного склада физика Пьера Кюри (1859–1906) не позволяли ему быстро усваивать школьную программу. Его мечтательным ум не подчинялся рамкам, налагаемым на мысль школой. Трудность, с которой он поддавался этому режиму, обычно приписывалась медлительности ума. Впрочем, он и сам считал себя тяжелодумом и часто говорил об этом» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«В начальной школе (г. Иглау, Австро-Венгрия) Густав Малер (1860–1911) – Австрийский композитор и дирижер – Е.М. – считался «необязательным» и «рассеянным», но его успехи в обучении игре на фортепиано были поистине феноменальны… Учеба в средней школе складывалась куда менее успешно и отец принял решение перевести его в Прагу, ожидая, очевидно, что там учителя проявят большую строгость… В конце учебного года табель Густава оказался худшим в классе, и отец забрал его с собой в Иглау, чтобы продолжить образование в местной гимназии. Но и теперь он не проявил себя внимательным и прилежным учеником. Куда охотнее он копался в отцовских книгах. По его словам, у отца была «небольшая библиотека», которая сыграла в его дальнейшем образовании более важную роль, чем гимназическая наука. Об этом он сам позднее высказался так: «Юность провел в гимназии, но ничему не научился». Сколь мало его интересовали школьные занятия, столь же упорно он продолжал занятия игрой на фортепиано и ранние композиторские опыты…» (из книги А.Ноймайра «Музыканты в зеркале медицины», Австрия, 1995 г.).

«Осенью 1891 года будущий скульптор Анна Голубкина (1864–1927) сдала экзамены в Московское училище живописи, ваяния и зодчества и была принята на живописное отделение. Успехи Голубкиной оказались более чем скромными…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«Учеба в приходской школе для застенчивого тугодума, каким был в ту пору будущий американский классик Теодор Драйзер (1871–1945), была сущей мукой. Сверстники сторонились долговязого, нескладного подростка, нередко поколачивали…» (из статьи Г.Ионкиса «Теодор Драйзер», российск. публ. 2003 г.). «Семья постоянно переезжала с места на место, из одной общины в другую… С каждым новым переездом их надежды на улучшение экономического и социального статуса возрождались – затем только, чтобы обернуться разочарованием: детей вновь и вновь отвергали их сверстники…» (из статьи Р.Спиллера «Теодор Драйзер», сборник «Литературная история Соединенных Штатов Америки», т. 3, США, 1955 г.).

«Альберта Эйнштейна (1679–1955) никак нельзя было назвать не по годам развитым, мальчиком. Позднее его мать с огорчением писала кому-то из друзей: «Право, я ума не приложу, что мы будем делать с Альбертом; он почти ничего не учит… Зубрежка не давалась. Мать укоризненно смотрела на цифры, выведенные в балльной ведомости. Ему не раз доводилось слышать, как учителя называли его за глаза «туповатым парнем»… Он отвечал невпопад. Его нередко оставляли после уроков в классе… Позднее Эйнштейн написал: «С жаждой более глубоких знаний, но недостаточными способностями к усвоению, и к тому же обладая неважной памятью, приступил я к нелегкому для меня делу учения»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«В 1890 году семья Николая Гумилева (1886–1921) переехала на Кавказ. Гумилев учился в тифлисской гимназии, но недолго, два с лишним года. В 1903 году семья вернулась в Царское Село. Учился Гумилев плохо, окончил гимнастический курс лишь в 20 лет. Правда, он сумел издать сборник стихов «Путь конквистадоров» (1905 г.)» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Училась я в Царскосельской женской гимназии, – вспоминала Анна Ахматова (1889–1966), – сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно…» Почетный доктор Оксфордского университета, лауреат Международной поэтической премии, Анна Ахматова всегда, училась неохотно…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Шарль де Голль (1890–1970) – генерал, президент Франции в 1959–1969 гг. – Е.М. – учился в иезуитском колледже на улице Божи-раре… Много лет спустя, будучи президентом Республики, генерал де Голль неожиданно признался своим внукам и внучатым племянникам: «В начальных классах школы я никогда не учил уроков. Но этому примеру не следует подражать!» …1 октября 1912 года Шарль закончил Сен-Сир, получив звание младшего лейтенанта. Он завоевал 13-е место в выпуске, состоявшем из 211 человек, что было весьма почетно. Однако один из преподавателей дал ему такую характеристику: «Отличается средними данными во всех отношениях, за исключением роста»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Владимир Маяковский (1893–1930) учился сначала в Грузии, потом в Московской гимназии. В автобиографии, которая называется «Я сам», поэт писал: «1905-й. Не до учения. Пошли двойки. Перешел в 4-й только потому, что мне расшибли голову камнем (в Рионе подрался), – на переэкзаменовках пожалели… В 4-м классе пятой гимназии. Единицы, слабо разноображиваемые двойками. Под партой «Анти-Дюринг»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Сын учителя и сам писатель, автор монографий о Л.Толстом, Ф.Достоевском, В.Маяковском и др., Виктор Шкловский (1893–1984) свидетельствует, что учился плохо: «Ходил в классы, учился пестро, делал в диктанте грамматические ошибки… Был у меня ужасный порок: орфографические ошибки в диктанте. Казалось, что я выпущен в свет без сверки, по первой корректуре, со всеми опечатками…» (из воспоминаний «Жили-были», СССР, 1962 г.).

«Испанский поэт Гарсиа Лорка (1898–1936) в детстве был худеньким мальчиком… о прилежании и говорить нечего. На уроках он сидел с отсутствующим видом, а когда учитель спрашивал его о чем-нибудь, поднимался и глядел удивленно, словно только что проснувшись» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«С 1908 по 1917 годы будущий Нобелевский лауреат Фредерик Жолио-Кюри (1900–1958) учился в лицее Лаканаль… Он мало интересовался учением. Но популярность все же была завоевана. Правда, не успехами в науках, а в футболе. Футбол так увлек лицеиста, что он чуть было не стал игроком-профессионалом, все шло к этому. Физика, химия, механика одинаково привлекали Фреда, но рыбная ловля и футбол были дороже. Мать приходила в отчаяние от легкомыслия сына. Знаний, приобретенных в Лаканале, оказалось недостаточно для конкурсного экзамена в Парижскую школу физики и химии…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Президент США Рональд Рейган (1911–2004) как-то признался, что учебе всегда предпочитал спорт и не знал оценки выше “с” (то есть был закоренелым троечником). А когда колледж в признание последующих заслуг вручил Рейгану почетный диплом, он даже пошутил: «А я-то думал, что почетным был тот, первый диплом, который мне вручили по окончании»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Самая отрицательная характеристика у премьер-министра Великобритании (в 1990–1997 гг. – Е.М.) Джона Мейджора (р.1948): «Сознательно решил бездельничать». В ней сказано, что естественные предметы вызывают у него невообразимую скуку. Совершенно иная характеристика была дана учителями в свое время будущему президенту Франции (в 1981–1995 гг. – Е.М.) Франсуа Миттерану (1916–1996) – он был застенчив невероятно. Настолько, что на устном экзамене на звание бакалавра не смог рта раскрыть – и провалился…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«В одном из рассказов немецкий писатель Генрих Белль (1917–1985) пишет, признаваясь в невероятном факте своей биографии. Оказывается, всемирно известный писатель в школьные годы позволял себе прогуливать уроки. «Правда превыше всего: иногда, я прогуливал школу; извиняться за опоздание было для меня невыносимо унизительно и я предпочитал жертвовать шестью часами занятий, нежели унизиться из-за четырех минут опоздания». Случалось, что запоздавшие учителя ловили мальчика где-нибудь в городе, но чаще всего ему удавалось благополучно улизнуть…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Невысокий, задиристый Андрей Тарковский (1932–1986) в школе учился скверно, слыл настоящим хулиганом…» (из книги С.Волкова «История русской культуры XX века от Льва Толстого до Александра Солженицына», Россия, 2011 г.).

В «Преждевременной биографии» (1962 г.), поэт Евгений Евтушенко (1932–2017) пишет: «Мама хотела, чтобы я учился, учился и учился. А учился я необыкновенно плохо… К некоторым предметам я вообще был неспособен – например, к физике. Я до сих пор, кстати, не могу понять, что такое электричество и откуда оно берется. Плохие отметки у меня были всегда по устному русскому. Писал я почти без ошибок, и мне казалось бессмысленным заучивать грамматические правила, если я и так пишу правильно».

Многим гуманитариям и, что особенно удивительно, естествоиспытателям и шахматистам с трудом давались точные науки. Математика, королева всех наук, оказалась настоящим камнем преткновения.

Великому Исааку Ньютону (1643–1725) не давалась школьная физика и математика.

«Людвиг ван Бетховен (1770–1827) учился плохо. За 5 лет, проведенных в школе, он выучился немногому – чтению, письму, начаткам латыни и арифметики. А считать так никогда и не научился толком. Когда ему, уже всемирно известному композитору, требовалось для подсчета гонорара помножить 251 на 22, он столбиком выписывал цифру 251 двадцать два раза и складывал. К людям, умевшим быстро считать и владевшим непостижимыми для него тайнами умножения и деления, Бетховен навсегда сохранил наивное уважение…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Иван Пущин, лицейский товарищ Александра Пушкина (1799–1837), оставил следующие воспоминания: «В математическом классе раз вызвал его Карцев к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карцев спросил его наконец: «Что же вышло? Чему равняется икс?» Пушкин, улыбаясь, ответил: «Нулю». – «Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи»…» (из «Записок о Пушкине», Россия, публ. 1859 г.).

Александр Дюма (1802–1870) еще как-то усвоил азы латыни и грамматики и в немом изумлении остановился перед арифметикой: он никогда, не смог пойти дальше умножения…

«Еще в детстве Чарльзу Дарвину (1809–1882) нравилась ясность и точность геометрии, но этот интерес не выделял его среди всех остальных. Учеба в колледже и дополнительные занятия были бессильны втолковать юноше элементарные принципы алгебры…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Насекомые всего мира должны быть благодарны своему великому покровителю – французскому исследователю Жану Фабру (1823–1915), особенно за его 10-томное сочинение «Энтомологические воспоминания» (1879–1907 гг.). Но знаменитый ученый, один из основателей антологии, плохо учился в школе. По субботам вслед за первым учеником дети хором повторяли таблицу умножения до 12 х 12. Счет велся на дюжины. Но для этого надо знать хотя бы азбуку. От Фабра, как это ни прискорбно, сия премудрость долго ускользала. Школа мало дала ему. Но его заметили: аттестовали как лентяя, к тому же лишенного способностей…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Большинство учителей в Училище правоведения (Петербург, 1850–1859 гг.) относились к Петру Чайковскому (1840–1893) благосклонно – даже математик, несмотря на то, что математика всегда была и осталась для Чайковского наукой таинственной во всех отношениях. И когда один-единственный раз у него вышла алгебраическая задача, он был настолько поражен, что сам себе не поверил, от радости бросился обниматься с товарищами, точно в Светлое Христово Воскресение…» (из книги Н.Берберовой: «Чайковский», Франция, 1937 г.).

Иван Бунин (1870–1953) вспоминал: «Директором моей гимназии был старичок из балтийских немцев по фамилии Закс… Пришел он как-то на мое горе на урок математики, которую я с колыбели люто ненавидел. Я рассеянно сидел за партой, обмахивался тетрадью, потому что от моего соседа изо рта несло пшеном, а от сапожищ дегтем, и думал о моей горькой судьбине. Неожиданно меня вызвали к доске, на которой красовались нарисованные мелом какие-то вопросы… один, другой… я стоял как вкопанный с мелком в руках, ничего не понимал и молчал. Директор с жалостью посмотрел на меня и во всеуслышание на весь класс процедил: «Тупоголовый!»… (из воспоминаний А.Бахраха «Бунин в халате и другие портреты. По памяти, по записям», российск. изд. 2005 г.). «В четвертом классе… все шло гладко, кроме математики – алгебру Бунин совершенно не мог постичь: «a» плюс «b» равняется «c», он так и не уяснил себе, – все абстрактное его ум не воспринимал… пришлось махнуть на математические науки…» (из воспоминаний В.Муромцевой-Буниной «Жизнь Бунина: 1870–1906. Беседа с памятью», сов. изд. 1989 г.).

«Бытует мнение, что для достижения высоких спортивных результатов шахматисту нужно непременно иметь математические способности. Это далеко не так… Один из ярких примеров – Александр Алехин (1892–1946), который не проявлял интереса к математике, а был предрасположен к изучению истории, литературы, иностранных языков. Надо отдать должное его родителям, – зная наклонности младшего сына, они определили Сашу в гимназию Л.Поливанова (Москва, 1902–1910 гг.) с четко выраженным гуманитарным направлением… Большинство преподавателей гимназии относились к Алехину благожелательно, не мешали ему в занятиях шахматами, но некоторые позволяли себе иронические замечания: «Помню как-то классную работу по алгебре, – вспоминал сосед Алехина по парте Г.Корсаков в 1967 году. – Все юнцы притихли. Одни ученики, раскрасневшиеся, потные, взволнованные, поскрипывая перьями, торопятся скорее сдать письменную работу. Другие – бледные, растерянные, оглядываются по сторонам, всем своим жалким видом взывая к товарищеской помощи. Вдруг Алехин стремительно встает, с сияющим лицом молча обводит класс гимназии и в то же время, по всегдашней привычке, крутит левой рукой клок волос, сбившихся на лоб. «Ну что, Алехин, решили?» – спрашивает его преподаватель Бачинский. «Решил… Я жертвую коня… и белые выигрывают!» Класс содрогается от смеха… Хохочет в свои длинные усы всегда сдержанный Бачинский… Весь углубленный в свои шахматные дела, Алехин настолько выключался из окружающей его среды, что не всегда ясно осознавал, где он находится и какой идет урок…» …» (из книги Ю.Шабурова «Алехин», Россия, 2001 г.).

В письме к своей приятельнице детства Ж.Прозоровской (СССР, сентябрь 1974 г.) Фаина Раневская (1896–1984) вспоминала: «…Гимназию ненавидела: не давались четыре правила арифметики, задачи решала, рыдая, ничего в них не понимая. В задачнике купцы продавали сукно дороже, чем приобретали! Это было неинтересно… отсутствие интереса к наживе…».

«Выключение из среды», которому подвержен художник-творец, – это, пожалуй, единственное неоспоримое, что присутствует во всех регламентированных методах его обучения и воспитания… Крайности могут не только сходиться, приходя «к общему» с центростремительной силой, но даже образовывать единый поток, если имеется консенсус для формирования общей установки. Таким общим как для «физиков», так и «лириков» является критика «внедрения ложной учебы» и решение «обучить себя, минуя гимназию и даже домашних учителей-наставников». Мария Кюри (1867–1934), первая женщина-лауреат Нобелевской премии (1903 и 1911 гг.), в письме к сестре рассматривала даже крайнее средство: «Иной раз у меня создается впечатление, что детей лучше топить, чем заключать в современные школы». Свою дочь (тоже в будущем лауреата Нобелевской премии) она в гимназию не отдала, но организовала экспериментальную школу из десятка детей выдающихся ученых, учителями которой стали их родители. А представитель неточных дисциплин, поэт Андрей Белый (1880–1934), придал своему отказу от схоластических форм обучения «вид настоящей революции». Здесь и демонстративное неучение уроков, и дерзкие «ответы не по теме» учителям, и вызывающее молчание на экзаменах. Некоторые из протестующих зашли в своем «воспитании» наставников еще дальше. Эварист Галуа (1811–1832) метнул в голову профессора губку классной доски. Фенимор Купер (1789–1851) взрывал запертые двери класса…

Едва ли таким образом они хотели «расцветить» посредственность своих школьных баллов. По их мнению, ничего лучшего они и не могли получить в эти «самые темные и стесненные годы жизни», когда конец отрочества «отравлен гимназией».

«Никогда не забываются травмы, нанесенные в самую ранимую пору, – в детстве, – отмечает доктор экономических наук и литератор Виктор Черняк. – И десятилетия спустя прославленные поэты, живописцы, ученые – бывшие тупицы, двоечники, второгодники – в письмах, дневниках, мемуарах жаловались на незаслуженную кару школьного начальства. Потрясение было так велико, что воспоминания вызывали такую горькую обиду, будто все это происходило лишь вчера» (из «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.):

• «О том, где молодой Питер Брейгель Старший (1525–1569) – нидерландский живописец и график, создатель национального искусства, опирающегося на местные традиции и фольклор – Е.М. – получил общее образование, у кого, как, чему и сколько времени он учился, исследователям приходится только догадываться. В то время в Нидерландах было великое множество школ. Они существовали не только во всех городах и городках, но даже во многих деревнях. Глядя на сатирическую гравюру, выполненную по рисунку Брейгеля, можно представить, какой была эта начальная школа. Классная комната заполнена множеством учеников разных возрастов. Самый старший школьник с тоской выглядывает из-за решетки школьного карцера. Остальные ученики сидят на полу, некоторые вокруг учителя. В руках раскрытые буквари. Другие, пользуясь тем, что наставник не обращает на них внимания, озорничают: гримасничают и кувыркаются. Третьи зубрят. Двое учеников сидят под огромной шляпой с павлиньим пером. Один залез в неизвестно как попавший в класс улей, а оттуда вылетает рой пчел. Тела некоторых учеников перекручены, как у балаганных паяцев… Скорей всего, эта гравюра – воспоминание о собственной школе и о поре учения в ней – о маленькой деревенской школе, где одновременно учатся и дети, и великовозрастные парни…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Философ и поэт Джордано Бруно (1548–1600) оказался плохим учеником, посмел иметь собственную идею и догадки в космологии. Еще в школьные годы он досаждал учителям каверзными вопросами. Его увещевали верить не рассуждая. Воспитывали, как и в других, чувство приниженности. Не внял…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). «Благодаря своему гению и усиленному труду Бруно еще в монастыре (Неаполь, 1562–1572 гг.) окончательно выработал свое самостоятельное и совершенно независимое от учения церкви миросозерцание, однако под страхом тяжкой ответственности ему приходилось тщательно скрывать свои убеждения. Впрочем, последнее не всегда ему удавалось вследствие замечательной искренности и прямоты его характера. Так, однажды, видя, с каким усердным увлечением один из молодых монахов отдавался чтению поучительной книги о семи радостях Пресвятой Девы, Бруно не мог удержаться, чтобы не заметить монаху, что для него было бы гораздо полезнее заняться изучением творений святых отцов церкви, чем читать подобные книги. Замечание это немедленно било доведено до сведения монастырского начальства: Бруно грозила тем большая опасность, что к обвинению в ереси присоединился донос монахов, будто брат Джордано вынес из своей кельи иконы святых угодников и оставил у себя одно лишь распятие. Дело могло принять очень дурной оборот, но, к счастью Бруно, монастырское начальство, снисходя к молодости обвиняемого, отнеслось не очень строго к его проступку и на первый раз обвинению не был дан дальнейший ход» (из очерка Ю.Антоновского «Дж. Бруно, его жизнь и философская деятельность», Россия, 1892 г.);

• «В 1755 году основан был в Москве университет, и отец Дениса Фонвизина (1744–1792) немедленно отдал сына в университетскую гимназию. Таким образом, Фонвизин был одним из первых, вместе с Потемкиным и другими прославившимися впоследствии «орлами» Екатерины, учившихся в гимназии и университете. Главной целью обучения в гимназии было научить читать, писать и говорить сколько-нибудь по грамматике. Так говорит Державин… Гимназия должна была подготовлять вполне образованных людей, в духе петровской реформы, но… человек лишь предполагает. Где было взять учителей? Благих предначертаний было много, исполнителей – мало. Итак, цель далеко не достигалась, но приобретенное на пути к ней уже составляло громадное богатство… Ни хороших учебников, ни книг для чтения не было. Только сочинения Ломоносова, напечатанные в академической типографии, присылались в университет… Из воспоминаний Фонвизина узнаем, как шло тогда преподавание. По латинскому языку проходили Юлия Цезаря, Корнелия Непота, Цицерона и Вергилия. Учитель латинского языка приходил на экзамен в кафтане и камзоле; на кафтане было пять пуговиц, а на камзоле – четыре. «Удивленный сею странностью», Фонвизин спросил о причине. «Пуговицы мои вам кажутся смешны, – отвечал преподаватель, – но они суть стражи вашей и моей чести: ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле четыре спряжения; итак, – продолжал он, ударя по столу рукой, – извольте слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за какую пуговицу я возьмусь; если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. Со спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете». Имена лучших учеников печатались в газетах… Насколько похвалы означали приобретенные знания, свидетельствует эпизод получения Фонвизиным медали. Учитель географии был тупее учителя латинского языка и не сумел даже фокусом подготовить учеников к экзамену. Поэтому на вопрос: «Куда течет Волга?» – один отвечал «в Черное море», другой – «в Белое». Фонвизин «с таким видом простодушия» отвечал «не знаю», что экзаменаторы, «единогласно» присудили ему медаль. Однако Фонвизин благодаря своим природным дарованиям и любознательности вынес некоторые познания, особенно в языках, а «паче всего получил вкус к словесным наукам»…» (из очерка С.Брилианта «Д.Фонвизин, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1892 г.);

• Стефан Цвейг о годах учебы Оноре де Бальзака (1799–1850) в Вандомском коллеже (Франция, 1806–1813 гг.): «Учителя ощущают в этом мальчике тайное противодействие. Они не понимают, что с ним происходит нечто совсем особенное, они видят только, что он читает и учится не так, как все, не так, как принято. Учителя считают его тупым или вялым, строптивым или апатичным, ведь он не может тащиться в одной упряжке с другими – то отстает, то одним скачком всех обгоняет. Как бы там ни было, ни на кого не сыплется столько палок, как на него. Его беспрерывно наказывают, он не знает часов отдыха, ему задают бесконечные дополнительные уроки в наказание, его так часто сажают в карцер, что на протяжении двух лет у него нет и шести свободных дней. Чаще и ужаснее, чем другие, величайший гений своей эпохи, вынужден испытывать на собственной шкуре «ультима рацио» – последний довод суровых отцов-ораторианцев – наказание розгой… Реальная жизнь – школа – воспринимается как призрачное сумеречное состояние, подлинной жизнью становятся книги…» (из книги «Бальзак», Великобритания, 1940 г.). Сестра Бальзака, Лора Сюрвиль, вспоминала о том, как закончилось школьное образование ее брата: «Когда ему было 14 лет, директор коллежа г-н Марешаль написал матушке между Пасхой и днем раздачи наград, чтобы она как можно скорее приехала за сыном. Его постиг недуг, он впал в своего рода коматозное состояние, тем более обеспокоившее наставников, что они не видели к тому причин. Мой брат был для них просто ленивым школьником, и они не понимали, каким умственным перенапряжением могло быть вызвано это заболевание мозга… (Франция, 1856 г.);

• «Владимир Даль (1801–1872) – создатель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» (4 т., 1863–1866 гг.) учился в Морском корпусе. Принимали туда учеников, окончивших два класса реального училища. Владимир и его брат были подготовлены лучше других и испытания выдержали. Но Володя с трудом привыкал к суровому казарменному режиму. Постоянные оскорбления, издевательства, порка. О своих наставниках Даль писал: «Иногда нельзя не подумать, что люди эти не в своем уме…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Аврора Дюпон, по мужу – Дюдеван, по литературному псевдониму – Жорж Санд (1804–1876) училась в английском католическом монастыре в Париже. Там девочки делились на 3 группы: смиренные, набожные и тихони; чертенята, непокорные и шалуньи; между этими двумя группами – дурочки, пассивные, малоподвижные. Юная Аврора была, конечно, среди чертенят. Она участвовала в общем веселье. Чертенята сочиняли шуточные исповеди, например, такие: «Увы! Мой милый отец Вилель, я часто пачкалась чернилами, тушила свечку пальцами, набивала живот репой, как говорится в высшем свете, где я воспитывалась; я шокировала молодых людей в нашем классе своей нечистоплотностью… Я засыпала на уроках закона Божия, я храпела на мессе, я говорила, что вы некрасивы… За эту неделю я сделала по крайней мере 15 грубых ошибок по-французски и 30 по-английски; я сожгла в печке свои башмаки и наполнила смрадом класс. Это мой грех, это мой грех, это мой тягчайший грех…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Обучение Виссариона Белинского (1811–1848) началось в Чембарском уездном училище (в период с 1819 по 1825 гг. – Е.М.), только что тогда открывшемся. «На первое время, – рассказывает А.Пыпин, – весь педагогический штат заведения состоял из одного смотрителя, который был преподавателем по всем предметам. Этот смотритель был человек добрый и кроткий». «Вскоре, – вспоминает Иванов, поступивший в училище в одно время с Белинским, – прибавились новые учителя: один по Закону Божию, соборный священник; другой по русскому языку – тоже сын соборного священника, исключенный из семинарии. Этот последний был страстный любитель наказаний розгами, которые он употреблял иногда в виде «ласки», наказывая ими через одежду, ради личной потехи, совершенно невинного и прилежного мальчика. Благородное негодование на этот вандализм Виссариона возбудило энергичные жалобы к смотрителю со стороны Григория Никифоровича, отца Виссариона. Надобно заметить, что Виссарион никогда не был предметом этих диких любезностей бурсака-учителя и вмешался в дело не столько по участию к товарищам, которые были моложе его классом, но потому, что находил подобные поступки возмутительными. Преподавание в училище совершалось в духе патриархальной простоты. Учителя не затруднялись оставлять учеников на произвол судьбы, отправляясь домой для жертвоприношений Бахусу, а ученики в летнее время иногда целым училищем уходили купаться…». Но мало того, что училище, по крайней мере, не портило Белинского в нравственном отношении, оно помогло его умственному развитию, сообщило ему некоторые положительные знания… «Еще будучи мальчиком, – писал Белинский впоследствии, – учеником уездного училища, я в огромные кипы тетрадей неутомимо, денно и нощно и без всякого разбору списывал стихотворения Карамзина, Дмитриева, Державина и прочих; я плакал, читая «Бедную Лизу» и «Марьину рощу»; я писал баллады и думал, что они не хуже баллад Жуковского, не хуже «Раисы» Карамзина, от которого я тогда сходил с ума»… Летом 1825 года В.Белинский поступил в пензенскую гимназию. Ему шел уже 16-й год – возраст, в котором другие поступают не в гимназию, а в университет… Пензенская гимназия, по рассказу И.Лажечникова, бывшего одно время ее директором, как образовательное заведение отличалась совершенно невозможным характером. Первая сцена, которую вновь приехавший директор (т. е. Лажечников) увидел в гимназии – было «погребение кота мышами», как объяснили ученики: они целой толпой выносили на руках из класса мертвецки пьяного учителя русской словесности. Д.Иванов спорит с Лажечниковым, доказывая, что пензенская гимназия была не хуже других русских гимназий, и в этом споре обе стороны правы: пензенская гимназия, конечно, была ниже всякой критики и ни на волос не ниже установившегося типа гимназии… Слишком ясно, что даровитому юноше нечего было делать в гимназии. Ни зубрить учебники, ни «погребать кота» Белинский был не в состоянии, и он совершенно логично перестал посещать гимназию, которая в свою очередь тоже вполне логично исключила его из своих недр…» (из очерка М.Протопопова «В.Белинский, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1891 г.);

• «О первых годах школьной жизни поэта Ивана Никитина (1824–1861) нам, к сожалению, почти ничего не известно. Но надо думать, что дореформенная бурса со своими грубыми, исстари установившимися нравами, которые так живо изобразил Н.Помяловский в известных «Очерках бурсы» (1863 г.), была одинакова везде. Какая педагогическая система практиковалась тогда в воронежском училище, можно видеть из одного отрывочного воспоминания Никитина об этом времени его жизни: «Помню я, был у нас учитель во 2-м классе училища, Алексей Степанович, коренастый, с черными нахмуренными бровями. Вызовет он, бывало, тебя на середину класса и крикнет: «Читай!» А из глаз так и сверкают молнии. Взглянешь на него украдкой и начнешь изменяться в лице, в голове пойдет путаница, и все вокруг тебя заходит: и ученики, и учитель, и стены… и понесешь такую дичь, что после самому станет стыдно. «Не знаешь, негодяй! – зарычит учитель. – К порогу!» И начнется, бывало, жаркая баня». Это было альфой и омегой всей тогдашней педагогической мудрости, унаследованной, кажется, еще от Средних веков. Только в сравнительно недавнее время, в начале 70-х годов, реформа коснулась и бурсы, разрушила всю старую педагогическую систему, внесла в нее новый дух и нравы. В 1841 году, по окончании училища, Никитин был переведен в духовную семинарию. Здесь для молодого человека начался новый период жизни, непродолжительный, так как Никитин прошел только два класса, но сильно повлиявший на строй его ума и дальнейшее развитие. Описание семинарской жизни сделано впоследствии самим Никитиным в его «Дневнике семинариста» (1861 г.). Все эти очерки проникнуты горечью и недовольством, которые автор вынес из семинарии. И действительно, серенькая, запертая в четырех стенах, с бедной обстановкой и полумонастырской дисциплиной, тогдашняя жизнь в семинарии не могла оставить по себе доброй памяти. Само образование носило сухой и безжизненный характер. Лекции обыкновенно читались профессорами (как тогда называли преподавателей семинарии) по старым, давно составленным тетрадкам, написанным темным и витиеватым языком. Некоторые профессора, чтобы не трудится над составлением записок, не мудрствуя лукаво, читали по старым академическим тетрадкам, по которым учились сами… Апатия и скука царили здесь… Зубристика преобладала…» (из очерка Ф.Савицкого «И.Никитин, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1893 г.);

• «В Казани (1841–1845 гг.) у Льва Толстого (1828–1910) был учитель и гувернер С.Томас, который и подготовил его к поступлению в университет. В университет в то время молодые баричи поступали очень рано, кто 14-ти, 15-ти, кто 16-ти лет, – поступали не из гимназий, как теперь, а прямо из классной помещичьего дома, где большинство получало, разумеется, подготовку очень сомнительную. Впрочем, и в стенах высшего учебного заведения наука не находилась в особенной чести, и смело можно спросить себя: была ли она на самом деле? Разумеется, читались лекции и внешний вид научности соблюдался; но далее, глубже не забирались ни профессора, ни студенты… Громкие названия факультетов, вроде морально-политического, и предметов, как например, эстетика, не должны смущать читателя: хороших профессоров, особенно в провинции, или совсем не было, или они должны были молчать, ограничиваясь чтением записок, тщательно рассмотренных, проредактированных, процензурованных и прочее… Поэтому-то атмосфера ненужности, одинаково понятной и для профессоров, и для студентов, наполняла собою университетские аудитории и кабинеты; не слышалось живого слова, не видно было горячего увлечения, и чем-то затхлым и скучным отзываются и наука, и лекции того времени. Даже даровитые юноши, обладавшие жаждой познания и рвавшиеся к источнику истины, быстро охладевали, переступив университетский порог… Лучшим из факультетов в Казани был, по-видимому, математический, где подвизался в то время Н.Лобачевский, но Лев Толстой несколько неожиданно поступил на факультет восточных языков. Случилось это в 1843 году, когда будущему писателю исполнилось всего 15 лет…» (из очерка Е.Соловьева «Л.Толстой, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1894 г.). «…Лев Николаевич Толстой, хотя и получил по арабскому языку на экзамене в Казанском университете пятерку, хотя и удивил своими математическими способностями самого Лобачевского, не был даже троечником… Он не увлекался арабским, турецким языками… Восточные языки тогда учили так, как учили арабскому языку в дальних медресе Бухары: через язык проламывались, не считаясь с его духом, изучали так, как будто идет погоня через лес или, вернее, человек, завязший в болоте, вытаскивает с трудом свои ноги. Рядом читал лекции молодой профессор-юрист, лекции которого привлекли молодого графа… В 1845 году, 25 августа, из Казани, робея, Толстой пишет Татьяне Ергольской (опекунша, пос-ле смерти родителей – Е.М.), сообщая ей решение, которое не смог выговорить лично. Надо было признаться, что два года пропали даром и он не выполнил того, за что взялся…. На юридический факультет Толстой попадает к профессору Мейеру» (В.Шкловский, СССР, 1963, 1978 гг.). «…Учился он очень неудачно, главным образом потому, что перескакивал от предмета к предмету, не зная, на чем ему остановиться. В 45-м году мы видим его уже юрис- том, но и здесь дело не пошло. Он заинтересовался лишь на несколько месяцев лекциями профессора Мейера по государственному праву и взялся даже за самостоятельное сравнение «Духа законов» Монтескье с «Наказом» императрицы Екатерины, увлекся этой работой, а потом вскоре остыл и к ней… Профессорские двойки, единицы и нули говорят нам лишь о том, что никогда настоящего интереса к университетской науке Толстой не питал и что самолюбие его в это время было направлено совсем на другое, нежели на академические лавры, получение которых и теперь-то не представляет никаких особенных трудностей для обеспеченного человека, а 40 лет тому назад было и еще того легче…» (из очерка Е.Соловьева «Л.Толстой, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1894 г.). Причину своего ухода из Казанского университета сам Лев Толстой считал принципиальной: «Меня мало интересовало, что читали наши учителя в Казани». Его жена, Софья Андреевна, не ограничивалась Казанским периодом его жизни: «Ему всегда было трудно всякое навязанное другими образование»;

• «Если музыкальное развитие Модеста Мусоргского (1839–1881) шло более или менее равномерно, то общее образование со времени поступления в Школу гвардейских подпрапорщиков (Петербург, 1852 г.) получило не совсем благоприятное направление. Будущие гвардейцы (старшие именовались «господами корнетами», младшие – «юнкерами») должны были научиться красиво стоять в строю, маршировать, отдавать честь, четко выполнять ружейные приемы, командовать солдатами и при случае уметь защитить «честь мундира». Приготовление уроков и серьезные занятия считались среди воспитанников скучным и недостойным делом. Отношения с преподавателями держались на основах военной дисциплины и подчинения. Старшие воспитанники часто жестоко третировали младших – отнимали ужин, булки, чай, заставляли прислуживать себе. А.И.Куприн в романе «Юнкера» ярко описал эту традицию, назвав ее «дурацким обычаем, собезьяненным когда-то, давным-давно, у немецких и дерптских студентов и обратившимся на русской черноземной почве в тупое, злобное, бесцельное издевательство». Жаловаться было не принято; ябед беспощадно били. Преподавали в школе математику, химию, естествознание, отечественную историю, русский и французский языки, закон божий. Важнейшими предметами считались военный устав и строевая подготовка. Режим дня был по-военному строг – каждый час дня расписан… Но тягой к знаниям Модест выделялся из среды товарищей, чем иногда даже беспокоил благоволившего к нему директора школы Сутгофа. «Какой же, mon cher, выйдет из тебя офицер», – отечески журил воспитанника директор…» (из книги Е.Абызовой «Модест Петрович Мусоргский», СССР, 1985 г.);

• Нравы закрытого военно-учебного заведения, – Училища правоведения, куда поступил Петр Чайковский (1840–1893), отличались бездушным формализмом. Первой обязанностью было объявлено безусловное, нерассуждающее повиновение. Не должно быть ни своих мыслей, ни своих понятий о долге, ни своего, отличного от других способа веселиться…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). «Впрочем, некоторый дух «гуманности», чего-то свежего и, может быть, свободного, в эти годы уже начинал проникать в стены Правоведения… Но с самими учителями у учеников не завязывалось никаких отчетливых, длительных отношений. Были среди них добрые, были и свирепые, но почти все отличались казенной серостью, а если и были люди выше среднего, то на педагогическом поприще своего гения отнюдь не проявляли» (из книги Н.Берберовой «Чайковский», Франция, 1937 г.). «Мы скоро поняли и почувствовали, что становились номерами, под которыми справляли свою функцию воспитанников», – пишет князь В.Мещерский, тоже воспитанник Училища правоведения. «В мое время, – писал П.Чайковский в 1883 году, – экзамены в Училище правоведения были даже не лотерея, где бы все зависело от удачно вытянутого номера, а просто комедия. Все было основано на узаконившихся традициях разнообразного мошенничества, в которых очень часто принимали участие и сами преподаватели, входившие в стачку с учениками…»;

• «Сын мелкого парижского чиновника, Огюст Роден (1840–1917) своим творчеством составил эпоху в истории скульптуры, дал импульс творческим исканиям различных по направленности мастеров скульптуры 20-го века. «Небольшая начальная школа ордена иезуитов была неподалеку от дома, и сначала Огюст бежал туда чуть ли не бегом», – пишет биограф Родена – Дэвид Вейс. Радостное возбуждение Огюста тут же погасло при виде серого мрачного фасада и после знакомства со строгими отцами-наставниками. Это были люди средних лет, придирчивые, резкие и не терпящие возражений. Он сразу почувствовал себя великим грешником. Задавать вопросы воспрещалось, следовало только отвечать. Школа Вальде-Грас состояла при семинарии, и обучение закону Божьему составляло основу программы… Это была школа для бедняков, где презирали развлечение и всякую подобную чепуху и ставили целью воспитать людей трудолюбивых, довольных своим местом под солнцем и глубоко преданных власти… Однажды на уроке географии Огюст Роден нарисовал карту Священной Римской империи. Учитель разорвал ее. Когда его опять поймали за рисованием, учитель, с размаху ударил его линейкой по пальцам. Пальцы болели так сильно, что неделю он не мог взять в руки карандаш. В следующий раз Родена подвергли телесному наказанию…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «С 1862 год Виктор Васнецов (1848–1926) учился в духовном училище в Вятке. После этого он продолжил учебу в духовной семинарии…» (из сборника Д.Самина «100 великих художников», Россия, 2004 г.). «Духовное училище и семинария размещались в трехэтажном каменном здании, окрашенном некогда в желтый цвет, но теперь облупившемся, обшарпанном… В училище муштра, в семинарии скука. Учитель русского языка, он же регент архиерейских певчих, был горький пьяница. Нес околесицу. Бывало, отрезвев, сам с удивлением прислушивался к тому, что говорил. И снова начинал клевать над кафедрой сизым носом и засыпал. Ничто не нарушало крепкого сна – ни топот, ни свист, ни выкрики, ни бумажные стрелы, пущенные в него. Не трезвее был и Мышкин, преподававший математику. Медицину преподавал городской акушер. Над ним потешались. Больше всего смеху бывало на уроках ботаники и физики. Эти предметы преподавал священник. Батюшка называл семинаристов дураками. Они к этому привыкли…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Иван Гончаров (1812–1891) поступил вместе с братом в Московское коммерческие училище, в младшее отделение. Однажды в письме к Н.Гончарову от 10 января 1868 года, он возвратился на волне своей памяти в те недостославные времена: «Об училище я не упомянул ничего в биографии, потому что мне тяжело вспоминать о нем, и если пришлось вспомнить, то надо бы было помянуть лихом, а я этого не могу, и потому о нем ни слова. По милости тупого и официального рутенера, Тита Алексеевича Каменецкого, мы кисли там 8 лет, 8 лучших лет, без дела! Да, без дела. А он еще задержал меня 4 года в младшем классе, когда я был там лучше всех, потому только, что я был молод, то есть мал, а знал больше всех. Он хлопотал, чтоб было тихо в классах, чтоб не шумели, чтоб «не читали чего-нибудь лишнего», не принадлежащего классам, а не хватало его ума на то, чтобы оцепить и прогнать бездарных и бестолковых учителей… Нет, мимо это милое училище!»;

• Иван Бунин (1870–1953) вспоминал: «Директором моей гимназии был старичок из балтийских немцев по фамилии Закс… Пришел он как-то на мое горе на урок математики, которую я с колыбели люто ненавидел… Мне задавали какие-то вопросы… один, другой… я стоял как вкопанный с мелком в руках, ничего не понимал и молчал. Директор с жалостью посмотрел на меня и во всеуслышание на весь класс процедил: «Тупоголовый!» Это было последней каплей, и такого я стерпеть не мог. Я немедленно посмотрел на него, точно внезапно пробудился, и тем же тоном ответил ему: «Остроголовый!» Скандал получился невообразимый. Меня хотели исключить из гимназии. Отца вызвали из деревни для объяснений… Историю эту как-то замяли, а гимназию я вскоре навсегда покинул по собственному желанию…» (из воспоминаний А.Бахраха «Бунин в халате и другие портреты. По памяти, по записям», российск. изд. 2005 г.);

• «Ги де Мопассан (1850–1893) поступил в семинарию в Ивето (Франция, 1863 г.). Он чувствовал себя очень несчастным, совсем не будучи подготовленным к дисциплине и отсутствию свобода передвижения… Многим известно, что представляла собой в то время семинария в Ивето, эта «цитадель нормандского духа», где встречались сыновья богатых землевладельцев и местных аристократов; они поступали туда, чтобы изучать латынь, некоторые из искреннего стремления к священническому званию, а большинство – с целью избежать воинской повинности… Все тяготило его, все в этом доме было ему враждебно, а больше всего его независимой натуре был ненавистен интернат. Он с сожалением вспоминал свои прогулки по морю, своих друзей-рыбаков. Недаром ухитрялся он прихварывать, чтобы получать дополнительные отпуска… Товарищи его, большем частью вульгарные, часто смешные малые, были ему антипатичны, и он вымещал на них школьные неприятности, отрабатывая свое остроумие. Ги не щадил и учителей: однажды он забавлялся тем, что изображал перед остальными учениками лекцию профессора богословия, живописавшего им муки в аду. И все же, дисциплина священников и нравы духовенства парализовали его грубоватую откровенность… В виде утешения в монастырской жизни, на которую он был обречен, молодой Ги принялся сочинять стихи: он исписал несколько тетрадей стихотворениями на разные случаи, и эти тетради впоследствии были найдены его матерью и свято сохранены. Некоторые из стихотворений были напечатаны… (из книги Эд. Мениаля «Ги де Мопассан», российск. изд. 1999 г.);

• «В то время (в Шарлевильском коллеже, Франция, 1869–1870 гг. – Е.М.) Артюр Рембо (1854–1891) горделиво драпировался в тогу юного безверия и анархии. В классе он вел себя вызывающе, проклинал Наполеона, «приведшего революцию к глупейшему краху», уснащал свои сочинения призывами к мятежу, риторическими обращениями к теням Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и ставил в тупик преподавателя истории, аббата Вилема, коварными вопросами о Варфоломеевской ночи или драгонадах (карательные меры против протестантов при короле Людовике ХIV – Е.М.). Затем мало-помалу совершенно перестал заниматься некоторыми предметами… Он с увлечением занялся стихотворством. Не один раз учитель математики накрывал его за сочинением стихов на уроке. Он даже перекладывал на французские стихи свои письменные работы по латыни…» (из книги Ж.Карре «Жизнь и приключения Жана-Артюра Рембо», Франция, 1927 г.). «…У всякой медали есть две стороны; абсолютное незнание математики составляло негативную пару необыкновенным способностям Артюра в других областях. Он притворялся, что не умеет даже делить, и учитель, г-н Барбез, регулярно получал сюрпризы – вместо решения задачи в контрольной работе он мог прочесть латинские стихи… Даже когда Рембо получал задание написать сочинение о французской революции, он и тут считал уместными крамольные фразы вроде: «Дантон, Сен-Жюст, Кутон, Робеспьер, молодое поколение ждет вас!.. «Говорят, он был робким, – пишет один из тогдашних учеников коллежа, – но мы помним его безапелляционный, даже наглый, должен заметить, тон; мы помним, как уверенно он разговаривал с учителями, с директором, мы помним, как он любил разыгрывать своих товарищей…» (из книги П.Птифиса «Рембо», Франция, 1982 г.);

• «Гимназию Всеволод Гаршин (1855–1888) не любил… После каникул Всеволод, доведенный до исступленного отчаяния, кричал в письме: «Поп на уроке Закона божьего явно враждебно относится ко мне, но я с него собью враждебность. Вызывает он меня и спрашивает в продолжении целого урока, т. е. час, не урок, а невозможнейшие вопросы со страшными придирками, например, я говорю, что «крещение очищает нас от греха», а он: «От какого?» Я начал излагать историю прегрешения Адама, он перебивает: «Да нет! Вы ничего не понимаете! Как вы смотрите на первородный грех?» и пр. и пр. И это ровно час. Он так придирался, что у меня от злобы уже нижняя губа затряслась… Он (поп) знает, что у меня нервы расстроены, и с целью начинает раздражать человека, чтобы вывести его из себя. Как я был зол! Если бы не звонок, то я бы сделал скандал на все училище…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Отчужденность, кастовые предрассудки не позволили получить систематизированного образования Бернарду Шоу (1856–1950). За четыре года учений мальчик сменил четыре школы и везде считался «трудным». Более всего его угнетал схоластический метод обучения. Как вспоминал Шоу, «в школе я не выучил ничего, а забыл многое». Причину своего отставания он объяснил много позднее: «Я не могу запомнить того, что меня не интересует. У меня капризная память, причем выбор ее не отличается строгостью. Я совершенно лишен стремления меряться с кем-нибудь силами, равнодушен к поощрению и похвале и, понятно, не люблю конкурсных экзаменов». Так он подошел к одному из своих блестящих афоризмов: «Вколачивать в человека нежелательную ему мудрость так же вредно, как кормить его опилками». Отторжение осталось на всю жизнь. Прожив 94 года, школу он называл «самым вредным этапом своего образования»;

• «Работа в лавке у отца «съела» учебу Антона Чехова (1860–1904)… Впрочем, нужно сказать несколько слов и о Таганрогской гимназии. Эта гимназия, куда отдали 9-летнего Антона, ничем выдающимся не отличалась. Скучное двухэтажное строение, скучные учителя – их характеры и занятия позднее были описаны Чеховым в «Человеке в футляре» (1898 г.). Мы остановимся на двух. Учителя латыни Урбана называли злодеем и мучителем; гимназисты однажды даже подложили под крыльцо его дома мину – но Урбану повезло. Потому, много позднее, «Чехов получал зловещие напоминания о нем: «У нас периодически повторяются самоубийства гимназистов… Вчера опять застрелился молодой человек 17-ти лет… Говорят, Урбан оскорбил его; молодая вспыльчивая натура не выдержала» (М.Громов, 1993 г.). Писавший о многих человеческих пороках, этого «учителя» Чехов в свои рассказы не впустит. Зато благодаря Чехову остался в истории учитель закона божьего протоиерей Ф.Покровский, «своеобразный священник», как называл его брат Михаил. Покровский был красив, учен, обладал приятным баритоном и всеми светскими качествами, артистичен. Он читал Чернышевского, Белинского, Герцена – «был на гребне волны». К братьям Чеховым относился с некоторой нелюбовью, вызывал к доске, а сам углублялся в газету, не слушая, ставил «три» и отправлял на место…» (из сборника В.Лютова «Русские писатели в жизни», Россия, 1999 г.). «Много испортила она (школа) моих детских радостей», – вспоминал позднее А. Чехов;

• «Мое учение – это настоящая борьба за существование и независимость, – писал сербский драматург Бранислав Нушич (1864–1938) в «Автобиографии», одной из самых смешных книг в мировой литературе. «Это была поистине беспрерывная и длительная борьба, в которой участвовали, с одной стороны, учителя и наука, а с другой – я. Разумеется, борьба была неравной, и мне почти всегда приходилось уступать; утешение я находил в мудрой народной пословице: «Умный всегда уступает». Но уступать я должен был еще и потому, что учителя, видя во мне противника, применяли один и тот же излюбленный, но весьма нечестный прием: на уроках, на экзаменах они всегда спрашивали меня то, чего я не знал. Таким образом они лишали меня возможности добиться успеха в борьбе за независимость… На протяжении четырехлетнего пребывания в школе я старательно ловил мух, ставил в тетрадках огромные кляксы, резал парты перочинным ножом; каждый день к концу занятий руки мои были так испачканы чернилами, словно я провел это время не в школе, а в красильне…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• Мало утешительного мог вспомнить о начальном периоде своего образования художник, историк искусства Александр Бенуа (1870–1960): «Я брезгал всем, что приходило в соприкосновение с чем-либо гимназическим – и даже брезгал своими руками, которые пачкались чернилами, от засаленных столов, больше всего – от пожатия десятков нечистоплотных и потных рук. Я покинул гимназию в 1885 году. Главной причиной тому было… преследование, которому я подвергался со стороны гнусного Мичатека, и получившаяся вследствие того моя полная деморализация. Деморализация привела к тому, что я совершенно запустил не только древние языки, но и все другие предметы…»;

• «Конец отрочества отравлен гимназией», – писал Максимилиан Волошин (1877–1932) в одной «Автобиографии», а в другой характеризовал этот период своего ученичества так: «Это самые темные и стесненные годы жизни, исполненные тоски и бессильного протеста против неудобоваримых и ненужных знаний». Тоска и отвращение ко всему, что в гимназии и от гимназии, сказывались на его учебе. Учителя не понимали одаренного гимназиста. Плохие отметки он получал даже по поведению. «Причем, – писал Волошин в 1932 году, – это было не за шалости, а за возражения и «рассуждения»… Макс учился без особой прилежности, но охотно принимал участие в гимнастических литературно-музыкальных вечерах. С 12 лет Волошин начал регулярно писать стихи…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• Александр Блок (1880–1921) рано сформировал свои литературные предпочтения и встретился с «непримиримыми противоречиями» уже на школьной скамье. Гимназия, по его свидетельству, отталкивала его «своим страшным плебейством», не соответствующим его «мыслям, манерам и чувствам поэта с рождения»;

• «Сын профессора Бугаева – Андрей Белый (1880–1934) не только плохо учился в школе, но позднее, в 1928 году, пытался найти этому объяснение. «Мой отказ от учения был моим «да», сказанным алканью подлинного учения; товарищи удовлетворялись «пятеркою»; я удовлетворялся бы только системою знания; а эта система вырастала из организации моих собственных интересов, из роста их. С 4-го класса я начинаю учиться у себя; и моя борьба с неправильным внедрением «ложной учебы» принимает вид настоящей революции: с организованным подпольем и с бомбами; решение себя обучить, минуя гимназию, минуя наш дом, крепнет…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Шарль де Голль (1890–1970) – генерал, президент Франции в 1959–1969 гг. – Е.М. – учился в иезуитском коллеже на улице Божирар… Система мелочной, дотошной регламентации, не обоснованной никакой логикой, необходимость безропотного подчинения всему, что предписано, оказались для Шарля непереносимыми. Он возмущался принудительными порядками. Часто ему указывали на его недисциплинированность в занятиях…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• Бертольд Брехт (1898–1956), писатель, режиссер и теоретик искусства, вспоминал: «В народной школе я проскучал 4 года. В течение 9 лет закутывала сонным коконом аугсбургская реальная гимназия, и за это время мне не удалось сколько-нибудь существенно воспитать своих учителей. Они неустанно возбуждали мое стремление к досугу и независимости»;

• «В табели Антуана де Сент-Экзюпери (1900–1944), неистощимого в выдумках и проказах, дисциплина и вежливость оценивались самой низкой оценкой – «е». Такую же оценку он получил за прилежание и опрятность. Все это создало будущему автору «Маленького принца» (1943 г.) репутацию посредственного ученика. В самом деле, школьные отметки, если по ним можно судить об одаренности человека, ничем не подтверждают будущий расцвет Антуана де Сент-Экзюпери. В 1909 году Антуан становится учеником коллежа Нотр-Дам де Сент-Круа. Курс наук он прошел на положении эксперта, и это немного спасает его от бдительного ока отцов-иезуитов, от мертвящего однообразия школьных порядков. Учился он средне, занимался тем, что его больше интересовало, вел себя не всегда чинно» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Создается впечатление, что строптивость юных гениев в принципе не укротима. «Как я был зол! – вспоминал Всеволод Гаршин (1855–1888) о своих столкновениях с учителем Закона божьего. – Если бы не звонок, то я бы сделал скандал на все училище». Серенькая жизнь семинарии с полумонастырской дисциплиной и розгами наполняют их сердца горечью и гневом, подавляя тягу к самообразованию (в прямом смысле учиться самим), но не облегчая трудности восприятия «всякого навязанного другими образования» (Л.Толстой). И все же… Какой бы светлой идеей «утвердить истинное просвещение» не оправдывался их протест, ставить в тетрадях кляксы, срывать мессы, резать школьные парты или изобретать взрывные устройства – это, согласитесь, чересчур! Даже либеральные учителя не находят своих учеников «достаточно прилежными», но зато «часто ослушными и весьма много мечтательными о самих себе».

Грехи молодости или издержки уникального творческого развития? А может быть, сразу оба «греха»? Прежде чем находить обоснование своего протеста («мир так жесток и несправедлив, а школа требует безропотного подчинения!»), им следовало бы подумать над тем, каким образом улучшить программу собственного совершенствования еще до принятия ответственного решения «учиться только у себя» («…ибо трудолюбие не сделалось еще его добродетелью… знания его вообще поверхностны, хотя начинают несколько привыкать к основательному размышлению»).

Так, Бернард Шоу (1856–1950) признавал, что его «школьная идиосинкразия» имеет и субъективные причины, которые он тоже назвал: «Был я в те лета неисправимым лодырем и балбесом и не моргнув глазом сочинял себе любые оправдания… Мне и в голову не приходило готовить уроки или, говорить правду этому всеобщему врагу и палачу – учителю».

«В те годы» – это на заре туманной юности. Как трудно говорить о программе собственного совершенствования в начале пути – и какие горестные заметы отмечаются в послужном списке, который общество заводит на художника-творца без скидок на пылкость юного ума и нежный возраст только-только в жизнь входящего!

Приходится познать правду горьких истин или, другими словами, «силу факта формального образования»: «Без дипломов никого не поощряют. Дипломы – это двери во все профессии. Только дипломы помогают продвигаться в жизни. Если вы, по глупости, владеете этим грозным оружием, вы умница. Если вы талантливы, но факультет не дал вам свидетельства о вашем образовании, вы считаетесь глупцом…» (из письма Эмиля Золя к школьному товарищу Б.Байлю, Франция, 23 декабря 1858 г.).

А что в послужном списке непризнанных талантов? С каких строк бюрократического формуляра они начинали свои биографии?

а) проваливались на экзаменах

Анри Стендаль (1783–1842) в 16 лет провалился на вступительных экзаменах в Политехническую школу и, поддавшись уговорам родственников, начал карьеру военного.

Чарльз Дарвин (1809–1882), творец новой теории эволюционного развития, был отчислен, из Эденбургского университета.

«На вступительном экзамене в Политехническую школу Эвариста Галуа (1811–1832) провалили. Галуа размахнулся и швырнул губкой в голову профессора Дине. Удар был рассчитан точно. Радостно, как будто с его плеч слетело тягчайшее бремя, Эварист выкрикнул: «Вот как бы я ответил на ваш вопрос, мосье!». И, не оглядываясь, вышел и закрыл за собой дверь. Он знал, что закрывает ее навсегда. «Что это была за тягостная неделя, – говорил Галуа. – Когда я не выдержал вступительного экзамена, меня оставила всякая надежда, сама жизнь стала мне не мила…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Известно, что «из-за плохой памяти» великий итальянский композитор Джузеппе Верди (1813–1901) не выдержал экзамена в Миланской консерватории.

Говорят, классик мировой литературы Михаил Салтыков-Щедрин (1826–1889), написав сочинение за дочь, получил «двойку» с припиской школьной наставницы: «Не знаете русского языка»…

«Окончив в 1859 году курс риторики в лицее Сен-Луи (Париж), Эмиль Золя (1840–1902) не мог даже думать спокойно о новом сидении в классе философии и решил, миновав эту чашу, прямо сдать на бакалавра. Предприятие было заманчивым вдвойне. Исполнение его избавляло от надоевших стен лицея и наконец-то давало возможность стать на ноги, зарабатывать свой хлеб… Результат экзамена оказался плачевным: Золя поставили «ноль» за познания во французской литературе…» (из очерка М.Барро «Э.Золя, его жизнь и литературная деятельность», Россия, 1895 г.). «После неудачной попытки стать бакалавром (Париж, 1859 г.) Золя, в ноябре 1859 года, вновь появился за экзаменационном столом, на этот раз в Марселе. Марсельские экзаменаторы оказались еще более строгими и придирчивыми, чем профессора Парижа. Полный провал! Приходится окончательно распрощаться с мыслью о бакалаврском дипломе. Через 8 дней после возвращения в Париж (3 декабря 1859 года) Золя жалуется в письме к Б.Байлю на меланхолию, в которой он пребывает: «Мне 20 лет, а я не имею никакой профессии… Я хожу по зыбкому песку, и, кто знает, не погружусь ли я в него совсем?..» Без диплома, без какой-либо профессии, без чьей-либо поддержки…» (из книги А.Пузикова «Золя», СССР, 1969 г.).

«Когда известный художник Василий Суриков (1848–1916) первый раз пытался поступить в Академию художеств, он не был принят. По всей видимости, отсутствие у него необходимых умений и навыков было расценено профессорами Академии как отсутствие художественного таланта вообще» (из книги Т.Иванюк «Творчество и личность», Россия, 2006 г.).

«Виктор Васнецов (1848–1926) – российский живописец и график, передвижник с 1878 года – Е.М. – подал заявление в Академию художеств (1867 г.). Он показал прежние рисунки и выполнил новые – по заданной теме. Испытаний не выдержал…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«В начале 1884 года Сергей Рахманинов (1873–1943) с позором провалился на экзаменах по всем обязательным предметам Консерватории. Мрачный ходил по коридору, не зная, как быть. Проклятая зачетная книжка!.. Вернувшись домой, он не пошел к бабушке. Взяв тайком в дядином кабинете витую свечу и дорожную чернильницу, он уединился в месте весьма укромном. И вскоре единицы превратились в четверки. Такую операцию Сережа ухитрялся проделывать не один и не два раза… Сергею шел двенадцатый год. О нем говорили: «Шалопай отчаянный»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Казимир Малевич (1878–1935) в 11 лет открыл для себя изобразительное искусство. С этих пор он начал много рисовать и писать красками. Впрочем, все попытки художника поступить в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, предпринятые в 1905, 1906 и 1907 годах окончились провалом. Его работы (в ту пору он подражал импрессионистам) никого не заинтересовали (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

Альберт Эйнштейн (1879–1955) не смог сдать приемных экзаменов в Цюрихский политехникум.

«Крестьянский поэт, прозаик и мифотворец Сергей Клычков (1889–1937) попытался поступить на историко-филологический факультет Московского университета (1908 г.), но не смог сдать экзамен по древнегреческому языку. Тогда, бросив университет, Клычков целиком отдался творчеству…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

В 1919 году 19-летний Антуан де Сент-Экзюпери (1900–1944) держит экзамен в военно-морское училище, но срезается на… сочинении!

б) становились второгодниками

Из «Ведомости о поведении пансионеров» за февраль 1824 года Нежинской гимназии, в которой обучался Николай Гоголь-Яновский (1809–1852): «Многие из учеников, особенно первого и второго отделений (по языкам), отмеченные в списке единицею или ничем, не успели, и не успевают, потому что приходят в класс неготовыми и неисправными, то есть без учебных пособий, без упражнений и без знания заданных уроков. Отметку за поведение получили по единице: Яновский за неопрятность, шутовство, упрямство и неповиновение…» В журнале гимназических надзирателей за тот же год имеется следующая запись: «До экзамена Гоголь состоял во втором отделении, но по экзамену не переведен в третье, а оставлен в том же отделении».

«Директор лицея Луи де Гран (Франция) настойчиво советовал мосье Галуа оставить сына, Эвариста Галуа (1811–1832) на второй год в том же классе. «Я почти уверен, что вам придется остаться в следующем последнем классе на второй год, и придете туда с плохой характеристикой, – говорил заботливый директор. – Между тем, возвратившись во второй класс, вы можете начать последний год учебы с хорошими, быть может, прекрасными, отметками». Эвариста оставили на второй год. Он вернулся во второй класс, к прежним лекциям, к прежней скуке среди новых одноклассников» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Учился поэт Афанасий Фет (1820–1892) сперва дома, 14-ти лет был отвезен в немецкую школу-пансион в маленьком городке Верро (Выру) в Эстонии, где проучился 3 года, затем провел полгода в пансионе профессора Погодина для готовящихся поступать в Московский университет и в 1839 году поступил на словесное отделение философского факультета. Учился он плохо, в университете пробыл 6 лет вместо полагавшихся тогда четырех» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

В результате «полной деморализации» и явных неуспехов в изучении гимназических наук историк искусства Александр Бенуа (1870–1960) был «оставлен на второй год без экзаменов». Два года он просидел в 7-м классе и окончил гимназию лишь к двадцати годам. «Это было слишком стыдно», – признавался А. Бенуа позднее.

«Поет, прозаик, переводчик и драматург Сергей Городецкий (1834–1967) в 1902 году поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В его стенах он провел 10 лет, однако так и не смог окончить курса…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

В письме к своей приятельнице детства Л.Прозоровской (СССР, сентябрь 1974 г.) Фаина Раневская (1896–1984) вспоминала: «Училась в Мариинской женской гимназии Таганрога… Очень плохо, оставалась на второй год…»

«В школе к Пьеру Ришару (р.1984) одноклассники относились с неприязнью… Учился Пьер плохо и умудрился 3 года проучиться в 5-м классе…» (из книги Ю.Безелянского «Кинозвезды: плата за успех», Россия, 2009 г.).

Второгодниками также были: хирург Николай Амосов (1913–2002), художник Эдуард Мане (1832–1883), военачальник Александр Брусилов (1853–1928), писатели Антон Чехов (1860–1904), Иван Бунин (1970–1953), Иван Гончаров (1812–1891), Федор Достоевский (1821–1881), Бранислав Нушич (1864–1938), Пантелеймон Романов (1884–1931), Илья Эренбург (1891–1967). И этот список далек от своего исчерпания!

в) не заканчивали школы или вообще

обходились без нее

«Отец Рембрандта ван Рейна (1606–1669), хотя и владел мельницей, из-за отсутствия средств не смог дать сыну хорошего образования. «Этот гений – прямо от сохи», – писал один из современников Рембрандта» (из книги Т.Мейснера «Вундеркинды: Реализованные и нереализованные способности», ФРГ, 1991 г.).

«Маленький Уилли Хогарт (1697–1764) – английский живописец, график, выдающийся портретист – Е.М. – в школе учился прескверно. Лишнего узнавать не желал, а то, что его интересовало, уже узнал от отца. На уроках Уилли обычно рисовал, что сильно его развлекало. Приходская школа во время доброй королевы Анны была настолько жалким учреждением, что едва могла научить чему-нибудь мальчика, уже читавшего Горация. При первой возможности Уилли бросил школу» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Создав «Экономическую таблицу» (1758 г.), в которой предпринята первая в истории экономической мысли попытка теоретического анализа общественного производства, Франсуа Кенэ (1694–1774) обессмертил свое имя… Но его семья, в которой было 13 детей, жила бедно и не смогла дать Франсуа, восьмому ребенку, никакого образования. Когда Франсуа было 13 лет, умер отец, и мальчик должен был сам зарабатывать на хлеб. Ему суждено было стать гениальным самоучкой» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Отец отправил Бенджамина Франклина (1706–1790) – американский государственный деятель, просветитель, ученый – Е.М. – в относительно престижную для Пенсильвании Грамматическую школу. Мальчик проучился там год, делая большие успехи в каллиграфии и чтении. Но у него не было никаких успехов в математике… Через год стало ясно, что отец не в состоянии платить за обучение сына в Грамматической школе. Пришлось перейти в более дешевую – Школу письма и арифметики. В 10 лет Франклин окончил ее и больше никогда нигде не учился…» (из книги Н.Басовской «Человек в зеркале истории. Честолюбцы. Завоеватели. Подвижники», Россия, 2012 г.).

«Так как отец стремился возможно скорее развить музыкальный талант сына, чтобы сделать из него доходную статью, то общее научное образование Людвига ван Бетховена (1770–1827) было самое поверхностное. Оно ограничилось посещением в продолжение немногих лет начальной школы, где мальчик учился читать, писать, считать и немного изучал латынь» (из очерка И.Давыдова «Л. ван Бетховен, его жизнь и музыкальная деятельность», Россия, 1893 г.). «Его школьное образование ограничилось лишь обычным для того времени начальным обучением, которое он уже закончил в возрасте 11 лет…» (из книги А.Ноймайра «Музыканты и медицина. На примере Венской классической школы», Австрия, 1995 г.). «А школу 11-летний мальчик бросил, чтобы помогать семье, он замещал церковного органиста…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). «Этот недостаток образования, несмотря на выдающийся ум и способности Бетховена, самым печальным образом выступает во всех его письмах. В продолжение всей своей жизни он был очень слаб как в орфографии, так, в особенности, и в счете» (из очерка И.Давыдова «Л. ван Бетховен, его жизнь и музыкальная деятельность», Россия, 1983 г.).

«В 1832 году отцу Генриха Шлимана (1822–1890) – немецкий археолог, открывший местонахождение древней Трои, Микены и др. – Е.М. – нечем было платить за его учебу, и его отправили к дяде Фридриху, пастору, в Калькхорст. В 14 лет Генриху пришлось оставить школу и стать сидельцем в лавке…» (из сборника Р.Белоусова «Частная жизнь знаменитостей: Собрание редких случаев, любовных историй, курьезов, слухов», Россия, 1999 г.).

Типичными самоучками с «упрямым» складом мышления были Пьер Беранже (1780–1857), Максим Горький (1868–1936) и Уолт Уитмен (1819–1892). Образцовые школы, были не про них. В университетах, где закладываются основы будущей карьеры, их никто не ждал. Что же касается выдающегося писательского мастерства, то его им удалось достичь благодаря суровому Университету жизни…

Формально в 12 лет закончил образование Сэмуэль Лэнгхорн Клеменс, всемирно известный писатель Марк Твен (1835–1910). Прототипов литературных героев он встретил на великой реке Южных штатов Миссисипи, определившись лоцманом на пароход. О высшем обществе, состоящем из интеллектуальной элиты, можно было только мечтать…

Чарльзу Диккенсу (1812–1870) едва исполнилось одиннадцать, когда из-за крайней бедности семьи ему пришлось оставить учебу и наняться рабочим на фабрику по производству ваксы. Унизительный однообразный труд, одиночество, жестокие картины жизни узников долговой тюрьмы Маршалси, куда заключили его отца, вызвали у ребенка нервное потрясение. О каких перспективах могла идти речь для представителя лондонского дна?!

Выдающийся изобретатель Томас Эдисон (1847–1931) имел всего лишь начальное образование. В Порт-Гуроне 12-летний Томас посещал школу в течение 3—х месяцев. Учителя признали его «ограниченным», без способностей к дальнейшему образованию. Пришлось устроиться разносчиком газет…

Москву начала 20-го века уже невозможно представить без зданий российского архитектора Федора Шехтеля (1859–1926) – особняк Морозовой (1893–1898), Ярославский вокзал (1902 г.), банк Рябушинского (1904–1905 гг.) и др. В 1876–1877 году он учился в Московс-ком училище живописи, ваяния и зодчества, которое так и не окончил…

«В 1880 году Михаил Врубель (1856–1910) пошел учиться в Петербургскую Академию художеств… Еще участь в Академии, Врубель осознал, что его путь будет особый. Из двух существовавших тогда больших направлений (академический подход к живописи и мировоззрения передвижников – Е.М.) он не принимал ни одного… Положенного академического курса Врубель не закончил…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«В 1880 году Валентин Серов (1865–1911) поступил в Академию художеств. Экзамены он держал одновременно с Михаилом Врубелем… Пройдя основательную выучку у Репина и Чистякова, Серов почувствовал, что эпоха его образования завершилась. В 1885 году он без сожаления покинул Академию художеств – попросил об отпуске «по состоянию здоровья» и больше не вернулся обратно…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«Скульптор с мировым именем Анна Голубкина (1864–1927) родилась в Зарайске – старинном маленьком городе Рязанской губернии… Любознательной, способной девочке очень хотелось поступить в прогимназию, но денег для учения не было. Образование Анюты ограничивалось уроками грамоты…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). «Все детство и юность А.Голубкина вместе с матерью и сестрами проработали на семейном огороде. Никакого – даже начального – образования у нее не было. Разве что дьячок обучил ее грамоте. Местный учитель рисования уговаривал ее серьезно учиться, но прошло много времени, прежде чем она решилась покинуть родной Зарайск. Голубкиной было 25 лет, когда она, по-деревенски повязанная платком, в черной сборчатой юбке, приехала в Москву… В 1894–1895 гг. Голубкина – вольнослушательница Петербургской Академии художеств. Однако и здесь она не кончила курса, поняв, что Академия не поможет ей овладеть современной техникой лепки (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

Шесть лет начальной школы и один год средней отмечены в биографии знаменитого фантаста и философа Герберта Уэллса (1866–1946).

«Гимназическое учение будущего прозаика, драматурга и публициста Михаила Арцыбашева (1878–1927) не пошло дальше 5-го класса. Некоторое время он учился в харьковской школе живописи, однако попытка попасть в Академию художеств не удалась из-за отсутствия аттестата…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«Отец прозаика, драматурга, журналиста и издателя Аркадия Аверченко (1881–1925) был неудачливый мелкий торговец; ввиду его полного разорения Аверченко окончил только 2 класса гимназии. Доучиваться ему, как свидетельствует его «Автобиография», пришлось «дома, с помощью старших сестер»…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«В 1907–1910 гг. Марина Цветаева (1898–1941) сменила 3 гимназии и совсем оставила учебу после 7-го класса. Но это был чисто внешний фон ее образования. Внутреннее развитие происходило не под влиянием учителей, а скорее вопреки ему…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

Родившийся в семье кучера и прачки, один из самых ярких и самобытных русских художников-авангардистов первой трети 20-го века Павел Филонов (1882–1941) в 1908 голу поступил как вольнослушатель в Высшее художественное училище при Академии художеств, но уже в 1910 году оставил его и начал самостоятельный путь. В живописи Филонова наблюдается быстрый переход от академического натурализма к кубизированно-примитивистским объемам…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«Отец Иво Леви – таковы настоящие имя и фамилия актера Ива Монтана (1921–1991) – был итальянским рабочим, эмигрировавшим во Францию. В 11 лет Иво бросил школу и вынужден был пойти работать. Сменил несколько профессий, а затем начал выступать в кабаре Марселя как шансонье…» (из сборника Р.Белоусова «Частная жизнь знаменитостей: Собрание редких случаев, любовных историй, курьезов, слухов», Россия, 1999 г.).

Евгений Евтушенко (1932–2017) не получил аттестата зрелости. Но его приняли в Литературный институт (Москва), который он тоже не окончил:

«Я поэт. Немножко даже критик.
И прозаик без пяти минут.
Предлагают, что ни говорите,
Даже завершить Литинститут».

«Рыжий и напористый Иосиф Бродский (1940–1996) вообще бросил школу после 8-го класса, и на этом его формальное образование закончилось…» (из книги С.Волкова «История русской культуры XX века от Льва Толстого до Александра Солженицына», Россия, 2011 г.).

г) исключались из гимназий и институтов

Великого русского просветителя Николая Новикова (1744–1818) на 16-м году жизни исключили из университета «за леность и нехождение в классы».

«Годы учения американского писателя Джеймса Фенимора Купера (1789–1851) в Йельском университете, куда он поступил 14-летним подростком, были ознаменованы главным образом отчаянными проказами. Обдумывая их, будущий романист проявлял неистощимую изобретательность. После того как он взорвал запертую дверь, заложив заряд пороха в замочную скважину, его исключили из университета…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

Немецкий химик Юстус Либих (1803–1873), основавший новую научную школу, был исключен из гимназии за неуспеваемость.

В 1828 году 17-летний Виссарион Белинский (1811–1848) не окончил Пензенскую гимназию, проучившись 3,5 года из положенных четырех, потому что гимназия «не удовлетворяла его». Но в 1832 году он не завершил словесного отделения Московского университета. Его исключили «за вольнодумство и критику университетских властей». В итоге он остался без высшего да и без среднего образования. Судя по письмам к родным, относящимся к этому периоду, он ощущал себя изгоем и полагал, что «его жизнь кончена».

«Поэт Иван Никитин (1824–1861) рано пристрастился к чтению, едва узнав от своего первого учители, сапожника по профессии, что такое грамота. Окончив духовное училище, он перешел в Воронежскую духовную семинарию, где начал писать стихи. Однако оттуда он был исключен с записью: «по малоуспешности»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Когда Ги де Мопассану (1850–1893) исполнилось 13 лет, мать отдала его в духовную семинарию городка Ивето. Но юному Ги оказалась не по нраву здешняя суровая дисциплина. Он не раз убегал домой, всячески бунтовал и озорничал… Начальство семинарии давно уже убедилось, что юный Мопассан не религиозен, что ему не по душе догмы и строгая дисциплина семинарии и что ему здесь не место… В конце концов беззаботного семинариста исключили…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«Совет Горного института назначил Георгию Плеханову (1856–1918) Екатерининскую стипендию, коей отличаются лишь самые успевающие. И в то же время: «Дано сие из Горного Института Георгию Плеханову в том, что он состоял в Институте студентом 2-го курса в течение 1875–1876/7 учебных годов и уволен из оного по малоуспешности. Директор Института генерал-майор…» В чем дело? Демонстрация на площади перед Казанским собором… Крамольные речи…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«В 1876–1883 годах Константин Бальмонт (1867–1942) учился в Шуйской гимназии, откуда его исключили за участие в антиправительственном кружке. Свое образование он продолжил во Владимирской гимназии, затем в Москве в университете и Демидовском лицее в Ярославле. В 1887 году за участие в студенческих волнениях его исключили из университета и сослали в Шую. Высшего образования Бальмонт так и не получил…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

«В гимназии Иван Бунин (1870–1953) проучился только до 4-го класса, после чего был исключен за неуплату. На этом завершилось пребывание Бунина в учебных заведениях…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

Русский философ Николай Лосский (1870–1965) в 11 лет поступил в классическую гимназию, но в 7-м классе был из нее исключен «за пропаганду социализма и атеизма».

«В 1891 году, окончив орловскую гимназию, прозаик и драматург Леонид Андреев (1871–1919) поступал на юридический факультет Петербургского университета, откуда в 1893 году был отчислен за неуплату. Ему удалось перевестись в Московский университет, за обучение в котором внесло плату Общество пособия нуждающимся…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

Блестящий поэт-сатирик Саша Черный (Александр Гликберг) (1880–1932) не закончил гимназии – в 6-м классе его исключили после столкновения с директором. Подростком он сбежал из дома и отправился в Петербург в поисках приключений.

«Альберт Эйнштейн (1879–1955) чувствовал себя несчастным и подавленным, не мог адаптироваться в школе, хотя учителя, напротив, считали, что он оказывает разлагающее влияние на других учеников… Однажды его остановил на лестнице куратор: «Вам просили передать, чтобы вы покинули гимназию не откладывая. Ваше присутствие действует неблагоприятно на других учащихся». – «Но мне остается только год до выпуска». – «Решение герр директора неизменно», – ответил куратор» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.).

«После окончания в 1898 году реального училищ Михаил Ларионов (1881–1864) – российский живописец, график, театральный художник и теоретик искусства – Е.М. – поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества… В 1901 году три работы Ларионова были признаны порнографией, и он был исключен из училища сроком на один год (всего же его исключали из училища трижды)…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

В 1903 году Велимир Хлебников (1885–1922) поступил на математическое отделение Казанского университета. Продолжить образование он намеревался в Петербурге, где в 1908 году стал студентом столичного университета. Три года спустя его отчислен из вуза за банальную неуплату…

«Александр Вертинский (1889–1957) учился плохо, и из 2-го класса императорской 1-й Александровской гимназии по решению педагогического совета его перевели в менее престижную гимназию, откуда по причине неуспеваемости он тоже был исключен…» (из сборника К.Рыжова «100 великих имен Серебряного века», Россия, 2011 г.).

Владимира Маяковского (1893–1930), по словам самого поэта, «из пятого вышибли класса» гимназии. «Между арестами (в 1903–1909 гг. он читал и распространял нелегальную литературу среди булочников, сапожников и типографских рабочих) Маяковский, как и его сестра, учился в Строгановском училище (Москва). Однако оттуда его исключили за политическую деятельность; гимназию он также не закончил. И теперь Маяковский почувствовал, что должен получить образование, но эта задача казалась ему несовместимой с партийной работой…» (из книги Б.Янгфельдта «Ставка – жизнь. Владимир Маяковский и его круг», Швеция, 2007 г.).

В мемуарах «Люди, годи, жизнь» (СССР, 1961–1965 гг.) Илья Эренбург (1891–1967) констатировал: «Я жил в эпоху, когда о человеке часто судили по анкете». Уже в советскую эпоху, во время переписи населения, ему пришлось вспомнить о своем послужном списке: «Я начал отвечать на вопросы. «Образование?» – «Незаконченное среднее». Девушка обиделась. «Я вас серьезно спрашиваю». – «А я вам серьезно отвечаю». Она ушла обиженная. Между тем я ей сказал правду: в октябре 1907 года меня исключили из 6-го класса (за революционную деятельность – Е.М.)…»

«С трудом проучившись в младших классах Мариинской женской гимназии (г. Таганрог), Фаина Раневская (1896–1984) со слезами умоляла родителей забрать ее оттуда («помню, что я вопила: «Пожалейте человека, возьмите меня из гимназии» – Ф.Раневская). Есть, впрочем, мнение, что она ушла не сама, а была исключена за плохую успеваемость. Возможно и такое – ни тогда, ни сейчас школа не поощряла индивидуализм и независимость мышления, а того и другого у юной Фаины было в избытке…» (из книги М.Гейзера «Фаина Раневская», Россия, 2015 г.).

В «Краткой биографии» писатель Венедикт Ерофеев (1933–1990) сообщал о себе: «Родился на Кольском полуострове, за Полярным кругом. Впервые в жизни перешел Полярный круг (с севера на юг, разумеется), когда по окончании школы с отличием, на 17-м году жизни, поехал в столицу ради поступления в Московский университет. Поступил, но через полтора года был отчислен за нехождение на занятия по военной подготовке. С тех пор, то есть с марта 1957 года, работал в разных качествах…» (1989 г.). «А за университет не цепляйся… И не бойся, что в Кировске взбудоражатся, если что-нибудь о тебе услышат… Все равно – ты уже наделал шума с этими своими тасканиями…» (из Дневника В.Ерофеева, Москва, январь 1957 г.).

«14-летний Михаил Шемякин (р.1943) был принят в среднюю художественную школу при Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е.Репина, где учился с 1957 по 1961 годы. Был отчислен за «эстетическое развращение» однокурсников. Продолжал обучение самостоятельно, копируя старых мастеров в Эрмитаже» (из сборника Л.Бушуевой «111 гениев России. Литература, живопись, музыка, театр, кино», Россия, 2011 г.).

* * *

Талантливый русский шахматист Михаил Чигорин (1850–1908) покинул стены Гатчинского сиротского института в «волчьим билетом» за участие в бунте. При таких же обстоятельствах, отягощенных «антиобщественными выступлениями», заканчивали свое образование русский путешественник Николай Миклухо-Маклай (1846–1888) и академик, будущий директор НИИ гигиены труда (в 1948–1971 гг.) Август Летавет (1893–1984).

«Вышибая из класса» и награждая «волчьим билетом» благонамеренное общество недвусмысленно дает понять, что ее терпение исчерпано с первых же страниц послужного списка художника-творца. Оно не намерено ждать, пока тот найдет «свою стезю». «Бунтаря и раскольника не убедить ни с первой, ни с десятой попытки!», – говорят любители умеренности и аккуратности, признавая только общую, а не персональную стезю. Провидение, инстанция сверхчеловеческая, более благосклонно насчет «случайного шанса» и не исключает, в принципе, чего-то сверх возможного. Однако эксперимент должен пройти под оком строгим и беспристрастным. Иногда без тени снисхождения, с жестким лимитом времени «на вхождение в творчество». Жизнь тем более коротка, если Проведение, задавая особенно каверзные вопросы, указывает на главную стезю после продолжительного «вождения по кругу». Какой художник-творец может считать себя состоявшимся, не изведав мук сомнений? Какой мэтр, достигший, казалось бы, вершин мастерства, может сказать, что познал истину и свершил все, на что мог рассчитывать?

«У меня нет времени привести доказательства!» – с отчаянием пишет 20-летний Эварист Галуа (1811–1832) на полях своего математического трактата накануне роковой дуэли. Как прокомментировать слова 89-летнего Микеланджело Буонарроти (1475–1564), который за несколько дней до смерти утверждал: «Я продолжаю учиться»? В своем сознании он оставался вечным подмастерьем, который не может завершить образовательный процесс никогда! А университетский диплом?.. Можно ли его рассматривать как некая раз и навсегда преодоленная высота? Если душу художника-творца не гложет червь тщеславия, он всегда будет на переднем крае борьбы, где потерь порой больше, чем обретений, где нет ничего завершенного, где мысль «бесконечно углубляется от явления к сущности», но в горниле творческого поиска всегда больше легковесного шлака.

Гении-самоучки, – отмечает английский литератор Исаак Дизраэли (1766–1848), – имеют много особенностей, неблагоприятных для их таланта, который часто бывает весьма силен, но редко принимает надлежащее направление… Не сознавая процесса развития собственного ума и ума других людей, эти гении-самоучки не могут выразить своих беспорядочных мыслей и не умеют пробудить симпатии к своим идеям в других людях. Они или никогда не открывают средств выразить свое внутреннее влечение, или открывают их слишком поздно» (из трактата «Литературный Характер, или История Гения», Великобритания, 1795 г.). Как тут не озадачиться пушкинским вопросом: «Ужель он прав, и я не гений?» В силу обстоятельств («нет средств выразить свое внутреннее влечение») можно, казалось бы, предречь любой исход («ну, конечно, – не-гений!») кроме того, который определяет цель и задачу всей последующей жизни. Притчей во языцех становятся примеры гениев-самоучек, сбившихся с верного пути. Закрадывается даже сомнение: всегда ли истинный гений «зрит в корень» и погружается в такие уровни подсознания, где движение к цели видится по кратчайшей прямой?

Начнем, однако, с примеров, когда «печать гения можно увидеть на челе». Удивление потомков начинается, пожалуй, с того, что в период «творческих метаний» художник-творец как будто уподобляется подмастерью, так и не добравшемуся до руля и оставшемуся без ветрил. «Гении такого рода с изумительным прилежанием наполняют свой ум всякого рода сведениями; но эти сведения, нахватанные на удачу и наскоро, сваленные в одну беспорядочную груду, похожи на богатые стога хлеба, набитые в житницу, лишенную отверстий: они гниют и сгорают от тяжести и плотности собственной массы, от недостатка протоков свежего воздуха» (И.Дизраэли, 1795 г.).

Даже если историки отмечают выдающиеся дарования сразу в нескольких областях, невольно вспоминается притча о Буридановом осле, который обессилил между двумя связками хвороста, не зная какую из них предпочесть. Сомнения привели его к смерти от голода. По мнению же здравомыслящего большинства, сомнений не должно было быть в принципе: достаточно одной связки, но чтобы та непременно состояла из отборных зерен. Однако «буридановы страдания» коренятся глубже житейской логики. Художнику-творцу необходимо иметь право выбора. Путь познания он видит не фрагментарно, как некий «сегмент», в котором он предназначен свершить все отпущенное ему природой, а многовекторной дорогой на едином, необозримом поле с развилками едва ли не на каждом шагу. Такие понятия, как «специализация» и «профессионализм» трактуются им столь широко («конечно, не сегмент!»), что он как будто не видит специфики изучаемой области, вернее чувствует себя сопричастным сразу к нескольким областям. Все они слиты для него, имеют единое поле сопряжения благодаря широкому интересу к предмету его рассмотрения. Интерес этот столь велик, что порождает энергию заблуждения, когда исследователь даже не задается вопросами: «зачем все это?», «а нужно ли вообще?» или «что станет говорить княгиня Марья Алексеевна?». Ему интересно – и этим сказано все!

• «Похоже, что у Пифагора (576–496 до н. э.) была какая-то специфическая слабость к звукам. Как потребность его психики, она выражалась в образе жизни. Просыпался Пифагор рано утром и успокаивал душу игрой на лире, прежде чем приступал к своим «учительским» философским прогулкам с учениками» (из книги П.Таранова «Философия сорока пяти поколений», Россия, 1999 г.);

• «Плиний Младший (ок.62-ок.114) – римский писатель, слагавший панегирики императору Траяну; известен также как фармаколог – Е.М. – был в восторге от того, что охота и рыбная ловля вошли тогда в моду: благодаря этой моде, он мог целые дни просиживать за своими таблетками и заниматься. «Пусть, – говорил он, – сети мои будут пусты, только бы таблетки мои были полны»…» (из трактата И.Дизраэли «Литературный Характер, или История Гения», Великобритания, 1795 г.);

• «Великий Омар Хайям (ок.1048-после 1122) был не только поэтом, но и математиком, вошедшим в историю науки под именем Аль-Кайями» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.). «В частности он дал изложение решения уравнений до 3-й степени включительно, ему принадлежат философский трактат «О всеобщности бытия» и математические трактаты» (из «Большого биографического словаря», Россия, 2007 г.);

• «В 1408 году Якопо делла Кверча (1374–1438) – итальянский скульптор эпохи Раннего Возрождения – Е.М. – исполнил полную благородства, величественную статую Марии с младенцем для собора в Ферраре. В Лукке, где он работал с перерывами 10 лет, с 1413 по 1423 год, им были сделаны надгробие дель Карретто и алтарь Трента в церкви Сан-Фредиано. В Болонье ему принадлежит несколько надгробий и здесь же находится одно из центральных его творений – портал Сан Петронио (1425–1438 гг.). Его работы ценились чрезвычайно высоко, и каждый город хотел иметь его произведения. Однако в Сиене (родной город скульптора – Е.М.) Якопо делла Кверча был известен как военный инженер, а с 1435 года он числился в качестве главного архитектора города…» (из сборника «Художественный календарь: 100 памятных дат, 1974», СССР, 1973 г.);

• «Людям эпохи Возрождения приходилось быть мастерами на все руки в полном смысле этого слова. Леон-Батиста Альберти (1404–1472) бал архитектором, теоретиком искусства, поэтом, драматургом, автором первой грамматики итальянского языка, картографом (его карта Рима способствовала разработке принципов современной картографии), автором первого научного трактата по криптографии (тайнописи)…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Выдающийся математик Лука Пачоли (ок.1445-ок.1514), автор учения о пропорциях, был также автором первой книги по бухгалтерскому учету, заложившей основы науки о бухгалтерском учете» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Видное место в культурной жизни Нюрнберга и всей Германии конца 15-го – начала 16-го века принадлежит Иоганну Шёнеру (1477–1547). Он завоевал широкую известность как ученый своими трудами по математике, астрономии, географии и не меньшую как создатель земных и небесных глобусов, автор сочинений об их конструкции и применении. Он занимался изготовлением солнечник часов, составлял календари, производил астрономические наблюдения. Об их результатах Шёнер сообщал Н.Копернику, с которым состоял в переписке. Ему принадлежит также трактат по медицине, в котором широко использовалась астрология. Важнейшую роль в истории науки И.Шёнер сыграл, как книгоиздатель. Основав в Нюрнберге собственную типографию, он опубликовал несколько научных сочинений» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• Самым выдающимся «дилетантом от астрономии» можно считать Николая Коперника (1473–1543). «Получив юридическое, а затем медицинское образование, он начал свою деятельность в качестве врача. Много времени посвятил также административной работе и финансовым делам, вообще известен разносторонностью занятий и интересов. Однако наиболее устойчивой оказалась его привязанность к медицине. Как врач, Н.Коперник славился далеко за пределами тех городов, где жил (Торунь, Фромборк). До нас дошли некоторые рецепты и рекомендации Н.Коперника по вопросам врачевания, а его библиотека и оставшиеся записи свидетельствуют, что по своим взглядам в области медицины он опережал современников. И все же гениальную известность и славу в веках ему принесла астрономия» (из книги А.Сухотина «Парадоксы науки», СССР, 1978 г.);

• «Франсуа Рабле (1494–1553), классик французской и мировой литературы, в 1532 году получил должность врача в лионском госпитале, в 1537 году достиг степени доктора медицины, был профессором медицины в Монпелье…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Характер итальянца Джероламо Кардано (1501–1576) носил следы патологии… Но это отнюдь не помешало Кардано получить в 23 года степень доктора медицины в Павии, в Венеции – доктора философии, состоять врачом при дворе многих князей и римских пап и к 25 годам занять пост ректора Падуанского университета. Джероламо Кардано был ученым, обладавшим обширными и разносторонними знаниями в различных областях, особенно многим ему обязаны математика, механика и, конечно же, медицина. Последнюю из наук он обогатил 222 работами…» (из сборника М.Шойфета «100 великих врачей», Россия, 2006 г.). «Кардано был в одно и то же время математиком, врачом, теологом и беллетристом… Живые, пламенные вступления к статьям Кардано, столь не похожие на обычный, крайне монотонный язык его сочинений, наглядно подтверждают громадную разницу в мышлении его при начале и в конце творческого экстаза» (из книги Ч.Ломброзо «Гениальность и помешательство», Италия, 1863 г.);

• «На рубеже 16–17 вв. виднейший немецкий врач, философ, металлург, естествоиспытатель автор знаменитой и обстоятельной «Алхимии» Андреас Либавий (ок.1550–1616), работавший попеременно учителем, городским врачом, инспектором школ и гимназий, долгое время был профессором истории и поэзии в Йенской академической школе (гимназии), ставшей впоследствии Йенским университетом» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.);

• «Историки науки, изучая труды Мигеля Сервантеса (1547–1616), пришли к неожиданному выводу: победное шествие атомизма в Европе 17-го века во многом обязано 2-й части «Дон Кихота» (1615 г.) – в ее испаноязычном оригинале слово «атом» встречается десятки раз. Фактически великий испанец возродил понятие «атом» времен Эпикура на несколько десятков лет раньше французского философа Пьера Гассенди, который официально считается первооткрывателем европейского атомизма. Отметим, что Сервантес, Шекспир и некоторые другие писатели и художники эпохи Возрождения прекрасно знали кухню алхимии…» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.);

• «Знаменитый французский философ 17-го столетия Пьер Гассенди (1592–1655) – развивал учение Эпикура об атомистике – Е.М. – занимался также физикой, механикой и астрономией. Он экспериментально доказал факт сохранения телами равномерного движения и применил этот вывод к небесным объектам» (из книги А.Сухотина «Парадоксы науки», СССР, 1978 г.);

• «Иоганн Кеплер (1571–1630) – немецкий астроном, астролог, математик, историк – Е.М. – проявил себя в качестве врача, когда в 1611 году создал целое учение о диоптике глаза. Это мудреное медицинское название означает не что иное, как науку о близорукости, точнее о причинах близорукости» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). «Немецкий астроном и астролог Иоганн Кеплер не только открыл законы движения планет, но и автор фантастического романа «Сон» – о пребывании человека на Луне…» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.);

• «Роберт Гук (1635–1703), современник Исаака Ньютона, был блестящим эрудитом, другом архитектора Кристофера Рена (и не только его) и, к слову, сконструировал известный памятник на Паддинг-лейн в лондонском Сити (памятник указывает место, с которого начался Великий пожар 1666 года)…» (из книги У.Гратцера «Эврики и эйфории. Об ученых и их открытиях», Великобритания, 2002 г.);

• «Непрофессионально вошел в математику великий Готфрид Лейбниц (1646–1716), влившись в нее, можно сказать, со стороны, – он юрист. Кроме того, обучался философии. В этих дисциплинах был не только блестяще эрудирован, но и отличался как исследователь. Имел звания магистра философии и доктора права. Его докторская диссертация называлась «О запутанных казусах в праве». Сначала Г.Лейбниц испытал себя по дипломатическому ведомству, а с 30 лет и до конца жизни состоял на службе в должностях библиотекаря, историографа и политического советника по внешним делам у ганноверского герцога. Г.Лейбниц известен как крупный общественный деятель, просветитель. Это он основал Берлинскую академию наук и был ее первым президентом… По-настоящему Г.Лейбниц знакомится с математикой в возрасте 26 лет. По работам Р.Декарта, Б.Кавальери, Б.Паскаля изучает ее высшие разделы, притом в невероятно короткие сроки, во время пребывания в Париже с дипломатической миссией (1672 г.)… И, конечно, его главный, результат – дифференциальное исчисление…» (из книги А.Сухотина «Парадоксы науки», СССР, 1978 г.);

• «Иван Посошков (1652–1726) – российский экономист и публицист, сторонник преобразований Петра I – Е.М. – происходил из семьи ремесленников, числившихся непашенными оброчными крестьянами. Он был разносторонним мастером: знал денежное дело, оружейное, иконописное мастерство, гравирование, черчение, столярное мастерство, винокуренное дело. Вместе с тем Посошков развил большую частную предпринимательскую деятельность и стал купцом-мануфактуристом… Посошков был энергичным хозяйственником, владельцем винокуренного завода, фабрики игральных карт, занимался торговлей, держал на откупе таможенный сбор в Новгороде, винную и пивную продажу. В то же время он был активным литературным деятелем, писал трактаты по вопросам религии, нравственности, экономики. Свое последнее произведение – «Книгу о скудности и богатстве» – Посошков написал, когда ему пошел восьмой десяток лет» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Между 60-ми и 70-ми годами жизни Даниель Дефо (ок.1660–1731) написал не только несколько больших романов, но и монументальное экономико-географическое описание Великобритании, ряд исторических сочинений (в том числе историю русского императора Петра I), целую серию книг по демонологии и магии и множество мелких статей и памфлетов на самые разные темы. В 1728 году он издал экономическое сочинение «План английской торговли»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Джонатан Свифт (1667–1745), кроме сатир, писал еще о мануфактурах в Ирландии, занимался теологией, политикой и составил исторический очерк царствования королевы Анны… Свифт говорил обыкновенно, что чувствует себя в хорошем настроении только тогда, когда ему приходится рассуждать о самых трудных и наиболее чуждых его специальности вопросах…» (из книги Ч.Ломброзо «Гениальность и помешательство», Италия, 1863 г.);

• «Василий Татищев (1686–1750) происходил из некогда знатного, но обедневшего дворянского рода. Полагают, что образование он получил в Московской артиллерийской и инженерной школе, был одним из образованнейших людей своего времени. Восемнадцатилетним юношей он поступил на военную службу и участвовал в походах Петра I. Петр обратил внимание на образованного офицера и направил его за границу с дипломатическими и другими поручениями. Татищев, по поручению Петра, начал работу по географическому описанию России и почти одновременно – по русской истории. Затем он был направлен на Урал, где руководил действовавшими заводами и постройками новых, организовывал разведку полезных ископаемых, устраивал школы для подготовки мастеров горнозаводского дела… Последние годы жизни Татищев провел в своем подмосковном имении Болдино, всецело отдавшись научным занятиям. Здесь он завершил первый в России большой труд по отечественной истории – «Историю Российскую» – и дал обобщение своих работ и размышлений по экономическим вопросам…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Франсуа Кенэ (1694–1774), замечательный французский экономист, держал экзамен на степень хирурга в Манте. Однако эта степень ему присуждена не была, так как местные врачи боялись иметь в его лице опасного конкурента. Он все же получил искомую степень через год в Париже, после чего стал заниматься практикой в том же Манте и вскоре имел большую клиентуру, покорив многих своим хирургическим мастерством, спокойным нравом, умением располагать к себе пациентов, в числе которых были и знатные особы. Кенэ выпустил несколько трактатов по медицине, которые окончательно утвердили за ним славу выдающегося хирурга. В 1736 году 42-летний Кенэ купил должность королевского хирурга, а еще через 4 года был назначен секретарем Королевской хирургической академии, позднее был удостоен титула «доктора медицины». Популярность доктора Кенэ была настолько большой, что им заинтересовалась всесильная фаворитка Людовика XV мадам Помпадур, которая уговорила Виллеруа уступить ей знаменитого медика… Людовик XV, который называл сутулого доктора Кенэ «мой мыслитель», дал ему дворянство и даже сам выбрал для него герб… Но в истории имя Франсуа Кенэ известно совсем по другой причине. В 1758 году король собственноручно сделал на ручном печатном станке, который завел для своих физических упражнений, первые оттиски «Экономической таблицы» – сочинение, впоследствии прославившее имя Кенэ. Создав «Экономическую таблицу», в которой предпринята первая в истории экономической мысли попытка теоретического анализа общественного воспроизводства, Кенэ обессмертил свое имя. Он сформулировал программу экономического преобразования хозяйства. За десять с небольшим лет Кенэ создал целый ряд значительных экономических произведений… Политической экономией Кенэ стал заниматься, когда ему было около 60 лет. Это обстоятельство, казавшееся чудом уже тогда, до сих пор является уникальным в истории экономической науки» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Альбрехт фон Галлер (1708–1777), один из наиболее счастливых поэтов, говорил, что вся сущность поэтического искусства заключается в его трудности… Галлер писал о поэзии, теологии, ботанике, практической медицине, физиологии, нумизматике, восточных языках, патологической анатомии и хирургии и даже изучал математику под руководством Бернулли» (из книги Ч.Ломброзо «Гениальность и помешательство», Италия, 1863 г.);

• Несчастный Жан Жак Руссо (1712–1778) перепробовал почти все профессии, от высших до самых низших, и не остановился ни на одной из них… В литературе и в науке он брался за все отрасли, занимаясь то медициной, то теорией музыки, то ботаникой, теологией и педагогикой. Злоупотребление умственным трудом (особенно вредное для мыслителя, идеи которого развивались туго и с трудом), а также все увеличивающееся самолюбие сделали мало-помалу из ипохондрика меланхолика и наконец – настоящего маньяка…» (из книги Ч.Ломброзо «Гениальность и помешательство», Италия, 1863 г.);

• «Драматург Пьер Бомарше (1732–1799) предпочитал занимать часы досуга игрой на арфе, впрочем, попутно он усовершенствовал механизм педалей для этого инструмента…» (из сборника В.Степаняна «Жизнь и смерть знаменитых людей», Россия, 2007 г.);

• «Джон Мортимер (1739–1779) – английский живописец, известный своими картинами на исторические сюжеты – Е.М., – увлеченный своим атлетическим телосложением, часто предавался неумеренным телесным упражнениям, – и, может быть, не без основания доказывают, что эта его привычка, столь несообразная с кабинетными занятиями, помешала этому гениальному человеку, обещавшему так много, развить свой талант до полной зрелости, хотя, может быть, она и развила его телесные силы» (из трактата И.Дизраэли «Литературный Характер, иди История Гения», Великобритания, 1795 г.);

• «Александр Радищев (1749–1802) – писатель, поэт, философ. Сын богатого помещика, он получил хорошее образование, в 1762 году был определен в Пажеский корпус. Через 4 года с группой молодых дворян его отправили для продолжения учебы в Германию. Он провел 5 лет в Лейпциге, учась юриспруденции и штудируя труды Гельвеция, Руссо, Дидро, Гердера, Лейбница. По возвращении в Россию поступил на службу, завершив ее на посту управляющего Петербургской таможней… Приговоренный к смертной казни за обличение крепостничества в «Путешествии из Петербурга в Москву» (1790 г.), он был помилован и сослан в Сибирь. Там написал трактат «О человеке, его смертности и бессмертии» (отчасти развивающий идеи Гельвеция в его книгах «Об уме» и «О человеке»). При Павле I ему разрешили поселиться в своем имении, а при Александре I – вернуться в Петербург. Он вошел в комиссию по составлению законов, но его проекты, по-прежнему вольнолюбивые, были отвергнуты…» (из сборника Р.Баландина «Русские мыслители», Россия, 2006 г.). «Александр Радищев был не только писателем, философом и революционером. По воспоминаниям его сына, второй своей специальностью Радищев-старший считал химию…» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.);

• «Иоганн Гете (1749–1832) был не только поэтом, мыслителем, но и естествоиспытателем, разносторонним ученым, выполнившим ряд работ по сравнительной морфологии растений и животных, по физике (оптика и акустика), минералогии, геологии и метеорологии. Его гениальные догадки в работах по естествознанию предвосхитили дальнейшую теорию развития. Так, взгляды Гете на единство строения растительных и животных организмов позволяют считать его одним из предшественников Чарльза Дарвина. Имея разносторонние интересы, Гете долго даже после успеха своих первых произведений не решался признать, что его единственное предназначение – это литературное творчество» (из книги Т.Иванюк «Творчество и личность», Россия, 2006 г.). «Чем только Гете ни занимался, кем только ни был! Портретист, пейзажист, скульптор, архитектор, критик, мемуарист, публицист, актер, режиссер, директор театра, переплетчик, гравер, химик, анатом, ботаник, физик, геолог, оптик, философ, астроном, историк, искусствовед, государственный деятель, финансист, директор библиотеки…» (из книги П.Таранова «Философия сорока пяти поколений», Россия, 1999 г.);

• «Физик Андре Ампер (1775–1836), с детства владевший и кистью и смычком, был в то же время лингвистом, натуралистом и математиком… В математике Ампер всегда брался за разрешение труднейших задач, «отыскивал пропасти», по выражению Араго…» (из книги Ч.Ломброзо «Гениальность и помешательство», Италия, 1863 г.);

• «Интересно, что «король математиков» Карл Гаусс (1777–1855) до 19 лет еще колебался – быть ли ему математиком или филологом. К последней он питал столь же сильную страсть. Вопрос решился сам собой. Вскоре К. Гаусс сделал одно крупное математическое открытие. Это и определило окончательный его выбор» (из книги А.Сухотина «Парадоксы науки», СССР, 1978 г.);

• «Немецкий астроном Генрих Швабе (1789–1875) сделал выдающееся открытие 11-летнего цикла солнечной активности. Заметим, что одновременно ученый занимался ботаникой, написал большой двухтомный труд, посвященный описанию растений. Тем не менее прославился он и вошел в историю науки именно своим астрономическом открытием» (из книги А.Сухотина «Парадоксы науки», СССР, 1978 г.);

• «Знаменитый английский астроном-профессионал 19-го века Джон Гершель (1792–1871), прославившийся многими открытиями, особенно исследованиями двойных звезд, известен также и как пионер фотографии. Это он обнаружил способность гипосульфита закреплять фотографическое изображение и ввел такие понятия, как «негатив» и «позитив»…» (из книги А.Сухотина «Парадоксы науки», СССР, 1978 г.);

• «В январе 1826 года младший офицер русского военно-морского флота Владимир Даль (1801–1872) – русский лексикограф, этнограф, автор очерков, и рассказов – Е.М. – вышел в отставку и поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Медицина для В.Даля – профессия наследственная, наследственная и способность менять профессии. Он был хорошим врачом и много работал…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• Австриец Николаус Ленау (1802–1850) занимался медициной, земледелием, юридическими науками и теологией. Однако в памяти потомков он остался как поэт-романтик, воспевавший в своих героических балладах мятежную природу и героев-одиночек, идущих на смерть…;

• Немецкий математик и физик Герман Грассман (1809–1877) провел первое систематическое исследование о многомерном евклидовом пространстве, известен также работами по акустике, цветоведению и электромагнетизму. А как филолог по первоначальному образованию он оставил словарь к гимнам Ригведы – религиозным гимнам, возникшим среди арийских племен в эпоху их переселения в Индию (15–20 вв. до н. э.);

• «Роберт Шуман (1810–1856) с детства пристрастился к книгам, которые брал в лавке своего отца. Особенно нравилась ему тонкая ирония и причудливая фантазия немецких писателей-романтиков: Тика, Гофмана, Шамиссо. Он с удовольствием читал Жана Поля… И хотя брал уроки игры на органе, музыка не очень занимала его. В 9 лет Роберт впервые услышал знаменитого пианиста Игнаса Мошелеса. Впечатление от игры мастера было столь велико, что мальчик попросил отца купить ему рояль. Все свои чувства и жизненные впечатления он пытался выразить теперь в музыке. Сначала это были небольшие музыкальные карикатуры, а затем трогательные импровизации, исполняя которые он порой плакал. В 12 лет Роберт Шуман вместе с друзьями создал небольшой оркестр и написал свой первый псалом. Он так часто цитировал «Фауста» Гете, что друзья прозвали его Мефистофелем. И действительно, Роберт долго не мог решить, кем быть: поэтом или музыкантом» (из книги Т.Мейснера «Вундеркинды: Реализованные и нереализованные способности», ФРГ, 1991 г.);

• «Джеймс Сильвестр (1814–1897) – ученый, заслуживший себе место в истории науки благодаря блистательным математическим талантам и многогранности интересов. Он был отличным юристом, лингвистом и писателем, сочинил множество стихов и даже трактат «Искусство стихосложения»… В поздние годы Сильвестр сделался предметом почитания в британских академических кругах, стал плодовитым писателем, а его публичные выступления пользовались большой популярность» (из книги У.Гратцера «Эврики и эйфории. Об ученых и их открытиях», Великобритания, 2002 г.);

• «Знаменитый английский историк Генри Томас Бокль (1821–1862) – автор классической «Истории цивилизации в Англии» (1857–1861 гг.) – Е.М. – родился в семье богатого лондонского купца… Здоровьем он не отличался и потому не смог долго оставаться в школе. Когда ему было 14 лет, Бокль получил первую премию за математику. Отец спросил, какой награды желает сын. И был немало удивлен, когда мальчик попросил позволения оставить школу и самому заняться своим образованием. Отец согласился. Прежде чем выступать на литературном поприще, Бокль создал себе имя блестящего шахматиста» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Чемпионом» самоучек, наверное, по праву называют французского естествоиспытателя 19-го-начала 20-го века Жана Фабра (1823–1915). Круг его интересов весьма широк. Неплохо знал математику и астрономию, зоологию и археологию, другие естественные науки, писал стихи. Но это были не мимолетные увлечения. Он получил даже по некоторым наукам ученые степени, например, по физике, химии, зоологии, литературе. Однако более всего Ж.Фабр любил изучать поведение насекомых. Этим занимается наука энтомология. Он посвятил ей всю свою долгую, более чем 90-летнюю, жизнь. Его усилия венчает 10-томное сочинение «Энтомологические воспоминания», в которых, по признанию специалистов, содержится сведений больше, чем добывают порой целые коллективы, оснащенные лабораториями и первоклассным оборудованием (1879–1907 гг.)…» (из книги А.Сухотина «Парадоксы науки», СССР, 1978 г.). «Ж.Фабр писал увлекательные сочинения по физике и механике, по астрономии и химии, живо излагал ботанику, зоологию. Вот его труды: «Арифметика, рассчитанная на все учреждения народного образования», «Изобретатели и их изобретения», «История полена», «Домоводство», «Книга по истории» с подзаголовком: «Научные беседы дяди Поля с его племянником». О достоинствах его произведений говорит уже одно то, что они выдержали 111 только прижизненных изданий. Он оставил и несколько работ, исполненных в поэтической манере. В их числе написанную в синкретической традиции (обыкновение видеть «в едином целом» все явление мира – Е.М.) поэму «Насекомые», в которой он высоко вознес милые его сердцу, но уж очень земные создания…» (из книги А.Сухотина «Ритмы и алгоритмы», СССР, 1985 г.);

• «Выдающийся французский химик и государственный деятель Марселен Бертло (1827–1907), занимал в разные годы посты генерального инспектора высшего образования, министра народного образования и изящных искусств. В интереснейшей книге «Наука и образование» (Париж, 1901 г.) он приводит мысль о том, что научные достижения любого общества во все времена определялись его отношением к проблемам образования…» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.);

• «Через всю жизнь химик Александр Бутлеров (1828–1886) пронес еще одну страсть – пчеловодство. В своем имении он организовал образцовую пасеку, а в последние годы жизни настоящую школу для крестьян-пчеловодов. Своей книгой «Пчела, ее жизнь и правила толкового пчеловодства» Бутлеров гордился едва ли не больше, чем научными работами…» (из сборника Д.Самина «100 великих ученых», Россия, 2004 г.);

• «Обладавший феноменальными музыкальными способностями композитор Александр Бородин (1833–1887) занимался массой других дел: он был также выдающимся химиком и, заведуя кафедрой химии Петербургской медико-хирургической академии, быстро продвигался по служебной лестнице, уже в 33 года имея статский чин, равный генеральскому. Химия, а также многочисленные общественные обязанности (в частности, Бородин был одним из организаторов первых в России Женских врачебных курсов) постоянно отвлекали его от сочинения музыки. Казалось, он не может решить, что для него важнее: наука, гражданские обязанности или композиция. Сослуживцам Бородина было странно, что талантливый ученый может отвлекаться на музыкальные «пустяки»; для петербургских суфражисток самым важным казалась борьба Бородина за женское равноправие…» (из книги С.Волкова «История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней», Россия, 2011 г.). «Они выглядят совсем далекими – научные труды А.Бородина, профессора, руководителя химической лаборатории Медико-хирургической академии и его музыкальные творения. Скажем, опера «Князь Игорь», «Богатырская симфония», а рядом – альдегиды – особые органические соединения, которые образуются при окислении спиртов… Создавая прекрасные музыкальные произведения, А.Бородин успевал делать научные открытия. Первым синтезировал фторорганическое соединение – фтористый бензол, разработал оригинальный метод получения бромзамещенных жирных кислот, исследовал реакции альдольной конденсации. Рядом с квартирой, где он писал музыку, была оборудована химическая лаборатория, в которой создавалась наука» (из книги А.Сухотина «Ритмы и алгоритмы», СССР, 1985 г.);

• «Нередко говорят, что человек, отлично справляющийся с умственными задачами, не может виртуозно работать рукам. Дмитрий Менделеев (1834–1907) вопреки данному утверждению изготавливал великолепные… чемоданы. Кто хорошо знаком с анекдотами о жизни великих людей, несомненно, вспомнит рассказ о том, как однажды, отправившись закупать все необходимые ему материалы для работы, Менделеев приехал на Гостиный двор и стоял, выбирая товар. Извозчик, проезжавший вдоль по улице, вежливо поздоровался с ним, приподняв шляпу, и почтительно проводил взглядом. А пассажир, недоуменно наблюдая за этим, задал вполне естественный вопрос: «Кто же это?» На что извозчик с глубоким уважением и наставительно ответил: «Таких людей знать надо! Это чемоданных дел мастер Менделеев». Считается, что этот анекдот построен на реальных фактах. Вполне возможно, так как Дмитрий Иванович проявил свою настойчивость и целеустремленность и в этом деле – его изделия могли похвастаться вполне достойным уровнем мастерства… Так и был известен Менделеев всему миру: как великий ученый, как отличный педагог, хороший фотограф, любящий муж и отец… Кто-то ценил его потенциал как человека, разбирающегося в экономике. Одни видели в нем великого теоретика и практика промышленного производства, другие понимали его огромный вклад в развитие сельского хозяйства. Но удивительно даже не это, удивительно то, что малограмотный извозчик мог с уважением склонить перед ним голову, вот, дескать, великий человек, чемоданных дел мастер Менделеев…» (из книги Н.Штефана «Дмитрий Менделеев. Жизнь и открытия», Россия, 2011 г.);

• «В 1984 году в немецком журнале «Химия нашего времени» была опубликована статья, в которой рассматриваются естественнонаучные труды («Химия», «Введение в химию», «Типы и подтипы» и др.) крупнейшего шведского писателя Августа Стриндберга (1849–1912)…» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.);

• «Писатель Николай Гарин-Михайловский (1852–1906) по образованию инженер-путеец. И проявил он себя не только как автор замечательных романов, но и как изобретательный строитель железных дорог, смелый экспериментатор в сельском хозяйстве, отважный путешественник… Осуществление проекта, разработанного Н.Гариным-Михайловским на строительстве Самаро-Златоустовской-железной дороги (Россия), дало экономию около 1 миллиона рублей» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.);

• «Русский зоолог Николай Холодковский (1858–1921) перевел на русский язык «Фауста» Гете и «Храм природы» Э.Дарвина» (из книги З.Гельмана «Кроме бинома и яблока», СССР, 1990 г.). «Для биографической библиотеки Ф.Павленкова Николай Холодковский написал две биографии – Вольфгана Гете (1891 г.) и Карла Бэра (1893 г.) – и в обеих проявил себя не дилетантом-любителем, но знатоком предмета… Как специалист-зоолог он оставил после себя три выпуска атласа паразитических червей человека – первое и единственное издание подобного рода, – несколько учебников и руководств по зоологии и этимологии. Сам ученый в письме к С.Венгерову сообщает о более чем 220-ти своих специальных и научно-популярных трудах… А как поэт-переводчик… В октябре 1917 года Российская Академия наук признала совершенным его перевод «Фауста» Гете и присудила Холодковскому полную Пушкинскую премию, выбрав его работу из 20-ти других… Только в советское время, для издательства «Всемирная литература» Н.Холодковский перевел более 20-ти произведений (У.Шекспир, Ф.Шиллер, Дж. Байрон, Э.Гофман и др.), но лишь малая толика им переведенного увидела свет…» (из комментариев Ю.Горбунова к биографической библиотеке Ф.Павленкова, 13-й и 30-й тт., Россия, 1998 г.);

• «Ярким примером «переключений» может быть биография шведского физика-химика Сванте Аррениуса (1859–1927), который в 28 лет, создав теорию электролической диссоциации; в возрасте 46–65 лет обогатил науку работами в сфере астрономии и астрофизики (теория солнечной короны, температура планет, образование и эволюция небесных светил), и в возрасте 65–68 лет создал работы по приложению физико-химических закономерностей к биологическим процессам…» (из книги А.Бодалева и Л.Рудкевича «Как становятся великими или выдающимися?», Россия, 1997 г.);

• «Сразу по приезду в Москву (август 1879 г.) Антон Чехов (1860–1904) поступил на медицинский факультет университета. За все время обучения у Чехова оказались лишь две удовлетворительные оценки, остальные – хорошие и отличные. Наука организовывала Чехова, да к тому же в нем была прекрасная черта деда – добросовестность… Чехов практиковал, изъездил всю Москву вдоль и поперек: «лечу и лечу, каждый день на извозчика приходится тратить больше рубля», – писал Чехов в 1884 году, уже после окончания университета… Официальная докторская карьера Чехова была недолгой, хотя врачом он оставался всю жизнь… всегда был там, где требовалась его помощь…» (из сборника В.Лютова «Русские писатели в жизни», Россия, 1999 г.). В письмах к знакомым Чехов признавался, что у него было две жены: «законная жена медицина и незаконная – литература…» «Незаконная жена» принесла ему славу мирового классика. Однако в письме видному невропатологу, профессору Московского университета Г.Россолимо Чехов признавался: «Не сомневайтесь, занятия медицинскими науками имели серьезное влияние на мою литературную деятельность…»

«Антон Чехов, подчеркивает большинство его биографов, не сменял одну профессию на другую, как это сделали, например, его великие коллеги-предшественники… «Полицейская Москва меня признает за доктора, а не за писателя, значит, я доктор», – иронизирует Чехов… Один из шуточных псевдонимов А.Чехова был «полтавский помещик, врач и литератор Антуан Шпинька»…» (из книги В.Черняка «Невыдуманные истории из жизни знаменитых людей: От великого до смешного…», Россия, 2010 г.). Однако не шутил, когда сообщал писателю Д.Григоровичу, что он «врач и по уши втянулся в свою медицину»;

• «Зигберту Таррашу (1862–1934) было 15 лет, когда кто-то из шахматистов дал ему почитать книгу Альфонса фон Бреда «Практическое шахматное пособие». «Я словно пробудился к новой жизни. Полная сокровенного смысла красота нашей божественной игры захватила меня с неодолимой силой, и я воодушевленно занялся ее изучением», – вспоминал впоследствии З.Тарраш. Окончив гимназию, З.Тарраш приезжает в Берлин и решает посвятить себя изучению медицины. Здесь студент становится членом Берлинского шахматного клуба, посещает «Чайный салон», где знакомится с Эм. Ласкером, тогда еще начинающим шахматистом, а в будущем – одним из самих своих непримиримых и принципиальных соперников…» (из книги И.Линдера и В.Линдера «Короли шахматного мира: Жизнь и игра – сквозь призму энциклопедии», Россия, 2001 г.). «…Блестяще закончив гимназию, З.Тарраш поступил в Берлинский университет на медицинский факультет. И тут представилась возможность еще раз проявить свою незаурядную волю: решив, что интенсивная шахматная жизнь столицы слишком отвлекает его от занятий, он перевелся в университет в Галле. О своем берлинском периоде З.Тарраш вспоминал так: «Дни и ночи я играл в шахматы, я жил только для шахмат и шахматами». После окончания университета он поселился в Нюрнберге, где занялся врачебной практикой» (из книги Б.Турова «Жемчужины шахматного творчества», СССР, 1982 г.) «З.Тарраш был вторым после М.Чигорина шахматистом, с кем Вильгельм Стейниц изъявил желание встретиться в матче на первенство мира. Это имело место в 1890 году, после победы немецкого маэстро в Манчестере. Но Тарраш, ссылаясь на занятость врачебной практикой, отклонил предложение и тем самым упустил шанс в пору расцвета своего таланта скрестить оружие с первым чемпионом мира. И хотя в дальнейшем он не раз поражал шахматный мир своими результатами, достичь Олимпа ему не удалось. Только в 46 лет сыграл З.Тарраш матч на первенство мира с Эм. Ласкером, но уступил (5,5: 10,5)…» (из книги И.Линдера и В.Линдера «Короли шахматного мира: Жизнь и игра – сквозь призму энциклопедии», Россия, 2001 г.);

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.