Иван Саблин
Дальневосточная республика. От идеи до ликвидации

Благодарности

Я хотел бы выразить благодарность Елене Саблиной, Лилии Саблиной, Кэролайн Хамфри, Тане Пентер, Акифуми Сиоя, Александру Семёнову, Уилларду Сандерленду, Сергею Глебову, Рональду Григору Суни, Илье Герасимову, Даниилу Сухану, Александру Турбину, Саре Бэдкок, Александру Кучинскому, Кири Парамору, Яну Кэмпбеллу, Акире Саиде, Наталье Рыжовой и Питеру Соудену за их поддержку, советы и помощь в ходе моей работы над проектом. Архивные и прочие материалы для этой книги были собраны в рамках исследовательских проектов «Сравнительные исторические исследования империи и национализма» (под руководством Рональда Григора Суни и Александра Семёнова, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Санкт-Петербург, 2014–2016 гг.), а также «Где встречаются восходящие державы: Китай и Россия на своей североазиатской границе» (под руководством Кэролайн Хамфри, Кембриджский университет, 2015 г.). Хотел бы особо отметить профессионализм и отзывчивость сотрудников Государственного архива Хабаровского края (ГАХК), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Музея истории Дальнего Востока имени В. К. Арсеньева (МИДВ), Российского государственного исторического архива Дальнего Востока (РГИА ДВ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) и Национальной библиотеки Финляндии, которые очень помогли мне в ходе работы над проектом. Написание книги по большей части стало возможным благодаря поддержке Центра исторических исследований (НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге), Хельсинкской коллегии перспективных исследований (Хельсинкский университет и Фонд Коне), а также департамента истории (Гейдельбергский университет и Немецкое научно-исследовательское сообщество).

Пояснение к тексту

Для дат после 14 февраля 1918 года используется григорианский календарь; для предыдущих событий, связанных с Российской империей, – юлианский; впрочем, в некоторых случаях определить, к какому календарю относится дата, не удалось. Карты вычерчены с использованием равнопромежуточной конической проекции.

Введение

В марте и апреле 1920 года во Владивостоке и Верхнеудинске при поддержке большевиков были провозглашены два правительства, претендующие на территорию российского Дальнего Востока, а 27 апреля 1921 года Учредительное собрание Дальнего Востока, избранное в ходе всеобщих выборов, но также контролируемое большевиками, официально завершило создание Дальневосточной республики (ДВР) со столицей в Чите. Формально ДВР была демократическим государством с капиталистической экономикой. Провозглашение российского Дальнего Востока от Байкала до Тихого океана суверенным государством, на первый взгляд, не способствовало целостности постимперской России. С точки зрения некоторых современников, создание независимого переселенческого государства стало воплощением идей сибирского областничества – движения, стремившегося к правовой и экономической автономии Северной Азии[1]. Многие, впрочем, не верили в независимость государства, правительство которого находилось под контролем большевиков, и считали ДВР аванпостом Коммунистического интернационала (Коминтерна), решительно отвергавшего национальные государства как форму политической организации и, следовательно, враждебного национализму[2].

Однако ДВР не стала ни проявлением регионального самоопределения, ни проводницей большевистского интернационализма. Действительно, Александр Михайлович Краснощёков, уроженец Украины, который вернулся в Россию из США в 1917 году и стал главным большевистским архитектором ДВР, был сторонником региональной автономии, в то время как его соперник Борис Захарович Шумяцкий, видный сибирский большевик, относился к национальному суверенитету без особого пиетета и стремился спровоцировать серию революций в Восточной Азии. Бóльшая часть большевистского руководства региона, однако, опиралась на российский (и зачастую русский)[3] национализм, когда на поддержку ДВР нужно было мобилизовать население, включая членов партии. Хотя распад бывшей Российской империи в ходе Гражданской войны, а также опыт политической независимости и способствовали консолидации российского Дальнего Востока как отдельного региона в рамках советского имперского образования, дальневосточный регионализм так и не достиг размаха сибирского областничества и остался укорененным в российском национализме[4].

Поддержка большевиками российского (и, особенно, русского) национализма может показаться парадоксальной, однако он занял важное место в их риторике. Впрочем, апелляции к российскому национализму не были исключительно политическим ходом. Большевики не только использовали националистический дискурс, но и поставили в зависимость от него свою внешнюю и внутреннюю политику, что способствовало их отходу от радикального интер- и транснационализма и созданию новой версии российского имперского национализма. Особенно сильны оказались этатистские (государственнические) и оборонческие элементы националистического дискурса, получившие распространение среди значительной части населения империи в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.)[5]. Необходимость сохранения российского Дальнего Востока в составе Российского государства, советского или несоветского, а также его защиты от японского империализма стала главным лозунгом как при формировании ДВР в 1920–1921 годах, так и при ее включении в состав Российской Социалистической Федеративной Советской Республики (РСФСР) в 1922 году, после того как японцы покинули материковую часть региона. Многие местные большевики искренне поддерживали русское национальное дело, а некоторые из них относились с явным шовинизмом к крупнейшим меньшинствам региона – бурят-монголам (бурятам), украинцам, корейцам и китайцам. Большевики были не единственными, кто претендовал на роль представителей русской (и российской) нации в регионе. Их оппоненты – забайкальский казак Григорий Михайлович Семёнов, юрист Спиридон Дионисьевич Меркулов и другие руководители антибольшевистских правительств – тоже выступали в амплуа защитников русских интересов, стремясь добиться поддержки населения. Но их мнение о том, что лучше зависеть от Японии, чем быть частью антинационального Советского государства, не нашло понимания среди большинства жителей российского Дальнего Востока, многие из которых имели смутное представление о Советской России в ее первые радикальные годы, а за время интервенции стран Антанты (1918–1922 гг.) успели стать непримиримыми противниками иностранного военного присутствия.

Как ни странно, лозунг национальной независимости России от иностранного государства, а не от большевиков встретил сочувствие и среди японской, американской и другой иностранной общественности, которая «говорила» на глобальном языке национализма. В момент присоединения ДВР к РСФСР многие в мире уже считали большевиков российским правительством и центром нового имперского образования. К примеру, Гарольд С. Квигли, анализируя недолгое существование республики, отметил, что советские лидеры не считают, что создание на территории Российской империи таких формально независимых государств, как ДВР или Советская Украина, «прочерчивает политическую границу и создает суверенный анклав, отделенный от русского [или российского] народа в целом»[6].

Большевики сумели максимально ослабить как местных, так и иностранных оппонентов в регионе, обратившись к леволиберальной версии российского имперского национализма, которая получила распространение среди дальневосточной общественности в годы Первой русской революции 1905–1907 годов и достигла своего расцвета во время Февральской революции 1917 года. Леволиберальный имперский национализм, который можно определить как синтетический и амбивалентный дискурс[7], основывающийся на включении этнических русских и нерусских бывшей империи в одно сообщество, а также как политическую программу наделения более широкими правами и возможностями маргинализированных классов, национальных меньшинств и других социальных групп, позволил большевикам привлечь на свою сторону как сторонников единства российского государства, так и тех, кто выступал за частные (партикуляристские) интересы своих групп[8]. Хотя некоторые бурят-монголы и корейцы поддерживали Семёнова и С. Д. Меркулова, обещания национальной автономии, отчасти выполненные в ДВР, а также поддержка Коминтерном монгольского и корейского национальных движений уменьшили число противников большевиков среди самых крупных организованных национальных меньшинств региона. Умеренная экономическая политика большевиков, введенная в ДВР в 1920 году, а в РСФСР получившая название новой экономической политики (НЭП) в 1921 году, казалась многим крестьянам региона и некоторым предпринимателям лучшей альтернативой полной экономической зависимости от Японии. В конце концов, «левый» и «либеральный» аспекты националистического дискурса многими в регионе воспринимались в экономическом, а не в политическом смысле и необязательно подразумевали создание по-настоящему представительного правления.

Социальные и экономические компромиссы оказались недолговечными. Корейцы не получили автономии и в 1937 году подверглись насильственному переселению с Дальнего Востока. Буддисты-буряты столкнулись с религиозными преследованиями уже в 1920-е годы. Частное предпринимательство было заключено в жесткие рамки, а после отмены НЭПа в 1928 году практически ликвидировано. В ходе начавшейся в 1929 году коллективизации зажиточные крестьяне всех национальностей были раскулачены – как и повсюду в Союзе Советских Социалистических Республик (СССР). Но большевики продолжили осуществление своих государственнических националистических лозунгов. Внешняя политика на Дальнем Востоке стала опираться в первую очередь на имперские государственные, а не классовые интересы еще до 1925–1926 годов, когда построение «социализма в отдельно взятой стране» стало основным принципом Советского государства. В 1930-е годы Дальний Восток вновь стал чем-то вроде региона-«крепости», как и в Российской империи, где он представлялся русским национальным аванпостом во враждебном международном окружении[9].

ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Начиная с III века до нашей эры многие государственные образования претендовали на отдельные части обширной территории, простирающейся от Байкала до Тихого океана: держава сюнну (хунну), корейское государство Когурё, тунгусско-корейское государство Бохай (Пархэ), киданьская держава Ляо, чжурчжэньское царство Цзинь, Монгольская империя и ее наследница империя Юань, а также китайская империя Мин. С XVII века эта территория была динамичным пограничьем, где сходились периферии Цинской и Российской империй. В Забайкалье, на территории между Байкалом и верхним Амуром, на протяжении столетий жили многочисленные буряты, дауры и другие монголоязычные, а также тунгусо- и тюркоязычные группы. Коренное население в низовьях Амура и вдоль Тихоокеанского побережья, от Чукотского полуострова до Кореи, было не таким многочисленным, но чрезвычайно разнообразным: здесь в начале XX столетия жили носители тунгусских языков (эвенки, эвены, удэгейцы, нанайцы, солоны, негидальцы, орочи, ороки, ульчи и другие), чукотско-камчатских (чукчи, коряки и ительмены), юкагирских, эскимосско-алеутских и языков-изолятов (нивхи)[10].

Коренное население главным образом занималось скотоводством, охотой, рыболовством и оленеводством, в первую очередь для опеспечения своих сообществ, в то время как новоприбывших – корейцев, китайцев, а с XVII века и русских – привлекали сюда ресурсы, годившиеся на продажу, – женьшень, панты и трепанги, а также меха. Некоторые из новоприбывших занялись оседлым земледелием. Соперничество за ресурсы, в том числе за «налогообложение» коренных жителей, во второй половине XVII столетия вылилось в имперское соперничество Романовых и Цин. По Нерчинскому договору, подписанному в 1689 году, Забайкалье и северная часть Тихоокеанского побережья были признаны частью России, а долины рек Амура и Уссури – частью Цинской империи. В XVIII веке, после Нерчинского и последовавших за ним договоров, вектор российской экспансии сместился на северо-восток – на Камчатку, Чукотку и Аляску, в то время как Забайкалье стало территорией торговли двух империй. Но во второй половине XIX века долины Амура и Уссури вновь стали местом российско-цинского, а затем и российско-японского соперничества[11].

По Айгуньскому и Тяньцзинскому договорам (1858 г.), а также Пекинской конвенции (1860 г.) Цинская империя уступила Российской обширные территории к северу от Амура и востоку от Уссури. Присоединение долины Амура стало результатом кризиса империи Цин, выразившегося в восстании тайпинов (1850–1864 гг.) и второй опиумной войне (1856–1860 гг.), а также переориентации России с Черного моря на Тихий океан после поражения в Крымской войне (1853–1856 гг.). Оно было продолжением континентальной экспансии России в Северную Азию (Сибирь) вдоль рек, но вместе с тем и результатом усилий генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Николаевича Муравьёва (в скором времени он станет известен как Муравьёв-Амурский) и других «амурцев», стремившихся использовать реку Амур для интеграции России в Тихоокеанский макрорегион. Экспансия сопровождалась формированием Забайкальского (1851 г.), Амурского (1858 г.) и Уссурийского (1860 г.) казачьих войск, а также созданием военных постов, впоследствии ставших городами, – Николаевска (1850 г.), Благовещенска (1856 г.), Хабаровки (1858 г., с 1893 г. – Хабаровск) и Владивостока (1860 г.). Новоприсоединенные земли стали называться Амурским или Приамурским краем, или Приамурьем. В 1884 году Забайкальская, Амурская и Приморская области были объединены в Приамурское генерал-губернаторство с центром в Хабаровке[12].

Усиление России в Тихоокеанском регионе имело важные последствия для политики Японской и Цинской империй. Страх того, что Россия завладеет Маньчжурией и Кореей, способствовал появлению паназиатского дискурса, сформулированного как необходимость сотрудничества Японии, Цинской империи и Кореи против Запада (в данном случае представленного Россией), а также «ответной» японской экспансии, начавшейся в 1874–1875 годах[13]. Кроме того, передача России Цинских земель способствовала отмене запретов на переселение китайцев-хань в Маньчжурию в 1878 году, а позднее и отмене системы Восьми знамен, взамен которой в 1907 году в Маньчжурии были созданы три провинции[14].

Симодский трактат (1855 г.) и Санкт-Петербургский договор (1875 г.) с Японией, закрепивший за Россией Сахалин, а также продажа Аляски США (1867 г.) установили морскую границу Приамурского края. В 1860–1870-е годы, когда основным направлением российской экспансии стали Средняя Азия и Балканы, Приамурье в значительной степени оказалось забыто. Но после того как на Берлинском конгрессе 1878 года не удалось защитить российские интересы в «восточном вопросе», государство опять проявило интерес к Приамурью, создав в 1880 году Владивостокское военное губернаторство, подчиненное морскому ведомству. Впрочем, отдаленность региона от Европейской России, малочисленность его населения и незначительная численность находившихся в регионе войск стали препятствием для дальнейшей экспансии, и в 1888 году Владивосток вновь стал частью Приморской области. Однако именно в 1880-е годы термин «Дальний Восток», с середины XIX столетия обозначавший Азиатско-Тихоокеанский регион, стал использоваться по отношению к Приамурью[15] и Приморью, что свидетельствовало об интересе российских элит к «дальневосточному вопросу» – растущему соперничеству Японии, США и европейских держав в Азиатско-Тихоокеанском регионе вообще и в Цинской империи в частности[16].

Тройственная дипломатическая интервенция (1895 г.) России, Германии и Франции после Японо-китайской войны 1894–1895 гг. дала старт новой волне империализма на территории Цинской империи, и, подобно другим державам, вовлеченным в дальневосточный вопрос, Россия стала обладательницей экстерриториальных владений и железнодорожных концессий. Она получила концессию на строительство Китайско-Восточной железной дороги (1896 г.), а также право аренды южной оконечности Ляодунского полуострова в Маньчжурии (1898 г.) и незначительные по размеру концессии в Ханькоу (1896 г.) и Тяньцзине (1900 г.). Однако, в отличие от построенной французами железной дороги Куньмин – Хайфон (1904–1910 гг.) и других иностранных инфраструктурных проектов, КВЖД (1898–1903 гг.) играла важнейшую роль во внутренней топологии Российской империи, став одним из участков Транссибирской магистрали (1891–1916 гг.) – главной транспортной артерии, соединявшей Европейскую Россию с побережьем Тихого океана[17].

Аренда южной части Ляодунского полуострова, на которой была образована Квантунская область, обозначила новый этап российской экспансии. Полуостров стал новыми воротами империи на Тихом океане, как с военной, так и с коммерческой точки зрения. Внимание государства переключилось с Приамурья и Приморья на новые порты – Порт-Артур и Дальний (Далянь или Дайрен), а также новый железнодорожный узел – Харбин (1898 г.). Региональные власти, возмущенные равнодушием правительства к Приамурскому генерал-губернаторству, выступали против строительства железной дороги через Маньчжурию. Но Петербург не только подтвердил этот план, но и продемонстрировал новые приоритеты своей политики, сделав в 1903 году Порт-Артур столицей Дальневосточного наместничества, объединившего Приамурское генерал-губернаторство, зону отчуждения КВЖД и Квантунскую область. Наместник Евгений Иванович Алексеев был облечен полной военной и гражданской властью в регионе; ему были поручены отношения с Пекином, Токио и Сеулом. Таким образом, Дальний Восток получил особый статус в рамках империи. Кроме того, создание наместничества подтвердило вовлеченность России в дальневосточный вопрос, что вскоре привело к Русско-японской войне (1904–1905 гг.)[18].

Российская экспансия на тихоокенском направлении, как и в других частях империи, сопровождалась переселенческим колониализмом[19], но в этом плане Забайкалье и Приамурский край отличались как друг от друга, так и от остальной Северной Азии. В отличие от земель к западу от Байкала, где важную роль играло несанкционированное переселение, колонизация Забайкалья в большей степени была делом государственным. Большинство крестьян, на 1897 год составлявших 36 % от общего населения Забайкальской области (672 037 человек), были потомками сосланных сюда представителей религиозных меньшинств (в основном староверов), преступников и политических ссыльных. Вторая по численности группа, казаки (29 %), тоже первоначально оказалась здесь усилиями государства. Доля инородцев (эта сословная группа включала в себя в основном коренных жителей – бурят и эвенков)[20] составляла 27 % населения. Число крестьян, самостоятельно переехавших в Забайкалье, осталось незначительным даже после того, как государство стало поддерживать добровольное массовое переселение, с 1890-х годов шедшее параллельно со строительством железной дороги. Впрочем, между коренными жителями и новоприбывшими все равно происходили конфликты, чему виной была сравнительная нехватка плодородных земель[21].

Приамурский край отличался от остальной Северной Азии тем, что правительство поощряло переселение сюда задолго до 1890-х годов. После трех лет казачьей и солдатской колонизации Муравьёв-Амурский поддержал введение особых правил для переселенцев в Амурскую и Приморскую области в 1861 году. Как русские, так и иностранцы могли получить на семью по 100 десятин (109 гектаров) государственной земли в запашку, а также освобождение от подушных податей (пожизненно), военной службы (на 10 лет) и арендной платы за землю (на 20 лет). Эти льготы вкупе с введенным в 1860-е годы режимом беспошлинной торговли (порто-франко) привлекли поселенцев из Европейской России и Кореи. Впрочем, из-за отдаленности и тяжелых климатических условий число переселенцев росло медленно, что разрушило надежды на быструю интеграцию России в Тихоокеанский регион и заставило правительство продлить большинство льгот в 1882 году. Благодаря этому решению, а также открытию постоянного морского сообщения с Одессой на Дальний Восток прибыло множество новых переселенцев из европейской части империи, в первую очередь с территории Украины. С 1883 по 1899 год только в Южно-Уссурийском крае на самом юге Приморской области поселились 42 253 человека. Хотя с 1882 года льготы не распространялись на иностранцев, корейское население в Приамурском крае тоже увеличилось с приблизительно 9 тысяч в 1870 году до 32 298 человек в 1901 году. Более того, те корейцы, которые поселились на этой земле до русско-корейского договора 1884 года, могли претендовать на российское подданство и 15 десятин земли. Хотя в абсолютных цифрах поселенцев-корейцев было немного, в России их появление в регионе вызвало тревогу по вопросу безопасности границ, а в Японии – представление о российской угрозе: корейское переселение виделось частью российской политики по размыванию границы с Кореей, что являлось подготовкой к прямой российской экспансии[22].

Золотодобыча в Амурской области, строительство железной дороги, растущие города – все это способствовало притоку новых людей, в том числе китайцев, предпочитавших не переселяться сюда насовсем, а устраиваться на временную работу. К 1900 году китайская рабочая сила играла существенную роль в торговле, добыче полезных ископаемых, транспорте, строительстве, земледелии, домашнем услужении и других сферах. Густав Кунст и Густав Альберс из Гамбурга, Иван Яковлевич Чурин из Иркутска и Юлиус (Юлий Иванович) Бринер из окрестностей Женевы основали в 1860–1880-е годы крупные торговые компании. Японские предприниматели тоже обосновались во всех городах региона. Государственные и частные инвестиции, порто-франко, переселение и дислокация вооруженных сил благоприятствовали росту городов: на 1897 год Благовещенск насчитывал 32 834 жителя, Владивосток – 28 900, а Хабаровск – 14 971. Общая численность населения Амурской области в 1897 году достигла 120 306, а Приморской – 223 336 (не считая 28 113 жителей Сахалина, по большей части ссыльных). Несмотря на отмену порто-франко в 1900 году, уменьшение земельных наделов и переключение государственных инвестиций на Маньчжурию, население российского Дальнего Востока продолжало расти. С 1901 года, когда частично заработала КВЖД, многочисленные переселенцы из европейской части империи и других районов Сибири стали прибывать в Приамурский край по железной дороге[23].

Население Приамурского генерал-губернаторства было чрезвычайно разнообразным. Согласно переписи населения 1897 года, большинство от общего числа жителей Забайкальской, Приамурской и Приморской областей (1 043 792 человека) составляли носители русского языка (59 %). Крупнейшие меньшинства говорили на бурятском (17 %), украинском (6 %), «тунгусском» (5 %), китайском (4 %), корейском (2 %) и чукотском (1 %). Православные (в интерпретации официальной церкви) были на конец XIX столетия религиозным большинством, но, кроме них, в регионе имелись общины других христиан (староверов, католиков, лютеран, баптистов, адвентистов и других), а также буддистов, конфуцианцев, мусульман, евреев и шаманистов. Население было распределено неоднородно: на некоторых территориях (часть Забайкалья, Чукотка и Камчатка) по-прежнему жили преимущественно коренные жители региона, на других территориях большинство составляли украинцы (части Амурской и Приморской области) или корейцы (южная оконечность Приморской области)[24].

Присоединение Приамурья и Приморья внесло свой вклад в дискуссии о децентрализации и регионализации Российской империи. Идея того, что Сибирь от Урала до Тихого океана представляет собой особый регион империи, восходит к проектам по децентрализации участников восстания декабристов (1825 г.), а также первого поколения российских социалистов. Михаил Александрович Бакунин, находившийся в 1857–1861 годах в сибирской ссылке, Александр Иванович Герцен и другие противники режима надеялись, что Приамурье поможет североамериканской демократии распространиться в Северную Азию. Ожидалось, что затем Сибирь станет проводником демократизации всей России. Хотя к концу 1860-х годов взгляд на роль Приамурья пересмотрели, политические дискуссии продолжились во многом благодаря массовым ссылкам оппозиционных интеллектуалов всех мастей, от польских националистов до народников и других социалистов, в Забайкалье, Якутскую область, на Сахалин и в другие части Северной Азии. Из-за слабости инфраструктуры и управления государство не могло заставить замолчать сибирскую оппозицию[25].

В начале 1860-х годов Афанасий Прокопьевич Щапов, родившийся в Иркутской губернии в семье русского и бурятки, выдвинул свой проект децентрализации России. Каждой области следовало предоставить самоуправление посредством земских советов, а главным органом демократической федерации должен был стать земский собор. В эти же годы украинские интеллектуалы тоже разрабатывали идею превращения России в федерацию. Вдохновленные этими идеями Серафим Серафимович Шашков (учившийся у Щапова), Николай Михайлович Ядринцев, Григорий Николаевич Потанин и другие сибиряки, посещавшие Петербургский университет, сформулировали концепцию Сибири как колонии Европейской России, выступив за ее широкую автономию или даже независимость. Нераспространение на Сибирь земского самоуправления, введенного в части Европейской России в 1864 году, способствовало консолидации их взглядов. Подобно украинскому движению, сибирский «сепаратизм» в скором времени подвергся репрессиям: в 1868 году Ядринцев был приговорен к тюремному заключению, а Потанин отправлен на каторгу. Но сибирский регионализм (областничество) выжил, превратившись в подобие политической программы, подразумевавшей введение в Сибири земского самоуправления, создание здесь учреждений высшего образования, прекращение ссылки в Сибирь и предоставление региону экономической и правовой автономии. Кроме того, сибирские областники призывали уделить внимание проблемам коренного населения Сибири, а Владимир Ильич Иохельсон, Владимир Германович Богораз, Лев Яковлевич Штернберг, Бронислав Пилсудский и другие ссыльные встали у истоков сибирской этнографии[26].

Хотя открытие Томского университета в 1878 году можно интерпретировать как уступку сибирским интеллектуалам, высшее образование к востоку от Байкала появилось благодаря экспансионизму Петербурга. Владивостокский Восточный институт, основанный с целью укрепления влияния России в Восточной Азии путем обучения языкам и проведения научных исследований, в скором времени стал важнейшим центром востоковедения, в котором преподавали выдающиеся китаисты (Аполлинарий Васильевич Рудаков), японисты (Евгений Генрихович Спальвин), корееведы (Григорий Владимирович Подставин), а также монголоведы и тибетологи (Алексей Матвеевич Позднеев), в большинстве своем раньше работавшие в Петербургском университете. Многие из этих ученых представляли прогрессивное течение в имперской науке, выступая за погружение в языковые среды и привлекая носителей иностранных языков в качестве учителей, информантов и участников исследований. Бурят Гомбожаб Цыбиков, заведовавший кафедрой монгольской словесности во Владивостокском институте, стал одним из первых инородцев, занявших такую должность. Но существующие иерархии никуда не делись. Цыбен Жамцарано, Базар Барадин и другие выдающиеся бурятские ученые, несмотря на активное участие в полевых исследованиях и преподавании, не могли надеяться на аналогичные посты до 1917 года. Более того, даже ученые-прогрессисты глядели на мир с европоцентричной точки зрения. В 1900 году Спальвин, восхищаясь достижениями Японии, вместе с тем указывал на нехватку творческого начала у японцев, утверждая, что они просто подражают Европе, подобно тому как раньше подражали Китаю[27].

Джон Дж. Стефан, проводя аналогию с сибирскими областниками, видел в образованном слое приамурского общества «заамурцев» или проторегионалистов российского Дальнего Востока. Действительно, многие из них критиковали политику правительства как наносящую вред региону, но единства среди них не было. Тем не менее учреждение местных исследовательских организаций способствовало территориальной концептуализации Забайкалья и Приамурского края. Общество изучения Амурского края (Владивосток, 1884 г.) и Приамурский отдел Императорского Русского географического общества (ИРГО) (Хабаровск, 1894 г.), музеи и библиотеки в городах к востоку от Байкала, финансировавшие экспедиции, публиковавшие исследования и служившие местом для дискуссий, помогли включить регион в научное пространство Российской империи. Многие ученые занимались как естественными, так и социальными науками. Например, доктор Николай Васильевич Кирилов, один из основателей Читинского подотдела Приамурского отдела ИРГО, писал о вопросах здравоохранения среди бурят. Владимир Клавдиевич Арсеньев изучал географию региона и вместе с тем занимался этнографическими исследованиями, критикуя государственную политику в отношении коренного населения и указывая на примеры долгового рабства, разорительной торговли и других способов эксплуатации инородцев, к которым прибегали китайцы в Южно-Уссурийском крае[28].

Впрочем, и социальное положение китайцев было неблагоприятным. Иерархия групп населения в регионе была одновременно следствием внутриимперского неравенства разных этнических, религиозных и социальных категорий, а также межимперского дискурса, связанного с дальневосточным вопросом, выдвигавшим на передний план конкуренцию между «расами». Потенциальная роль «желтого труда» в мировой экономике представлялась очень важной, но вместе с тем, по мнению многих современников, «желтая опасность» европейской цивилизации требовала европеизации Азиатско-Тихоокеанского региона[29]. Тенденция к «национализации» (переходу от династического государственного образования к национальному государству), набиравшая обороты в Российской империи начиная со второй половины XIX века, а также мировой империализм подталкивали правительство к политике русификации и христианизации. Впрочем, несмотря на общую принадлежность китайцев, корейцев и японцев к «желтой расе», российские чиновники относились к ним по-разному. За исключением антикорейски настроенного Павла Федоровича Унтербергера, губернатора Приморской области в 1888–1897 годах и приамурского генерал-губернатора в 1905–1910 годах, большинство чиновников лучше относились к корейцам, чем к китайцам. Местные власти, ссылаясь на лучшую интегрированность корейцев в жизнь империи, позволили им в 1890-е годы массово перейти в российское подданство. В то же время многие корейцы селились вдоль границы, что вызывало тревогу у ряда чиновников. Регулярно звучали предложения ограничить корейскую иммиграцию и переселить корейцев подальше от границы[30].

Китайцев периодически воспринимали как представителей враждебного государства. В соответствии с Айгунским договором китайские жители Приморской области сохранили Цинское подданство, и это сыграло свою роль в так называемой «манзовской войне» 1867–1868 годов, начавшейся с попыток взять под контроль экономическую деятельность китайских старателей и переросшей в китайское восстание против России. После этого конфликта администрация стремилась установить контроль над китайцами, что, в частности, привело к их массовой регистрации в 1880-е годы. В 1900 году, когда Россия принимала участие в подавлении антиимпериалистического Ихэтуаньского восстания (1899–1901 гг.), несколько тысяч китайцев были убиты в Амурской области. После бомбардировки Благовещенска китайскими войсками и российской оккупации правого берега Амура военный губернатор Амурской области Константин Николаевич Грибский приказал выселить всех китайцев на другой берег реки. Русская армия и поселенцы-казаки (в том числе и дети) загнали в Амур порядка 4 тысяч китайцев; тех, кто шел слишком медленно или пытался избежать верной смерти в воде, хлестали нагайками, рубили саблями, в них стреляли; до правого берега добрались не более 100 человек. В следующие дни подобным же образом были убиты еще несколько сотен китайцев. Хотя были люди, осуждавшие власти за подобные действия, широкого общественного резонанса благовещенская резня не вызвала[31].

Дискурс «желтой опасности» присутствовал в российской и международной прессе и во время Русско-японской войны. Параллельно с этим в европейской прессе существовал и мотив принятия Японии как нового современного государства и восхищения тем, с какой скоростью были достигнуты такие успехи, в то время как России порой отказывали в праве считаться частью Европы. Хотя в российской пропаганде Японию принижали, Русско-японская война стала крупнейшим поражением петербургской внешней политики со времен Крымской войны. Дальневосточное наместничество не пережило эту войну. Алексеев, главнокомандующий российской армией в регионе на начало войны, был в 1905 году освобожден от должности. Русско-японская война стала одной из причин Первой русской революции и обозначила начало кризиса империи, в конечном счете приведшего к ее падению. Хотя 1 мая 1904 года по причине войны режим порто-франко был возобновлен, война и революция привели к увеличению государственного присутствия в регионе. В 1904 году в Приморской области было введено военное положение, а в 1905 году за ней последовала и Амурская область. Но, несмотря на это, контроль государственной власти едва ли распространялся за пределы городов и железной дороги[32].

В 1905 году Приамурское генерал-губернаторство было переселенческой колонией и главным аванпостом экспансии Российской империи в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Плотность населения продолжала оставаться неравномерной: наиболее населенными были южные районы, прилегающие к Транссибирской магистрали и границе. Присутствие официальных властей во Владивостоке и других городах сочеталось с относительным отсутствием государственного контроля в регионе в целом, в особенности в сельской местности. Противоречия между коренными жителями и переселенцами в Забайкалье все в большей степени напоминали то, что происходило в Туркестане, а резня в Благовещенске продемонстрировала, что китайцы, подобно евреям на западе империи, находились в крайне уязвимом положении.

ИСТОРИОГРАФИЯ И ПОСТАНОВКА ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ ПРОБЛЕМЫ

Настоящая книга, уделяя особое внимание интеллектуальным истокам ДВР и ее истории, посвящена развитию леволиберального имперского национализма в Российской империи и его присвоению большевиками в годы имперской трансформации. Поскольку речь идет не о оформившейся идеологии, а о гетерогенном дискурсе и наборе политических стратегий, термины «левый», «либеральный» и «имперский» в его описании служат маркерами, объединяющими различные идеи, как партикуляристские (относящиеся к конкретным группам), так и общеимперские, которые циркулировали в имперском и постимперском пространстве и за его пределами. Слово «левый» объединяет всех тех, кто был недоволен социальным и экономическим неравенством и считал социализм (или, в более широком смысле, социально ориентированную экономическую систему) решением проблем империи. Слово «либеральный» относится к защитникам гражданских прав, а также к тем, кто хотя бы на словах поддерживал демократическую политическую систему (для многих социалистов политическая демократия была не конечной целью, а лишь средством достижения социализма). Наконец, слово «имперский» было использовано аналитически, чтобы обозначить инклюзивность этого гетерогенного дискурса (то есть включение всего населения империи в имперское национальное сообщество) и соответствовавшей ему политики управления разнообразием, включавшей в себя присвоение тем или иным категориям населения особых групповых прав и перестраивание имперских иерархий. Оно также указывает на верность Российской империи как форме политической организации и как конкретному государству, которое было необходимо не только реструктурировать, но и защищать от внешних сил – в первую очередь от Германии в годы Первой мировой войны, а позже от Японии и других участников интервенции стран Антанты.

Как показал Илья Герасимов, неудовлетворенность состоянием имперского государства в начале XX века, в первую очередь распределением особых прав и политического представительства среди различных групп населения, привела к тому, что он назвал «великой имперской революцией» 1917 года[33]. История российского Дальнего Востока в 1905–1922 годах помогает объяснить не только то, как эта революция, взятая в широком контексте, разворачивалась на имперской периферии, но и как большевики смогли поставить ее себе на службу и убедить меньшинства и низшие социальные слои общества поддержать их или, по крайней мере, не оказывать им активного сопротивления. Более того, переплетение разных империалистических интересов в Азиатско-Тихоокеанском регионе и статус российского Дальнего Востока как аванпоста российской экспансии позволили большевикам распространить логику имперской революции и на соседей – Китайскую республику и Японскую империю, – подтолкнув их к попытке включить новые разнообразные группы населения в то, что стало советским имперским проектом, имевшим глобальные цели, но вместе с тем ограниченным опытом российского имперского кризиса. Дальневосточная республика (а также ее предшественница, Советская республика Дальнего Востока, существовавшая в 1918 году) была частью двух советских империй, создававшихся в 1918–1922 годах, – формальной и неформальной. ДВР можно трактовать разными способами: как потенциальную республику-участницу номинально федеративного Советского Союза, то есть часть формальной советской империи, а также как первую страну народной демократии, то есть часть неформальной Советской империи, подобно номинально независимым Хорезмской и Бухарской народным советским республикам[34], и, соответственно, первый шаг советского «нового империализма» в Азиатско-Тихоокеанском регионе[35].

В англоязычной историографии до недавнего времени не было ни подробной истории российского Дальнего Востока в годы имперского кризиса и трансформации, ни научной истории ДВР, хотя о существовании республики упоминает практически каждый труд по истории Гражданской войны в России (1917–1923 гг.) и большинство трудов по истории революции 1917 года[36]. Как указано выше, американский преподаватель и журналист Генри Киттредж Нортон, посетивший Китай весной 1921 года, был среди тех, кто считал создание ДВР проявлением свободолюбивого духа сибиряков, новой переселенческой нацией. В своей книге «Дальневосточная республика Сибири» Нортон рассказал историю Сибири – страны, которая происходит от России, но отличается от нее традициями и интересами[37]. На своем пути к всемирной цивилизации Сибирь отринула самодержавие и политически воплотилась в Дальневосточной республике. Такая история соответствовала сибирскому областничеству, и именно ее хотел видеть в американских публикациях Краснощёков. Он считал, что американская общественность и бизнес, убежденные, что новая республика является демократической и отличается от Советской России, поспособствуют эвакуации японских войск, занимавших части региона с 1918 года, и помогут покончить с дипломатической и торговой изоляцией большевистского правительства в Москве. Но ДВР так и не была признана ни одним государством, кроме Советской России, а в скором времени вступила в вооруженный конфликт с антибольшевистским Временным Приамурским правительством, установившимся после переворота во Владивостоке в мае 1921 года. Более того, создание единой ДВР отнюдь не привело к выводу японских войск с Северного Сахалина. Впрочем, прямого конфликта между Советской Россией и Японией избежать удалось, и 14–15 ноября 1922 года, после того как японские войска покинули российские территории на континенте, московское правительство ответило на запрос читинского парламента и включило ДВР в состав Советской России.

Принимая во внимание, что Краснощёков был к тому времени отозван из региона, первоначальный план большевиков в отношении ДВР, если таковой вообще существовал у партии в целом, так и не был в полной мере осуществлен. Более того, даже официальная историография ДВР, начавшаяся в самой республике, по всей видимости, не могла прийти к единому мнению о том, чем же была республика – тщательно организованной большевистской аферой, непродуманной попыткой Краснощёкова добиться региональной автономии или результирующей различных дискурсов, стратегий и исторических случайностей.

Инициатива написать историю ДВР принадлежала партизанскому командиру-большевику Дмитрию Самойловичу Шилову, стремившемуся собрать материалы по революционному периоду. Но партийная бюрократия вскоре перехватила проект. В октябре 1922 года Миней Израилевич Губельман (Емельян Михайлович Ярославский), один из главных большевистских пропагандистов, возглавил организованный в Чите Дальистпарт (Дальневосточную комиссию по истории Октябрьской революции и Российской коммунистической партии на Дальнем Востоке при Дальневосточном бюро ЦК РКП(б))[38]. Дальистпартовская версия истории ДВР, опирающаяся на трехтомный сборник мемуаров и документов, а также ранняя монография Петра Семеновича Парфёнова (включавшая в себя и его собственные воспоминания в качестве большевистского функционера, работавшего в ДВР) находились под сильным влиянием идеологии большевизма, но вместе с тем изображали абсолютный хаос региональных политических комбинаций, совершенно не указывавший на существование у большевиков какого бы то ни было последовательного плана в отношении республики. Нарративы 1920-х годов подчеркивали роль трудящихся ДВР в защите региона от японского империализма. Новый конфликт с Японией, назревавший в 1930-е годы, привел к публикации документов, связанных с историей ДВР, с яростным антиимпериалистическим предисловием Исаака Израилевича Минца. Хотя этот текст цитировал мнение Владимира Ильича Ленина о необходимости ДВР, он не упоминал ни о каких конкретных создателях республики – важнее всего была деятельность дальневосточного пролетариата и трудящихся[39].

После репрессий 1930-х годов, жертвами которых стали Краснощёков, Парфёнов и другие большевистские деятели ДВР, советская историография продолжала подчеркивать антиимпериалистические черты истории Дальневосточной республики, добавив в 1950-е годы критику «американской агрессии» на советском Дальнем Востоке. В 1956 году Краснощёков, Парфёнов и другие были реабилитированы, и в 1950–1960-е годы появился новый корпус исторических исследований, вернувшийся к деятельности прежде замалчиваемых большевистских деятелей и к анализу ДВР как государственного образования. Особенности новой версии официального нарратива, появившейся в 1970-е годы, видны при сравнении первого и второго изданий мемуаров премьер-министра ДВР Петра Михайловича Никифорова, которые отличались в своих оценках роли партийного руководства и лично Ленина в создании ДВР. В издании 1963 года Никифоров сообщал, что политику создания формально демократического государства «ощупью намечали и проводили не без срывов приморские [а не забайкальские] коммунисты», хотя и указывал, что «отчетливо» она была сформулирована Лениным. В издании 1974 года, опубликованном после смерти Никифорова, уже сам Ленин выступил с идеей создания на Дальнем Востоке буферного государства[40].

Официальная точка зрения, подчеркивавшая роль Ленина как создателя Дальневосточной республики, господствовала в советской историографии начиная с 1970-х годов и оказала влияние на современных российских и иностранных исследователей[41]. Начиная с 1990-х годов В. В. Сонин, Ю. Н. Ципкин, Т. А. Орнацкая, В. Г. Кокоулин, а также Б. И. Мухачёв, М. И. Светачёв и другие авторы тома «Истории Дальнего Востока России», посвященного революции и Гражданской войне, внесли существенный вклад в восстановление исторического контекста и главных событий, связанных с созданием и ликвидацией ДВР. Тем не менее они были склонны поддерживать позднесоветскую официальную интерпретацию ДВР, считали республику не чем иным, как блистательно осуществленной геополитической аферой, марионеточным «буферным государством», придуманным в Москве, чтобы удержать регион под властью России, и подчеркивали внимание большевиков к российским национальным интересам. Бóльшая часть позднесоветской историографии и значительная часть постсоветской историографии исходили из способности большевистского руководства планировать «правильный» курс действий, который в действительности был реконструирован ретроспективно и опирался на марксистско-ленинское утверждение о том, что Октябрьская революция 1917 года была неизбежной[42].

Несмотря на доступность мемуаров Никифорова (в первом издании) и множество документов, находившихся в распоряжении советских ученых, Сонин указывал на наличие у Москвы контроля над событиями в регионе и не уделял достаточно внимания соперничеству между различными группами большевиков. Он утверждал, что в первой половине 1920 года «В. И. Ленин и ЦК РКП(б) наметили новый план буферного строительства», которое якобы должно было осуществляться с двух противоположных концов российского Дальнего Востока – из Владивостока на востоке и Верхнеудинска на западе[43]. Это утверждение, впервые появившееся в учебнике 1974 года[44] и повторенное еще одним автором в книге 1985 года[45], не подтверждается историческими источниками, в том числе и теми, которые стали доступны после крушения Советского Союза.

А. А. Азаренков отверг подобный взгляд на создание ДВР, наглядно показав, что между московским руководством и владивостокскими большевиками практически не было координации, а четкого проекта ДВР не существовало до самого августа 1920 года[46]. В своих двух монографиях[47] Азаренков подверг пересмотру историю создания и ликвидации Дальневосточной республики, поставив под вопрос то, что многие принимали за данность, – большевистское руководство и единство партии. Он предложил сбалансированный анализ создания ДВР с включением небольшевистских акторов не как антагонистов в «неизбежном» ходе событий, а как соавторов республики, которая была не столько большевистским планом, сколько результатом политического кризиса и компромиссов.

Действительно, исторические источники доказывают, что, хотя Ленин в 1920 году дал свою санкцию на предложение Краснощёкова и других сибирских большевиков о создании Дальневосточной республики, московское руководство было очень плохо осведомлено о положении дел в ДВР, по крайней мере до весны 1922 года. Создание ДВР стало результатом не последовательного плана, разработанного в Москве, а политики Краснощёкова и прямых вооруженных столкновений с японцами. У Краснощёкова были конкретные планы на будущее Дальнего Востока, которые он попытался осуществить уже в 1917–1918 годы, и вплоть до лета 1921 года он вел независимую политику, хотя и находился в контакте с советским наркомом иностранных дел Григорием Васильевичем Чичериным. Планы Краснощёкова шли гораздо дальше вывода японских войск: он желал создать дальневосточное государство, которое было бы связано с Советской Россией, но сохранило бы автономию как во внутренних, так и во внешних делах, став центром революционной деятельности в Восточной Азии[48].

Тем не менее советская интерпретация ДВР, в которой центральная роль отводится московскому большевистскому руководству, сумела проникнуть даже в труды иностранных ученых[49]. Но слабым местом этой интерпретации является не только то, что ДВР не функционировала, как планировалось (это наглядно показал, к примеру, Пол Дюкс, изучивший политику ДВР во время Вашингтонской конференции 1921–1922 годов[50]), но и в том, что она не заполняет теоретическую лакуну в истории трансформации Российской империи в Советский Союз в 1905–1922 годах – важнейшей теме исследований российской, восточноевропейской и евразийской истории после «имперского поворота» 1990-х годов и ряда столетних годовщин – Первой мировой войны, революции и Гражданской войны в России. Аспект децентрализации, характерный для этой трансформации, хорошо изучен в применении к национализму меньшинств[51], но формирование ДВР исходило из другой логики, в рамках которой регион, определяемый через свои экономические и этнографические особенности, а не через национальную группу, мог бы быть признан автономным или независимым. Таким образом, создание ДВР и революционные события на российском Дальнем Востоке вообще представляли собой альтернативный сценарий крушения Российской империи и формирования Советского Союза. В то же время успешная националистическая мобилизация (то есть использование национализма русского большинства), проведенная большевиками на российском Дальнем Востоке, является аргументом в пользу «психологического синтеза коммунизма и русского национализма» в истории создания СССР, о котором Ричард Пайпс писал в 1997 году в предисловии к очередному изданию своей знаменитой монографии[52].

Хотя дальневосточный регионализм XIX–XX веков привлек некоторое внимание ученых, он остается куда менее изученным, чем сибирское областничество, от которого он произошел. За исключением двух сборников статей, обращавшихся к истории переселенцев[53], а также монографии Джона К. Чана о корейских жителях региона[54], прежние работы, посвященные российскому Дальнему Востоку, как правило, ставили во главу угла государство, а не местных действующих лиц или не рассматривали подробно дальневосточные регионалистские проекты.

Первый период имперской трансформации, между революциями 1905–1907 и 1917 годов, на Дальнем Востоке и в других частях империи, по-прежнему слабо освещен в исторической литературе[55]. Второй период имперской трансформации, между Февральской революцией 1917 года и созданием Советского Союза в 1922 году, изучен лучше; все больше исследований обращаются к региональной специфике социальных и политических перемен, выходя за пределы изучения элит[56]. Вместе с тем большинство работ, посвященных Гражданской войне[57] и интервенции стран Антанты в Северной Азии[58], либо заканчиваются событиями 1920–1921 годов, либо не обращают внимания на российский Дальний Восток. Единственное исключение – труд Кэнфилда Ф. Смита[59], региональная история, основанная главным образом на опубликованных источниках.

Дискурсы национализма и регионализма повлияли не только на проекты независимых или автономных образований на российском Дальнем Востоке, но и на само формирование имперского и постимперского региона в 1905–1922 годах. Тем не менее вопреки точке зрения Стефана, который возводит «последовательную региональную идентичность» к административному объединению Приамурского генерал-губернаторства в 1884 году и к экспансии в Китай в 1896 году, в результате которой интересы империи и региона начали противоречить друг другу[60], настоящая книга утверждает, что главной основой коллективных действий был не дальневосточный регионализм, не идея отдельной региональной политической общности, существование которой подразумевали интеллектуалы и бизнес-элиты региона, а скорее региональная версия русского или российского национализма, включавшая регион в более широкое сообщество русских или россиян[61].

Настоящая книга, определяя национализм как гетерогенный и амбивалентный дискурс, использующийся для воображения и консолидации политического сообщества и мобилизации разнородного населения[62], исследует, как оформлялись политические действия в дискурсивном смысле и как конкретные идеи позволили закрыть вопрос[63] о будущем российского Дальнего Востока в России и за границей. Другими словами, настоящая книга стремится показать, что, хотя дискурс регионализма и фигурировал в дискуссиях, интеллектуалы и политические деятели Дальнего Востока в основном опирались на национализм. Многие из них использовали регионализм или отдельные его элементы для защиты националистических взглядов на прошлое, настоящее и будущее региона, на его политическое и экономическое устройство и государственную принадлежность. Действительно, Краснощёков и некоторые другие поступали скорее наоброт, продвигая собственный регионализм с использованием националистических лозунгов, но их было на Дальнем Востоке меньшиство.

Стоит отметить, что после Русско-японской войны и сибирское областничество оказалось тесно связано с оборонческим имперским национализмом. Сам Потанин в 1908 году обосновывал необходимость автономии Сибири и, в первую очередь, «Дальнего Востока Сибири» японской опасностью. По его мнению, Сибирь была «предназначена играть роль буфера между европейской Россией и Японией» и нуждалась в реформах, чтобы повысить свою обороноспособность, а значит, и обороноспособность Европейской России[64]. В 1914 году Элбек-Доржи Ринчино, горячий сторонник сибирского областничества и бурятского национализма, утверждал, что Сибирь и Европейская Россия не выживут друг без друга – Сибирь будет неизбежно поглощена Японией или Китаем, а Европейская Россия не выдержит, если ее отрезать от Тихого океана, исключительно важного для ее будущего[65].

Анализ газет, прокламаций, публичных речей, парламентских дебатов и закрытых партийных дискуссий с 1905 по середину 1920-х годов позволил понять, почему политической и дискурсивной точкой сборки для региона и постимперского Советского государства стал национализм, а не регионализм[66]. Национализм не только позволил провести мобилизацию разнообразных элит и других социальных слоев для создания и ликвидации Дальневосточной республики, но и сыграл определяющую роль в консолидации региона. Более того, не успех ДВР как демократического спектакля, а глобально распространяющийся язык национализма позволил Советской России включить республику в свой состав без каких-либо международных последствий.

Имперскую трансформацию на российском Дальнем Востоке можно поместить в более широкий контекст глобального распространения и триумфа национализма, в XX веке занявшего доминирующее положение в дискуссиях о современности, а также в контекст противоречий между свободным движением капитала, рабочей силы и информации через государственные границы и суверенным государством как формой политической организации[67]. Кроме того, история Дальнего Востока позволяет проанализировать изменения в международном империализме, которые были вызваны распространением национализма и в конечном итоге привели к включению националистических дискурсов в новые формы империализма. В 1900–1920-е годы, во время глобального кризиса империй, два видения постимперского мира стали серьезным вызовом системе международных отношений как отношений между государствами. Либеральный проект, продвигаемый Вудро Вильсоном, сделал само формирование ДВР приемлемым для международной прогрессивно мыслящей общественности: этот проект поддерживал идею создания новых государств и их интеграции в транснациональные экономические и политические пространства[68]. Глобальный социалистический проект, разработанный и отстаиваемый Лениным, исходил из мира классов, а не наций, но вместе с тем поощрял антиколониальный национализм[69]. Несмотря на лозунги международного равенства, оба проекта привели к новым формам зависимости в рамках нового империализма[70]. Три имперских образования, ставшие основными проводниками нового империализма в XX веке, а именно США, Япония и СССР, напрямую соприкасались друг с другом в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Более того, ДВР можно интерпретировать как одно из первых «свободных государств», которое в 1918–1922 годах Советская Россия, Япония и США стремились включить в свои неформальные империи при помощи политических и экономических механизмов. Кроме того, в 1920 году ДВР все еще считалась каналом для экспорта мировой революции в Восточную Азию – революции, которая прямо указывала на подчинение «освобожденных» монгольского и (в перспективе) корейского народов большевикам[71] как центру нового имперского образования в его формальной (СССР) и неформальной (Коминтерн) ипостасях[72].

Однако Дальневосточная республика радикально отличалась от Маньчжоу-Го или Монгольской Народной Республики, двух ярких примеров нового империализма 1920–1930-х годов: в случае ДВР не существовало этнонациональной категории, на которую могли бы опереться конкурирующие империи[73]. Отсутствие отдельной дальневосточной нации привело к тому, что ДВР, как и другие региональные государственные образования, заняла особое место в советских конфедеративных и федеративных проектах 1918–1922 годов. Из восьми республик, подписавших протокол о передаче Советской России прав представительства на Генуэзской конференции 1922 года и тем самым запустивших процесс юридического оформления Советского Союза, только у трех – Бухарской, Хорезмской и Дальневосточной – были региональные, а не этнонациональные названия, причем из этих трех лишь в ДВР было русское большинство. Более того, ДВР была не федерацией, а унитарным государством, и ее руководители открыто называли ее русским государством, несмотря на существование четко выраженных националистических дискурсов корейского, бурят-монгольского, украинского и других национальных меньшинств. В этом отношении ДВР отличалась и от Крымской Автономной Социалистической Советской Республики, основанной в 1921 году в рамках РСФСР. В Крымской республике русские тоже составляли большинство, но она создавалась в первую очередь для крымских татар[74].

Существование в рядах большевиков разных групп, а также нерешительность их руководства в региональных вопросах и его зависимость от информаторов на местах противоречат интерпретации ДВР как инструмента односторонней большевистской политики. Хотя ДВР сыграла важную роль в отношениях между Москвой и иностранными государствами, задумали и создали республику отнюдь не в Москве. Более того, московское большевистское руководство позволило дальневосточным большевикам и небольшевистским политическим акторам – эсерам, меньшевикам и либералам – наполнить идею республики политическим содержанием, тем самым сделав их соавторами (а то и основными авторами) политики Москвы в регионе.

Продолжая дискуссию о многообразии большевиков, начатую Лилианой Ригой[75], можно отметить, что изучение российского Дальнего Востока позволило выявить еще несколько существенных различий среди членов партии, внесших свой вклад в появление различных группировок и неоднозначность политики партии в целом. Если в московском партийном руководстве было множество революционеров, вернувшихся из Европы, на Дальнем Востоке самыми влиятельными группами были местные (или ссыльные) активисты, а также, после Февральской революции, реэмигранты из США. Опыт совместной с другими социалистами ссылки, а также сравнительная умеренность политики в США, опыт взаимодействия с которой был у части региональных акторов, повлияли на многих дальневосточных большевиков, сделав их более склонными к компромиссу с политическими оппонентами. Раскол социал-демократов на большевиков и меньшевиков произошел в регионе лишь осенью 1917 года; Краснощёков неоднократно пробовал сотрудничать с меньшевиками и эсерами в 1917–1921 годах; в 1920 году Никифоров пусть и ненадолго, но был готов к сотрудничеству с бизнес-элитой Владивостока и белыми офицерами[76]. Чрезвычайная мобильность населения в годы Гражданской войны и намеренная политика размывания региональных групп руководителями, присылаемыми из центра, способствовала тому, что к концу 1922 года партийная элита российского Дальнего Востока в основном состояла из новоприбывших.

Кроме того, к большинству дальневосточных большевиков, как до внедрения новых лидеров, так и после этого, неприменимо деление на «интернационалистов» и «строителей наций», предложенное Терри Мартином[77]. Как уже указывалось ранее[78], такие люди, как Шумяцкий, уроженец Забайкалья, ненадолго возглавивший ДВР летом 1920 года и разрабатывавший стратегию Коминтерна во Внутренней и Восточной Азии в 1921 году, может считаться «транснационалистом»: для него национализм был не только способом реструктурировать Российскую империю и обеспечить лояльность (или несопротивление) национальных меньшинств большевикам, но и тактическим политическим инструментом. Шумяцкий не только поддерживал независимость Монголии, одновременно с этим отвергая независимость Тувы и считая, что она должна войти в более обширное Монгольское государство[79], но и, возможно, даже ничего не имел против японской оккупации российского Дальнего Востока, ожидая, что в течение двух-трех поколений эта территория вернется под власть большевиков, подразумевая, вероятно, будущую мировую революцию[80].

Взгляды Краснощёкова сильно отличались. Выдвинув еще в 1918 году проект Советской республики Дальнего Востока, он последовательно выступал за административную и экономическую автономию российского Дальнего Востока в рамках советской федерации, указывая на чрезвычайную важность подобной автономии для политики в Восточной Азии. Кроме того, он был противником независимости Монголии от Китая и считал военное участие РСФСР и ДВР в событиях, оставшихся в истории как Монгольская революция 1921 года, не чем иным, как демонстрацией силы в регионе[81]. С этой точки зрения Краснощёков принадлежал к группе большевиков-«регионалистов», предлагавших реструктурировать империю в союз регионов, а не национальных меньшинств, в полном соответствии с ранними предложениями Иосифа Виссарионовича Сталина, от которых тот к 1922 году уже давно отказался[82].

Впрочем, самой влиятельной в регионе оказалась третья группа, большевики-«националисты», внесшие самый большой вклад в создание советского Дальнего Востока. Эта группа, в которую входил Николай Афанасьевич Кубяк, уроженец Калужской губернии, член петроградского большевистского руководства и один из командированных на российский Дальний Восток для борьбы с регионализмом, подчеркивала русскость региона. Кубяк и многие другие были непримиримыми противниками создания в 1923 году Бурят-Монгольской Автономной Социалистической Советской Республики, а в следующем году – предполагаемой корейской автономной области. Такая позиция позволила корейскому коммунисту Нам Ман Чхуну обвинить Кубяка и других дальневосточных большевистских деятелей в русском «махровом колонизаторском шовинизме»[83].

Кроме того, эта группа большевиков-«националистов», русских или российских в имперском смысле, многие из которых не были этническими русскими, предпочитала традиционный подход к международным отношениям (как отношениям между государствами), за который выступал Чичерин, а не транснациональную политику Льва Давидовича Троцкого. Несмотря на интерпретацию ДВР как аванпоста мировой революции и присутствие во Владивостоке восточноазиатских активистов в 1923–1924 годах, в последующие годы операции Коминтерна были выведены за пределы бывшей Российской империи[84], в то время как российскому Дальнему Востоку надлежало стать российским плацдармом в традиционном государственном смысле. Безусловно, преобладание на Дальнем Востоке большевиков-«националистов» сыграло свою роль во введении ограничений на иммиграцию китайцев и корейцев в 1926 году, а затем и в насильственных переселениях представителей обеих групп в 1930-е годы[85].

В сравнении с русским национализмом С. Д. Меркулова и других противников большевиков национализм большевиков был государственническим и популистским: он обращался к рабочим и крестьянам, подчеркивая, что именно они являются ядром русского политического сообщества, а то и этим сообществом в целом. Антиимпериалистический дискурс, прежде всего направленный против Японии, использовал слово «империализм» в двух смыслах. С классовой точки зрения он определял империализм как завершающую стадию капитализма, в соответствии с определением Ленина[86]. Второе значение было национально-оборонческим и исходило из опасности иностранной экспансии на территорию суверенного государства. Эта интерпретация империализма получила широкое распространение в годы Первой мировой войны, когда союзники, в первую очередь США, изображали Германию главной империалистической силой; впоследствии эта же интерпретация была спроецирована на Японию. В своих призывах к военным-небольшевикам, интеллектуалам и предпринимателям Дальнего Востока большевики подчеркивали именно второе значение, используя наработки мобилизации в годы Первой мировой войны и приравнивая борьбу с империализмом к патриотизму[87].

Национализм С. Д. Меркулова был в большой степени этнически эксклюзивным. Хотя, руководя Приамурским государственным образованием, он допускал включение в русскую (российскую) нацию корейцев и представителей других меньшинств, его антисемитизм напоминал лозунги правой мобилизации в поздние годы империи и во время Гражданской войны на других ее театрах. Кроме того, Меркулов, восхваляя Китай в Маньчжурии как более «трудящегося, трезвого, упорного, более сплоченного в своих составных единицах» конкурента России на Дальнем Востоке и допуская присутствие корейцев – российских подданных на рынке труда, вместе с тем отрицательно относился к китайской и корейской трудовой миграции[88]. Впрочем, за годы Гражданской войны национализм С. Д. Меркулова претерпел изменения и стал отличаться от официозного национализма поздней Российской империи, который он прежде разделял: он перестал быть государственническим. Уже в 1919 году Меркулов допускал японский протекторат над этнически русским населением Приморья[89].

Государственничество и классовая риторика большевистской версии русского национализма сыграли решающую роль, обеспечив им к октябрю 1922 года широкую поддержку на Дальнем Востоке. Благодаря размытости различий между политической и экономической демократией в русской революции 1917 года[90] социалистическая программа большевиков, ставшая более умеренной во время НЭПА, вытеснила идею представительного правления, удовлетворив ряд запросов прогрессивного (лево-либерального) имперского и постимперского национализма. Решительная защита единой, пусть и Советской России позволила большевикам добиться поддержки тех, кто раньше выступал на стороне умеренных социалистов, а сотрудничество оппонентов большевиков с интервенцией позволило большевистским агитаторам представить их врагами нации.

ИСТОЧНИКИ

Материал для этой книги был собран в российских, американских, японских и финских архивах и библиотеках. Основные архивные источники были найдены в Российском государственном историческом архиве Дальнего Востока (РГИА ДВ, Владивосток), Государственном архиве Хабаровского края (ГАХК, Хабаровск), Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ, Москва), Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ, Москва) и Государственном архиве Республики Бурятия (ГАРБ, Улан-Удэ). Кроме того, исследование опиралось на опубликованные тематические сборники документов из российских[91] и американских[92] архивов. Эти документы оказались поистине бесценными для понимания широкого контекста, официальных позиций правительств в Петрограде/Москве, Вашингтоне и Токио, а также Коминтерна и других важных организаций и отдельных ведомств.

Постсоветские и американские сборники документов могут считаться надежными. В публикациях документов советского времени тоже не было обнаружено никаких намеренных фальсификаций. Точными оказались цитаты в хронике Гражданской войны[93], составленной из газетных вырезок и официальных документов. Хотя проверить всю эту книгу целиком не представляется возможным, большинство из упомянутых в ней событий подтверждается другими источниками. Кроме того, она оказалась бесценной для изучения советской власти на Дальнем Востоке в 1918 году: опубликованные в ней источники сообщают дополнительные подробности о действиях важных акторов и ключевых событиях. Два других сборника вызвали определенные сомнения. Вышеупомянутый сборник, посвященный японской интервенции[94], включает ссылки на единицы хранения в архивах только в предисловии, что делает сложной проверку его содержания, поэтому лишь два документа из этого сборника были использованы в настоящей книге как дополнительные материалы по фактам, упоминающимся в других источниках. В другом сборнике, посвященном раннесоветской политике на российском Дальнем Востоке[95], часть текста в опубликованных документах опущена, но сами ссылки на документы вполне корректны.

В числе основных документов, архивных и опубликованных, – резолюции, протоколы и стенографические отчеты органов владивостокского Временного правительства Дальнего Востока, ДВР, Приамурского государственного образования и других правительств, существовавших в регионе между 1917 и 1922 годами; документы Дальневосточного бюро (Дальбюро) и других органов большевистской партии; информационные сводки органов Коминтерна; доклады спецслужб; военная и гражданская корреспонденция. Документы партийных органов оказались исключительно ценным источником: они позволяют увидеть, как большевики воспринимали политическую ситуацию, а также очень точно показывают стратегию отдельных организаций и процесс принятия решений. Источники Временного правительства Дальнего Востока содержат информацию о важнейших политических дискуссиях и о позициях небольшевистских акторов. Документы официальных органов ДВР и Приамурского государственного образования отражают образы большевиков и их оппонентов, которые они пытались внушить общественности, но вместе с тем и реальные финальные резолюции по тем вопросам, которые обсуждались в ходе документированных дискуссий внутри партии большевиков или недокументированных среди их оппонентов.

Большинство протоколов Дальбюро, документов различных правительств региона (в том числе документов отдельных министерств ДВР), информационных сводок органов Коминтерна, стенографических отчетов различных парламентских органов и ряд других документов, сыгравших важную роль в настоящем исследовании, никогда не были опубликованы, а многие из них, вероятно, никогда не изучались другими историками.

Дополнительные материалы из Национального архива США (USNA) и Японского центра документов по истории Азии (JACAR) были изучены удаленно; в их число входили документы, созданные или собранные ведомствами американского и японского правительств. Стенографические отчеты Государственной думы Российской империи были изучены в онлайн-хранилище Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург). Источниками фотоматериалов стали Музей истории Дальнего Востока имени В. К. Арсеньева (МИДВ, Владивосток), Хабаровский краевой музей имени Н. И. Гродекова (ХКМ), ГАКХ и частные коллекции Акиры Саиды и других.

Февральская революция 1917 года и демократический режим во Владивостоке в 1920–1921 годах были, вероятно, лучшим временем для дальневосточной прессы, практически полностью свободной от любой цензуры. Социалистические газеты «Известия Владивостокского Совета» (Владивосток), «Воля» (Владивосток) и «Дальневосточное обозрение» (Владивосток); леволиберальные «Приамурские известия» (Хабаровск), «Вечер» (Владивосток); умеренно националистические «Дальний Восток» (Владивосток) и «Голос Родины» (Владивосток); консервативное «Уссурийское слово» (Никольск-Уссурийский), прояпонское «Владиво-Ниппо» («Ежедневные новости Владивостока»), публиковавшееся под надзором японского командования во Владивостоке, и другие газеты изучаемого периода позволили проследить ход ключевых общественных дискуссий в регионе в революционный период. Большинство газет были изучены в Национальной библиотеке Финляндии (Хельсинки), Российской государственной библиотеке (Москва) и РГИА ДВ. Кроме этого, настоящее исследование опиралось на две репрезентативные тематические коллекции газетных вырезок, опубликованные Н. А. Троицкой[96].

«Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Крисчен сайенс монитор», «Осака майнити синбун», «Норт чайна стандард» и другие международные газеты позволили посмотреть на события в регионе с транснациональной перспективы. Российские эмигрантские газеты из собрания Государственной публичной исторической библиотеки (Москва) были использованы для реконструкции взглядов оппозиционных большевикам групп на события, происходившие на Дальнем Востоке.

Большинство событий, упомянутых в газетах, были проверены и помещены в более широкий контекст при помощи архивных документов и других источников. В целом информация о событиях в регионе, опубликованная в «Приамурских известиях», «Воле», «Дальнем Востоке», «Голосе Родины» и «Известиях Владивостокского Совета» (до конца 1917 года), оказалась достоверной, хотя эти газеты иногда и допускали ошибки в именах и датах. Слухи и мнения изучались исключительно как слухи и мнения и служили источниками только для реконструкции индивидуальных реакций на исторические события. В официальных газетах правительств и организаций, в первую очередь в «Приамурских известиях», которые издавал в 1917 году комиссар Временного правительства по делам Дальнего Востока Александр Николаевич Русанов, печатались важнейшие документы, которые в оригинале обнаружены не были. Большинство дат и имен были проверены по нескольким источникам, но некоторые оставлены в газетном варианте, поскольку другие источники содержали недостаточно информации. Новости о ДВР в газетах, издававшихся за пределами региона, оказались в основном недостоверными, а потому они были использованы лишь для установления мнений и событий вне региона.

Настоящее исследование в малой степени использовало такие личные документы, как письма и мемуары, ввиду их общей ненадежности. Тем не менее автобиографические труды некоторых ключевых действующих лиц позволили реконструировать их личные взгляды на основные события. Особенно ценными оказались несколько книг, написанных как прямыми участниками событий, так и менее вовлеченными в них наблюдателями. Кроме того, мемуары большевика Никифорова[97], либерала Льва Афанасьевича Кроля[98], консерваторов Георгия Константиновича Гинса[99] и Владимира Петровича Аничкова[100], а также монархиста Сергея Петровича Руднева[101], мемуары и интервью с антибольшевистскими военными лидерами[102] и мемуары американских и чехословацких офицеров[103] стали источником уникальной фактической информации, которую отчасти удалось проверить при помощи других источников, но в большинстве случаев она была включена в примечания, а не в основной текст.

Имеющиеся документы, а также сообщения ежедневных газет, представляющих весь политический спектр, позволили разобраться в хитросплетениях имперского кризиса и имперской трансформации, изучить особенности имперского и революционного дискурсов и реконструировать интеллектуальную и политическую историю ДВР от идеи до ликвидации.

Глава 1
Леволиберальный национализм и самоорганизация к востоку от Байкала, 1905–1916 годы

На первом этапе имперской трансформации, с момента начала Первой русской революции (1905–1907 гг.) и до падения царского правительства в феврале – марте 1917 года, в политических дискуссиях империи центральное место занял леволиберальный национализм. Этот разнородный дискурс распространился среди широких общественных кругов, хотя и был по-прежнему локализован в первую очередь в городах. Оппозиционная общественность приветствовала идею самоорганизованной (или самодеятельной) имперской нации. Леволиберальный национализм был инклюзивным и провозглашал равенство различных этнических, религиозных, региональных и иных социальных групп империи, однако в некоторых его вариантах оставалось место для имперских иерархий. Единого мнения о том, как именно будет выглядеть распределение всеобщих и особых прав, среди его сторонников не было. Бурят-монгольские, корейские, украинские, еврейские и другие националисты, регионалисты и сторонники иных партикуляристских идей принимали участие в дискуссиях, но вопросы автономии и политического представительства остались неразрешенными. Более того, несмотря на свои ярко выраженные гражданские и прогрессивные установки, леволиберальный национализм оставался этатистским: в число его идеалов входило благо Российского государства. Две масштабные современных войны, Русско-японская (1904–1905 гг.) и Первая мировая (1914–1918 гг.), показавшие неэффективность царской власти в деле защиты Российского государства, привели к консолидации леволиберального национализма как гетерогенного оппозиционного и патриотического дискурса, а также программы имперской самоорганизации. Именно в этом контексте произошла консолидация российского Дальнего Востока как нового имперского региона. Интересы Дальнего Востока не противоречили единству российской имперской нации. Дальневосточные регионалисты, следуя в русле леволиберального националистического дискурса, считали самоорганизацию средством разрешения проблем региона, проистекавших из неэффективности централизованной системы управления.

С точки зрения многих наблюдателей, как российских, так и иностранных, Русско-японская война продемонстрировала кризис самодержавия как политической системы и доказала эффективность реформированной Японской империи[104]. Военные неудачи, вкупе с социальным неравенством, угнетением этнических и религиозных меньшинств и чрезмерной централизацией, способствовали распространению убеждения в том, что только самоорганизация российской имперской нации «снизу» сможет сделать государство эффективным. Многие представители образованных слоев империи были сторонниками самоорганизации, но подходили к этой идее по-разному. Либералы, объединившиеся вокруг Союза земцев-конституционалистов и Союза освобождения, считали, что парламентаризм и демократия (в политическом смысле) позволят пересобрать Российское государство. Представители земств предпринимали организованные усилия по помощи государству в условиях войны, но первый легальный Земский съезд (Петербург, 6–9 ноября 1904 г.) выдвинул политические требования, в том числе введение гражданских свобод и созыв парламента («народного представительства»)[105]. Во второй раз после 1895 года местные деятели озвучили подобные требования. На этот раз царь прислушался к ним в большей степени, чем девять лет назад. 12 декабря 1904 года Николай II выразил свою заинтересованность в реформах: речь шла о том, чтобы расширить права органов самоуправления, улучшить положение рабочих, увеличить религиозную терпимость, улучшить положение этнических меньшинств, ослабить цензуру и политические репрессии. Но возобладало насилие. Расстрел мирного шествия в Петербурге 9 января 1905 года, известный как Кровавое воскресенье, стал символическим началом Первой русской революции[106].

Союзное движение (то есть создание различных союзов и прочих организаций), начавшееся с земского движения, превратилось на протяжении 1905 года в главную форму политической самоорганизации. Хотя в 1906–1907 годах революционные выступления и беспорядки были подавлены силой, революция повлекла за собой серию реформ, в результате которых Россия превратилась в конституционную монархию. Октябрьский манифест, пожалованный 17 октября 1905 года, даровал российским подданным гражданские свободы. Основные государственные законы Российской империи, принятые 23 апреля 1906 года, стали конституцией. Государственная дума, которая была учреждена в августе 1905 года как законосовещательное учреждение, а по Октябрьскому манифесту получила законодательные права, стала нижней палатой имперского парламента, а реформированный Государственный совет – верхней. Первая дума, открывшаяся 27 апреля 1906 года, стала форумом для оппозиционных политиков, но оказалась недолговечной. 8 июля 1906 года в ответ на решительную критику со стороны леволиберального (либерального и умеренно социалистического) большинства Думы царь ее распустил. Но Вторая дума, собравшаяся 20 февраля 1907 года, оказалась не менее оппозиционной. Продолжающаяся критика правительства и обсуждение законопроекта о гражданских правах[107] стали поводом для нового конфликта, и 3 июня 1907 года царь вновь распустил нижнюю палату парламента. Роспуск Второй думы, сопровождавшийся принятием более жесткого избирательного закона, стал известен как «третьеиюньский переворот» и обозначил символическое окончание революции[108].

Гражданские свободы по-прежнему нарушались, большинство населения так и не получило возможности принять участие в выборах, а парламент не оказывал фактически никакого влияния на кабинет министров: все это способствовало сохранению оппозиционных настроений. Тем не менее революция и Дума, в которой заседали в том числе и представители меньшинств и крестьянства, способствовали переменам в имперской политике: дискуссии, которым прежде предавалась лишь горсточка нелегальных и полулегальных организаций, многие из которых существовали в эмиграции[109], теперь стали открытыми. В ходе этих дискуссий социалисты, либералы и беспартийные прогрессивные интеллигенты соглашались, что именно демократия позволит пересобрать империю. Хотя слово «демократия» имело множество разнообразных значений, среди которых были гражданские свободы, представительное правление, социальная справедливость, децентрализация и национальное самоопределение, идея самодеятельности (самоорганизации) отдельных людей или групп была ключевой. Самоорганизация общества противопоставлялась государственной опеке[110].

Революция принесла эти дискуссии в Приамурское генерал-губернаторство, по-прежнему считавшееся частью Сибири, как и на другие окраины империи. Несмотря на все противоречия и растущее соперничество трех главных оппозиционных партий – либеральной Конституционно-демократической партии (кадетов), Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП, или С.-Д., эсдеков) и Партии социалистов-революционеров (С.-Р., эсеров), к востоку от Байкала среди городской интеллигенции, а также активистов из рабочих, меньшинств и даже крестьян царил консенсус по вопросу о демократической самоорганизации. За вычетом военных бунтов во Владивостоке и Харбине и небольших стычек революция к востоку от Байкала была, по большому счету, ненасильственной; здесь не было погромов или крестьянских волнений. Более того, власти региона, как правило, не подавляли местные движения; царь и председатель Совета министров Сергей Юльевич Витте были вынуждены отправить на Дальний Восток специальные карательные экспедиции.

Сибирское областничество, бурят-монгольский национализм и другие партикуляристские проекты, казалось, прекрасно вписываются в схему революционной самоорганизации, в рамках которой автономные единицы должны были превратиться в строительные блоки нового имперского государства. Первая и Вторая думы способствовали налаживанию связей между различными региональными, социальными, религиозными и этническими группами империи. Формирование казачьей, сибирской, мусульманской и других парламентских групп, а также программы трех главных оппозиционных партий позволили наметить формы самоорганизации[111]. Хотя Приамурское генерал-губернаторство не было представлено в двух первых думах, его представители, а также представители Забайкальской области[112] в Третьей и Четвертой думах быстро взяли на вооружение язык самоорганизации, периодически называя себя дальневосточниками. Хотя избирательным правом обладал только имущий класс, все девять дальневосточных депутатов (забайкальские, амурские и приморские) принадлежали к леволиберальной оппозиции и блокировались с кадетами, Трудовой группой (трудовиками) и социал-демократами.

Дума так и не превратилась в реально функционирующий парламент; царь и кабинет министров принимали решения в одностороннем порядке. Но парламентские дискуссии позволили определить российский Дальний Восток – Забайкальскую, Амурскую и Приморскую области – как единую территорию, объединенную общими проблемами и общими интересами. Камчатская и Сахалинская области, отделенные от Приморской области в 1909 году и не имевшие представителей в парламенте, тоже считались частью региона. Впрочем, этот самоорганизованный имперский регион не включал Зону отчуждения КВЖД (тоже не представленную в Думе). Дальневосточные депутаты не только выступали против официальной позиции, выразившейся в объединении Приамурского генерал-губернаторства с маньчжурскими владениями в Дальневосточное наместничество в 1903–1905 годах, но и противопоставляли Маньчжурию российскому Дальнему Востоку. Маньчжурия была конкурентом Приморья и Приамурья и воплощением связанных с самодержавием проблем. До Русско-японской войны правительство развивало КВЖД и маньчжурские порты – Порт-Артур и Дальний (Далянь или Дайрен), утраченные в 1905 году вместо того, чтобы строить железную дорогу вдоль Амура и вкладывать деньги в порты на российской (а не арендованной) территории. Непродуманная внешняя политика Петербурга угрожала безопасности переселенцев. Отмена порто-франко (режима беспошлинной торговли) на российском Дальнем Востоке нанесла еще один удар по интересам региона, снизив конкурентоспособность Владивостока относительно маньчжурских портов. При этом, однако, интересы Дальнего Востока не противопоставлялись интересам Сибири. Все дальневосточные депутаты примкнули к сибирским в вопросе введения земского самоуправления в Северной Азии, тем самым поддержав лозунги сибирского областничества[113].

Первая русская революция была подавлена, а Дума так и не сумела стать проводницей реформ, но это не означало, что политическая активность на местах угасла. Гражданское общество империи пережило «годы реакции» (1907–1917 гг.)[114]. Борьба с оппозицией привела к росту числа ссыльных в Северной Азии; многие из этих ссыльных придерживались радикальных социалистических взглядов. Эсеры, действовавшие на местном уровне, а до 1910 года и в Японии, создали по всему региону партийные ячейки. Своя сеть в регионе появилась и у социал-демократов: ее центром была Чита. Сибирские областники в большинстве своем придерживались умеренных взглядов, что привело к конфликтам с радикальными ссыльными[115]. Но идеи Григория Николаевича Потанина и его единомышленников оставались популярны и привлекали новых сторонников, в том числе и бывших социал-демократов. Кроме того, новый виток подавления социалистических организаций в 1910 году закрыл им доступ к публичным дискуссиям, предоставив преимущество умеренным оппозиционерам.

Аграрные реформы 1906–1911 годов увеличили число переселенцев. С 1908 по 1917 год около 300 тысяч переселенцев (в основном бедные крестьяне из европейской части империи) переехали в Приамурское генерал-губернаторство. После японской оккупации и аннексии Кореи в 1905–1910 годах выросла численность и корейских переселенцев, и политических иммигрантов. Примерная общая численность корейцев в Приморье выросла с 24 тысяч в 1900 году до 64 тысяч в 1914 году[116]. В 1914 году общая численность населения Забайкальской (945 700), Амурской (250 400), Приморской (606 600), Камчатской (40 500) и Сахалинской (33 500) областей достигла 1 802 700 человек – почти вдвое больше, чем в 1897 году, когда на этой же территории жили 1 043 792 человека[117]. Массовое переселение противоречило земельным интересам коренных народов и переселенцев-старожилов (в том числе и казаков). Отчуждение бурят-монгольских земель в пользу переселенцев стало ключевым фактором, подтолкнувшим их национальное движение к дальнейшему развитию.

Бурят-монгольский национализм и национальные движения других меньшинств, активно развивавшиеся в период с 1905 по 1917 год, следовали за имперской тенденцией, которую заложила Первая русская революция и общение представителей оппозиции в Первой и Второй думах. Студенты Владивостокского Восточного института и другие интеллектуалы создали в 1907–1911 годах первые украинские организации на российском Дальнем Востоке[118]. Корейские, китайские и японские общества стали связующим звеном между самоорганизацией в Российской империи и аналогичным движением в Японской и Цинской империях. Корейские партизаны и политические активисты использовали российский Дальний Восток как базу для операций против Японии, установив тем самым связь между регионом и корейским национальным движением в целом. Подобным же образом бурят-монгольские интеллектуалы, сотрудничавшие с правительством автономной Внешней Монголии, после крушения Цинской империи внесли свой вклад в создание общемонгольского политического сообщества. Элбек-Доржи Ринчино и другие бурят-монголы также принимали участие и в сибирском областническом движении[119].

В годы Первой мировой войны приток поселенцев из европейских губерний сократился. Многие российские подданные, в том числе бурят-монголы и корейцы, были призваны на фронт или на тыловые работы. Значительная доля жителей Дальнего Востока оказалась в армии (на 1917 год 13 % всего населения Забайкальской области, 10,8 % населения Приморской области и 12,5 % населения Амурской области), что привело к нехватке рабочих рук[120]. При этом спрос на них продолжал расти: после того как Германия и ее союзники фактически установили контроль над Балтийским и Черным морями, Владивосток остался единственным крупным российским портом, принимавшим военные и гражданские грузы. Война привела к развитию не только транспортной отрасли, но и военной и угольной промышленности[121]. Спрос на рабочие руки должны были удовлетворить новые мигранты из Кореи и Китая. В 1916 году на территорию Приамурского генерал-губернаторства прибыли 50 тысяч китайцев, и общая численность иностранных подданных на его территории выросла до 150 тысяч. Экономика военного времени повлияла и на социальную структуру населения. Хотя общая численность населения Приамурского генерал-губернаторства с 1914 по 1916 год выросла всего на 1 %, доля городского населения увеличилась до 32 % в 1917 году[122]. Как и в других частях Российской империи, на Дальнем Востоке существовало недовольство растущими ценами и нехваткой товаров, но здесь, благодаря значительному присутствию иностранной рабочей силы и преобладанию временного наемного труда, это недовольство так и не переросло в организованное движение. Число забастовок тем не менее выросло с шести за период с июля 1914 по конец 1915 года до двадцати в 1916 году[123].

В годы Первой мировой войны многие либералы, задействованные в земских и городских самоуправлениях по всей империи, выступили за сотрудничество с умеренными социалистами и, принимая во внимание недостатки Думы, выражали все больший интерес к внепарламентской демократии. Самоорганизация на базе земств, городских самоуправлений, военно-промышленных комитетов, кооперативов (кредитных, потребительских и производственных), организаций крестьян, рабочих, торговцев и представителей национальных меньшинств следовала лекалам союзного движения Первой русской революции и ставила своей целью укрепление российской имперской нации ради победы в войне. Такая самоорганизация вполне соответствовала идеям анархистов и социалистов о выстраивании организации общества снизу вверх. Но, в отличие от радикалов, многие российские либералы были сторонниками системы неравного представительства, предоставлявшей имущему классу непропорциональное влияние на принятие решений[124]. Впрочем, ни это противоречие, ни другие разногласия, существовавшие между либералами и социалистами, не помешали формированию широкого леволиберального национального консенсуса, направленного против самодержавия. Политическая фрагментация обозначилась лишь в ходе революции 1917 года.

ПЕРВАЯ РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1905–1907 ГОДЫ[125]

В Северной Азии Первая русская революция в основном ограничилась городами и территориями вблизи железной дороги. Благодаря сравнительному изобилию пахотных угодий, а также отсутствию наследия крепостного права и крупного землевладения здесь не было масштабного крестьянского движения, как в европейских губерниях империи. Вместе с тем революция продемонстрировала, что недовольство имперской централизацией и стремление к экономическим и политическим реформам широко распространены. Железнодорожные рабочие и служащие, телеграфные служащие, ссыльные, интеллигенты (в том числе находящиеся в Японии) и военнослужащие стали главными участниками революции к востоку от Байкала. Партийные ячейки эсдеков и эсеров, а также бурят-монгольская интеллигенция способствовали политической мобилизации, но ситуация вдоль железной дороги по-настоящему обострилась из-за затяжного передвижения войск на запад, которое началось после Портсмутского мирного договора 23 августа 1905 года и стало символом неэффективности государства. Осенью-зимой 1905 года многие рабочие, горожане и некоторые крестьяне приняли участие в митингах и съездах. Так Первая русская революция возвестила начало массовой политики в Приамурском генерал-губернаторстве.

Уже в XIX веке политические ссыльные, многие из которых работали учителями, издавали и распространяли нелегальную литературу, а также занимались устной пропагандой, принесли в Северную Азию либеральные и социалистические идеи. И социалистов, и либералов вдохновляло движение декабристов, возникшее в результате Наполеоновских войн и увенчавшееся восстанием 14 декабря 1825 года. Декабристов называли «первыми революционерами», которые принесли в Россию концепцию гражданской нации и другие идеи, возникшие во французском и американском контекстах[126]. Восемьдесят четыре декабриста были сосланы в Забайкалье, где некоторые из них внесли свой вклад в самоорганизацию общества[127]. Следующими крупными группами политических ссыльных стали польские националисты, сосланные в Сибирь после восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов. В последующие десятилетия самыми заметными среди ссыльных стали социалисты. На рубеже XIX и XX веков бывшие ссыльные народники Людмила Александровна Волкенштейн и Борис Дмитриевич Оржих переехали с Сахалина во Владивосток и занялись общественной деятельностью и, в случае Оржиха, журналистикой. Впрочем, многие ссыльные отказались от радикальных взглядов, тем самым укрепляя умеренные настроения дальневосточных интеллигентов, часто подчеркивавших, что они отстаивают равенство возможностей, а не равенство распределения[128].

На первых порах подпольные группы не имели четкой партийной принадлежности, но строительство Транссибирской магистрали привело в Сибирь множество рабочих из Европейской России, сделав популярным социал-демократическое движение. В 1898 году Миней Израилевич Губельман, родившийся в семье ссыльных в Чите, создал первый социал-демократический кружок к востоку от Байкала. Сибирский социал-демократический союз, объединивший ряд местных кружков в Северной Азии, а в 1903 году вошедший в состав РСДРП, стремился перенаправить рабочее движение из «узкого русла» профсоюзной политики на «широкий путь социал-демократической политической борьбы против всего существующего строя». Впрочем, организация сама признала себя «оторванной» от народных масс: к началу 1905 года под ее влиянием находилось не более 200–250 рабочих[129].

Близость региона к Японии и Русско-японская война способствовали развитию транснациональной политической деятельности. Эсеровская газета «Япония и Россия», которую бывший народник Николай Константинович Судзиловский (Николас Руссель) публиковал в Японии, в Кобе, способствовала распространению оппозиционных идей среди российских военнопленных. Американский путешественник и писатель Джордж Кеннан, известный критик российского самодержавия, и польский этнограф и бывший ссыльный-народник Бронислав Пилсудский работали над созданием революционных групп среди военнопленных[130].

Когда Северной Азии достигли вести о Кровавом воскресенье, социал-демократы призвали к всеобщей стачке. В январе – феврале 1905 года бастовали железнодорожные рабочие Читы и Верхнеудинска. Стачки продолжались весной и осенью 1905 года, несмотря на введение девятичасового рабочего дня на российских железных дорогах, но социал-демократы не сумели сделать это движение политическим. Бастующие по-прежнему выдвигали прежде всего экономические требования – восьмичасовой рабочий день, повышение заработной платы, оплачиваемый ежегодный отпуск и отпуск по болезни, а также бесплатное образование для детей работников. Экономическое положение осложнилось из-за дополнительной нагрузки на железные дороги в военное время. Война окончилась, но демобилизация и транспортировка военнослужащих, находившихся к востоку от Байкала, затянулась. Для железнодорожных рабочих это означало не только долгие часы работы, но и дурное обращение со стороны военнослужащих, которые требовали, чтобы в первую очередь перевозили именно их, а порой и применяли силу[131].

Именно экономические требования были изначальной причиной создания по всей стране профессиональных и профессионально-политических союзов, стачечных комитетов и советов, но в скором времени многие организации составили и политические программы. К примеру, Всероссийский союз железнодорожных рабочих и служащих указывал в своих программных документах, что при отсутствии гражданских свобод экономические права недостижимы. Заявляя, что царское правительство гражданские свободы не обеспечит никогда, он призывал к избранию Учредительного собрания тайным голосованием на всеобщих, прямых, равных выборах без различия пола, национальности или религии, что позволило бы сформировать в России новое правительство[132]. Хотя весной и летом 1905 года железнодорожные рабочие к востоку от Байкала практически не имели связи с главными рабочими объединениями и не принимали участия в формировании Всероссийского железнодорожного союза, они постепенно вступили в движение, охватившее всю империю.

Либеральное и более широкое прогрессивное движения тоже росли не слишком быстро: отсутствие земств замедлило появление в регионе либерального движения по образцу европейской части империи. Предложение царя местным общественным силам принять участие в усовершенствовании государственного порядка, прозвучавшее 18 февраля 1905 года, подтолкнуло существующие органы самоуправления к участию в революции. Весной 1905 года в Благовещенской городской думе начались регулярные дискуссии о реформах. Через несколько месяцев она обратилась к царю с просьбой создать парламент[133]. Отсутствие в регионе земств компенсировалось существованием других организаций. Начиная с июня 1905 года владивостокское Общество изучения Амурского края обсуждало нужды сельского населения, получив на то дозволение Георгия Николаевича Казбека, коменданта Владивостокской крепости. По словам беспартийного прогрессиста и военного врача Михаила Александровича Кудржинского, организация раскритиковала управление и послала в Петербург резолюцию, призывавшую к созыву Учредительного собрания[134].

Во время дискуссий об имперской самоорганизации выдвинули свой партикуляристский проект и сибирские областники. 3 апреля 1905 года Николай II приказал иркутскому генерал-губернатору рассмотреть вопрос о введении земского самоуправления. Хотя этот приказ относился только к иркутскому генерал-губернаторству, он вдохновил дискуссию о земстве по всей Северной Азии, и главным центром дебатов сибирских областников стал Томск. Большинство проектов децентрализации исходили из единства Сибири от Урала до Тихого океана. Бывший народник Иван Иванович Попов, изложивший свой проект в Иркутске, предлагал создать два отдельных земских региона, Восточную и Западную Сибирь. Таким образом, он впервые в истории озвучил подробный регионалистский проект для восточной части Северной Азии. Проект предусматривал народное представительство и четырехступенчатое самоуправление на уровне волости, уезда, губернии/области и региона в целом. Кроме предлагаемой системы, вписывавшейся в дискуссии о земстве в целом, иркутский проект предусматривал в будущем создание национально-автономных территорий для меньшинств Северной и Центральной Азии[135].

28–29 августа 1905 года Потанин, депутат Томской городской думы Петр Васильевич Вологодский и другие сибирские областники учредили в Томске Сибирский областной союз для координации своих усилий. Программа союза предусматривала создание регионального парламента, Сибирской областной думы, в чью компетенцию вошли бы местные пути сообщения, участие в установлении тарифов, инородческий и другие вопросы. Подобно многим созданным в Северной Азии союзам, Сибирский областной союз включал в себя представителей разных партий и беспартийных интеллигентов[136]. К великому сожалению сибирских областников, идея местного самоуправления, по всей видимости, не была особенно популярна в Сибири. Либеральная областническая газета «Сибирская жизнь» (Томск) цитировала слова журналиста, говорившего с крестьянами: «Все сибиряки относятся к этому безразлично, скорее с опаской, видя в земстве такое же начальство, как крестьянские начальники и полицейские урядники»[137].

Хотя сибирские областники затронули вопрос самоуправления меньшинств, толчком к дальнейшему развитию бурят-монгольского национального движения (которое, впрочем, уже шло по нарастающей из-за русского переселенческого движения и ограничения прав коренного населения) стал другой документ – царский указ об укреплении начал веротерпимости, подписанный 17 апреля 1905 года. На первый съезд бурят Забайкальской области, состоявшийся в Чите 26–30 апреля 1905 года, явились 163 светских и религиозных делегата, в том числе глава забайкальских буддистов Пандито Хамбо-лама Чойнзон-Доржо Иролтуев и петербуржские студенты Базар Барадийн (Барадин) и Цыбен Жамцарано[138]. Свое разрешение на съезд дал Иван Васильевич Холщевников, военный губернатор Забайкальской области и наказной атаман Забайкальского казачьего войска. Хотя он запретил говорить о недавней отмене бурятских степных дум – органов самоуправления, объединявших несколько административных родов и существовавших на протяжении большей части XIX века, делегаты все равно обсудили вопросы бурятского самоуправления, образования и землепользования[139].

Съезд призвал к созданию самоуправления в границах существования прежних степных дум, представив их территориальными, а не родовыми единицами. Бурятские и эвенкийские (тунгусские) общества (местные единицы) должны были посылать представителей на регулярные инородческие съезды Забайкальской области. Проект инородческого самоуправления включал в себя выборные суды, кодификацию обычного права и судопроизводство на бурятском языке. Буряты должны были получить право на частное землевладение, которого в Северной Азии были лишены инородцы и евреи[140]. Начальное образование должно было включать обязательные уроки монгольского письма (которое использовалось и для бурятского языка). С точки зрения прогрессиста-этнографа Льва Яковлевича Штернберга, этот проект фактически означал введение национальной культурной автономии. Бурятский съезд Иркутской губернии (Иркутск, 20–26 августа 1905 г.), среди 77 делегатов которого был Михаил Николаевич Богданов, поддержал признание за бурятами прав на землю и постановил ввести бесплатное школьное образование, подчинить Хамбо-ламе буддистов, живущих к западу от Байкала, и учредить земское самоуправление для коренных народов. В ходе дискуссий о форме самоуправления бурятские интеллектуалы империи разделились на три группы. Консерваторы стремились восстановить родовые степные думы, прогрессисты (Гомбожаб Цыбиков и Бато-Далай Очиров) выступали за национальное территориальное самоуправление, а западники (Богданов) были открыты европеизации[141].

Вологодский и другие местные сибирские деятели принимали участие в московских съездах органов самоуправления только с лета 1905 года. На съездах, начавшихся весной 1905 года, земские и городские делегаты согласились, что выборы в парламент должны быть всеобщими[142], прямыми и равными при тайном голосовании[143]. Но Манифест об учреждении Государственной думы и Положение о выборах, опубликованные 6 августа 1905 года, вводили выборы, которые не были ни всеобщими, ни прямыми, ни равными. Высокий имущественный ценз исключал большинство подданных царя. В число избирателей, разделенных на три группы (землевладельцы, горожане и крестьяне), не вошли ни женщины, ни студенты, ни солдаты, ни рабочие, ни многие интеллигенты. Дума создавалась как законосовещательный орган[144]. Подобно многим другим газетам и памфлетам, «Япония и Россия» утверждала, что Дума в «старом порядке вещей ничего не изменяет» и не отвечает требованиям, выдвинутым народом на собраниях, митингах и в прессе[145]. Либеральная «Сибирская жизнь» писала, что, хотя реформа признала «народную зрелость», при отсутствии гражданских свобод выборы невозможно провести так, чтобы они опирались на «сознательную волю избирателей»[146].

Неудовлетворенность союзов политическими уступками правительства стала одной из причин Октябрьской всеобщей политической стачки. Читинские железнодорожные рабочие присоединились к стачке 14 октября 1905 года. На следующий день в стычке с солдатами один рабочий погиб. Похороны рабочего переросли в политический митинг, который был подавлен забайкальскими казаками, но стачка продолжилась[147]. Получив 24 октября 1905 года весть об Октябрьском манифесте, работники Забайкальской дороги перестали бастовать, хотя социал-демократы призывали бойкотировать ставшую уже законодательным органом Государственную думу и начать новую стачку или даже вооруженное восстание. Но беглый каторжанин Антон Антонович Костюшко-Волюжанич и двое недавно помилованных ссыльных, Виктор Константинович Курнатовский и Иван Васильевич Бабушкин, а также другие радикальные эсдеки составляли меньшинство в революционном движении[148].

Многие умеренные социалисты, либералы и беспартийные прогрессисты приветствовали Октябрьский манифест. Кудржинский, к примеру, вспоминал свое выступление на митинге во Владивостоке 22 октября 1905 года: «Дух захватывало при мысли, что я свободный гражданин, что меня окружают сейчас такие же свободные граждане»[149]. Впрочем, другие остались недовольны уступками царя. Польский ссыльный социалист Эдмунд Плосский, эсер Александр Николаевич Алексеевский и другие основатели Союза амурских прогрессивных групп в Благовещенске требовали дальнейших перемен. Выступая на первом народном митинге в истории Благовещенска, Плосский изложил леволиберальные демократические взгляды своего Союза:

В Благовещенске организовался Союз амурских прогрессивных групп, соединившихся на следующих основаниях: свобода слова, собраний, союзов, сходов, неприкосновенности личности; всеобщее прямое, равное и тайное избирательное право без различия пола, вероисповеданий и национальности; предоставление национальностям полного самоопределения; защита интересов трудящейся массы[150] в борьбе с капиталом[151].

Октябрьский манифест подтвердил либеральный настрой сибирских областников, базировавшихся в Томске. «Сибирская жизнь» приветствовала освобождение народа от «крайне стеснительной опеки бюрократии». Она считала, что реформированная Российская империя стала конституционным государством и «вошла в семью современных культурных государств, как равноправный член». Газета назвала Октябрьский манифест памятником российскому обществу и советовала как радикалам, так и реакционерам избегать кровопролития и «братоубийственной войны»[152].

Хотя съезды самоуправлений, проходившие в Москве весной и летом 1905 года, не уделили внимания ни областничеству, ни национальным движениям меньшинств, некоторые либералы активно высказались в пользу децентрализации. Федор Федорович Кокошкин и другие лидеры недавно сформированной партии кадетов подняли вопрос на Съезде земских и городских деятелей, проходившем в Москве с 6 по 13 ноября 1905 года[153]. Этот вопрос расколол либеральное движение. Противники децентрализации и федерализации России сплотились вокруг правоцентристского Союза 17 октября (октябристов). Октябристы выступали за единую и неделимую Россию, подобно консерваторам и правому Союзу русского народа, и подчеркивали, что особые автономные права могут подорвать равенство граждан России[154]. Сибирский областной союз встал на сторону кадетов и заложил основу сибирского отделения партии. Кадетская программа децентрализации привлекла также многих представителей национальных движений, в том числе лидеров казахского (киргизского) и бурятского движений за автономию[155]. «Сибирская жизнь» вела на своих страницах кампанию против октябристов и призывала к дальнейшим прогрессивным реформам, но соглашалась двигаться вперед при помощи Государственной думы[156].

Однако были и другие политические силы, с которыми могли заключить союз сибирские областники и национальные движения. Социалистические партии заходили еще дальше в своей поддержке национального самоопределения, автономии (территориальной или экстерриториальной) и реорганизации Российской империи в федерацию. Всеобщий еврейский рабочий союз (Бунд) выступал за австромарксистскую идею персональной (экстерриториальной) культурно-национальной автономии, подразумевавшей добровольное объединение отдельных лиц в национальные союзы. Украинская радикальная партия опиралась на идеи народников и украинских федералистов и поддерживала национальную политическую автономию в рамках «соединенных российских штатов». Эсеры были сторонниками территориальной автономии, представляя в будущем Российскую демократическую республику с автономными областями и общинами. Подобно другим социалистическим партиям, социал-демократы тоже подчеркивали право национальных меньшинств на самоопределение и поддерживали децентрализацию, но в 1905–1907 годах сосредоточили свое внимание на классовой борьбе[157].

Главной причиной насилия к востоку от Байкала оставалась транспортировка войск. Октябрьская всеобщая стачка заставила командование отложить демобилизацию до весны 1906 года. Вкупе с низкой оплатой солдатского труда на строительных работах во Владивостоке это решение привело 30–31 октября 1905 года к военному мятежу в городе, в ходе которого погибло от 48 до 200 человек[158]. Беспартийный адвокат Константин Георгиевич Зверев, Кудржинский, эсер Оржих и отец Петр Павлович Введенский стали посредниками между Казбеком и мятежниками, пытаясь разрешить конфликт мирными средствами. Их усилия, а также примирительная позиция, которую занял Казбек (несмотря на то что он имел в своем распоряжении верные подразделения уссурийских казаков), позволили 1 ноября 1905 года положить конец конфликту. Мятеж мог вылиться в погром китайского населения, но этому помешали вооруженные корейцы, защитившие как себя, так и китайцев. Участие китайского коммерческого агента Ли Цзяао (Ли Ланьчжоу) и других китайцев в оказании помощи населению помогло сохранить межэтнический мир. В этом было важное отличие Дальнего Востока от Западной Сибири и других частей Российской империи, где еврейские погромы стали частью революции. Поскольку все имевшиеся в распоряжении поезда начали перевозить возвращавшихся на родину военнопленных (многие из них в Японии прониклись революционными настроениями, и командование стремилось изолировать их от гарнизонных военных), демобилизация была вновь отложена, и положение оставалось напряженным[159].

Хотя Октябрьская всеобщая стачка окончилась, благодаря ей регион установил связь с событиями в остальной империи и с более масштабными политическими объединениями. После того как правительство запретило новосформированный Всероссийский союз почтово-телеграфных служащих, организация вступила в состав Петербургского Совета рабочих депутатов и 16 ноября 1905 года начала Всероссийскую почтово-телеграфную стачку, которая нашла поддержку и в Северной Азии[160]. Местные сибирские организации утверждали, что выступают против нарушений Октябрьского манифеста, но располагавшаяся в Чите Организация телеграфных служащих Забайкальской железной дороги выдвинула радикальные требования, включающие в себя социализацию земли[161]. 16 ноября 1905 года примерно 4 тысячи рабочих и солдат, собравшихся на митинг в Чите, постановили бороться против самодержавия за демократическую республику под знаменем РСДРП. 22 ноября 1905 года Костюшко-Волюжанич возглавил сформированный Совет солдатских и казачьих депутатов РСДРП. Рабочие железнодорожных мастерских провозгласили восьмичасовой рабочий день. Впрочем, вспышки насилия удалось избежать, поскольку Холщевников не стал подавлять выступление и даже удовлетворил некоторые требования солдат[162].

В конце ноября 1905 года забастовали и рабочие КВЖД, Уссурийской и Забайкальской железных дорог. Власти реагировали по-разному. Главнокомандующий Николай Петрович Линевич вел переговоры со стачечным комитетом в Харбине, но в начале декабря 1905 года цинские власти заставили рабочих прекратить забастовку. Стачка на Уссурийской железной дороге тоже продлилась всего несколько дней, но власти все равно заменили служащих неквалифицированными солдатами, еще больше замедлив движение по железной дороге. Стачки и промедления привели к солдатским беспорядкам в Харбине в конце ноября – начале декабря 1905 года[163].

После начала стачки на Забайкальской железной дороге 26 ноября 1905 года революционные организации решили избежать дальнейших столкновений, уделив особое внимание перевозке солдат. Костюшко-Волюжанич и другие эсдековские и эсеровские активисты сформировали Смешанный комитет по перевозке войск, который принял решение взять под контроль железную дорогу, чтобы ускорить передвижение оставшихся 600 тысяч резервистов. Хотя железнодорожный съезд, собравшийся в Иркутске в середине декабря 1905 года, не поддержал захват контроля над Забайкальской дорогой, Комитет все равно добивался признания со стороны органов самоуправления и властей. Движение привело к формированию в Чите революционного самоуправления. 18 декабря 1905 года на массовом митинге было принято решение созвать Съезд делегатов Забайкалья – народное собрание, в котором должна была принять участие Читинская городская дума и представители всех партий и союзов. 21 декабря 1905 года съезд постановил создать новое городское самоуправление путем всеобщих выборов[164].

В советской и эмигрантской литературе революционная власть, нашедшая некоторую поддержку в Забайкалье, получила название «Читинская республика» по аналогии с революционными властями в Новороссийске, Гурии (Грузии), Красноярске и других частях империи[165]. Но современная пресса этим названием не пользовалась. Действительно, имперские чиновники остались на своих местах, а на съезде председательствовал читинский городской голова Сергей Кириллович Шешминцев; таким образом, имелась прямая связь с существующим самоуправлением. Более того, съезд передал Читинскую почтово-телеграфную контору в распоряжение выборного комитета лишь после того, как на это дал санкцию Холщевников[166].

Аналогичная попытка революционной самоорганизации была предпринята в Благовещенске, где учитель из амурских казаков Михаил Никитич Астафьев с другими местными активистами собрал 15 декабря 1905 года Съезд делегатов Амурского казачьего войска. Как и в Чите, съезд сотрудничал с властью. В декабре 1905 – январе 1906 года специальный комитет взял под контроль Благовещенскую почтово-телеграфную контору, но, когда военный губернатор Амурской области и наказной атаман Амурского казачьего войска Дмитрий Васильевич Путята, давший свою санкцию на съезд, отказался признать этот захват, контора была возвращена властям. Кроме того, лидеры съезда и Союза амурских прогрессивных групп желали провести всеобщие выборы и сформировать Областной исполнительный комитет казачьих, крестьянских и городских делегатов – революционное правительство, которое взяло бы под свой контроль Амурскую область в ожидании созыва общероссийского Учредительного собрания. Когда 13 января 1906 года Благовещенская городская дума отказалась от участия в таком правительстве, проект был оставлен[167].

Владивосток, Никольск-Уссурийский и Хабаровск стали центрами революционной самоорганизации в Приморской области. Беспартийный доктор Николай Васильевич Кирилов председательствовал на крестьянском съезде в Никольске-Уссурийском 28–29 декабря 1905 года, где собрался 151 представитель от 13 олостей – это было единственное в своем роде и масштабе собрание крестьянских представителей к востоку от Байкала. Съезд озвучил политические требования и сформировал Крестьянский союз Южно-Уссурийского уезда. Он призвал к созыву Учредительного собрания и немедленному введению земского самоуправления. На 8–9 февраля 1906 года был намечен учредительный съезд Уссурийского земства, который означал бы фактическое создание самоуправляющейся территории на Тихоокеанском побережье. Кирилов мало чем отличался от других сельских интеллигентов, стремившихся придать крестьянским движениям политическое измерение[168], но на съезде в Никольске-Уссурийском были и примечательные активисты из крестьян. Андрей Иванович Шило, зажиточный крестьянин украинского происхождения, принявший участие в съезде, был впоследствии избран в Третью думу. Съезд продемонстрировал, что, вопреки пессимистическим оценкам «Сибирской жизни», на низовом уровне вполне существовала заинтересованность в земском самоуправлении – по крайней мере в Приморской области. На Тихоокеанском побережье крестьяне не боялись введения дополнительных налогов, как в других частях страны. Сельское налогообложение уже действовало, а ожидаемое упразднение Приамурского генерал-губернаторства должно было освободить средства в пользу самоуправления. Предполагаемое создание нового земства не противоречило ни единству страны, ни даже существующей политической системе, потому что резолюции съезда должны были получить одобрение царя[169].

Планы создания Уссурийского земства путем самоорганизации перекликались с идеями Афанасия Прокопьевича Щапова о России, состоящей из земских областей, и соответствовали важнейшей цели сибирских областников. Осуществление проекта областной самоорганизации начали Оржих, супруги Л. А. и Александр Александрович Волкенштейн, Кудржинский и другие дальневосточные интеллигенты, объединившиеся в Союз союзов Уссурийского края, базировавшийся во Владивостоке. Именно эта организация отправила Кирилова в Никольск-Уссурийский, а Оржих в конце октября планировал собрать во Владивостоке митинг, чтобы обсудить самоуправление, но этому плану помешали беспорядки. 6 января 1906 года на митинге во Владивостоке Оржих выдвинул идею уссурийской автономии, но никто из местных не выразил желания обсудить ее. С точки зрения Кудржинского, это означало отсутствие широкого интереса к теме. Действительно, многие жители города зарабатывали деньги на военных контрактах и, следовательно, были не заинтересованы разрывать связи с центральным правительством. Кроме того, провозглашение автономии помешало бы многим солдатам из Европейской России вернуться домой. Наконец, в отличие от своего читинского коллеги, владивостокский городской голова Иван Иннокентьевич Циммерман не принял участия в революционном движении[170].

Хотя крестьянский съезд в Никольске-Уссурийском показал, что у движения за автономию есть потенциал в сельской местности, революция вскоре была подавлена. 31 декабря 1905 года отряд уссурийских казаков разогнал солдатский митинг в Хабаровске, несмотря на то что местный Народный союз, созвавший этот митинг, был в контакте с полицией. Андрей Николаевич Селиванов, сменивший Казбека в декабре 1905 года, заявил, что солдатские организации во Владивостоке являются нелегальными, и арестовал эсеровского активиста Владимира А. Шпера и других руководителей солдатских организаций. 10 января 1905 года войска, верные Селиванову, расстреляли вооруженную процессию в честь Кровавого воскресенья из пулеметов, убив около тридцати человек, в том числе и Л. А. Волкенштейн. Но на следующий день в ходе пулеметного обстрела восставшими солдатами был ранен сам Селиванов. Командование освободило пленных, и при посредничестве Шпера конфликт был разрешен мирно[171].

Окончательному примирению помешала позиция центрального правительства. По инициативе Витте две карательные экспедиции отправились по Транссибирской магистрали, со стороны Европейской России под командованием Александра Николаевича Меллер-Закомельского и со стороны Харбина под командованием Павла Карловича Ренненкампфа. На всем протяжении железной дороги было введено военное положение. На Владивосток двинулись казачьи отряды Павла Ивановича Мищенко. В январе – начале февраля 1906 года революционные движения во Владивостоке, Чите, Никольске-Уссурийском, Благовещенске и Хабаровске были подавлены. В январе 1906 года был разгромлен и меньший по размеру солдатский бунт в окрестностях Николаевска. Войска Ренненкампфа вошли в Читу 22 января 1906 года. Хотя все местные организации сдались без сопротивления, Витте обратился к царю с просьбой отдать под трибунал всех повстанцев и всех тех, кто не подавил революционные движения до отправки экспедиций[172].

В период с 16 января по 21 мая 1906 года в Забайкальской области военные суды Ренненкампфа вынесли 77 смертных приговоров, отправили пятнадцать человек на каторгу, а восемнадцать приговорили к тюремному заключению. Во Владивостоке Приамурский военно-окружной суд приговорил к смерти 85 человек, в том числе 48 штатских. Хотя некоторые смертные приговоры были в конечном счете отменены, число казненных в Северной Азии исчислялось десятками, а число заключенных в тюрьму, сосланных или уволенных со своих постов – сотнями. В сельских районах Приморской области по-прежнему встречалось неповиновение властям; крестьяне в знак протеста против репрессивной политики забирали свои сбережения из государственных банков. В ответ на это власти арестовали Кирилова и ряд активистов-крестьян; в феврале 1906 года комитет Южно-Уссурийского крестьянского союза был арестован в полном составе. Уже в январе 1906 года солдаты Меллер-Закомельского убили Бабушкина без суда и следствия вблизи Байкала; Костюшко-Волюжанич был казнен. Холщевников был освобожден от должности и заключен в тюрьму. Путята тоже был уволен. Многие местные газеты были закрыты, как и большинство организаций. За участие в революционном движении оказались под стражей несколько будущих депутатов Государственной думы – Шило, агроном Забайкальского казачьего войска Николай Константинович Волков, врач из забайкальских казаков Авив Адрианович Войлошников и служащий Забайкальской железной дороги Аристарх Иванович Рыслев[173]; некоторые из них оставались под стражей на протяжении месяцев.

Кудржинский и несколько других активистов уехали в Японию. В Нагасаки расположился Восточный автономный заграничный комитет партии эсеров. Оржих возглавил редакцию газеты «Воля», вскоре ставшей партийной газетой. Курнатовский, сбежавший с каторги, тоже прошел через Японию. Размышляя о том, почему революция кончилась неудачей, «Воля» обвиняла социал-демократов в том, что они якобы не позволили создать в Забайкальской области полноценную революционную республику[174]. Тем временем Судзиловский подверг критике Кудржинского и других владивостокских активистов за то, что они «проворонили такой блестящий случай положить основание Сибирским Соединенным Штатам»[175].

Эмигранты продолжали вести политическую агитацию среди военнопленных, остававшихся в Японии, и установили связи с японскими интеллектуалами через Пилсудского. Уэда Сусуми, журналист газеты «Токио нити симбун» («Токийские ежедневные новости»), помогал распространять «Волю» и другие социалистические издания. В 1906 году писатель Йокояма Генносуке опубликовал статью о Л. А. Волкенштейн в женском журнале[176]. Миядзаки Тамидзо стал связующим звеном между российскими социалистами и китайскими революционерами. 15 ноября 1906 года Уэда стал переводчиком на переговорах Сунь Ятсена и Григория Андреевича Гершуни, одного из основателей партии социалистов-революционеров, бежавшего из тюрьмы в Забайкальской области[177]. Все это способствовало укреплению связей между Первой русской революцией и современными революциями в Азии, в первую очередь в Цинской империи, в контексте глобального имперского кризиса[178].

В 1906 году имперская революция оказалась по большей части перенесена в зал заседаний Первой государственной думы, но представители российского Дальнего Востока до нее не добрались, поскольку в Северной Азии выборы были отложены. Из всех земель, расположенных к востоку от Байкала, только Забайкальская область отправила депутатов во Вторую думу. Дамиан Афанасьевич Кочнев, юрист, по происхождению крестьянин из Якутской области, представлял сельское и городское население. Учитель Сергей Афанасьевич Таскин и бурятский предприниматель Бато-Далай Очиров были выбраны соответственно забайкальскими казаками и инородцами. В ответ на петиции и делегации бурятских активистов правительство даровало забайкальскому инородческому населению место в Государственной думе, но на другие уступки не пошло. Все три забайкальских депутата вступили в партию кадетов и Сибирскую парламентскую группу, тем самым подтвердив как оппозиционный настрой своих избирателей, так и интерес дальневосточной интеллигенции к сибирскому областничеству. Впрочем, Вторая государственная дума была распущена вскоре после их прибытия: таким образом, их участие в парламентском этапе революции оказалось кратким[179].

МЕСТНАЯ САМООРГАНИЗАЦИЯ, 1907–1916 ГОДЫ

В годы, последовавшие за поражением России в Русско-японской войне и Первой русской революцией, Дальний Восток превратился в транснациональное политическое подполье. Деятельность эсеров, чей центр находился в Нагасаки, и социал-демократов, чей центр был в Чите, привели к возникновению местных партийных организаций и нелегальных профсоюзов. Тем временем японская оккупация Кореи и непостоянство российской правительственной политики в отношении корейских поселенцев и иммигрантов способствовали возрастанию политической активности корейцев, ставших связующим звеном между российским Дальним Востоком и корейским национальным движением в странах Тихоокеанского региона. Новая азиатская политика Российской империи также способствовала трансграничной политической деятельности: бурят-монголы и казаки были активно вовлечены в создание автономной Внешней Монголии и имели возможность набраться бесценного политического опыта. Подъем национальных движений в империи и за ее пределами способствовал развитию и украинского движения в регионе.

Подавляя революцию, имперское правительство наносило удар по союзам и другим организациям. Хотя 4 марта 1906 года общества по защите экономических интересов были легализованы, забастовки так и не были разрешены. Обществам не позволялось формировать бóльшие по размеру профсоюзы, а их функционированию мешал строгий надзор со стороны государства. Правительство закрыло 159 союзов в 1907 году, после роспуска Второй думы, и еще 197 союзов в 1908–1909 годах[180].

В начале 1906 года революция к востоку от Байкала была подавлена, но политическая деятельность продолжалась. В феврале и марте 1907 года произошли студенческие волнения во Владивостокском Восточном институте[181]. «Воля» и другие издания распространялись по территории Приамурского генерал-губернаторства и по всей зоне отчуждения КВЖД. В 1907 году социал-демократы провели конференцию 16 делегатов в Никольске-Уссурийском[182]. 16–17 октября 1907 года, накануне второй годовщины Октябрьского манифеста, радикальные эсеры-максималисты Мария Масликова (Сарра Ааронова) и Александр Жуков (Тонников) начали вооруженное восстание во Владивостоке, в ходе которого удалось захватить три корабля. Но власти были осведомлены об их планах, и при подавлении восстания Масликова и Жуков погибли. Все портовые рабочие были уволены[183].

Тем временем приамурский генерал-губернатор Павел Федорович Унтербергер пытался прекратить деятельность эсеров в Нагасаки при помощи дипломатических средств. Унтербергеру помогли заключенное в 1907 году русско-японское соглашение по политическим вопросам, а также изменение отношения японских властей к социализму, в результате которого Японская социалистическая партия была распущена в том же году, а Катаяма Сэн и другие японские и китайские социалисты эмигрировали в США. В 1907 году «Воля» была закрыта, но публикация книг и других материалов продолжалась вплоть до переезда Оржиха в Чили в 1910 году. К этому времени эсеры успели сформировать местные организации в Приморской, Забайкальской и Амурской областях, а также в зоне отчуждения КВЖД[184].

РСДРП тоже продолжала свою деятельность на российском Дальнем Востоке, несмотря на репрессии и отъезд многих эсдеков за границу. Моисей Израилевич Губельман, брат Минея, наладил связи между партийными ячейками в Чите, Владивостоке, Никольске-Уссурийском и Хабаровске. Социал-демократы внесли свой вклад в создание нелегальных профсоюзов во Владивостоке, Благовещенске, Хабаровске и других городах. Федор Никанорович Мухин и другие эсдеки боролись с эсерами за влияние в рабочих организациях Амурской области. В отличие от эсеров РСДРП приняла участие в выборах в Третью думу в 1907 году и использовала эту возможность для пропаганды своих идей в легальных печатных изданиях. Зверев и другие беспартийные либералы обвиняли социал-демократов в намерении использовать думскую трибуну для пропаганды, а не законотворчества, но проиграли им выборы во Владивостоке. Однако власти сняли с выборов социал-демократического кандидата Ф. Е. Манаева, который был прежде выбран и во Вторую думу[185], и в Приморской области победил беспартийный Шило. Впрочем, от Амурской области и Забайкальского казачьего войска в Думу все же были избраны эсдеки – Чиликин и Войлошников[186].

В 1908–1910 годах власти сумели разгромить владивостокскую, хабаровскую и харбинскую организации РСДРП. Эсеровская организация в Забайкальской области тоже прекратила свое существование в 1910 году. В том же году был арестован Моисей Губельман, но читинская организация РСДРП сумела выжить и остаться главным центром деятельности эсдеков к востоку от Байкала. Кроме того, политические ссыльные создали в Забайкалье небольшие анархистские и социалистические кружки. В 1911 году эти кружки приняли участие в организации железнодорожной стачки в Чите. В 1912 году, после вызвавшего возмущение общественности Ленского расстрела, когда в ходе подавления забастовки на золотых приисках около 270 рабочих были убиты и порядка 250 ранены, Якутск усилиями Минея Губельмана и его сподвижников стал еще одной базой социал-демократов. В 1916 году Константин Александрович Суханов, сын уездного чиновника из Приморской области, учившийся в Петрограде, организовал во Владивостоке марксистский кружок, но вскоре был арестован[187].

Социалистические и либеральные политики объединялись в общества обывателей и избирателей для обсуждения местных дел и выборов. Одно из этих обществ поддержало своего председателя, социал-демократа Ивана Николаевича Шишлова, на выборах городского головы Благовещенска в 1909 году. Хотя Шишлов проиграл, другое общество в том же году помогло избранию Василия Петровича Маргаритова, выдающегося этнографа и педагога, городским головой Владивостока. Поскольку общества обывателей и избирателей, как правило, вели кампанию против правых политиков, к концу 1910 года власти закрыли их по всему Дальнему Востоку. Несмотря на преследования, которым подверглись социалистические и либеральные организации, правые так и не смогли ничего добиться на Дальнем Востоке. В 1911 году они учредили во Владивостоке Первый экономический дальневосточный рабочий союз, чтобы отвлечь рабочих от политической деятельности, но он не пользовался особой популярностью и в 1912 году был распущен. На выборах в Четвертую государственную думу в 1912 году правые не смогли сплотить своих сторонников в Приморской области, и широкая прогрессивная коалиция, которую поддерживали рабочие, обеспечила избрание Александра Николаевича Русанова из Хабаровска[188].

Корейская интеллигенция тоже участвовала в самоорганизации на Дальнем Востоке, хотя российские власти отнеслись к новой волне корейской иммиграции, начавшейся после 1905 года, настороженно. На строительстве Амурской железной дороги китайский и корейский труд не использовался по причине расизма и ксенофобии, сформулированных в терминах «желтой опасности»[189]. Унтербергер требовал принятия «энергичных мер противодействия наплыву» корейцев в Россию[190], но попытки ограничить корейскую иммиграцию закончились ничем. В 1910 году в одной Приморской области официально жили 51 454 корейца, из которых лишь 14 799 были российскими подданными. Многие из новых иммигрантов вступали в растущие антияпонские партизанские отряды в Южно-Уссурийском крае. К лету 1908 года более тысячи партизан перешли русско-корейскую границу, планируя объединить силы с другими корейскими повстанцами и начать крупномасштабное восстание[191].

Впрочем, у российских властей не было единой позиции в отношении корейских повстанцев и политических иммигрантов. Некоторые предлагали закрыть глаза на корейских повстанцев, указывая, что японцы России «далеко не друзья»[192]. В 1908 году председатель Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин потребовал принять решительные меры против антияпонского движения в соответствии с русско-японским соглашением 1907 года, но никакие меры приняты не были[193]. Военный министр Владимир Александрович Сухомлинов посоветовал Столыпину использовать Корею в интересах обороны государства и официально зарегистрировать корейское национальное общество. Унтербергер, не выступая открыто против этой инициативы, вместе с тем предупредил об опасностях создания корейской организации, заявив, что попытки ассимилировать корейцев в российское общество не увенчались успехом, и повторив аргумент о «желтой опасности»[194]. Впрочем, в этом же году официальная газета «Приамурские ведомости», выходившая в Хабаровске, с оптимизмом писала о результатах миссионерской деятельности среди корейцев, утверждая, что она более успешна, чем попытки обратить в христианство тунгусов (эвенов и эвенков), якутов, чукчей и народы Амурской области[195].

Сами корейцы тоже относились к российскому Дальнему Востоку по-разному. Для корейских политических иммигрантов и повстанцев он был временным плацдармом для борьбы против японцев, пока Корея не будет освобождена, но для многих поселенцев, в том числе тех, кто принял православие, он стал новой родиной. В 1908 году корейская интеллигенция основала во Владивостоке Союз корейского народа, который возглавил Николай Петрович Югай[196]. В 1910 году собрание 2324 корейцев во Владивостоке приняло резолюцию, призывающую к освобождению Кореи. После формирования в 1909 году Корейской национальной ассоциации в Сан-Франциско, к концу года располагавшей 12 отделениями в Приморской области, у корейцев появился еще один вариант основы для национального строительства – с протестантской религией и ориентацией на США[197]. В 1914 году «Приамурские ведомости» сообщали о конкуренции православных и протестантских (пресвитерианских) миссионеров среди живущих в Приморской области корейцев и призывали для более широкого распространения православной проповеди создать во Владивостоке новое викариатство, передав ему в подчинение миссии во Владивостоке и Сеуле[198].

В 1909 году японский государственный деятель Ито Хиробуми был убит в Харбине корейским иммигрантом Ан Чунгыном, жившим во Владивостоке. Протесты японского правительства и кампания, которую Столыпин начал против национальных организаций меньшинств, привели к проверке корейских организаций в 1910 году. Были приняты меры против корейских лидеров. Ли Бом Юн, недавно прибывший из Кореи, в конце 1910 года был сослан в Иркутск, но на следующий год получил разрешение вернуться во Владивосток. Для противодействия подпольной деятельности российское правительство в 1911 году дало добро на создание легального Корейского общества развития труда под руководством Петра Семеновича Цоя, жившего в России с 9-летнего возраста. К 1914 году у этого общества было 13 отделений в Приморской области. Областные власти приветствовали инициативу корейских крестьян отпраздновать в 1914 году пятидесятую годовщину переселения корейцев на территорию России и воздвигнуть памятник Александру III в Посьете. Но празднование не состоялось из-за русско-японского союза в Первую мировую войну. Большинство корейских организаций, в том числе Корейское общество развития труда, были закрыты в 1914 году, но многие продолжили функционировать подпольно[199].

В отличие от корейских обществ китайские и японские организации сохраняли тесные связи со своими правительствами. Первая китайская организация, Владивостокское китайское общество взаимного вспомоществования, была основана в 1881 и наконец легализована в 1907 году, хотя Ли Цзяао добивался ее легализации с 1898 года. Организация была построена по модели китайского торгового общества, разработанной цинским правительством в 1902 году. Хотя она стремилась к улучшению материального благополучия своих участников, устроена она была в высшей степени иерархично. Решения в ней принимали лишь имущие и пользующиеся уважением члены сообщества. Сеть китайских обществ, подчинявшаяся Пекину, покрывала большинство городов и деревень, где имелось китайское население, оценивавшееся на 1910 год в 65 409 человек в Приморской области, 32 740 в Амурской и 13 317 в Забайкальской. Несмотря на формальное подчинение одновременно российским и цинским властям, китайские общества извлекали выгоду из своего промежуточного положения между двумя правовыми системами. Они действовали автономно от дипломатических представителей Цинской империи, но не всегда соблюдали российские законы. Регистрация китайских обществ фактически означала, что российское правительство признает самоуправление китайцев и власть Цинской империи на своей территории. Но отсутствие легального статуса также не мешало их деятельности. Как легальные китайские общества (Владивостокское, Никольск-Уссурийское и Хабаровское), так и нелегальные (Благовещенское) оказывали влияние на российские власти при помощи организованной и документированной системы взяток. Переход от Цинской империи к Китайской республике в 1912 году прошел для китайских обществ совершенно безболезненно: они лишь отправили представителей в Пекин по приглашению нового правительства[200].

Японское общество жителей Владивостока, сформированное в 1892 году и реорганизованное в 1895 и 1902 годах с целью включения в состав всех японцев в городе, подчинялось японскому консульству, что стало причиной обвинений в шпионаже со стороны российских властей. Впрочем, в отличие от китайских обществ, его связь с официальными японскими властями осталась неформальной. Когда Владимир Владимирович Граве, в 1910 году совершивший инспекционную поездку на российский Дальний Восток по поручению Министерства иностранных дел, потребовал от японского консула Отори Фудзитаро легализации общества, консул просто вышел из организации и воздержался от дальнейших действий[201]. В то время как японские жители Владивостока фактически пользовались автономией, японские предприниматели контролировали рыболовство на российском Тихоокеанском побережье, опираясь на Портсмутский мирный договор и рыболовную конвенцию 1907 года, позволявшую японским предпринимателям, действовавшим в регионе, нанимать японскую рабочую силу, что привело к увеличению японского присутствия на Камчатке[202]. На северо-западе Тихого океана, в особенности на Чукотке, достигла широкого размаха торговля с США, и многие русские, в том числе Столыпин, опасались, что Россия может утратить северную часть Тихоокеанского побережья[203].

Если родные земли корейцев, китайцев и японцев, как считалось, находились за пределами империи, положение украинцев было более сложным. По мнению украинских националистов, украинцы были народностью безгосударственной и, подобно другим меньшинствам, национально угнетенной. Поскольку украинцы говорили на языке близком к языку «государственного» русского народа и занимали одну из важнейших сельскохозяйственных территорий империи, власти империи боялись украинского национального движения особенно сильно и подвергали преследованиям культурные мероприятия украинцев, в том числе образование, издательскую деятельность и даже их самоидентификацию как украинцев (а не малороссов)[204].

Хотя огромная доля переселенцев в Приморскую и Амурскую область в 1883–1917 годах происходила именно из украинских губерний (179 757 человек, или 67,5 % всех переселенцев в Приморской области, 81 571, или 43,4 % в Амурской области), а общая численность украинского населения на 1917 год, по оценкам достигала 147 400 (43,2 % населения) в Амурской области, 270 700 (48,2 %) в Приморской и 6200 (0,7 %) в Забайкальской, их этническая идентификация оставалась размытой благодаря официальной политике русификации, небольшому проценту городского населения среди украинцев и нехватке сельской интеллигенции, возглавившей национальное строительство на территории самой Украины. Самые ранние (с 1903 года) и долговечные украинские организации в Северной Азии находились в зоне отчуждения КВЖД. В 1907 году Константин Кондратович Андрущенко, Борис Иванович Воблый и три других студента Восточного института создали во Владивостоке Украинскую студенческую громаду, которая получила легальный статус. Громада, обычная форма украинской национальной самоорганизации во второй половине XIX века, устраивала театральные представления. Актер Юрий Кузьмич Глушко (Мова), приглашенный в качестве режиссера, стал одним из лидеров сообщества украинских интеллектуалов и артистов во Владивостоке. В 1909 году громада организовала во Владивостоке первый праздник в честь Тараса Григорьевича Шевченко, объединяющей фигуры украинского национального движения. Поскольку политическая деятельность подавлялась, ежегодные шевченковские праздники стали выражением украинского единства во всех частях Российской империи. Кроме того, громада распространяла тексты на украинском языке. Хотя в 1909 году организация была закрыта властями, культурная деятельность Глушко и других представителей украинской интеллигенции продолжилась[205].

Украинский клуб был создан в Благовещенске в 1910 году и получил легальный статус в 1911 году, но попытки создать легальные украинские организации в других точках региона провалились. Легальное существование Благовещенского и Харбинского клубов было в большой степени возможно благодаря покровительству вице-губернатора Амурской области Александра Гавриловича Чаплинского, помещика из Киевской губернии, а также управляющего КВЖД Дмитрия Леонидовича Хорвата, уроженца Украины. В 1909 году в Никольске-Уссурийском было создано просветительное общество Просвита. Подобно громадам, Просвиты создавались уже в XIX веке и занимались распространением украинского образования и культуры. Хотя Просвита в Никольске-Уссурийском не получила легального статуса как потенциально неблагонадежная, она, подобно другим организациям, продолжила действовать подпольно. В 1913 году Иван Леонтьевич Мостипан, телеграфный служащий и деятель украинского движения на Дальнем Востоке, заявил, что цель украинских организаций состоит в том, чтобы объединить всех украинцев, защитить их национальные права и добиться украинской автономии. Никольск-Уссурийская Просвита публиковала часть местной газеты «Понедельник» на украинском языке. Украинская культурная деятельность во всех частях Дальнего Востока продолжалась даже после начала Первой мировой войны, когда российское правительство вновь предприняло попытки подавить украинские национальные организации, опасаясь, что они встанут на сторону Германии и ее союзников[206].

В отличие от украинцев буряты имели больше возможностей для национальной самоорганизации. В отличие от многих других нововведений Первой русской революции свобода вероисповедания, введенная царским указом от 17 апреля 1905 года, отменена не была. Известный буддийский монах Агван Доржиев, Барадийн и Жамцарано всячески способствовали открытию новых монастырей (дацанов) и храмов (дуганов) как центров образования и национального единства в Забайкальской области и Иркутской губернии. В 1910 году они основали первое бурят-монгольское издательство в Петербурге. Кроме того, Доржиев, Барадийн, Жамцарано и Очиров начали обновленческое движение в буддизме, которое должно было приспособить религию к современной жизни. Доржиев использовал свой статус тибетского посланника для поддержки буддизма в Российской империи и в 1915 году сумел открыть буддийский храм даже в столице[207]. Вопрос буддизма усилил раскол между различными группами бурятской интеллигенции, поскольку Богданов и другие западники высказывались против использования религии в национальном строительстве. Но если свобода вероисповедания возросла, то столыпинские аграрные реформы привели к возобновлению землеустроительных работ к востоку от Байкала (приостановленных в 1904–1908 годах) и, соответственно, к возобновлению отчуждения земель коренных народов для нужд переселения, что привело к местным волнениям и многочисленным петициям недовольных бурят[208].

В то же время изменения, произошедшие в азиатской политике Российской империи после поражения в Русско-японской войне, позволили бурятской интеллигенции заняться политической деятельностью. В 1911 году во время Синьхайской революции в Цинской империи Монголия провозгласила независимость и создала теократическое государство под властью Восьмого Джебцзундамба-хутухты (Богдо-гэгэна), принявшего титул Богдо-хана. Хотя в 1912–1915 годах Российская империя поддерживала Монголию, ряд договоров между Россией, Монголией и Китайской республикой признал лишь автономию Внешней Монголии (а не независимость всей Монголии). Тем не менее Россия получила там экономические привилегии и нарастила свое военное присутствие, подрывая китайский суверенитет над Монголией. В Ургу в 1911 году командировали Григория Михайловича Семёнова, казака русско-бурятского происхождения, а также других казаков. В том же году Жамцарано был назначен советником правительства Богдо-хана. Другие буряты сотрудничали с правительством в Урге и участвовали в российском экономическом и торговом освоении Монголии вплоть до 1917 года. Эта деятельность открыла для бурятских интеллектуалов неограниченный доступ к литературе, написанной монгольским письмом, и возможность использовать его официально, тем самым облегчив как бурятское, так и общемонгольское национальное строительство[209].

Другие национальные меньшинства тоже занимались самоорганизацией. Во Владивостоке действовали общества грузин, латышей и другие национальные организации[210]. Местные еврейские и татарские общины объединились вокруг религиозных учреждений. При читинской синагоге была школа и ряд других еврейских учреждений. В то время как в империи евреи сталкивались с целым рядом ограничений и широко распространенным антисемитизмом, в зоне отчуждения КВЖД все обстояло иначе: ее экстерриториальный статус обеспечивал евреям немалый уровень свободы в создании религиозных и образовательных организаций. В Харбине было несколько синагог, школ и других еврейских учреждений[211]. В 1915 году существовало три легальных мусульманских общины в Забайкальской области, две в Амурской, две в Приморской и одна в Сахалинской. Католических приходов насчитывалось четыре – один в Амурской области, два в Забайкальской и один в Приморской. Другие зарегистрированные общины религиозных меньшинств включали в себя пять старообрядческих общин и две другие христианские(не православные и не католические) общины в Амурской области, а также одну старообрядческую общину в Забайкальской области (хотя число старообрядцев в Забайкалье было весьма значительным)[212].

Люди разного этнического происхождения, вероисповедания и политических взглядов принимали участие в деятельности кооперативов – это понятие включало в себя десятки самых различных ассоциаций на российском Дальнем Востоке, как и в других уголках империи. В отличие от профсоюзов кооперативы защищали экономические интересы своих участников при помощи совместной деятельности (взаимный кредит, взаимное страхование, организация производства и потребления), а не противостояния с работодателями и поэтому были приемлемы для правительства. Но подавление других форм самоорганизации превратило кооперативы в средоточие политической деятельности. Во Владивостоке социалисты принимали участие в потребительском обществе «Взаимопомощь» и в Рабочей артели. В Благовещенске они вступили в Общество взаимного страхования от огня. Шишлов, член нескольких благовещенских ассоциаций, принял в апреле 1908 года участие в Первом всероссийском съезде представителей кооперативных учреждений, состоявшемся в Москве. На этом и на двух последующих съездах, прошедших в Петербурге в 1912 году и в Киеве в 1913 году, было предложено стандартизировать кооперативное законодательство, но правительством этого сделано не было. Впрочем, непоследовательные законы и проволочки при регистрации не помешали дальнейшему росту кооперативного движения и лишь увеличили его оппозиционный настрой[213].

ЛЕВОЛИБЕРАЛЬНАЯ ОППОЗИЦИЯ В ДУМЕ, 1907–1916 ГОДЫ

Несмотря на соперничество политических партий на местах и фракционную борьбу в Думе, депутаты Забайкальской, Амурской и Приморской областей в Третьей и Четвертой думах, периодически называвшие себя депутатами Дальнего Востока или дальневосточниками, принадлежали к демократической оппозиции. Дума, так и не ставшая сколько-нибудь эффективной как законодательное учреждение, превратилась в координирующий орган оппозиции и сформулировала принципы реорганизации империи снизу вверх. Консолидации оппозиции, вначале леволиберальной, а со временем привлекшей в свой состав правоцентристских и умеренно правых депутатов (по крайней мере с точки зрения риторики), способствовали не только нежелание Государственного совета и Совета министров пойти даже на малейшие уступки законодателям-прогрессистам, но и подъем гражданского и прогрессистского национализма – идея того, что главным проводником перемен в обществе призвана стать российская гражданская нация. После неудачной попытки договориться с имперским правительством национальное оборончество Первой мировой войны стало оппозиционным. Сочетание оборонительного, гражданского и прогрессистского понимания российской имперской нации стало основой для последовательного проекта пересборки империи через самоорганизацию.

Забайкальская, Амурская и Приморская области отправили в Третью и Четвертую думы девять депутатов. Подобно другим депутатам от Северной Азии, никто из них не поддерживал правые группировки. Как указано выше, двое из них – Войлошников от Забайкальского казачьего войска и Чиликин от Амурской области в Третьей думе – были социал-демократами. Другие четверо – Таскин, вновь представлявший забайкальских казаков в Четвертой думе, Волков от неказачьего населения Забайкальской области[214] в Третьей и Четвертой думах, а также амурские казаки Николай Алексеевич Маньков и Иван Михайлович Гамов от Амурского и Уссурийского казачьих войск в Третьей и Четвертой думах соответственно – вступили в кадетскую фракцию. Остальные трое – Шило и Русанов, представлявшие Приморскую область соответственно в Третьей и Четвертой думах, а также Рыслев, представлявший Амурскую область в Четвертой думе, – вступили в умеренно левую фракцию трудовиков. Участие большинства из них в Первой русской революции и связанной с ней политической деятельности не помешало их избранию.

Происхождением эти девять депутатов отличались друг от друга. Волков, уроженец Вологды, окончил Московский сельскохозяйственный институт, прежде чем получить должность в Забайкальском казачьем войске. Войлошников родился в Забайкалье и окончил военно-фельдшерскую школу в Чите. Забайкальский казак Таскин учился на факультете естественных наук Петербургского университета, но был сослан обратно в Сибирь за политическую активность и впоследствии работал учителем в Забайкальской области. Гамов, окончивший учительские курсы, и Русанов, выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, тоже работали учителями. Чиликин, старообрядец родом из Рязанской губернии, и Рыслев, уроженец Забайкалья с белорусскими корнями, работали в Переселенческом управлении. Шило, родом из Полтавской губернии, работал в сельском хозяйстве, на железнодорожном строительстве и, позднее, в мясной торговле. Маньков, отслужив в казачьем войске, тоже работал в сельском хозяйстве. Шило и Маньков имели только начальное образование, но это не помешало их работе на выборных должностях в деревне[215].

Хотя партийная принадлежность порой не позволяла дальневосточным депутатам поддерживать предложения своих оппонентов – в частности, социал-демократы особенно враждебно относились к любым инициативам правительства, – все они принимали участие в разработке прогрессивного законодательства в Третьей и Четвертой думах. Все они участвовали во внесении многочисленных законодательных предположений, связанных с гражданскими свободами, народным представительством, децентрализацией, национальным самоопределением, благосостоянием и социальной справедливостью, которые передавались в думские комиссии. Поскольку социал-демократы относились к Государственной думе амбивалентно, большинство прогрессивных инициатив и законопроектов исходили от кадетов. Но дальневосточные социалисты тоже были сравнительно умеренными. Подобно многим другим политикам Северной Азии, Чиликин ставил интересы региона выше партийной программы и поддерживал правительственный проект Амурской железной дороги, что привело к конфликту с благовещенской социал-демократической организацией и его выходу из партии[216]. Войлошников остался в партии, но тоже принял участие в конструктивной законодательной деятельности и работал в составе нескольких думских комиссий. Он выступал за расширение самоуправления и защищал права бурят-монголов и других коренных народов. В то же время Войлошников использовал Думу в качестве политической трибуны, грозя правым депутатам новой революцией и призывая к созыву Учредительного собрания путем всеобщих выборов[217].

Вопрос о сословном делении общества вызвал немало дискуссий. Большинство либеральных и социалистических депутатов выступали за отмену привилегий дворянства и ограничений, наложенных на крестьян и казаков, считая отмену сословий важнейшим шагом к равенству гражданских прав. Но казачья парламентская группа действовала в интересах своего сословия. Войлошников и Маньков защищали особые права землепользования и другие привилегии забайкальских, амурских и уссурийских казаков. Крестьянин Шило поставил свою подпись под предложением об изменении крестьянского налогообложения. Вместе с Маньковым он выступал за предоставление наделов безземельным и малоземельным крестьянам[218]. Интересы крестьян и казаков на Дальнем Востоке переплетались. В отличие от большинства других казачьих войск забайкальские, амурские и уссурийские казаки, исторически включавшие в себя немало крестьян, сохранили тесные связи с остальным сельским населением. Хотя российский Дальний Восток не знал ни земельного голода, характерного для центральной и юго-западной части Европейской России, ни наследия крепостного права, рост числа переселенцев приводил к конфликтам на почве землепользования. Весьма острым оставался вопрос общинной и частной собственности на землю. Общинная собственность была редкостью в Северной Азии, а частная, тоже практически не существовавшая, противоречила социалистическим взглядам многих политиков, выступавших против введения частной собственности на землю к востоку от Урала[219].

Все депутаты от Дальнего Востока отстаивали в Третьей думе права женщин. Они подписали предложение о предоставлении женщинам права быть присяжными поверенными. Шило и Маньков выступили за предоставление женщинам избирательных прав и за развитие женского образования[220]. Хотя с 1906 года и кадеты выступали за предоставление избирательных прав женщинам, вопрос всеобщего избирательного права в Третьей думе поднимали в основном левые; Войлошников, Чиликин и Шило были сторонниками всеобщего избирательного права на выборах в Думу. Вопрос избирательных прав женщин был частью более широкой дискуссии о представительном правлении и административной децентрализации. Волков и Маньков поддержали предположение об изменении реакционного Городового положения 1892 года. Войлошников, Чиликин, Шило и Маньков подписали предположение о реорганизации органов местного самоуправления на основе всеобщего избирательного права[221].

Будучи членами Сибирской парламентской группы, все депутаты от Северной Азии поддерживали лозунг сибирских областников о введении земского самоуправления в Сибири[222]. Действительно, имперские окраины были еще в большей степени обделены самоуправлением, чем Европейская Россия. Представители различных регионов поддерживали друг друга в Думе. Владимир Александрович Виноградов, представлявший в Третьей и Четвертой думах Астраханскую губернию, и другие кадеты подписали законопроект о введении земства в Сибири (поддержанный всеми дальневосточными депутатами), а отдельные депутаты от Северной Азии выступали в поддержку введения земства в Архангельской губернии, в Области войска Донского и в Оренбургской губернии[223].

Кроме того, дальневосточные депутаты выступали за рост благосостояния населения и социальную справедливость. Хотя многим вопросам трудового законодательства в Думе хода не давали, оппозиция поднимала вопрос о социальном страховании. Кроме того, Войлошников, Шило и Маньков открыто выступали за свободу стачек и требовали выплат семьям жертв Ленского расстрела. Волков, Чиликин, Шило, Войлошников и Маньков поддерживали распространение начального и среднего образования, а также облегчение доступа к высшему образованию и медицинскому обслуживанию[224].

Несмотря на усилия оппозиции, Третья дума добилась очень ограниченных успехов в проведении прогрессивного законодательства. Хотя закон о введении земства в Астраханской, Оренбургской и Ставропольской губерниях получил высочайшее утверждение, Государственный совет в 1912 отверг предложенный в 1908 году законопроект о введении в Сибири земства. Верхняя палата также отвергла или проигнорировала законопроекты о расширении свободы вероисповедания и всеобщего образования. Были сделаны лишь небольшие уступки леволиберальной оппозиции, например, принят закон о страховании рабочих от несчастных случаев. Более радикальные демократические предложения – всеобщее избирательное право на выборах в Государственную думу, отмена ограничений, налагаемых на евреев, свобода стачек и отмена смертной казни – не прошли думские комиссии, в которых доминировали правоцентристские и правые депутаты[225].

Успехи Четвертой думы были еще более ограниченными. Она провела лишь две полноценные сессии. Ее дальнейшей деятельности помешали политический кризис лета – осени 1914 года, связанный с всеобщей июльской стачкой в Петербурге[226] и началом Первой мировой войны. В ходе первых двух сессий кадеты продолжали свою стратегию подачи прогрессивных законопроектов, несмотря на почти полное отсутствие шансов их прохождения. Волков и Таскин поддержали кадетский пакет законопроектов о гражданских свободах. Русанов выступил за ставшие гораздо более прогрессивными кадетские инициативы о правах женщин. Кроме того, дальневосточные депутаты продолжали отстаивать права меньшинств. Волков, Гамов и Рыслев выступили за всеобщее избирательное право при избрании Государственной думы. Из всех этих законопроектов высочайшее утверждение в 1913 году получил лишь один – закон, позволявший женщинам преподавать на женских сельскохозяйственных курсах. Предложения ввести преподавание на бурятском языке в Иркутской учительской семинарии, реформировать правила выборов в земские и городские органы, а также ввести самоуправление в казачьих войсках так и не были приняты[227].

Перед лицом неэффективности Думы оппозиция решила переменить стратегию; произошло сближение социалистов и либералов во всех концах империи. В дискуссиях о внепарламентской демократии вновь вспомнили о союзном движении Первой русской революции. В 1913 году Русанов сопровождал лидера кадетов Федора Измайловича Родичева во время его визита во Владивосток и Никольск-Уссурийский в ходе кампании в поддержку профсоюзов[228]. Как и во время Русско-японской войны, так и в Первую мировую либералы и социалисты видели источником военных неудач империи несовершенство ее политической системы. Первоначальная вспышка патриотизма и надежда кадетов на единение правительства и народа в войне[229] уступили место разочарованию, которое стало еще сильнее из-за задержки с созывом думской сессии. Либералы призывали восстановить общественные организации для нужд фронта. Земские и городские союзы были восстановлены в 1914 году и координировали свои усилия с военно-промышленными комитетами, объединявшими в 1915–1917 годах фабрикантов, рабочих и интеллигентов. Отступление в Галиции (Западная Украина) летом 1915 года стало поворотным моментом. После этого гражданские организации все чаще выходили за рамки военных усилий и озвучивали политические требования, призывая к созданию правительства народного доверия. Георгий Евгеньевич Львов, стоявший во главе созданного в 1915 году Объединенного комитета Земского союза и Союза городов (Земгора), считал Думу посредницей между самоорганизованным обществом и правительством[230].

Львов пропагандировал в Российской империи национальное союзное движение и рассказывал о его успехах общественности из стран-союзниц по Антанте:

Мужчины и женщины, движимые заботой об интересах общества, вступили в [Земский] союз и участвуют в его работе. Сила нации, организованная таким образом, достигла многого в том, с чем правительство неспособно было справиться. Неоднократно было доказано, что нация, которая участвует в великом национальном деле, показывает свою огромную скрытую силу, а деятельность правительственной машины не соответствует живой силе страны[231].

Идея того, что деятельность в помощь фронту подкрепит политические требования либеральных сил, летом – осенью 1915 года воплотилась в формировании Прогрессивного блока либералов и умеренных националистов в Думе и Государственном совете. Блок выдвинул программу гражданского и прогрессивного имперского «внутреннего мира» без деления на народы и классы. Средствами обеспечиния мира виделись политическая и религиозная амнистия; свобода вероисповедания; автономия Царства Польского; реформа законодательства в отношении Финляндии; защита прав поляков и евреев; восстановление прессы на украинском языке; воссоздание профсоюзов; восстановление рабочей прессы; введение волостного земства; либерализация Земского положения 1890 года и Городового положения 1892 года; введение земства в Сибири, на Кавказе и на других окраинах государства; принятие единого законодательства о кооперативах; улучшение условий жизни почтово-телеграфных служащих; принятие законов о земских и городских съездах и союзах; наконец, формирование министерства народного доверия в сотрудничестве с Думой. Более половины из 442 депутатов Государственной думы, а также многие члены Государственного совета вступили в блок, призывая правительство доверять самоорганизации общества. Программа национального согласия не сумела предотвратить стачки осенью 1915 года. Социалисты указывали на то, что рабочие не допускаются к участию в дискуссиях земских и городских представителей, и призывали включить в программу требование об избрании Учредительного собрания. Правительство со своей стороны тоже не сделало ни одной уступки, тем самым ослабив Прогрессивный блок. Раскол кадетской партии стал еще одним ударом по идее национальной солидарности. Левые кадеты, в первую очередь представлявшие различные губернии и окраины империи, выступили против Павла Николаевича Милюкова, призвав к сотрудничеству с социал-демократами и трудовиками и использованию тактики ультиматумов в отношениях с правительством. Милюков и другие правые кадеты опасались, что подобная тактика приведет к роспуску парламента и стихийным беспорядкам[232].

Состоявшиеся весной 1916 года съезды земских и городских союзов поддержали тактику давления. Кадет Николай Иванович Астров и другие лидеры городского движения призывали к более тесному сотрудничеству с союзным движением в целом. Александр Иванович Коновалов, товарищ председателя Центрального военно-промышленного комитета, поддержал идею ответственного правительства. В союзе с левым кадетом Николаем Виссарионовичем Некрасовым, предложившим создать союзы кооперативов, Коновалов отстаивал идею всероссийского союза рабочих, который будет «как бы советом рабочих депутатов», – и отметил возрождение рабочих организаций при военно-промышленных комитетах. Астров и другие предлагали создать координирующий орган, «штаб общественных сил всей России», называя его между собой «Союзом союзов», как в Первую русскую революцию. Ожидалось, что кооперативы, способствуя самоорганизации крестьянства, станут играть «не только экономическую, но и воспитательно-политическую» роль. План в целом предусматривал объединение Союза городов, Земского союза, военно-промышленных комитетов, Крестьянского союза, Рабочего союза, Кооперативного союза, Торгового союза и национальных организаций меньшинств с целью самоорганизации российской имперской нации во имя победы и «внутреннего обновления»[233].

Национальное союзное движение пользовалось широкой поддержкой от левых до правоцентристов. Делая упор на создание региональных ассоциаций, оно было популярно как среди либералов и социалистов Северной Азии, так и среди сибирских областников. В съезде городов Восточной Сибири, прошедшем в Иркутске с 14 по 19 апреля 1916 года вопреки государственному запрету на собрания, приняли участие левые кадеты, эсеры, эсдеки, сибирские областники и прогрессисты (небольшая либеральная думская партия), обсудившие создание коалиционного регионального союза городов. Шишлов, представлявший Благовещенск, говорил о демократических городских выборах после войны. Съезд принял резолюции о помощи фронту, о введении земства в Сибири и о формировании региональной организации городов Восточной Сибири. Резолюция о помощи фронту призывала к уничтожению всех условий, препятствовавших развитию самодеятельности. Другие резолюции требовали, чтобы городское и земское самоуправление, включая сибирское земство, опирались на широкое избирательное право, соответствующее демократическому составу сибирского населения. Кроме того, съезд выступал за формирование единого координирующего органа городских, земских, военно-промышленных, кооперативных и торговых организаций[234].

Дальневосточные депутаты тоже принимали активное участие в движении. Волков сменил Коновалова на посту товарища председателя Центрального военно-промышленного комитета. Русанов развивал самоорганизацию в Приморской области и учредил Сибирское общество для подачи помощи больным и раненым воинам[235]. Социалисты Северной Азии, многие из которых поддерживали оборончество (особенно эсеры), а также политические ссыльные стали после 1914 года играть исключительно активную роль в кооперативном движении. Иван Адрианович Пятидесятников и другие сибирские эсдеки считали кооперативы единственным возможным инструментом объединения народа и призывали к их распространению в сельской местности. Кооперативная пресса предоставила социалистам легальную платформу для высказывания своих идей: Михаил Васильевич Фрунзе, Евгений Александрович Преображений и другие видные социал-демократы работали в кооперативных газетах к востоку от Байкала. Забайкальский союз кооперативов, образованный в 1914 году и легализованный в 1916 году, публиковал русско-бурятский журнал «Кооперативное слово». Объединяясь в рамках регионов, кооперативные организации формировали неофициальную систему самоуправления, охватывавшую всю империю. Войлошников, возглавлявший правление Забайкальского союза кооперативов, использовал организацию в качестве политической платформы для критики государственной опеки. Движение продолжало расти, невзирая на отсутствие единой юридической базы. По официальным оценкам, на 1 января 1916 года в России (за вычетом Финляндии) насчитывалось 38 тысяч кооперативов, в том числе 15 тысяч кредитных, 12 тысяч потребительских и 10 тысяч сельскохозяйственных обществ. В движении принимали участие десятки миллионов человек. В 1916 году потребительские кооперативы обслуживали 88 % населения Забайкальской области и организовывали импорт через Союз сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт». 1 января 1917 года Московский народный банк, главное кредитное учреждение российских кооперативов, открыл филиал в Чите. Войлошников, указывая на необходимость распространения среди масс кооперативной идеи, отмечал успехи кооперативов по преодолению нехватки продовольствия[236].

Впрочем, союзное движение не было лишено противоречий. Хотя многие либералы поддерживали всеобщее голосование, модель союзов подразумевала, что представительство рабочих и крестьян будет осуществляться через их соответствующие союзы и, отчасти, через союз кооперативов. При этом представители торговли и промышленности контролировали не только свои союзы, но и земские и городские органы империи, в которых они были лучше представлены из-за имущественного ценза на выборах в самоуправления. Если даже исходить из того, что союзы адекватно представляли бы интересы своих членов, предлагаемая корпоративная демократия была бы похожа на имперскую систему сословий, в которой крестьяне, купцы и этнические меньшинства принадлежали к разным группам[237]. Несмотря на эти противоречия, движение союзов соединило жителей российского Дальнего Востока с самым масштабным из когда-либо существовавших в империи проектов самоорганизации населения и еще больше размыло и без того слабые партийные различия, к концу 1917 года объединив либералов и социалистов в рамках широкого демократического движения.

СИБИРСКИЙ И ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫЙ РЕГИОНАЛИЗМ, 1907–1916 ГОДЫ

Дебаты в местных организациях, в прессе и в Государственной думе продемонстрировали, что, несмотря на популярность национального строительства в рамках империи, региональные интересы сохранили свою важность. Хотя сторонниками сибирского областничества как последовательной идеологии была лишь небольшая группа интеллектуалов, активных главным образом в Томске и Иркутске, круг политиков, которые апеллировали к сибирскому единству (в том числе и в терминах колониальных отношений Сибири с Европейской Россией), указывали на особые интересы Северной Азии и на особенности сибирской экономики и населения, хотя при этом могли и не относить себя к сибирским областникам, был куда более широк. Более того, забайкальские, амурские и приморские депутаты и активисты последовательно выражали партикуляристские интересы Дальнего Востока, пусть и не противоречащие интересам Северной Азии в целом.

Дальневосточные депутаты Государственной думы ставили свои региональные интересы выше партийных различий. Хотя забайкальские депутаты практически не приняли участия в дебатах Второй думы, они выступили в поддержку планов децентрализации через Сибирскую группу прогрессивных депутатов. Эта парламентская группа, объединившая депутатов от Северной и Центральной Азии, должна была защищать интересы региона, преодолевая партийные противоречия. Сибирские депутаты, выступая против левого и правого радикализма, были частью прогрессивистского большинства Второй думы, которое надеялось на конструктивную законодательную деятельность. Сборник-журнал «Сибирские вопросы», издателем которого был видный сибирский областник Петр Михайлович Головачёв, стал органом Сибирской парламентской группы и публиковал различные мнения сибирских политиков. Сам Головачёв подчеркивал неприменимость программ эсдеков и эсеров в сельскохозяйственной и бесклассовой Сибири. По словам Головачёва, большинство сибирских крестьян поддерживало монархическую форму правления и не могло присоединиться к республиканской платформе. Кроме того, будучи по натуре индивидуалистами, они были настроены против коллективизации[238].

Хотя единого мнения о предпочтительной форме правления среди сибирских политиков не было, они критично отнеслись к избирательному закону 1907 года, сократившему число депутатов от Северной Азии и ликвидировавшему отдельное представительство для инородцев в Думе. Головачёв и другие областники вновь выдвинули идею Сибирской областной думы или нескольких меньших по размеру дум, обладающих административными и экономическими полномочиями в соответствии с проектом Попова. Пока такой парламент сформирован не был, Сибирская группа прогрессивных депутатов заявляла, что сама представляет различные части Сибири, объединяя депутатов Государственной думы и частных лиц. Лозунг создания сибирского парламента вписывался в леволиберальную модель имперской самоорганизации и не противоречил государственническому национализму. Хотя Головачёв признавал право коренных народов на самосохранение, он подчеркивал, что Сибирь – русская, а не инородческая и, следовательно, не может быть отделена от империи. Самоуправление позволило бы сибирским жителям начать ценить свою гражданственность и помешало бы Цинской империи или Японии аннексировать Северную Азию[239].

Конфликт радикальных ссыльных с сибирскими областниками, последовавший за Первой русской революцией, наглядно продемонстрировал, что для интеллигенции Северной Азии, оставшейся жить в регионе, понимание региональных интересов и приверженность им были весьма важны. Революция 1905–1907 годов, безусловно, привела к возрождению сибирского областничества, и у него нашлось много новых сторонников[240], хотя многие из них и исходили скорее из прагматичных интересов, чем из сибирского патриотизма, который отстаивали Николай Михайлович Ядринцев и Потанин[241]. Подобно Головачёву, большинство сибирских областников не поддерживали ни эсеровский план социализации земли и промышленности, то есть передачи их в общинную собственность с равным доступом[242], ни социальную революцию с диктатурой пролетариата, которую социал-демократы выдвинули в 1903 году как «программу-максимум» и к которой присоединились некоторые другие радикалы[243]. В 1903 году сам Потанин осудил партийную политику с ее узкими интересами. Приписав ее новоприбывшим, он заявлял, что Сибирь объединена общими интересами[244].

В ответ на это социал-демократы обвинили сибирских областников в размывании классовых различий, но областники оказались устойчивы к критике. Более того, некоторые видные представители североазиатской интеллигенции, вступившие в ряды сибирских областников, перешли к ним от социал-демократов. Примером может служить бурят Ринчино, который в 1914 году подверг резкой критике догматичных социал-демократов за отказ считать Сибирь колонией и за неспособность признать, что интересы Сибири отличаются от интересов Европейской России. При этом Ринчино оставался социалистом – он подтвердил свою поддержку делу трудящихся (рабочих и крестьян). Он считал отсутствие в Сибири помещичьего класса и обширные масштабы кооперативного движения предпосылками будущего демократического развития Сибири, чему помогло бы введение системы земского самоуправления. Хотя Ринчино критиковал действия Переселенческого управления, которые он считал разрушительными для интересов коренных жителей и старожилов, он не возражал против «рационального переселения». Ринчино выступал за укрепление экономической автономии Сибири путем коммерческой эксплуатации Северного морского пути и интеграции региона в тихоокеанскую торговлю, но соглашался с Головачёвым, что без России Сибирь будет поглощена Китаем или Японией, тем самым не выходя за рамки парадигмы государственно-оборонческого имперского национализма[245].

В Третьей и Четвертой думах Сибирская парламентская группа продолжала выступать в роли сибирского «предпарламента», объединявшего депутатов, выбранных в Думу, и других представителей североазиатской интеллигенции. Она обсуждала вопросы, связанные с самоуправлением, сибирскими путями сообщения, беспошлинной торговлей и переселенцами. Кроме того, Сибирская парламентская группа вела кампанию за введение в Сибири земств и за лучшее представительство в Думе сибирского населения, в том числе и инородцев[246].

Дальневосточные депутаты не только вступили в эту группу, но и участвовали в ее руководстве. Волков был председателем Сибирской парламентской группы в Третьей и Четвертой думах, а Русанов – ее секретарем в Четвертой думе. В парламентских дискуссиях дальневосточные депутаты использовали антиколониальную риторику сибирских областников. Выступая по поводу нераспространения на Сибирь судебной реформы, Шило заметил, что прогрессивные изменения в империи никогда на нее не распространяются, «как будто сибирское население не признается российскими гражданами»[247]. Волков провел параллель между нераспространением на Сибирь реформ социального страхования и отсутствием внимания к Сибири в прошлом[248]. Критикуя переселенческую политику, недостаточный уровень самоорганизации и желание правительства ввести в Сибири крупное землевладение, Рыслев подчеркивал, что Сибирь по-прежнему «подчинена Европейской России»[249]. Чиликин говорил, что день, когда в Сибири наконец введут земство, станет днем, «когда Европейская Россия, очевидно, перестанет смотреть на Сибирь как на отмороженную окраину, она будет считать ее живой и неотделимой частью»[250].

В 1912 году, объясняя необходимость введения земства в Сибири, Волков подчеркивал, что без земств власти не смогут удовлетворить растущие культурные и хозяйственные потребности населения, указывал на поддержку этой идеи в сибирской прессе и среди сибирских активистов и описывал кризисные явления во всех сферах сибирской жизни – в народном образовании, агрономии, продовольственном снабжении, медицине, ветеринарии, путях сообщения и налогообложении[251]. Хотя Государственный совет отверг законопроект о введении земского самоуправления в Сибири, дискуссии продолжились. Русанов подчеркивал, что «широкая самодеятельность сибирского населения и народное образование – залог будущего развития Сибири и Дальнего Востока»[252]. Депутаты от Северной Азии критиковали то, как проходит переселение в Сибирь, особенно отмечая ужасные условия перевозки и нехватку инфраструктуры. Гамов возражал против выделения дальневосточным казакам неподходящих земель, склонных к затоплению[253]. Поскольку правительство считало переселение в Северную Азию средством преодоления сельскохозяйственного кризиса в Европейской России и обеспечения стратегических интересов России, ряд соответствующих законов, в том числе закон о финансовой поддержке переселенцев, получил высочайшее утверждение[254].

Несмотря на общие интересы всей Северной Азии, Сибирь и Дальний Восток все чаще воспринимались как отдельные регионы. Когда в 1908 году, вскоре после Русско-японской войны, Потанин утверждал, что Сибирь «предназначена играть роль буфера между Европейской Россией и Японией», он все еще имел в виду всю Северную Азию, нуждающуюся, по его мнению, в освободительных реформах для повышения обороноспособности. Но он признавал, что «Дальний восток Сибири», аванпост, защищающий ее от Японии, нуждается в еще большей свободе[255]. Дифференциация подходов к Сибири и Дальнему Востоку обозначилась в ходе дебатов в Третьей и Четвертой думах.

Темой, сблизившей дальневосточных депутатов, стала Амурская железная дорога. Обсуждение правительственного законопроекта о ее постройке продемонстрировало единство «дальневосточников», как называл себя и других выходцев из региона Шило[256], или, словами Волкова, представителей «дальневосточной окраины», состоящей из Забайкальской, Амурской и Приморской областей. Волков утверждал, что Амурская железная дорога призвана стать главной транспортной артерией региона, объединяющей различные его части[257]. Голоса парламентской оппозиции разделились. Многие либералы и социалисты проголосовали против правительственного проекта. Лидеры кадетов подчеркивали, что край не готов для массового заселения и проект станет ненужной тратой денег, а важность российского Дальнего Востока называли преувеличенной. Но группа дальневосточных депутатов показала свою сплоченность. Волков, Чиликин, Шило и Маньков поддержали проект. Даже более радикальный Войлошников воздержался при голосовании вместо того, чтобы выступить против. Проект прошел Государственную думу благодаря поддержке правоцентристского и правого большинства, но Столыпину пришлось защищать его в Государственном совете от противников Амурской дороги во главе с Витте. Благодаря Столыпину, который доказывал важность железной дороги для удержания региона под властью России и отвергал альтернативный проект строительства новых веток КВЖД, закон был принят. Для дальневосточных депутатов Амурская железная дорога была частью более обширного проекта по расширению инфраструктуры региона. Волков, Чиликин и Шило уделяли особое внимание другим вопросам транспорта, в частности строительству и эксплуатации Амурской колесной дороги и других дорог, а также навигации по Амуру и вдоль Тихоокеанского побережья[258].

Депутаты-неказаки Волков, Чиликин, Шило, Русанов и Рыслев особенно часто апеллировали как к региону в целом (Дальнему Востоку или Приамурью), так и к его составным частям (Приморью и Забайкалью). Они помещали регион в макрорегиональный контекст Восточной Азии, подчеркивали особенности его истории и резко критиковали те политические шаги правительства, которые противоречили интересам региона. Японо-китайская (1894–1895 гг.) и Тройственная интервенция (1895 г.), Боксёрское (Ихэтуаньское) восстание (1899–1901 гг.) и китайский погром в Благовещенске в 1900 году во многом сформировали Дальний Восток как новый регион империи. Шило указывал на урон, который эти события нанесли местному населению, но вместе с тем связывал это население с русским народом в целом: «Конечно, русский народ никогда не предполагал, что ему придется на маньчжурских полях приносить себя в жертву за грехи безобразных лесных предприятий на Ялу»[259].

Враждебное окружение региона в Восточной Азии тревожило и пугало дальневосточников, но, в отличие от многих чиновников и правых, они не поддерживали тезиса о «желтой опасности» и открыто обсуждали последствия непродуманной российской политики в Азии. Как и некоторые региональные чиновники до них, дальневосточные депутаты считали, что власти пренебрегли Приамурьем, уделив особое внимание Маньчжурии. Чиликин заявлял, что на Дальнем Востоке существуют две государственные политики, маньчжурская и приамурская, и первая вредит второй[260]. Он был особенно эмоционален, рассуждая о решении провести Транссибирскую магистраль через Маньчжурию в 1895 году с отказом от планировавшейся прежде Амурской железной дороги:

Я напомню, что решение строить железную дорогу через Маньчжурию возникло в тот самый памятный год, когда был затоптан нежный росток «беспочвенных» мечтаний русского общества о народном представительстве. Как бы в противовес этим мечтаниям о народном представительстве, тогда возникли мечтания иного порядка: о теплых, незамерзающих берегах Желтого моря, о новых городах у этих берегов, о концессиях, задрапированных в тогу провиденциального значения России для желтой расы. Я не буду отнимать вашего времени, останавливаться на этой авантюре, на ее печальных последствиях, к которым она привела; скажу только, что благодаря этому предприятию ‹…› Амурская область, бывшая в 1895 г. накануне постройки через нее железнодорожного пути, осталась в прежнем положении – оторванной и заброшенной. Кроме того, как первое последствие этой постройки Восточно-Китайской железной дороги на Амуре произошли известные всем печальной памяти события 1900 г. В этом году впервые Амур – эта в переводе с инородческого – река «Доброго мира» – окрасилась кровью соседнего нам народа-труженика. И с тех пор около этой крови в Приамурье создалась неуверенность в будущем края. Нарушены были мирные добрососедские отношения с Китаем по вине тех творцов маньчжурской авантюры, которые не знали Приамурья и не интересовались им[261].

Чиликин призывал ради интересов российского Дальнего Востока и его будущего отказаться от прежней дальневосточной политики, от «так называемых интересов в Северной Маньчжурии», которые были зафиксированы в российско-японском соглашении 1907 года[262]. Волков поддерживал эту точку зрения и утверждал, что строительство КВЖД и Русско-японская война стали катастрофой для «нашего Дальнего Востока», для народного благополучия и экономической ситуации всего региона в целом. Кроме того, он подчеркивал, что огромные инвестиции в «Квантунские порты», Порт-Артур и Дальний, были сделаны за счет Владивостока и российского Дальнего Востока[263].

Впрочем, российские предприниматели, действовавшие в Северной Маньчжурии, не соглашались с исключением зоны отчуждения КВЖД из Дальневосточного региона империи. Харбинский биржевой комитет, к примеру, писал Унтербергеру, что экономические интересы Северной Маньчжурии не противоречат интересам «российской дальневосточной окраины». Называя «русскую колонию» в Северной Маньчжурии «сторожевым постом Российской империи и буфером между Китаем и Россией», они подчеркивали важную роль, которую она играет в политическом и экономическом положении России на Дальнем Востоке[264].

Хотя депутаты-дальневосточники, казалось, не поддерживали официальный расизм «желтой угрозы», у них не было единого мнения относительного «желтого труда». Волков отмечал, что запрет привлекать китайских и корейских рабочих к строительству Амурской железной дороги должен основываться на подданстве, а не на расе: работа должна была быть доступна российским подданным любого происхождения. Обсуждая вопрос об ограничении числа иностранных матросов на русских кораблях на Тихом океане, Шило предложил повысить минимальную долю русских матросов до 75 %, чтобы избежать риска захвата корабля в случае войны и чтобы ограничить использование дешевой китайской и корейской рабочей силы в ущерб интересам русских рабочих. Но когда ограничения на процент иностранных матросов получили высочайшее утверждение, Русанов заявлял, что корейские и китайские матросы необходимы для каботажа, поскольку живущие на Дальнем Востоке русские и украинцы в большинстве своем для этой работы не подходят, и убеждал отложить применение этих ограничений на практике[265].

Другим дискуссионным вопросом, особенно важным для Забайкальской области, были связи региона с автономной Внешней Монголией. Таскин критиковал российскую поддержку медицинского обслуживания в Монголии, в то время как с ним были проблемы в Забайкалье. Волков, однако, поддерживал существующие связи и призывал к дальнейшей экономической экспансии, желая провести в Монголию железную дорогу, чтобы избежать роста в ней китайского влияния[266]. Таким образом, Волков выступал против российского империализма в Маньчжурии, но поддерживал экспансию в Монголии, тем самым показывая, что связь региона с политикой во Внутренней и Восточной Азии была не только оборонительной.

Обозначив принадлежность российского Дальнего Востока к Восточноазиатскому и Тихоокеанскому макрорегионам, Волков, Шило, Чиликин, Русанов и Рыслев апеллировали к опыту Японии, Китая и США. Шило подчеркивал несостоятельность российской политической системы и дальневосточной политики в контексте соперничества России с Японией. Он считал, что японцам удалось сделать новые корейские порты привлекательными для международной торговли в первую очередь благодаря японской конституции[267]. Волков утверждал, что Россия, несмотря на активность своего населения, на Дальнем Востоке отстает от Японской империи, быстро догоняющей европейские государства на пути прогресса, а также от Китайской республики, которая «пробудилась» к новой жизни. Русанов отмечал, что отсталость российского Дальнего Востока выгодна Японии, и рассказывал, насколько внимательна японская пресса ко всему, что происходит в регионе. Рыслев восхищался американским подходом к переселенческой колонизации, основанным на «свободном почине человека», и противопоставлял его крайне сложной системе, основанной «на принципах правительственной опеки над переселенцами» в Российской империи[268]. Депутаты опирались в своих выступлениях на новости из Восточной Азии и обращались за помощью к специалистам из Восточного института. Например, в 1916 году Русанов попросил помощи Аполлинария Васильевича Рудакова в переводе японских газет, знакомство с которыми было ему необходимо для изучения рыболовства на Дальнем Востоке[269].

Несмотря на противоречивое отношение к таким трансграничным явлениям, как китайская и корейская иммиграция, контрабанда спиртного на российский Дальний Восток (вопрос, ставший особенно острым после введения сухого закона в 1914 году) и шпионаж со стороны иностранных государств[270], дальневосточные депутаты, чиновники и местные организации были сторонниками беспошлинной торговли на Дальнем Востоке, апеллируя к интересам переселенцев. Режим порто-франко был впервые отменен в 1900 году. Хотя в 1904 году он был возобновлен в связи с войной, Третья дума обсуждала вопрос его окончательной отмены. Дискуссии о порто-франко и об Амурской железной дороге способствовали становлению нового имперского региона. После окончания Русско-японской войны звучали призывы сохранить режим порто-франко. Например, сельский сход деревни Новокиевка Амурской области выступал против инициативы Московского биржевого общества вновь ввести пошлины и подчеркивал, что в регионе проблемы с транспортом и крестьяне всецело зависят от иностранных товаров[271].

Городской голова Хабаровска Иннокентий Иванович Еремеев изложил важность беспошлинной торговли как для жителей Дальнего Востока, так и для империи в целом, пользуясь терминами, общими для сибирских областников:

Мы все здесь глубоко убеждены, что далекая окраина в жизни нашего отечества должна будет играть весьма важную роль как единственный путь к тому мировому центру, каковым обещает быть Тихий океан. Мы верим, что природные богатства края послужат большим подспорьем для коренного населения России в земельном, промышленном, финансовом и политическом отношениях. Как бы ни был разрешен аграрный вопрос центральной России, необходимо иметь, как вообще в Сибири, так в частности и в слабозаселенном Приамурье крупное и незаменимое подспорье для восприятия отлива быстрого прироста населения. ‹…› История колоний всех государств показывает, что наплыв населения создается не одними только казенными ассигнованиями, а и путем житейских льгот, которые облегчают и удешевляют жизнь. Главная из этих льгот есть свободная торговля. Эта льгота привлечет сюда как сельскохозяйственное, так и промышленное население и даст возможность прибывшим сюда русским труженикам без больших затрат обосноваться и создать здесь промышленность и военную мощь, необходимую в виду особенного стратегического значения края[272].

Благовещенский городской голова Иосиф Дмитриевич Прищепенко подписал аналогичный призыв Благовещенской городской думы с просьбой отсрочить отмену режима порто-франко во имя благосостояния общества, экономического развития и поддержания конкурентных позиций Приамурья относительно Маньчжурии, Кореи и Северного Китая, пользующихся преимуществами беспошлинной торговли. Он также подчеркнул, что дальневосточный рынок столь невелик, что введение таможенных пошлин ничего не даст государству и принесет очень мало выгоды русским промышленникам, выступающим за тарифы, зато нанесет вред «русскому делу на Дальнем Востоке»[273].

Выступая в защиту порто-франко, Волков подчеркивал, что таможенный режим не только убьет конкуренцию, но еще и приведет к бюрократическим проволочкам, окажется затратным, будет способствовать развитию контрабанды и препятствовать восстановлению экономики. Оспаривая протекционистские аргументы Министерства финансов и промышленников из Европейской России, Волков утверждал, что приток иностранного капитала защитит Дальний Восток от Японии, а введение таможенных пошлин усилит японцев, которые откроют склады на своей территории, в Корее или Маньчжурии. Шило указывал на низкое качество российских товаров и призывал улучшить его, вместо того чтобы поддерживать запреты, идущие во вред дальневосточному населению. Чиликин предупреждал, что таможенные пошлины угрожают китайским купцам (чей бизнес и так опирался на дорогие кредиты), а китайские купцы играют важнейшую роль в продаже российских товаров в Корее и Маньчжурии. Он указывал на экономические границы российского Дальнего Востока, заявляя, что узкая полоса между Байкалом и Монголией – самое удобное и недорогое место для размещения таможни[274].

В регионе были и сторонники введения таможни. Подобно другим оппонентам беспошлинной торговли, Спиридон Дионисьевич Меркулов желал снижения роли китайцев в экономике российского Дальнего Востока. Вскоре после Русско-японской войны С. Д. Меркулов утверждал, что, если государство желает поощрять русскую колонизацию, чтобы укрепить позиции России в регионе, оно должно заменить китайских рабочих русскими и положить конец оттоку средств в Китай, происходящему из-за выплат жалованья китайским рабочим и покупки импортных товаров[275].

Несмотря на то что активных сторонников беспошлинной торговли в регионе было больше, 16 января 1909 года режим порто-франко в портах Дальнего Востока был отменен – лишь некоторые товары первой необходимости для переселенцев по-прежнему можно было ввозить беспошлинно. С 1 января 1913 года беспошлинная торговля на российско-китайской границе также была прекращена. Но дискуссии продолжались, поскольку таможня действительно оказалась не такой эффективной, как надеялось правительство. С 1909 по 1912 год было принято несколько дополнительных законов, призванных усилить таможенный контроль в Приамурском генерал-губернаторстве. Но и в 1913, и в 1914 годах власти признавали, что им не удается остановить масштабный поток контрабанды через Амур и Уссури, что процветает трансграничная торговля спиртным и что таможенный контроль в целом неэффективен как на сухопутной границе с Китаем и Монголией, так и на побережье близ Владивостока[276].

Депутаты-дальневосточники выступали и против других инициатив, увеличивавших присутствие государства в регионе, в частности против создания в 1909 году Камчатской и Сахалинской областей. Чиликин сравнивал нового камчатского губернатора с дальневосточным наместником, который отнюдь не укрепил позиции России в Тихоокеанском регионе. Обсуждая принятую в итоге инициативу по увеличению численности полиции, Чиликин подверг критике использование народных денег для оплаты «политики по усмирению страны» «военно-полицейскими властями», осудил тяжелые условия жизни ссыльных (полицейское насилие, широкое распространение заболеваний и совместное содержание политических и уголовных преступников) и высказал протест против параллельного существования судебного и административного преследования, возложив ответственность за чрезвычайные репрессивные меры на думское большинство[277].

Кроме того, дальневосточные депутаты критиковали чрезмерное пристрастие к военному управлению, а также военное положение и правила особой охраны, введенные по всей империи в годы Русско-японской войны и Первой русской революции[278], а в регионе сохранившиеся на долгие годы. Русанов указывал, что чиновники используют ксенофобский страх «желтого призрака» и оборонческий дискурс, чтобы подавлять прессу и деятельность местных активистов, и призывал к отмене военного положения. Он резко критиковал владивостокские военные власти, возлагая на них ответственность за плохие санитарные условия в городе и невнимание к культурным нуждам Дальнего Востока, настаивая, что «дело Дальнего Востока не заключается в одной внешней обороне»[279]:

Затем, военный министр [Владимир Александрович Сухомлинов] указал на то, что, в сущности говоря, Дальний Восток есть «военный лагерь», и этими двумя словами выражается его отношение. Он считает, что лучше было бы для обороны, если бы в самом Владивостоке вообще не было гражданского населения. Он полагает, что гораздо было бы полезнее для обороны, если бы, по крайней мере, на 100 вер[ст] от морского берега совершенно не было бы гражданского населения. Военная оборона от этого выиграет. Между тем, для каждого ясно, что дело военной обороны усиливается прямо пропорционально экономическому благосостоянию края, плотности населения и самодеятельности населения[280].

Вопросы обороны, конечно, были важны для депутатов-дальневосточников, но они предлагали решать их иначе. Обсуждая принятый в конечном счете закон о воинском призыве в Приамурском генерал-губернаторстве, Чиликин и Шило предупреждали, что он затормозит заселение региона и нанесет вред его экономической жизни, не принеся особой выгоды государству, поскольку число призывников будет незначительным. Чиликин утверждал, что «казарменное заключение» на три года усугубит и без того существующую нехватку рабочих рук. Вместо призыва Шило предлагал организовать всеобщую самооборону, вооружая население и обеспечивая ему краткосрочное военное обучение. Подчеркивая мирный настрой китайских властей, Шило вместе с тем предостерегал, что возможно проникновение в Приамурье нерегулярных вооруженных формирований из Китая, самым эффективным средством против которых, на его взгляд, была именно вооруженная самоорганизация населения. Подобные взгляды были распространены и среди социал-демократов: Войлошников заявлял, что он против армии, исполняющей функции полиции и стоящей на страже интересов правящего класса, и за вооружение всего народа[281].

Суммируя критику, высказываемую дальневосточными депутатами, и указывая на единство дальневосточного населения, в том числе и местных властей, Рыслев цитировал слова военного губернатора Амурской области, Аркадия Михайловича Валуева, по поводу проблем переселения в регионе. Амурские «сектанты-крестьяне», которых привлекли на Дальний Восток свобода вероисповедания и отсутствие воинской повинности, вели свое хозяйство на американский лад и добились процветания. Отмена или сокращение прежних льгот ставили под угрозу будущее российского Дальнего Востока. Особенный урон нанесли сокращение земельных наделов в 1901 году, введение военной службы в 1909 году, рост налогообложения и государственной опеки. Валуев, по словам Рыслева, подчеркивал, что государственное вмешательство не может подменить собой свободу воли, что «амурские американцы» появляются без какой-либо связи с чиновничеством и их развитию мешает чрезмерный контроль, а те, кто приезжает не по своей воле, не смогут обеспечить успех переселенческой колонизации[282].

Консолидация интересов Дальнего Востока не противоречила ни его единству с Сибирью, ни модели самоорганизации империи снизу вверх, предлагаемой леволиберальными депутатами. В 1915 году Прищепенко возглавил военно-промышленный комитет в Благовещенске[283]. В 1916 году, когда возобновились попытки ввести земское самоуправление в Сибири, депутаты-дальневосточники в очередной раз показали свою приверженность интересам всей Сибири. Русанов и другие члены Сибирской парламентской группы выступили против попытки правительства раздробить сибирскую общественность, введя земства только в Томской и Тобольской губерниях, и потребовали всесибирского земства, от Урала до Тихого океана. Выступая за региональное самоуправление, Русанов использовал аргумент, привычный для активистов из колоний других империй, – о необходимости более широкого самоуправления в связи с участием в обороне империи. Он заявлял, что Русско-японская война доказала единство Сибири с Российской империей. Кроме того, в Первую мировую войну Сибирь «послала в окопы своих лучших сынов», но не могла принимать участия во Всероссийском земском союзе, а в награду за свой вклад в государственное дело получила не самоорганизацию, а лишь дурное колониальное управление[284].

Оборончество Первой мировой войны еще теснее сплотило интеллигенцию Дальнего Востока и даже предпринимателей самых разных политических взглядов. Теперь, когда Дальний Восток стал местонахождением главного порта Российской империи и воротами для ввоза китайской и корейской рабочей силы, он превратился в ту самую стратегически важную окраину, о которой столько времени говорили дальневосточники. Более того, Первая мировая война предоставила шанс для развития региона. Предприниматели Юлий Бринер, Лейба Шлемович (Леонтий Семенович или Соломонович) Скидельский, братья Владислав Иосифович и Эдуард Иосифович Синкевичи, ставшие влиятельными людьми благодаря военным контрактам, пытались изменить государственную политику по отношению к региону наравне с депутатами[285].

ВЫВОДЫ

Десятилетие между двумя революциями стало временем самоконцептуализации российского Дальнего Востока. Несмотря на репрессивную политику, продолжала развиваться самоорганизация – партийная, национальная и гражданская в более широком смысле. Представители Дальнего Востока заявляли о своих нуждах и видели в демократии средство их удовлетворения. Депутаты-дальневосточники, не подчеркивая различий между Сибирью и Дальним Востоком, вместе с тем выражали интересы именно региона, южным рубежом которого они считали границу с Монголией и Маньчжурией, а западным – озеро Байкал, где должна была пролегать экономическая граница с остальной Россией. У сибирского областничества дальневосточники позаимствовали язык и аргументы, но дальневосточный регионализм не развился в похожий последовательный дискурс. Леволиберальный национализм не противоречил ни сибирскому, ни дальневосточному регионализму. Национальное союзное движение было не только открыто для развития региональных объединений и децентрализации, но и фактически способствовало им. В то же время, несмотря на участие бурят и корейцев в политических дискуссиях, коренные народы региона и переселенческие меньшинства, в первую очередь корейцы и китайцы, еще не были вписаны в концепцию российского Дальнего Востока, который помещался в контекст Восточноазиатского макрорегиона, зависел от «желтого труда», но вместе с тем считался частью русской национальной территории.

Под влиянием Первой мировой войны к 1917 году произошла консолидация широкого демократического движения. Но связи социалистов и либералов в Северной Азии не отражали имперской картины в целом, поскольку многие социалисты продолжали вести в армии радикальную пропаганду. Национальное союзное движение не принесло империи долгожданного «гражданского мира». Многие из предлагаемых организаций так и не были созданы из-за позиции правительства. Рост цен и перебои с продовольствием в городах усилили разочарование населения в бессильной Думе и в представительном правлении вообще, а Первая мировая война сделала насилие допустимым для многих людей. Растущее недовольство нацеленными на парламентскую деятельность кадетами привело к росту популярности социал-демократов в Москве и других частях империи. В то же время, судя по полицейским докладам конца 1916 года из центра империи, революции не предвиделось. В декабре 1916 года, отвергнув проект пересборки имперской нации, правительство закрыло земский и городской съезды, тем самым усилив накал символической схватки государства и общества[286].

Глава 2
Постимперские партикуляризмы на Дальнем Востоке, 1917–1919 годы

Вторая стадия имперской трансформации, начавшаяся с падением царского правительства в 1917 году и закончившаяся для значительной части Европейской России и Западной Сибири с установлением власти большевиков в 1920 году, наглядно показала неспособность леволиберального национализма как идеологии сохранить единство страны. Распаду империи способствовали наступление Германии и ее союзников на западных окраинах, радикальные партикуляристские движения большевиков и их противников из Белого движения, сепаратистские движения и интервенция Антанты (1918–1922 гг.). На протяжении почти всего 1917 года большинство политиков российского Дальнего Востока хранило надежду на пересборку Российского государства посредством Всероссийского учредительного собрания – надежду, уже утраченную к концу года в Петрограде и некоторых других районах Европейской России. Советская власть в регионе тоже на первых порах была сравнительно умеренной. Дальневосточные большевистские лидеры, казалось, были открыты регионализму: они провозгласили Советскую республику Дальнего Востока и Амурскую социалистическую республику, что сделало Дальний Восток похожим на другие имперские окраины[287]. Впрочем, большевистский переворот повлек за собой антибольшевистские сепаратистские движения, как и в других частях империи: в январе 1918 года Украинская Народная Республика в одностороннем порядке провозгласила свою независимость[288]. Ситуация на Дальнем Востоке отличалась от того, что происходило в большинстве других частей бывшей империи. Антибольшевистская борьба велась в контексте присутствия значительных контингентов иностранных войск. Интервенция Антанты, которая часто интерпретировалась как империализм (особенно в случае Японии), сыграла важную роль в развитии оборонческого российского национализма, для которого большевики не являлись главным врагом.

События, произошедшие с 23 февраля по 3 марта 1917 года? – демонстрации, восстание гарнизона, формирование Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и Временного правительства, отречение Николая II и отказ от престола великого князя Михаила Александровича Романова – вызвали эйфорию и оптимизм во всех концах Российской империи. Весть о Февральской революции в Петрограде достигла Владивостока 3 марта 1917 года. Умеренно националистическая газета «Дальний Восток» приветствовала переход власти в «сильные надежные руки» людей «земли», людей «народа», в полном соответствии с надеждами леволиберальных и умеренно националистических думских политиков ожидая, что свержение самодержавия усилит нацию и укрепит позиции государства в Первой мировой войне (1914–1918 гг.)[289].

Дальневосточные интеллигенты, солдаты, рабочие, казаки, националисты – представители меньшинств и, в меньшей степени, предприниматели и крестьяне стали участниками дискуссии о перестройке имперских структур. Эти дискуссии велись на многочисленных съездах, конференциях, митингах, совещаниях, а также в газетах, памфлетах и других печатных изданиях. Возродились союзы и другие общественные организации, знакомые по Первой русской революции (1905–1907 гг.). Во Владивостоке, Харбине, Хабаровске, Чите, Благовещенске, Никольске-Уссурийском, Верхнеудинске и других городах, расположенных вдоль Транссибирской магистрали (см. ил. 0.1), возникли советы как органы классового самоуправления. По сравнению с Первой русской революцией политические настроения сместились влево. Как и в большинстве других частей империи, на Дальнем Востоке теперь господствовали умеренно социалистические идеи[290].

Все три главные политические партии – эсдеки, эсеры и кадеты – возродили и пополнили свои местные организации, но большинство в комитетах общественной безопасности (органах революционного самоуправления), советах и новоизбранных органах земского и городского самоуправления в 1917 году осталось за эсерами и эсдеками. Александр Николаевич Русанов, ставший членом Петроградского Cовета как думский депутат-социалист[291] и в скором времени назначенный комиссаром Временного правительства по Дальнему Востоку, и другие представители леволиберальной интеллигенции использовали обретенные гражданские свободы для повышения политической грамотности населения[292]. На Дальнем Востоке, как и в других частях империи, газеты информировали жителей[293] об учреждениях и процедурах современной демократии.

Февральская революция 1917 года осуществила принцип самоопределения российской нации в либеральном смысле – как право политического сообщества на самоуправление, – создав местные органы власти, зависевшие от избирателей. Новая революционная элита выступала за этническую инклюзивность российской постимперской нации, поддерживая права меньшинств и децентрализацию, в то время как представители национальных движений меньшинств заявляли о своей верности Российскому государству и российской гражданской нации. Михаил Николаевич Богданов и другие бурят-монгольские политики, первыми в Северной Азии провозгласившие национальную автономию в апреле 1917 года, а также корейские активисты поддержали умеренных социалистов, в первую очередь эсеров, и заняли прочные позиции в собственных национальных сообществах. Украинским национальным организациям, однако, не удалось стать важной силой среди сотен тысяч переселенцев с украинских земель, хотя они и сумели наладить контакт с украинскими военнослужащими, дислоцированными во Владивостоке. Лидеры китайских обществ, как правило, считали Русскую революцию чем-то внешним, а сами организации оставались частью политического пространства Китайской республики. Сторонники регионализма с Дальнего Востока принимали участие в дискуссиях об автономной Сибири вместе с областниками из западной части Северной Азии. Русанов и другие дальневосточные активисты обсуждали также и возможность создания регионального самоуправления для собственно Дальнего Востока.

За исключением Владивостока, где, как и в других крупных городах империи, летом 1917 года весьма популярными стали анархизм и радикальный социализм, большинство дальневосточных политиков и активистов поддерживало демократический путь. Перемены должны были осуществляться не через восстание и новую революцию, а через органы местного самоуправления и Всероссийское учредительное собрание, избранные на основе всеобщего избирательного права. Раскол на оборонцев и интернационалистов не обошел регион стороной, но дальневосточные социал-демократические организации сохранили единство до осени 1917 года, без разделения на большевиков и меньшевиков. Большинство политиков и интеллектуалов выступало против как левого, так и правого радикализма. Они протестовали и против анархистских беспорядков июля 1917 года во Владивостоке, предшествовавших «июльским дням» в Петрограде, и против Корниловского «мятежа» – попытки военного переворота 26 августа – 1 сентября 1917 года под руководством главнокомандующего Лавра Георгиевича Корнилова. Хотя два уроженца Забайкальской области, Борис Захарович Шумяцкий и Емельян Михайлович Ярославский, сыграли важную роль в захвате большевиками власти в Петрограде и Москве 25–26 октября 1917 года[294], большинство дальневосточных организаций выступило против большевистского переворота. Более того, осенью 1917 года на выборах в местные органы самоуправления и Учредительное собрание на Дальнем Востоке, как и во многих других частях бывшей империи, победили не большевики, а эсеры.

После роспуска Всероссийского учредительного собрания 6 января 1918 года у регионализма появился еще один политический смысл – возможность избежать новой, большевистской автократии. В конце января 1918 года против большевиков выступило Временное Сибирское правительство, созданное членами Сибирской областной думы в Томске. Несмотря на то что Сибирское правительство действовало под лозунгом регионального самоопределения, движением руководили эсеры, а не Потанин или другие либеральные или консервативные сибирские областники. Началом Гражданской войны к востоку от Байкала можно считать свержение в декабре 1917 года большевиками региональных властей. Летом 1918 года столкновения переросли в полномасштабную войну с армиями, правительствами и ужасающим кровопролитием. И все же на Дальнем Востоке советская власть была не такой, как во многих других частях империи. Александр Михайлович Краснощёков и другие местные и новоприбывшие большевики относились к умеренным социалистам не так непримиримо, как петроградско-московское руководство. Сформированное под руководством Краснощёкова в Хабаровске советское правительство Дальнего Востока – Дальневосточный краевой комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и самоуправлений (Дальком) – предусматривало участие умеренных социалистов и земских деятелей в управлении регионом.

Хотя формально большевики выступали против сибирского областничества, тем более что оно теперь стало антибольшевистским движением, дискурс регионализма сыграл ключевую роль во внутрипартийной борьбе, в особенности в соперничестве дальневосточной и сибирской группировок большевиков. Далькому противостоял Центральный исполнительный комитет Советов Сибири (Центросибирь), созданный под руководством Шумяцкого. Опираясь на советский вариант регионализма и выступая против высадки японцев во Владивостоке, Краснощёков и его сторонники провозгласили в апреле 1918 года Советскую республику Дальнего Востока. В новом политическом образовании имелись собственные дипломатические и военные органы, проводилась национализация, выпускалась собственная валюта, а весной-летом 1918 года начались административные реформы.

Раскол между Далькомом, преобразованным весной 1918 года в Дальневосточный Совет народных комиссаров (Дальсовнарком), и Центросибирью шел в русле регионального и национального дробления рушащейся империи. Регионализм Краснощёкова, фактически продолживший начатое Русановым, не обеспечил единства Дальнего Востока. Два других совета народных комиссаров были созданы в Чите и Благовещенске; в Благовещенске была провозглашена Амурская социалистическая республика. Провозглашение Советской республики Дальнего Востока 10 апреля 1918 года и, примерно в это же время, Амурской социалистической республики, не противоречило советской Конституции, которая, до принятия письменного документа в июле 1918 года, сводилась к резолюциям Третьего Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (Петроград, 10–18 января 1918 г.), определившим Россию как республику, в центре и на местах принадлежит советам. Впрочем, неспособность Дальсовнаркома и Центросибири объединиться во время интервенции Антанты привела к падению cоветской власти в Северной Азии летом-осенью 1918 года. Ответственность за провал сибирские большевики возлагали, в том числе, и на Краснощёкова.

Действительно, после падения cоветской власти на первенство в регионе претендовали два сибирских и несколько других региональных правительств. Но главную роль теперь играла не тема регионального самоопределения, а антибольшевизм. На основе нового Временного Сибирского правительства, созданного в Омске, осенью 1918 года было создано белое Временное Всероссийское правительство. В ноябре этого же года оно превратилось в диктатуру адмирала Александра Васильевича Колчака, вице-адмирала и в прошлом (до 1917 года) командующего Черноморским флотом. Объединение реакционных сил Северной Азии под знаменем сибирского областничества и их сотрудничество с иностранцами нанесли непоправимый урон репутации движения, точно так же, как прогерманская позиция Павла Петровича Скоропадского подорвала доверие к федералистским основам УНР[295].

Интервенция войск Антанты – к востоку от Байкала в основном японских и американских – способствовала подъему российского национализма, усилила его оборонческие аспекты и придала ему новое антиимпериалистическое значение. Хотя некоторые националисты, как, например, Спиридон Дионисьевич Меркулов, считали большевиков пособниками Германии и врагами русского народа и надеялись, что Япония поможет возродить единую Россию (или хотя бы защитит этнических русских на российском Дальнем Востоке), политика японского командования, пытавшегося воспрепятствовать объединению России, и планы японцев по созданию зависимого правительства к востоку от Байкала способствовали укреплению позиций тех социалистов-националистов, которые предпочитали японскому господству мир, союз и даже воссоединение с Советской Россией. Были и те, кто надеялся, что суверенная Сибирская республика станет ядром, вокруг которого будет воссоздана демократическая федеративная Россия, но авторы проекта сибирского «буферного» государства, которое должно было прийти на смену правительству Колчака, стремились избежать войны с Советской Россией. Таким образом, многие умеренные социалисты ставили единство Российского государства выше гражданских свобод, если бы таковые были предоставлены в условиях внешнего управления.

ВЕЛИКАЯ РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ, 1917 ГОД

На Дальнем Востоке имперская революция протекала не так, как в Петрограде, и в ней не было февральского и октябрьского этапов. Большевики пришли к власти лишь в декабре 1917 года. Более того, на Дальнем Востоке и советская власть была не такой, как в Петрограде. Между группами большевиков не было единства, а некоторые из этих групп сотрудничали с умеренными социалистами. На протяжении большей части 1917 года среди дальневосточной интеллигенции господствовала идея того, что социализму должна предшествовать политическая демократия, и поэтому демократические реформы Временного правительства пользовались на Дальнем Востоке широкой поддержкой. Хотя популярность классового дискурса росла, большинство дальневосточных организаций последовательно выступало за правительство, избранное на основе всеобщего избирательного права, и гражданский мир. Но идея социализма как высшей стадии общественного развития, которой можно достичь различными способами, открыла путь де-демократизации. Как и в других областях бывшей империи, само слово «демократия» часто означало социализм, рабочие массы или социалистические организации и не обязательно подразумевало наличие представительного правления и гражданских свобод[296].

Впрочем, либеральное понимание демократии появилось в первом революционном выпуске «Приамурских ведомостей», официальной газеты Приамурского генерал-губернаторства: «Дружными усилиями Народа во главе с членами Государственной думы, при содействии земских и городских самоуправлений, а также рабочих, офицерских, солдатских и прочих общественных и профессиональных организаций, в России отныне прочно установлен новый государственный строй, вполне соответствующий общим народным желаниям»[297]. Отречение великого князя Михаила Александровича и первая прокламация Временного правительства, циркулировавшая по территории бывшей империи, сообщала о введении «четыреххвостки» (всеобщих, прямых и равных выборов при тайном голосовании), которую российские демократы требовали со второй половины XIX столетия. Временное правительство обещало равенство перед законом, всеобщие выборы и широкие гражданские свободы[298].

До избрания новых местных, региональных и центральных властей действовали временные органы управления, сформированные на основе «делегатской демократии» – из людей, делегированных различными организациями[299]. Действовавшие на тот момент городские думы принимали участие в формировании комитетов общественной безопасности – местных и губернских (областных) органов Временного правительства. Впрочем, этот процесс был в большой степени хаотичным. Так, совещание делегатов с неясными полномочиями признало Хабаровский комитет общественной безопасности главным во всей Приморской области, а Владивостокский комитет общественной безопасности был фактически распущен. Хабаровский комитет общественной безопасности в свою очередь делегировал социал-демократа Николая Александровича Вакулина, дворянина из Курской губернии, бывшего каторжанина и одного из руководителей Хабаровского Совета рабочих и солдатских депутатов, а также эсера Александра Николаевича Алексеевского на заседания Хабаровской городской думы, на которых должно было обсуждаться преобразование системы самоуправления. Ожидалось, что Русанов и другие только что назначенные комиссары Временного правительства будут координировать революционное самоуправление, но региональные собрания тоже играли немалую роль. Первый съезд представителей городских и уездных исполнительных комитетов[300] Приморской области (Хабаровск, 6–12 апреля 1917 г.), на котором председательствовал эсер Александр Семенович Медведев, по происхождению донской казак, не только избрал приморского областного комиссара, который должен был быть утвержден Временным правительством, но и принял ряд постановлений о формировании временного сельского и городского самоуправления путем «четырехчленной формулы» («четыреххвостки»), допуская проведение косвенных выборов там, где прямые были невозможны. Наряду с исполнительными комитетами в селах, волостях, уездах и области создавались регулярные собрания: таким образом, вся система приобретала близкое сходство с планировавшимся демократическим земским и городским самоуправлением[301].

«Приамурские ведомости», переименованные в «Приамурские известия» и перешедшие под контроль Русанова как комиссара по Дальнему Востоку, публиковали протоколы и резолюции различных собраний и совещаний, а также материалы для повышения политической грамотности. Большинство постимперской интеллигенции считало, что Россия должна стать республикой[302]. Но «Приамурские известия» публиковали и статьи умеренного социалиста Василия Васильевича Водовозова, в которых он указывал, что в условиях демократии право выбора формы правления остается за народными представителями в Учредительном собрании. Другие тексты объясняли значение таких понятий, как «основные законы», «конституция», «партия», «демонстрация», «контрреволюция», «лозунг», «революция», «социалисты», и других терминов, которые были еще «иностранными» для населения. «Демократия» определялась следующим образом: «Такое правление, при котором народ правит страной через своих выборных». Одна из статей подчеркивала бесклассовое понимание гражданства. Оборонческий национализм тоже играл видную роль в этих статьях. Демократия определялась как основание сильного государства, причем национальные интересы ставились выше индивидуальных[303].

Впрочем, революционный дискурс отнюдь не был однородным. Памфлеты и газеты, имевшие хождение по территории империи, по-разному интерпретировали экономические и социальные измерения демократии. В глазах эсеров, эсдеков, бундовцев и других социалистов народовластие не сводилось к представительному правлению и гражданским свободам; оно призвано было ограничить власть «господствовавших классов» и стремящегося к господству буржуазного класса – цензовиков (тех, кто соответствовал имущественному цензу на дореволюционных выборах). Виктор Михайлович Чернов, Юлий Осипович Мартов и другие видные эсеры и меньшевики не возражали против всеобщих выборов, но часто говорили о «революционной» или «трудовой демократии»[304] как о средстве защиты классовых интересов[305]. «Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов»[306] призывали граждан к формированию профессиональных организаций, напоминая им, что капитал остается врагом трудящихся. Самоорганизация была призвана стать основой победы над капиталом, в то время как советы должны были координировать действия против контрреволюции[307].

На российском Дальнем Востоке, в отличие от городов Европейской России, различия между социалистическими партиями оставались размытыми. Владимир Кириллович Выхристов (Выхристюк), уроженец Киевской губернии, сосланный в Сибирь, Борис Александрович Косьминский и другие владивостокские эсеры весной 1917 года даже строили планы создания «единой социалистической партии». Различия между социалистами и либералами тоже еще не были очевидны. Не только социалисты, но и либералы Дальнего Востока не соглашались с тем, что в стране существует «двоевластие» Временного правительства и Петроградского Совета. Это отличало их от Павла Николаевича Милюкова и других политиков Европейской России, для которых «двоевластие» было фактом, причем негативным. Дальневосточные социалисты называли советы похожими «на законодательные палаты депутатов» и считали, что они призваны контролировать Временное правительство как исполнительную власть[308]. В этом же ключе высказывалась и газета «Дальний Восток», называвшая Петроградский Совет «суррогатом Народной думы», пришедшей на смену Государственному совету в двухпалатном парламенте, и призывавшая все классы вместе строить новую Россию[309].

Хотя некоторые дальневосточные социалисты уже высказали социально эксклюзивные взгляды на народ (к примеру, Выхристов утверждал, что компромисс с «буржуазией» является лишь временным), многие по-прежнему принадлежали к тем умеренным, кто надеялся на то, что всеобщие выборы смогут примирить различные интересы. Согласно их точке зрения, даже если бы демократия и не обеспечила идеальный гражданский мир, она, по крайней мере, могла бы сделать борьбу за групповые интересы мирной. Бывший народник Николай Александрович Морозов, чьи тексты имели хождение на Дальнем Востоке и в остальной империи, поддерживал идею гражданского мира и подчеркивал этические и гуманистические цели демократии[310].

Представления о гражданском мире и инклюзивной демократии были тесно связаны с ведением войны. Весной 1917 года на Дальнем Востоке, как и в других частях империи, патриотизм был популярнее интернационализма[311]. В конце апреля 1917 года, когда Временное правительство находилось в кризисе, вызванном публикацией военных планов Милюкова, Исполнительный комитет Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов призывал к пересмотру обязательств России перед союзниками по Антанте, но не требовал отставки ни одного из министров. Отражая мнение других организаций, «Приамурские известия» утверждали, что антивоенная пропаганда большевиков и анархистов выгодна Германии[312]. Умеренное социалистическое большинство Первого Дальневосточного краевого съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, прошедшего во Владивостоке 1–7 мая 1917 года, поддержало Временное правительство. Выразил свою поддержку центральному руководству и Первый Приморский областной крестьянский съезд, состоявшийся в Никольске-Уссурийском 21–24 мая 1917 года. Делегаты съезда, среди которых большинство составляли эсеры, сформировали постоянный Приморский областной Совет крестьянских депутатов под руководством эсера Николая Лукьяновича Назаренко[313]. Таким образом, дальневосточные социалисты принадлежали в основном к умеренному большинству, которое доминировало и на Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, прошедшем в Петрограде 3–24 июня 1917 года, поддерживало коалиционное Временное правительство и призывало к продолжению войны вплоть до достижения демократического мира без аннексий и контрибуций[314].

К июлю 1917 года Владивосток, однако, обозначился как исключение из умеренного политического ландшафта российского Дальнего Востока. Владивостокский Совет, по-прежнему остававшийся умеренным, настороженно относился к росту анархистских настроений среди портовых рабочих и не принимал анархистов в собственные ряды. 2 июля 1917 года, то есть до того, как мятежи на фронте, начавшиеся после провала российского наступления, привели к демонстрациям под лозунгом «Вся власть Советам» в Петрограде 3–5 июля, во Владивостоке ожидалось вооруженное выступление под руководством Ивана Ефимовича Гурко, недавно вернувшегося из США, А. Чернова (Чернобаева) и других анархистов, но их планам помешали другие активисты. 4 июля 1917 года на встрече депутатов Думы Русанова, Аристарха Ивановича Рыслева, Ивана Михайловича Гамова и других умеренных социалистов и либералов в Благовещенске была принята резолюция о противодействии усилившейся агитации «ленинцев, анархистов и максималистов, которые среди организованной демократии страны являются ничтожным меньшинством», агитации, помогающей немцам и контрреволюционерам. Аналогичные резолюции были приняты и в других частях Дальнего Востока[315].

Владивостокский Совет выразил свой протест против попытки восстания в Петрограде, но, сместившись влево, поддержал советы, а не Временное правительство. Газета Владивостокского Совета заявила, что теперь, когда кадеты ушли из коалиционного правительства, власть должна естественным путем перейти к советам. Но другие советы Дальнего Востока не разделяли этот взгляд. Дальневосточный областной комитет Советов рабочих и солдатских депутатов поддержал Временное правительство и призвал сосредоточиться на выборах в Учредительное собрание и органы местного самоуправления[316].

Органы городского и земского самоуправления должны были стать главной формой самоорганизации после того, как весной-летом 1917 года Временное правительство сделало выборы в эти органы всеобщими и наделило их широкими полномочиями в сферах финансов, инфраструктуры, медицины, образования и статистики[317]. 17 июня 1917 года Временное правительство ввело земство в Северной Азии[318]. «Приамурские известия» утверждали, что демократические волостные земства, введенные в том числе и в Северной Азии, заложили основу для демократических преобразований во всей стране[319]. Положение о выборах в Учредительное собрание, опубликованное в июле и сентябре 1917 года, подтверждало введение «четыреххвостки» и поручало организацию выборов на местах органам городского и земского самоуправления[320].

Большинство политических партий приняло участие в выборах в реформированные городские думы, состоявшихся в июле – августе 1917 года. Хотя дальневосточные газеты призывали население участвовать в выборах, многие воздержались от голосования. В Никольске-Уссурийском, к примеру, проголосовало менее половины тех, кто имел на это право. В Хабаровске на выборы пришло 59 % избирателей. Социалистические партии одержали верх. Русанов прошел в Хабаровскую городскую думу. Во Владивостоке в числе избранных оказались Косьминский, социал-демократ Алексей Федорович Агарев, уроженец Пензенской губернии и бывший ссыльный, Самуил Минеевич Гольдбрейх (Мироненко), первый председатель Владивостокского Совета и делегат на Первый Всероссийский съезд Советов, Арнольд Яковлевич Нейбут, латыш, вернувшийся из США[321], Иосиф Григорьевич Кушнарёв и Дионисий Антонович Носок (Турский). Нейбут, Кушнарёв и Носок называли себя большевиками. Эсер Медведев был избран городским головой Никольска-Уссурийского, а Агарёв возглавил администрацию Владивостока. 11 сентября 1917 года городская дума Никольска-Уссурийского назначила в городскую управу социал-демократа Краснощёкова, который недавно вернулся из США и еще был практически неизвестен среди социалистов Дальнего Востока[322].

Затянувшееся формирование органов земского самоуправления стало одной из причин отсрочки выборов в Учредительное собрание. В стране углублялся политический кризис, вызванный неудачами на фронте, экономическими трудностями и ростом радикализма, а главным средством борьбы с этим кризисом оставалась «делегатская демократия». Эсеро-меньшевистское большинство второго Дальневосточного краевого съезда Советов рабочих и солдатских депутатов (Хабаровск, 3–12 августа 1917 г.) поддержало Временное правительство и решило отправить делегата на Московское государственное совещание (12–15 августа 1917 г.), хотя против этого возражали Нейбут, Константин Александрович Суханов и другие интернационалисты, а времени на то, чтобы добраться до Европейской России, оставалось мало. Но «непримиримые течения» как среди эсеров, так и среди эсдеков и разногласия местных советов не позволили съезду принять резолюцию по политическим вопросам[323].

Растущий политический раскол, ставший очевидным в Европейской России, проявился и на Дальнем Востоке, где средоточием радикальных настроений оставался Владивосток. «Известия Владивостокского Совета» признали, что Московское государственное совещание не смогло примирить социалистические, либеральные и консервативные группировки[324]. Консерваторы, прежде державшиеся в тени, стали играть в регионе более заметную роль. Например, Иван Кондратьевич Артемьев, председатель Хабаровского биржевого комитета, жаловался Русанову на незаконные аресты коммерсантов. Русанов отверг протест Артемьева, утверждая, что последний «вместо мира и совместной работы, несет злобу и вражду» от имени местного торгово-промышленного класса. Русанов также указал на тот факт, что он сам сотрудничает с Владивостокским биржевым комитетом. Но политические разногласия продолжали нарастать[325].

Поворотным моментом стал Корниловский «мятеж». Хотя большинство дальневосточных организаций в ходе кризиса поддержало Временное правительство, был сформирован Объединенный исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 29 августа 1917 года провозгласивший себя верховной властью во Владивостоке. Ситуация оставалась неясной, либералы и консерваторы протестовали против претензий Объединенного исполнительного комитета на власть в городе и указывали на склонность Владивостокского Совета прибегать к силе при разрешении экономических конфликтов[326].

Сам Владивостокский Совет был вынужден иметь дело с ростом радикальных настроений среди рабочих, солдат и матросов, регулярно призывавших к немедленной «социальной революции». Он поддержал большевиков, когда те отказались от коалиции с либералами, но предостерегал против восстаний. В сентябре 1917 года владивостокские и харбинские социал-демократы наконец разделились на большевиков и меньшевиков, хотя меньшевики продолжали верить, что единство можно восстановить. Дальневосточные эсеры тоже не были готовы признать, что их партия раскололась на радикальное «левое» и умеренное «правое» крыло. Тем временем обе партии теряли контроль над ситуацией: 14 сентября 1917 года солдаты и матросы собрались на анархистскую конференцию под председательством Гурко и А. Чернова. Владивостокский Совет распустил конференцию, но 15 октября 1917 года анархисты провели еще одну. Как и в Петрограде, большевики решили использовать анархистские настроения среди городских жителей и встали на более радикальные позиции, приступив к реквизиции магазинов и закрыв газету «Дальний Восток», к чему анархисты призывали уже летом. Кроме яростного поношения кадетов «Известия Владивостокского Совета» начали критиковать кооперативное движение, меньшевиков и «правых» эсеров. Приморский крестьянский Совет, находившийся под контролем эсеров и не разделявший радикальных устремлений Владивостокского Совета, отозвал своих представителей из Объединенного исполкома, что не помешало исполкому заявлять, что он представляет крестьян. Первый Дальневосточный краевой съезд профсоюзов, прошедший во второй половине октября 1917 года, стал первой крупной конференцией, на которой, по инициативе Нейбута, было принято решение о передаче власти советам[327].

Но Владивосток был исключением. На российском Дальнем Востоке, как и повсюду в Северной Азии и в других преимущественно сельских районах империи, уверенную победу на земских выборах одержали эсеры. Демократический процесс в сельской местности столкнулся с рядом трудностей, что впоследствии позволило большевикам не признавать результаты земских выборов. Дальние расстояния затрудняли проведение уездных собраний. Недоверие к новым учреждениям, опасение чрезмерного налогообложения и абсентеизм, особенно распространенный среди женщин, привели к тому, что явка на земские выборы по Сибири в целом составила около 35 %. Но, несмотря на низкую явку и многочисленные нарушения процедуры голосования, органы местного самоуправления получили широкую поддержку общественных организаций[328].

За пределами Владивостока и советы занимали умеренные позиции. Благовещенский Совет, в отличие от Владивостокского, не послал делегатов на Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов и вообще голосовал против его созыва. Именно это стало толчком к расколу эсдеков Амурской области на большевиков и меньшевиков. Тем временем Первый Всесибирский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, проходивший в Иркутске с 16 по 23 октября 1917 года, принял резолюцию в поддержку власти советов и избрал Центросибирь во главе с Шумяцким. Кушнарёв и другие владивостокские большевики поддержали резолюцию. Но даже радикалы зачастую считали передачу власти советам лишь средством гарантировать созыв Учредительного собрания и преобладание в нем социалистов, а не созданием альтернативной политической системы. «Известия Владивостокского Совета» приветствовали переворот 25–26 октября 1917 года в Петрограде, но вместе с тем считали, что однопартийное большевистское правительство не сможет представлять всю революционную демократию[329].

Сформированный после переворота в Петрограде Совет народных комиссаров (Совнарком) подтвердил созыв Учредительного собрания, но большинство организаций на российском Дальнем Востоке все равно отказалось признать так называемую Октябрьскую революцию. Согласно анкетам большевистской фракции на Втором Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов (Петроград, 25–27 октября 1917 гг.), только Владивостокский и Никольск-Уссурийский Советы рабочих и солдатских депутатов, а также представители военнослужащих Дальнего Востока поддерживали передачу всей власти советам. Хабаровский Совет требовал демократического (социалистического) правительства, а Харбинский Совет рабочих и солдатских депутатов призывал к созданию коалиционного правительства[330].

Органы самоуправления, профсоюзы, комитеты нерадикальных партий и другие дальневосточные организации, в том числе Хабаровский и Благовещенский Советы рабочих и солдатских депутатов, осудили переворот в Петрограде и заявили о своей верности Временному правительству и будущему Учредительному собранию. «Приамурские известия» публиковали аналогичные заявления из самых разных частей России[331]. 9 ноября 1917 года Русанов, Вакулин (председатель Дальневосточного комитета Советов), председатели хабаровских органов самоуправления и объединенный комитет эсеров и эсдеков (меньшевиков) опубликовали обращение к «гражданам», в котором выступили против попыток диктатуры Владимира Ильича Ленина и Льва Давидовича Троцкого[332]. Хотя отдельные митинги и организации призывали к передаче всей власти советам, выборы в Учредительное собрание прошли до того, как регион признал какую-либо cоветскую власть. Приамурская окружная избирательная комиссия, свободная от большевистского влияния, протестовала против применения большевиками силы по отношению к Всероссийской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссии. 12 ноября 1917 года на большей части российского Дальнего Востока начались выборы, окончившиеся уверенной победой эсеров и вновь подтвердившие широчайшую поддержку демократического развития страны[333].

НАЦИОНАЛИЗМ МЕНЬШИНСТВ И РЕГИОНАЛИЗМ, 1917 ГОД

Леволиберальный проект строительства этнически инклюзивной российской имперской нации, сформировавшийся в годы Первой русской революции и Государственной думы, стал преобладающим в ходе Февральской революции. Тем не менее продолжались дискуссии о том, как именно удовлетворить национальные и региональные партикуляризмы. Некоторые интеллектуалы планировали введение в реформированном Российском государстве национальных и региональных автономий; другие представляли преображенную империю в виде федерации; были и сторонники юридически гомогенной гражданской нации или единой политической общности, определяющейся через класс; некоторые признавали и право меньшинств на отделение; другие соглашались на создание автономий лишь для некоторых меньшинств, считая, что демократического самоуправления будет достаточно, чтобы примирить региональные и местные интересы с общегосударственными.

Не было единого мнения о том, как понимать термин «нация». Например, просветительская колонка «Приамурских известий» сочетала романтическое, примордиалистское и государственническое понимание национализма. «Нация» (или «национальность») определялась позитивно как «народ, живущий в одном государстве, подчиняющийся одному закону, исповедывающий одну веру». В «нацию» люди соединяются «любовью к родине (национальным чувством), к своему национальному языку, обычаям, ко всему, что дала родина прекрасного». Но национализм, однако, определялся критически как «чрезмерная любовь к родине, доводящая до того, что националист признает только свое, даже если это что-нибудь нехорошее, и ненавидит все чужое». Вместе с тем «национальное самоопределение» понималось в гражданском ключе, как «право каждой нации, каждого народа самому определять, какими законами он будет управляться, и будет ли он самостоятельным или захочет соединиться с бóльшим государством». Таким образом, это понимание «национального самоопределения» позволяло интегрировать меньшинства в бóльшую по размеру гражданскую нацию, что противоречило эссенциалистскому и религиозному определению «нации» в той же самой статье[334].

Интеллигенты, солдаты и рабочие из национальных меньшинств по-разному понимали национальное самоопределение. Члены еврейской общины Владивостока спорили, следует ли им посылать делегата в новое городское самоуправление, определяя тем самым свою группу как политическую единицу. Несмотря на утверждения Якова Лейбовича Скидельского, представителя знаменитой семьи предпринимателей, что еврейская община не является общественной организацией, большинство согласилось отправить делегата. Корейцы Новокорейской слободки во Владивостоке избрали пять делегатов в городской исполнительный комитет и поручили им возглавить корейскую милицию. Избранные «уполномоченные приамурских корейцев» Ким Чибо, Лука Иннокентьевич Ким и Николай Иванович Ким однозначно ассоциировали себя с российской имперской нацией. В телеграмме Верховному главнокомандующему они выразили уверенность, что корейцы, служащие в русской армии, останутся верными защитниками родины. Подобным же образом группа эстонских военнослужащих под руководством Фердинанда Саана обратилась к общественности через «Известия Владивостокского Совета», заявляя о своей принадлежности к России и возражая тем, кто, ориентируясь на их имена и религиозную принадлежность, называл их немцами[335].

Интеллектуалы, претендовавшие на представительство бурят-монгольского (Богданов, Элбек-Доржи Ринчино и другие), корейского (Мун Чан Бом) и украинского (Андриан Гаврилович Казнодзей, Константин Кондратьевич Андрущенко, Макар Минович Нерода и другие) населения, придерживались дифференцированного подхода к постимперскому гражданству, поддерживая лозунг национальной автономии. Весной-летом 1917 года они сформировали новые национальные организации. Бурят-монголы стали первыми, кто провозгласил автономию на Первом Всебурятском съезде (Чита, 23–25 апреля 1917 г.). Ринчино возглавил Временный Бурятский национальный комитет (Бурнацком), который был призван координировать создание самоуправления в Национальной автономии бурят-монголов. Первый Всероссийский съезд корейских общественных организаций, проходивший в Никольске-Уссурийском с 22 по 30 мая 1917 года, принял резолюции о национальном самоуправлении, образовании и представительстве во Всероссийском учредительном собрании, а также избрал Всероссийский центральный исполнительный комитет корейских национальных обществ (впоследствии известный как Корейский национальный союз) под руководством Мун Чан Бома (Василия Андреевича Муна). Хотя напрямую автономия провозглашена не была, резолюции съезда фактически сформулировали основы культурно-национальной автономии[336].

Украинские активисты Дальнего Востока видели себя частью более широкого постимперского украинского движения, выступая за автономию (самостийность) Украины в федеративном демократическом Российском государстве. Весной 1917 года украинские громады (общества) были сформированы во Владивостоке, Хабаровске, Благовещенске, Никольске-Уссурийском, Чите, в других городах, в деревнях и на станциях. Украинские интеллектуалы стали издавать газеты на украинском языке – «Украïнец на Зеленому Клинi» («Украинец в Зеленом Клине»), «Украиньска Амурська справа» («Украинское Амурское дело») и другие. В июне 1917 года Амурская украинская громада отправила Василия Александровича Ярового делегатом в заседавшую в Киеве Украинскую центральную раду. Первый Всеукраинский съезд Дальнего Востока, состоявшийся в Никольске-Уссурийском 11–14 июня 1917 года, признал Центральную раду временным правительством Украины и призвал ее требовать широкой политической, культурной и экономической автономии со своим парламентом и со своей армией. Так как Центральная рада провозгласила автономию Украины уже 10 июня 1917 года, резолюция дальневосточного съезда могла быть принята как в ожидании этого решения, так и в качестве реакции на него. По мнению Всеукраинского съезда, национально-территориальная автономия должна была распространяться не только на саму Украину, но и на ее «колонии» – Дальневосточную Украину или Зеленый Клин – обширные территории Амурской и Приморской областей, где украинцы составляли большинство сельского населения, а также другие территории Российского государства, заселенные украинцами. Съезд предложил сформировать Дальневосточную Украинскую раду, которая стала бы центральной административной, политической и гражданской организацией дальневосточных украинцев[337].

Интеллектуалы – представители национальных меньшинств, не считавшие себя гражданами России, приняли участие в дискуссии о равенстве перед законом. Китайские студенты, обучавшиеся в России, обратились к Временному правительству с петицией о равных условиях для китайских и русских рабочих. В мае 1917 года польский митинг во Владивостоке, собравший порядка 400 участников, потребовал полной независимости для Польши и призвал Временное правительство выпустить на свободу всех поляков, осужденных за участие в движении за независимость[338].

Вопрос о том, каким именно будет постимперское государство, оставался спорным: некоторые социалисты и либералы были сторонниками унитарного государства с автономиями, другие выступали за федерацию. Известный эсер Марк Вениаминович Вишняк, к примеру, утверждал, что Россия слишком разнообразна, чтобы стать полноценной федерацией, но соглашался на использование федеративных принципов, считая, что некоторые автономии должны быть шире других[339]. Кадеты выступали за территориальную автономию некоторых наций, в первую очередь Польши и Финляндии, и широкую административную децентрализацию, хотя некоторые либералы разделяли идею федерации наций[340]. Ленин летом 1917 года выступал против федерализма, призывая к созданию «единой и нераздельной республики российской с твердой властью», хотя и указывал, что «твердая власть дается добровольным согласием народов»[341].

Надежды на национальное самоопределение были связаны с борьбой на фронте. Владивостокский Совет считал самоопределение всех угнетенных национальностей необходимым условием окончания войны, в полном соответствии с позицией, озвученной российским Верховным командованием. Президент США Вудро Вильсон как глава государства, вступившего в войну на стороне Антанты, послал Московскому государственному совещанию телеграмму, в которой утверждал, что идеалы демократии и самоуправления одержат верх. Для дальневосточных социалистов китайцы были естественным союзником в борьбе против империализма. После того как востоковед Евгений Генрихович Спальвин предоставил доступ к своему печатному оборудованию, Владивостокский Совет начал издавать и распространять памфлеты на китайском языке. Однако на практике либералы из Временного правительства показали себя противниками широкого национального самоопределения. Когда правительственная делегация пошла на ряд уступок Центральной раде, несколько министров-кадетов ушли в отставку, поспособствовав усугублению политического кризиса июля 1917 года[342].

В Дальневосточном регионе также не было единства по вопросу о применении права на самоопределение. «Известия Владивостокского Совета» поддерживали независимость Польши, но арест Ивана Леонтьевича Мостипана Владивостокским комитетом общественной безопасности за сотрудничество с царской охранкой (впоследствии обвинение было снято), а затем вопрос о руководстве украинскими солдатами привели к конфронтации Владивостокского Совета с Владивостокской громадой. В июне 1917 года Владивостокская громада приняла решение немедленно начать формирование отдельной украинской армии как основы автономии. Украинские солдаты, находившиеся на российском Дальнем Востоке, часто поддерживали автономию, но не были готовы формировать отдельные воинские подразделения в условиях войны. «Известия Владивостокского Совета» обвинили сторонников формирования отдельных воинских подразделений в буржуазном шовинизме и указали на поддержку независимости Украины и Финляндии со стороны Германии[343]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Norton H. K. The Far Eastern Republic of Siberia. London: G. Allen & Unwin Ltd, 1923.

Вернуться

2

Коммунистический интернационал. 1919 г. 1 мая. № 1, С. 11–12, 19–20.

Вернуться

3

Деление на русский и российский национализм для указанного периода весьма условно. В контексте данной монографии под русским национализмом понимается этнически эксклюзивная интерпретация политического сообщества, а под российским – имперская, инклюзивная. В источниках четкой дифференциации между словами «русский» и «российский» нет.

Вернуться

4

Сибирское областничество, впрочем, тоже было тесно связано с российским национализмом. Объясняя идеи видного областника Николая Михайловича Ядринцева своим читателям, Григорий Николаевич Потанин, другой видный областник, подчеркнул, что патриотизм по отношению к своему региону (Сибири) не противоречит патриотизму в отношении всей России, а дополняет его (Потанин Г. Н. Нужды Сибири (1908) // Потанин Г. Н. Избранное / Сост. А. П. Казаркин. Томск: Томская писательская организация, 2014. С. 112).

Вернуться

5

Национализм стал одним из важнейших глобальных и имперских дискурсов в годы Первой мировой войны, а военная мобилизация – важнейшим прототипом мобилизаций в революционный и раннесоветский периоды; к ней прибегали как большевики, так и их оппоненты (Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002; The Empire and Nationalism at War / Еds. E. Lohr, V. Tolz, А. Semyonov, М. Von Hagen. Bloomington, IN: Slavica, 2014).

Вернуться

6

Quigley H. S. The Rise and Fall of the Far Eastern Republic // Chinese Social and Political Science Review. 1924. № 8 (1). P. 134.

Вернуться

7

Brubaker R. The Manichean Myth: Rethinking the Distinction between «Civic» and «Ethnic» Nationalism // Nation and National Identity: The European Experience in Comparison / Ed. by H.-P. Kriesi, К. Armingeon, Н. Siegrist, А. Wimmer. Zurich: Rügger, 1998. Р. 55.

Вернуться

8

Хотя общее пространство русского языка играло важную роль в «воображении» этого сообщества (Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Rev. and extended ed. London: Verso, 1991), роль объединителя разных групп населения отводилась преобразованному имперскому государству. Подробнее об имперском национализме и самоорганизации см.: A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / Ed. by R. G. Suny, Т. Martin. Oxford: Oxford University Press, 2001 (см. русск. перевод: Государство наций. Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина / Под ред. Р.Г. Суни, Т. Мартина. М., 2011); Empire Speaks Out: Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire / Еds. I. Gerasimov, J. Kusber, А. Semyonov. Leiden: Brill, 2009.

Вернуться

9

Подробнее об официальном отношении к региону в период Российской империи см.: Schimmelpenninck O.D. van der. Toward the Rising Sun: Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2001 (см. русск. перевод: Схиммельпеннинк О.Д. ван дер. Навстречу Восходящему солнцу. Как имперское мифотворчество привело Россию к войне с Японией. М., 2009).

Вернуться

10

История Бурятии / Гл. ред. Б. В. Базаров. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. Т. 1. Древность и средневековье; Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; Крадин Н. Н. Кочевники Евразии. Алматы: Дайк-Пресс, 2007; История Дальнего Востока СССР с древнейших времен до XVII века / Отв. ред. А. И. Крушанов. М.: Наука, 1989.

Вернуться

11

Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony; Stephan J. J. The Russian Far East: A History. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994. Р. 14–39.

Вернуться

12

Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge: Cambridge University Press, 2006; Ремнёв А. В. Россия Дальнего Востока: имперская география власти XIX – начала XX веков. Омск: Издание ОмГУ, 2004.

Вернуться

13

Fumoto S. Russia’s Expansion to the Far East and Its Impact on Early Meiji Japan’s Korea Policy // Russia and Its Northeast Asian Neighbors: China, Japan, and Korea, 1858–1945 / Ed. by К. Matsuzato. Lanham, MD: Lexington Books, 2017. Р. 2, 4.

Вернуться

14

Tsukase S. The Russian Factor Facilitating the Administrative Reform in Qing Manchuria in the Late Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Russia and Its Northeast Asian Neighbors: China, Japan, and Korea, 1858–1945 / Ed. by K. Matsuzato. Lanham, MD: Lexington Books, 2017. P. 15, 24, 26–27.

Вернуться

15

Термин «Приамурье» использовался по отношению к землям вдоль реки Амур, к административной Амурской области, к южной части Приморской области и ко всему Приамурскому генерал-губернаторству.

Вернуться

16

Davidson G. F. Trade and Travel in the Far East. London: Madden and Malcolm, 1846; Ремнёв А. В. Россия Дальнего Востока: имперская география власти. С. 142, 281, 290–291; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 54–58.

Вернуться

17

Marks S. G. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991.

Вернуться

18

Милежик А. В. Дальневосточное наместничество как попытка реформы регионального управления, 1903–1905 гг. // Вестник Дальневосточного отделения Российской академии наук. 2007. № 3. C. 110–115; Schimmelpenninck O.D. van der. Toward the Rising Sun: Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 57–61 (см. русск. перевод: Схиммельпеннинк О.Д. ван дер. Навстречу Восходящему солнцу. Как имперское мифотворчество привело Россию к войне с Японией. М., 2009).

Вернуться

19

Morrison A. Russian Settler Colonialism // The Routledge Handbook of the History of Settler Colonialism / Ed. by Е. Cavanagh, L. Veracini. London: Routledge, 2017. Р. 313–326.

Вернуться

20

К категории «инородцев» относили нерусские группы коренного населения, но некоторые представители коренного населения также относились к крестьянскому или казачьему сословию. Инородцы были наименее привилегированным сельским сословием, а казаки – наиболее привилегированным.

Вернуться

21

История Бурятии / Гл. ред. Б. В. Базаров. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. Т. 2. XVII – начало XX в.; Головачёв П. М. Экономическая география Сибири. М.: Тип. т-ва И. Д. Сытина, 1914. С. 15, 17–18; Институт демографии Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Интернет-версия: http://demoscope.ru/weekly/ssp/census.php?cy=0 (дата обращения: 1 декабря 2015 г.); Кирьяков В. В. Очерки по истории переселенческого движения в Сибирь (в связи с историей заселения Сибири). М.: Типо-литография Товарищества И. Н. Кушнарёв и Ко, 1902. С. 25–36, 52–53, 76, 140–144, 243.

Вернуться

22

Fumoto S. Russia’s Expansion to the Far East and Its Impact on Early Meiji Japan’s Korea Policy // Russia and Its Northeast Asian Neighbors: China, Japan, and Korea, 1858–1945 / Ed. by К. Matsuzato. Lanham, MD: Lexington Books, 2017. Р. 8–9; Кирьяков В. В. Очерки по истории переселенческого движения в Сибирь. С. 65, 169–177, 180, 300–301; Sablin I., Kuchinsky А. Making the Korean Nation in the Russian Far East, 1863–1926 // Nationalities Papers. 2017. № 45 (5). Р. 798–814; Корейцы на российском Дальнем Востоке (вт. пол. XIX – нач. XX в.): документы и материалы в 2 кн. / Сост. Н. А. Троицкая и др.; ред. А. А.Торопов, Н. А. Троицкая, Э. В. Ермакова. Владивосток: РГИА ДВ, 2004. Кн. 1. С. 6.

Вернуться

23

Институт демографии Национального исследовательского университета; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 67–68.

Вернуться

24

В 1897 году в число языковых групп, насчитывавших от тысячи до 10 тысяч носителей, входили носители «еврейского» (главным образом носители идиша, 9799 человек), польского (6813), нивхского (6191), корякского (6058), татарского (5675), камчадальского (3978), маньчжурского (3393), белорусского (2693), японского (2570), айнского (1434) и эскимосского (1099) языков (Институт демографии Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Интернет-версия: http://demoscope.ru/weekly/ssp/census.php?cy=0 (дата обращения: 1 декабря 2015 г.)). Согласно официальным данным за 1893–1895 годы, православные христиане составляли 64,5 % населения Забайкальской области, 63 % населения Амурской области и 72 % населения Приморской области. Буддисты составляли соответственно 25,3 %, 16 % и 11 %. В Приморской области 5 % составляли конфуцианцы. В конце XIX века государство прикладывало большие усилия для распространения православия, строило церкви и организовывало миссионерскую деятельность, но результаты этих усилий были не слишком впечатляющи (Религия и власть на Дальнем Востоке России: Сб. документов Государственного архива Хабаровского края / Под ред. Ю. Н. Бакаева, А. В. Рябовой; сост. Е. Б. Бакшеева, Л. А. Вараксина, О. И. Иванова, Н. А. Соловьева. Хабаровск: Частная коллекция, 2001. С. 42–43, 50–52, 57–58, 83, 88–89).

Вернуться

25

Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East. P. 168–173.

Вернуться

26

Дамешек И. Л., Дамешек Л. М., Зиновьев В. П., Ремнев А. В., Суворова Н. Г., Шахеров В. П., Шиловский М. В. Сибирь в составе Российской империи. М.: Новое литературное обозрение, 2007. C. 302–335; Ядринцев Н. М. Сибирь, как колония в географическом, этнографическом и историческом отношении. 2-е изд. СПб.: И. М. Сибиряков, 1892; Миллер А.И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб.: Алетейя, 2000. C. 130; Потанин Г. Н. Нужды Сибири; Von Hagen M. Federalisms and Pan-Movements: Re-Imagining Empire // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, М. Von Hagen, А. Remnev. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007. Р. 502.

Вернуться

27

История Дальневосточного государственного университета в документах и материалах. 1899–1939 / Сост. О. В. Усталова, К. Б. Абрамова, Е. М. Гончарова, Д. И. Мелюхов; ред. Э. В. Ермакова, И. Е. Каргинова, Н. А. Троицкая, А. А. Торопов. 2-е изд. Владивосток: Дальнаука, 2004. С. 139–148; Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Вернуться

28

Арсеньев В. К. Китайцы в Уссурийском крае: очерк историко-этнографический. Хабаровск: Тип. Канцелярии Приамурского генерал-губернатора, 1914. С. 35, 49, 83–91; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 93–98.

Вернуться

29

Hsu C. Y. A Tale of Two Railroads: «Yellow Labor», Agrarian-Colonization, and the Making of Russianness at the Far Eastern Frontier, 1890s–1910s // Ab Imperio. 2006. № 3. Р. 217–253; Lewis R. E. The Educational Conquest of the Far East. N. Y.: F. H. Revell Company, 1903.

Вернуться

30

Sablin I., Kuchinsky А. Making the Korean Nation in the Russian Far East.

Вернуться

31

Дятлов В. И. «Благовещенская трагедия»: историческая память и историческая ответственность // Дружба народов. 2012. № 10. С. 173–189; Glebov S. Between Foreigners and Subjects: Imperial Subjecthood, Governance, and the Chinese in the Russian Far East, 1860s–1880s // Ab Imperio. 2017. № 1. Р. 86–130; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 71–75, 79.

Вернуться

32

Dower J. W. Yellow Promise/Yellow Peril: Foreign Postcards of the Russo-Japanese War (1904–1905) // MIT Visualizing Cultures. n/d. Интернет-версия: https://ocw.mit.edu/ans7870/21f/21f.027/yellow_promise_yellow_peril/index.html (дата обращения: 17 февраля 2018 г.); Из истории таможенной службы России на Дальнем Востоке: Документы и материалы (1899–1925 гг.) / Сост. Н. А. Беляева, В. В. Горчаков, В. Н. Зубков, А. А. Торопов, Н. А. Троицкая. Владивосток: РИО Владивостокского филиала РТА, 1999; Millard T. F. The New Far East. N. Y.: Charles Scribner’s Sons, 1906. Р. 1–2; The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / Еds. J. W. Steinberg, B. W. Menning, D. Schimmelpenninck van der Oye, D. Wolff, Sh. Yokote. Leiden: Brill, 2005. Vol. 1; The Russo-Japanese War in Global Perspective: World War Zero / Еds. D. Wolff, S. G. Marks, B. W. Menning, D. Schimmelpenninck van der Oye, J. Steinberg, S. Yokote. Leiden: Brill, 2007. Vol. 2; Wolff L. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994 (Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003).

Вернуться

33

Gerasimov I. The Great Imperial Revolution // Ab Imperio. 2017. Р. 21–44. No. 2.

Вернуться

34

Kimura H., Ealey М. The Kurillian Knot: A History of Japanese-Russian Border Negotiations. Stanford, CA: Stanford University Press, 2008. P. 36; Pipes R. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917–1923. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997. P. 254–255.

Вернуться

35

На Дальнем Востоке стратегии и дискурсы «нового империализма» (или «империализма свободных государств»), подразумевавшего неформальную зависимость «суверенных» государств от метрополии вместо формальных колоний или протекторатов, в XX веке развивали Советский Союз (Монгольская Народная Республика), Японская империя (Маньчжоу-Го) и Соединенные Штаты Америки (Южная Корея и Тайвань) (Duara P. Transnationalism and the Predicament of Sovereignty: China, 1900–1945 // The American Historical Review. 1997. № 102 (4). Р. 1030–1051).

Вернуться

36

См., например, недавние монографии: Smele J. D. The «Russian» Civil Wars, 1916–1926: Ten Years That Shook the World. London: Hurst & Company, 2015; Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis, 1890 to 1928. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Вернуться

37

Norton H. K. The Far Eastern Republic of Siberia. P. 86.

Вернуться

38

Шельдшев Е. М. Очерки истории исторической науки на Дальнем Востоке: Дальистпарт и его деятельность в 20-е – 30-е гг. Хабаровск: Изд-во ХГТУ.

Вернуться

39

Дальистпарт: Сб. материалов по истории революционного движения на Дальнем Востоке. Чита: Книжное дело, 1923. Т. 1; Владивосток: Дальпартиздат, 1924. Т. 2; Владивосток: Дальпартиздат, 1925. Т. 3; Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах / Подгот. к печати И. И. Минц. М.: Центрархив, 1934. С. 11–13; Парфёнов П. С. Борьба за Дальний Восток. Л.: Прибой, 1928.

Вернуться

40

Никифоров П. М. Записки премьера ДВР: победа ленинской политики в борьбе с интервенцией на Дальнем Востоке, 1917–1922 гг. / Под ред. В. Г. Антонова. М.: Госполитиздат, 1963. С. 176; Никифоров П. М. Записки премьера ДВР: победа ленинской политики в борьбе с интервенцией на Дальнем Востоке, 1917–1922 гг. 2-е изд. / Под ред. Н. Р. Андрухова, В. И. Слуянова. М.: Госполитиздат, 1974. С. 115. Краткий обзор советской историографии см.: Ципкин Ю. Н., Орнацкая Т. А. Внешняя политика Дальневосточной республики, 1920–1922 гг. Хабаровск: Хабаровский краевой краеведческий музей им. Н. И. Гродекова, 2008. С. 8–10.

Вернуться

41

Smele J. D. The «Russian» Civil Wars, 1916–1926: Ten Years That Shook the World. London: Hurst & Company, 2015. Р. 221, 347–348.

Вернуться

42

Кокоулин В. Г. Политические партии в борьбе за власть в Забайкалье и на Дальнем Востоке, октябрь 1917 – ноябрь 1922 гг. Новосибирск: Новосибирский гос. ун-т, 2002. С. 118–119; История Дальнего Востока России от эпохи первобытного общества до конца XX века / Отв. ред. Б. И. Мухачев. Владивосток: Дальнаука, 2003. Т. 3. Кн. 1. Дальний Восток России в период революции 1917 года и гражданской войны. С. 363–367; Сонин В. В. Становление Дальневосточной республики, 1920–1922. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1990. С. 4–6; Ципкин Ю. Н., Орнацкая Т. А. Внешняя политика Дальневосточной республики. С. 5–6; Ципкин Ю. Н. Гражданская война на Дальнем Востоке России: формирование антибольшевистских режимов и их крушение, 1917–1922 гг. 3-е изд. Хабаровск: Хабаровский краевой музей им. Н. И. Гродекова, 2012. С. 240–241.

Вернуться

43

Сонин В. В. Становление Дальневосточной республики. С. 15.

Вернуться

44

Сонин В. В., Исаева Т. С. Государство и право Дальневосточной республики; государственный строй ДВР. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1974. С. 4, 7.

Вернуться

45

Щагин Е. М. В. И. Ленин и создание Дальневосточной республики // В. И. Ленин и Дальневосточная республика: Сб. научных трудов / Под ред. А. И. Крушанова. Владивосток: ДВНЦ АН СССР, 1985. С. 22.

Вернуться

46

Азаренков А. А. «Демократический компромисс»: идея «буфера» на Дальнем Востоке в планах и тактике политических сил – участников гражданской войны в России, январь 1920 – январь 1921 гг. Комсомольск-на-Амуре: Изд-во КПГУ, 2001. С. 46–47.

Вернуться

47

Азаренков А. А. Политическая модель Дальневосточной республики: механизм функционирования институтов власти «буферного» государства, 1920–1922 гг. Комсомольск-на-Амуре: Изд-во КПГУ, 2001.

Вернуться

48

Дальневосточная политика Советской России, 1920–1922 гг.^ Сб. документов Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома / Под ред. В. С. Познанского, М. П. Малышевой. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1996. С. 265, 337.

Вернуться

49

Debo R. K. Survival and Consolidation: The Foreign Policy of Soviet Russia, 1918–1921. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1992. P. 374–399; Smith S. B. Captives of Revolution: The Socialist Revolutionaries and the Bolshevik Dictatorship, 1918–1923. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 213–214.

Вернуться

50

Dukes P. The USA in the Making of the USSR: The Washington Conference, 1921–1922, and «Uninvited Russia». London: RoutledgeCurzon, 2014. P. 93–99.

Вернуться

51

After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building: The Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires / Eds. K. Barkey, М. Von Hagen. Boulder, CO: Westview Press, 1997; Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds. J. Burbank, М. Von Hagen, А. Remnev. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007; Khalid A. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015; Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001 (см. русск. перевод: Мартин Т. Империя положительной деятельности. Нации и национализм в СССР, 1923‒1939. М., 2011); Steinwedel Ch. R. Threads of Empire: Loyalty and Tsarist Authority in Bashkiria, 1552–1917. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2016; Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993; всесторонний обзор «имперского поворота» см.: Sunderland W. The USSR as a Multinational State from the Revolution to the Death of Stalin: Western Scholarship since 1991 // Vestnik of Saint Petersburg University. 2016. History. № 4. Р. 142–158.

Вернуться

52

Pipes R. The Formation of the Soviet Union. P. vii.

Вернуться

53

Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / Еds. N. Breyfogle, А. Schrader, W. Sunderland. London: Routledge, 2007; Rediscovering Russia in Asia: Siberia and the Russian Far East / Еds. S. Kotkin, D. Wolff. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1995.

Вернуться

54

Chang J. K. Burnt by the Sun: The Koreans of the Russian Far East. Honolulu: University of Hawaii Press, 2016.

Вернуться

55

Дамешек И. Л., Дамешек Л. М., Зиновьев В. П., Ремнёв А. В., Суворова Н. Г., Шахеров В. П., Шиловский М. В. Сибирь в составе Российской империи; Ремнёв А. В. Россия Дальнего Востока: имперская география власти; Remnev A. Siberia and the Russian Far East in the Imperial Geography of Power // Russian Empire: Space, People, Power. Р. 425–454; Stephan J. J. The Russian Far East; Von Hagen M. Federalisms and Pan-Movements.

Вернуться

56

Например: Badcock S. Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial History. Cambridge: Cambridge University Press, 2010; Russia’s Home Front in War and Revolution, 1914–1922 / Eds. S. Badcock, L. G. Novikova, А. В. Retish. Bloomington, IN: Slavica, 2015. Book 1. Russia’s Revolution in Regional Perspective; Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis; Penter T. Odessa 1917: Revolution an der Peripherie. Köln: Böhlau Verlag, 2000.

Вернуться

57

Например: Bisher J. White Terror: Cossack Warlords of the Trans-Siberian. London: Routledge, 2005; Pereira N. G. O. White Siberia: The Politics of Civil War. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1996; Smele J. D. The «Russian» Civil Wars.

Вернуться

58

Например: Moffat I. C. D. The Allied Intervention in Russia, 1918–1920: The Diplomacy of Chaos. Houndsmills: Palgrave Macmillan, 2015; самая полная на сегодняшний день история японской интервенции см.: Hara T. Shiberia Shuppei: Kakumei to Kanshō 1917–1921 [Сибирская экспедиция: революция и интервенция, 1917–1921 гг.]. Tokyo: Chikuma shobō, 1989.

Вернуться

59

Smith C. F. Vladivostok under Red and White Rule: Revolution and Counterrevolution in the Russian Far East, 1920–1922. Seattle: University of Washington Press, 1975.

Вернуться

60

Stephan J. J. The Russian Far East. P. 2, 93–98.

Вернуться

61

Levinger M., Lytle P. F. Myth and Mobilisation: The Triadic Structure of Nationalist Rhetoric // Nations and Nationalism. 2001. № 7 (2). Р. 175–194.

Вернуться

62

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism.

Вернуться

63

Deetz S. Democracy in an Age of Corporate Colonization: Developments in Communication and the Politics of Everyday Life. Albany, NY: State University of New York Press, 1992. Р. 187.

Вернуться

64

Потанин Г. Н. Нужды Сибири. C. 116–117.

Вернуться

65

Ринчино Э.-Д. Областническое движение в Сибири и социал-демократия (1914) // Элбек-Доржи Ринчино: документы, статьи, письма / Редкол. Р. Д. Нимаев, Б. Б. Батуев, С. Б. Очиров, Д.-Н. Т. Раднаев. Улан-Удэ: Ред. – изд. отдел Минпечати Республики Башкирия, 1994. С. 32, 34.

Вернуться

66

Gerasimov I., Glebov S., Kaplunovski А., Mogilner М., Semyonov А. Do the «Assemblage Points» Exist? // Ab Imperio. 2014. No. 1. Р. 16–21.

Вернуться

67

Роль государства как среды этого движения, впрочем, делает ситуацию еще более запутанной (Duara P. Transnationalism and the Predicament of Sovereignty. P. 1030). Подробнее о движении форм см.: Appadurai A. How Histories Make Geographies // Transcultural Studies. 2010. № 1. Р. 4–13.

Вернуться

68

Manela E. The Wilsonian Moment: Self-Determination and the International Origins of Anticolonial Nationalism. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Вернуться

69

Davis D. E., Trani Е. Р. The First Cold War: The Legacy of Woodrow Wilson in U.S. – Soviet Relations. Columbia, MO: University of Missouri Press, 2002.

Вернуться

70

Duara P. The Imperialism of «Free Nations»: Japan, Manchukuo and the History of the Present // Imperial Formations / Еd. by A. L. Stoler, C. McGranahan, P. Perdue. Santa Fe, NM: School for Advanced Research Press, 2007. P. 211–239.

Вернуться

71

Дальневосточная политика Советской России. C. 174–178, 204–205, 208–212; ВКП(б), Коминтерн и Корея, 1918–1941 гг. / Отв. ред. Х. Вада, К. К. Шириня; ред. – сост. Г. М. Адибеков, Х. Вада, Н. Мидзуно, К. К. Шириня, Ю Хё Чжон; сост. Ж. Г. Адибекова, Л. А. Роговая. М.: РОССПЭН, 2007. С. 132–133.

Вернуться

72

Suny R. G., Martin Т. Introduction // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin (см. русск. перевод: Государство наций. Империя и национальное строительство в эпоху Ленина и Сталина / Под ред. Р.Г. Суни, Т. Мартина. М., 2011).

Вернуться

73

Строительство новой нации оказалось чрезвычайно тяжелой задачей и для японцев в Маньчжоу-Го, несмотря на наличие маньчжуров и даже монарха, принадлежащего к этнически маньчжурской династии Цин (Narangoa L. Educating Mongols and Making «Citizens» of Manchukuo // Inner Asia. 2001. № 3 (2). Р. 101–126).

Вернуться

74

Marples D. R., Duke D. F. Ukraine, Russia, and the Question of Crimea // Nationalities Papers. 1995. № 23 (2). P. 264–265.

Вернуться

75

Riga L. The Bolsheviks and the Russian Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Вернуться

76

Среди большевиков и других социалистов и анархистов Дальнего Востока, безусловно, было много радикалов. В 1917–1918 годах руководители владивостокских левых, большевик-реэмигрант Арнольд Яковлевич Нейбут и уроженец региона Константин Александрович Суханов (меньшевик-интернационалист, союзник большевиков), были скорее готовы к сотрудничеству с анархистами и другими радикальными социалистами, нежели с умеренными. В 1918 году большевик Федор Никанорович Мухин, бывший железнодорожный рабочий с Транссибирской магистрали, придерживался аналогичной радикальной политики в Благовещенске, сотрудничая с анархистами и эсерами-максималистами.

Вернуться

77

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 2 (см. русск. перевод: Мартин Т. Империя положительной деятельности).

Вернуться

78

Sablin I. Governing Post-Imperial Siberia and Mongolia, 1911–1924: Buddhism, Socialism and Nationalism in State and Autonomy Building. London: Routledge, 2016. P. 4.

Вернуться

79

Дальневосточная политика Советской России. С. 204–205, 208–212.

Вернуться

80

Такое мнение Шумяцкий якобы высказал во время переговоров с представителями других политических сил летом 1920 года (РГАСПИ. Ф. Р-4694. Оп. 1. Д. 16. Л. 12. (Стенографический отчет экстренного заседания Временного Народного собрания Дальнего Востока, 7 сентября 1920 г.)).

Вернуться

81

Дальневосточная политика Советской России. С. 64–66, 265.

Вернуться

82

Сталин И. В. Марксизм и национальный вопрос (1913) // Сталин И. В. Сочинения. М.: ОГИЗ; Гос. изд-во полит. литературы, 1946. Т. 2. С. 290–367.

Вернуться

83

Sablin I. Governing Post-Imperial Siberia and Mongolia, 1911–1924: Buddhism, Socialism and Nationalism in State and Autonomy Building. London: Routledge, 2016. P. 186; ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 303–307.

Вернуться

84

ВКП(б), Коминтерн и Корея. C. 281–285.

Вернуться

85

Чернолуцкая Е. Н. Принудительные миграции на советском Дальнем Востоке в 1920–1950‐е гг. Владивосток: Дальнаука, 2011.

Вернуться

86

Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма (1916) // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Изд-во полит. литературы, 1969. Т. 27. С. 299–426.

Вернуться

87

Stockdale M. K. Mobilizing the Russian Nation: Patriotism and Citizenship in the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Вернуться

88

Меркулов С. Д. Вопросы колонизации Приамурского края. СПб.: Тип. Ю. Мансфельд, 1911. Т. 2. С. 36, 48, 50–51, 60–61, 64–65.

Вернуться

89

Советско-американские отношения: годы непризнания, 1918–1933: Сб. / Сост. В. В. Алдошин, Ю. В. Иванов (отв. сост.), В. М. Семёнов и др.; ред. акад. Г. Н. Севостьянов, проф. Дж. Хэзлем. М.: МФД, 2002. Т. 1. 1918–1926. С. 76–79.

Вернуться

90

Kolonitskii B. I. «Democracy» in the Political Consciousness of the February Revolution // Slavic Review. 1998. № 57 (1). Р. 95–106 (см. на русском: Колоницкий Б.И. «Демократия» как идентификация: к изучению политического сознания Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. М., 1997).

Вернуться

91

Религия и власть на Дальнем Востоке России; Буржуазия накануне Февральской революции / Подгот. к печати Б. Б. Граве. М.; Л.: Госиздат, 1927; Хромов С. С. Иностранные концессии в СССР. Исторический очерк. Документы. М.: Институт российской истории РАН, 2006. Т. 2.; Дальневосточная политика Советской России; Дальневосточная республика. Становление. Борьба с интервенцией. Февраль 1920 г. – ноябрь 1922 г. / Ред. Б. И. Мухачев. Владивосток: Дальнаука, 1993; Дальсовнарком, 1917–1918 гг.: Сб. документов и материалов / Ред. А. В. Семёнов. Хабаровск: Центральный государственный архив РСФСР Дальнего Востока; Государственный архив Хабаровского края, 1969; Москва – Токио: политика и дипломатия Кремля, 1921–1931: Сб. документов / Отв. ред. Г. Н.Севостьянов; сост. Л. П. Киевская, И. А. Кондакова, Е. Н. Макаренко, С. А. Мельчин, Г. П. Мещеряков; ред. А. В. Коротков, В. С. Мясников, А. С. Степанов, В. Н. Якушев. М.: Наука, 2007. Т. 1. 1921–1925; Советско-американские отношения: годы непризнания; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Т. 1; Генерал Дитерихс / Ред. и сост. В. Ж. Цветков. М.: Посев, 2004; ВКП(б), Коминтерн и Корея; Атаман Семёнов. Вопросы государственного строительства: Сб. документов и материалов / Сост. В. И. Василевский. Чита: Поиск, 2002; Николаевск-на-Амуре. Страницы истории: Сб. архивных документов об истории развития города Николаевска-на-Амуре / Сост. А. В. Размахнина (отв. сост.) и др.; редкол.: О. В. Завьялова (гл. ред.) и др. Хабаровск: Изд-во Хворова А. Ю., 2015.

Вернуться

92

United States Department of State. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1919: Russia. Washington, DC: US Government Printing Office, 1937; Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1920. Vol. 1. Washington, DC: US Government Printing Office, 1936; Vol. 3. Washington, DC: US Government Printing Office, 1936; Vol. 2. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1921. Washington, DC: US Government Printing Office, 1936; Vol. 2. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1922. Washington, DC: US Government Printing Office, 1938.

Вернуться

93

Октябрьская революция и гражданская война на Дальнем Востоке: Хроника событий 1917–1922 гг. / Ред. С. Цыпкин, А. Шурыгин, С. Булыгин. М.; Хабаровск: Дальгиз, 1933.

Вернуться

94

Японская интервенция 1918–1922 гг. в документах.

Вернуться

95

Дальсовнарком, 1917–1918 гг.

Вернуться

96

Корейцы на российском Дальнем Востоке (вт. пол. XIX – нач. XX в.): документы и материалы: В 2 кн. / Сост. Н. А. Троицкая и др.; ред. Н. А. Троицкая. Владивосток: РГИА ДВ, 2004. Кн. 2; Владивосток, 1922 год: жизнь города на страницах газеты «Голос Родины» / Сост. и ред. Н. А. Троицкая. Владивосток: РГИА ДВ, 2012.

Вернуться

97

Никифоров П. М. Записки премьера ДВР. М., 1963.

Вернуться

98

Кроль Л. А. За три года: воспоминания, впечатления и встречи. Владивосток: Тип. изд-ва «Своб. Россия», 1921.

Вернуться

99

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак: поворотный момент русской истории, 1918–1920 гг. Пекин: Типо-литография Русской духовной миссии, 1921. Т. 1–2.

Вернуться

100

Аничков В. П. Екатеринбург – Владивосток, 1917–1922. М.: Русский путь, 1998.

Вернуться

101

Руднев С. П. При вечерних огнях: воспоминания. Харбин: Заря, 1928.

Вернуться

102

Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты: воспоминания / Под ред. В. Д. Вегмана. Новониколаевск: Сибкрайиздат, 1925; Допрос Колчака / Под ред. К. А. Попова; подгот. к печати М. М. Константинов. Л.: Гос. изд-во полит. литературы, 1925; Молчанов В. М. Последний белый генерал: устные воспоминания, статьи, письма, документы // Сост. Л. Ю. Тремсина. М.: Айрис-пресс, 2012; Семёнов Г. М. О себе: воспоминания, мысли и выводы. М.: Вече, 2013;

Вернуться

103

Gajda R. Moje paměti. Brno: Jota, 2008; Graves W. S. America’s Siberian Adventure, 1918–1920. N. Y.: Peter Smith, 1941.

Вернуться

104

См., например, заметку о падении Порт-Артура: The New York Times. 1905, 7 января. С. 6.

Вернуться

105

General Committee of the Russian Union of Zemstvos. Russian Union of Zemstvos: А Brief Report of the Union’s Activities during the War, with an Introductory Note by Prince G. E. Lvov. Moscow, January 1916. London: P. S. King & Sons, 1917. Р. 4.

Вернуться

106

Ричард Пайпс видел в земском движении 1904 года начало Первой русской революции: Pipes R. The Russian Revolution. N. Y.: Vintage Books, 1991. P. 18–21 (см. русск. перевод: Пайпс Р. Русская революция. М., 2005).

Вернуться

107

Государственная дума, второй созыв. Обзор деятельности комиссий и отделов. СПб.: Гос. тип., 1907.

Вернуться

108

Полгода русской революции: Сб. материалов к истории русской революции (октябрь 1905 – апрель 1906 гг.) / В. П. Обнинский. М.: Тип. И. Н. Холчев и Ко, 1906. Вып. 1. С. VII, 1–4, 176–180; Fedyashin A. Liberals under Autocracy: Modernization and Civil Society in Russia, 1866–1904. Madison: University of Wisconsin Press, 2012.

Вернуться

109

Semyonov A. «The Real and Live Ethnographic Map of Russia»: The Russian Empire in the Mirror of the State Duma // In Empire Speaks Out: Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire / Ed. by I. Gerasimov, J. Kusber, А. Semyonov. Leiden: Brill, 2009. Р. 191–228.

Вернуться

110

Среди прогрессивной российской интеллигенции еще с конца XIX века распространилось представление об общественности как носительнице гражданского долга (Smith S.A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 41–42).

Вернуться

111

Semyonov A. «The Real and Live Ethnographic Map of Russia»; Tsiunchuk R. Peoples, Regions, and Electoral Politics: The State Dumas and the Constitution of New National Elites // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, М. Von Hagen, А. Remnev. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007. Р. 366–397.

Вернуться

112

Забайкальская область, от которой во Вторую государственную думу было избрано три представителя, была передана из Приамурского генерал-губернаторства в Иркутское в 1906 году.

Вернуться

113

Ядринцев Н. М. Сибирь, как колония.

Вернуться

114

Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 10.

Вернуться

115

Сибирская ссылка / Ред. Н. Ф. Чужак. М.: Изд-во политкаторжан, 1927: Сб. 1. С. 84.

Вернуться

116

Stephan J. J. The Russian Far East. P. 66–67, 75–76.

Вернуться

117

Общее население Российской империи составляло на 1914 год 178 378 800 человек. Если говорить о Дальневосточном регионе, крестьяне составляли 52,9 % населения в Амурской области, 35,6 % в Забайкальской области и 39,1 % в Приморской области – существенно меньше, чем в среднем по Сибири (70,9 %). Казаки составляли значительную часть населения Амурской (17,9 %) и Забайкальской (29,1 %) области. Инородцев насчитывалось 27,4 % в Забайкальской и 24,7 % в Приморской областях. Русских в этническом смысле насчитывалось 86,4 % в Амурской области, 66,3 % в Забайкальской и 52,6 % в Приморской области и российской части Сахалина. Как и в других частях империи, большинство людей (86 %) жили в сельской местности (в Северной Азии в целом доля сельского населения составляла 90 %), но дальневосточные города тоже росли. Население Владивостока выросло с 1897 по 1910 год с 28 933 до 84 600 человек; Читы – с 11 511 до 74 300; Благовещенска – с 32 834 до 64 400; Хабаровска – с 14 971 до 43 300; Николаевска – с 5684 до 16 400; Верхнеудинска – с 8086 до 15 200. Никольск-Уссурийский, не считавшийся городом в 1897 году, в 1910 году уже насчитывал 34 600 жителей (Атлас Азиатской России / Под общ. рук. Г. В. Глинки. СПб.: Издание Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия, 1914. Ил. 61; Институт демографии Национального исследовательского университета; Центральный статистический комитет МВД. Статистический ежегодник России, 1914 г. Пг.: Тип. Штаба Петроградского военного округа, 1915. С. 53–55, 64–65, 88–89).

Вернуться

118

Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке, 1917–1922 гг. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2009. С. 60, 85–90.

Вернуться

119

Ринчино Э.-Д. Областническое движение в Сибири и социал-демократия (1914) // Ринчино Э.-Д. Документы, статьи, письма / Редкол.: Р. Д. Нимаев, Б. Б. Батуев, С. Б. Очиров, Д.-Н. Т. Раднаев. Улан-Удэ: Ред. – изд. отдел Минпечати Республики Башкирия, 1994. С. 34.

Вернуться

120

В среднем 11,2 % российского населения было призвано на войну. Более высокий процент в Забайкальской и Амурской областях объясняется значительной численностью казачьих войск в этих областях (Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М.: Кучково поле, 2001. С. 111–112).

Вернуться

121

Впрочем, Масафуми Асада показал в своем исследовании, что пропускная способность Владивостокского порта и российских железных дорог в годы войны оказалась недостаточной, что привело к накоплению большого объема грузов (Asada M. Making a Vancouver in the Far East: «The Trinity Transportation System» of the Chinese Eastern Railway, 1896–1917 // Russia and Its Northeast Asian Neighbors: China, Japan, and Korea, 1858–1945 / Ed. by K. Matsuzato. Lanham, MD: Lexington Book, 2017. Р. 76–77).

Вернуться

122

Как официальные, так и предположительные данные о населении были в 1900–1910-е годы ненадежными. По оценке Джона Дж. Стефана, численность беженцев с территории Украины и из прибалтийских губерний достигла нескольких сот тысяч человек (Stephan J. J. The Russian Far East. P. 80, 107).

Вернуться

123

Галлямова Л. И. Дальний Восток России в годы Первой мировой войны: экономический и социальный аспекты // Первая мировая война и российская провинция: материалы международной научной конференции. Орел, 29 апреля 2014 г. Орел: Орлик, 2014. С. 113–132; Иконникова Т. Я. Дальневосточный тыл России в годы Первой мировой войны. Хабаровск: Хабаровский гос. пед. ун-т, 1999.

Вернуться

124

Bakunin M. Federalism, Socialism, Anti-Theologism (1867) // Bakunin on Anarchy: Selected Works by the Activist-Founder of World Anarchism. N. Y.: Vintage Books, 1972. Р. 102–147 (см. на русском: Бакунин М. А. Федерализм, социализм и антитеологизм // Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. М., 1989); Mill J. S. Considerations on Representative Government. 2nd ed. London: Parker, Son, and Bourn, 1861 (см. на русском: Милль Д.С. Размышления о представительном правлении. СПб., 1863); Resnick Ph. The Political Theory of Extra-Parliamentarism // Canadian Journal of Political Science. 1973. № 6 (1). Р. 65–88.

Вернуться

125

Подробнее см.: Sablin I. Democracy in the Russian Far East during the Revolution of 1905–1907 // Russian History. 2017. № 44 (2–3). Р. 449–475.

Вернуться

126

Rabow-Edling S. The Decembrists and the Concept of a Civic Nation // Nationalities Papers. 2007. 35 (2). Р. 369–391.

Вернуться

127

Декабристы в Забайкалье: неизданные материалы / Под ред. А. В. Харчевникова. Чита: Тип. Акционер. о-ва Печатное дело, 1925. С. 7–21.

Вернуться

128

Сибирская ссылка: Сб. 1. C. 27–29; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты за 1897–1907 гг. СПб.: Сенатская тип., 1908. С. 3–4; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 68–80.

Вернуться

129

Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 5–10, 192.

Вернуться

130

Курата Ю. Лагерь русских военнопленных в Хиросаки и факты из жизни Хрисанфа Платоновича Бирича // Известия Восточного института. 2010. № 16. С. 71–88.

Вернуться

131

Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 1 // Минувшие годы. 1908. № 4. С. 29–36; Шиловский М. В. Первая русская революция 1905–1907 гг. в Сибири. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2012. С. 11, 69, 89–90.

Вернуться

132

Профессиональное движение. Материалы и документы / Сост. А. Кац, Ю. Милонов; под общ. ред. М. Н. Покровского. М.: Гос. соц. – экон. изд-во, 1926. С. 242–243.

Вернуться

133

Сибирская жизнь. 1905, 27 августа. С. 2; 1905, 7 сентября. С. 2.

Вернуться

134

Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 1 // Минувшие годы. 1908. № 4. С. 30–31.

Вернуться

135

Шиловский М. В. Первая русская революция. C. 73–81.

Вернуться

136

Потанин Г. Н. Нужды Сибири (1908) // Потанин Г. Н. Избранное / Сост. А. П. Казаркин. Томск: Томская писательская организация, 2014. С. 113–114; Шиловский М. В. Первая русская революция. C. 99–101.

Вернуться

137

Сибирская жизнь. 1905, 8 сентября. С. 2.

Вернуться

138

Оба тесно сотрудничали с прогрессивными российскими востоковедами (Tolz V. Russia’s Own Orient).

Вернуться

139

Сибирская жизнь. 1905, 8 мая; 1905, 12 мая. С. 2.

Вернуться

140

Дамешек И. Л., Дамешек Л. М., Зиновьев В. П., Ремнёв А. В., Суворова Н. Г., Шахеров В. П., Шиловский М. В. Сибирь в составе Российской империи; Lohr E. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 36, 75–76 (см. русск. перевод: Лор Э. Российское гражданство: от империи к Советскому Союзу. М., 2017).

Вернуться

141

Сибирская жизнь. 1905, 29 октября. С. 2; 1905, 7 сентября; Курас Л. В. Национальное и аграрное движение бурят в начале XX в. // Власть. 2011. № 4. С. 150–152.

Вернуться

142

Избирательное право для женщин частью программы не стало, несмотря на поддержку городских деятелей.

Вернуться

143

Щепкин Н. Н. Земская и городская Россия о народном представительстве. Ростов-на-Дону: Донская речь, 1905. C. 4–17, 23–24, 29, 42–43, 53–54; Шиловский М. В. Первая русская революция. C. 74.

Вернуться

144

Высочайше утвержденное Положение о выборах в Государственную думу, 6 августа 1905 г. // Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье. СПб.: Гос. тип., 1908. Т. 25. Ч. 1.

Вернуться

145

Япония и Россия. 1905, 2 октября. С. 1.

Вернуться

146

Сибирская жизнь. 1905, 14 августа. С. 2.

Вернуться

147

Там же. 2 ноября. С. 2.

Вернуться

148

Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 120–122; Шиловский М. В. Первая русская революция. C. 110–114, 144.

Вернуться

149

Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 1 // Минувшие годы. 1908. № 4. С. 38.

Вернуться

150

Хотя С. Э. Смит (Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. Р. 45) относит идею «трудящихся» как соединения рабочих и крестьян вместе к идеологии эсеров, на российском Дальнем Востоке существенных разногласий по этому вопросу между социалистически настроенными интеллигентами не было.

Вернуться

151

Еллинский Б. И. Первый народный митинг в Благовещенске. Благовещенск: Амурский край. 1905. C. 3.

Вернуться

152

Сибирская жизнь. 1905, 27 октября. С. 2.

Вернуться

153

Автономия, федерация и национальный вопрос / Под ред. В. М. Гессена. СПб.: Народ и свобода, 1906. С. 1–2, 21; Кокошкин Ф. Ф. Областная автономия и единство России. М.: Народное право, 1906.

Вернуться

154

Программы русских политических партий. СПб.: Издание В. Харитонова, 1905. C. 6–8, 15.

Вернуться

155

Sablin I., Korobeynikov А. Buryat-Mongol and Alash Autonomous Movements before the Soviets, 1905–1917 // AlterNative: An International Journal of Indigenous Peoples. 2016. № 12 (2). Р. 211–223.

Вернуться

156

Сибирская жизнь. 1905, 26 октября. С. 2; 1905, 3 ноября. С. 2; 1905, 5 ноября. С. 2; 1905, 19 ноября. С. 3; 1905, 29 декабря. С. 2.

Вернуться

157

Программы русских политических партий. СПб.: Издание В. Харитонова, 1905. C. 50, 55–56, 64; Нам И. В. Национальная программа Бунда: коррективы 1917 года // Вестник Томского государственного университета. 2003. № 276. С. 83.

Вернуться

158

Ходили слухи о 700 жертвах, но, согласно официальным данным, убитых и раненых было 182 человека (Агапов В. Л., Бутырин Д. А. Октябрьские события во Владивостоке в освещении местной прессы // Россия и АТР. 2016. № 2 (92). С. 140).

Вернуться

159

Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 1 // Минувшие годы. 1908. № 4. С. 40–55; Он же. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 2 // Минувшие годы. 1908. № 5–6. С. 61–73, 89; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 163–169; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 102; Тригони М. Н. После Шлиссельбурга // Былое: журнал, посвященный истории освободительного движения. 1906. № 9. С. 60.

Вернуться

160

Профессиональное движение. Материалы и документы. C. 266–273.

Вернуться

161

Сибирская жизнь. 1905, 9 ноября. С. 2; 1905, 19 ноября. С. 2.

Вернуться

162

Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 122–125; Шиловский М. В. Первая русская революция. C. 144–145.

Вернуться

163

Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 3 // Минувшие годы. 1908. № 7. С. 10; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 192–194; Полгода русской революции. C. 19.

Вернуться

164

Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 104, 126–131; Шиловский М. В. Первая русская революция. C. 145–147.

Вернуться

165

1905. Материалы и документы: армия в первой революции / Глав. ред. М. Н. Покровский. М.: Гос. изд-во, 1927; Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 52, 56; Спиридович А. И. История большевизма в России от возникновения до захвата власти, 1883–1903–1917. Париж: Тип. Франко-рус. печать, 1922. C. 118; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 104.

Вернуться

166

Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 104, 126–131, 145–147.

Вернуться

167

Голионко В. П. Очерки революционного движения в Приморье, 1900–1916 гг. Хабаровск: Дальгиз, 1940; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 152–159, 177–179.

Вернуться

168

Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 55.

Вернуться

169

Голионко В. П. Очерки революционного движения в Приморье; Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 2 // Минувшие годы. 1908. № 5–6. С. 75–90; Он же. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 3 // Минувшие годы. 1908. № 7. С. 34; Тригони М. Н. После Шлиссельбурга. С. 58; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 169–171, 179–182.

Вернуться

170

Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 3 // Минувшие годы. 1908. № 7. С. 11, 32–33.

Вернуться

171

Голионко В. П. Очерки революционного движения в Приморье; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 152–159, 173–175; Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 3 // Минувшие годы. 1908. № 7. С. 18–24, 31; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 102–103.

Вернуться

172

Революция 1905 года и самодержавие / Подгот. к печати В. П. Семенников; предисл. А. М. Панкратовой. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928. С. 15, 56–57; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 104.

Вернуться

173

4-й созыв Государственной думы: художественный фототипический альбом с портретами и биографиями. СПб.: Н. Н. Ольшанский, 1913. Табл. 39; Бойович М. М. Члены Государственной думы: портреты и биографии. Третий созыв, 1907–1912 гг. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1913. С. 431–432, 434; Голионко В. П. Очерки революционного движения в Приморье; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 179–182; Полгода русской революции. C. 96; 1905. Материалы и документы: армия в первой революции. C. 373–374.

Вернуться

174

Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 104, 126–131.

Вернуться

175

Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 3 // Минувшие годы. 1908. № 7. С. 33.

Вернуться

176

Голионко В. П. Очерки революционного движения в Приморье; Кудржинский М. А. Владивосток в 1905 г.: из наблюдений очевидца. Ч. 2 // Минувшие годы. 1908. № 5–6. С. 73; Sawada K. Japanese Acquaintances of Bronisław Piłsudski // In Quest for an Entire Picture of B. Piłsudski’s Far Eastern Indigenous Studies / Ed. by К. Inoue. Sapporo: Hokkaido University Slavic Research Center, 2003. Р. 117–143; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 105.

Вернуться

177

Billington J. H. Fire in the Minds of Men: Origins of the Revolutionary Faith. N. Y.: Basic Books, 1980. P. 507; Hunter J. Concise Dictionary of Modern Japanese History. Berkeley, CA: University of California Press, 1984. P. 80, 209–210; Sawada K. Bronisław Piłsudski and Futabatei Shimei // Quest for an Entire Picture of B. Piłsudski’s Far Eastern Indigenous Studies / Ed. by К. Inoue. Sapporo: Hokkaido University Slavic Research Center, 2003. Р. 107–116; Tikhonov V. A Russian Radical and East Asia in the Early Twentieth Century: Sudzilovsky, China, and Japan // Cross-Currents: East Asian History and Culture Review. 2016. No. 18. Р. 51–76.

Вернуться

178

Kurzman Ch. Democracy Denied, 1905–1915: Intellectuals and the Fate of Democracy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Вернуться

179

Сибирские вопросы. 1907. 1 июля. С. 22–24.

Вернуться

180

Гордон М. Я. Профессиональное движение в эпоху Первой русской революции 1905–1907 гг. Л.: Ленинградский губернский совет профессиональных союзов, 1926. C. 57, 61–66; Hildermeier M. The Russian Socialist Revolutionary Party before the First World War. N. Y.: St. Martin’s Press, 2000. P. 175; Профессиональное движение. Материалы и документы. C. 324–358; Rice C. Russian Workers and the Socialist-Revolutionary Party through the Revolution of 1905–1907. Basingstoke: Macmillan, 1988. P. 183–184.

Вернуться

181

История Дальневосточного государственного университета в документах и материалах. 1899–1939 / Сост. О. В. Усталова, К. Б. Абрамова, Е. М. Гончарова, Д. И. Мелюхов; ред. Э. В. Ермакова, И. Е. Каргинова, Н. А. Троицкая, А. А. Торопов. 2-е изд. Владивосток: Дальнаука, 2004. С. 136–138.

Вернуться

182

Stephan J. J. The Russian Far East. P. 106.

Вернуться

183

Голионко В. П. Очерки революционного движения в Приморье; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 182–191, 197–199.

Вернуться

184

Banba N., Howes J. F. Introduction: The Setting for Japan’s Pacifism // Pacifism in Japan: The Christian and Socialist Tradition / Ed. by N. Banba, J. F. Howes. Vancouver: UBC Press, 1978. Р. 2, 20; Fowler J. Japanese and Chinese Immigrant Activists: Organizing in American and International Communist Movements, 1919–1933. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2007; Нимандер Е. П. Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты. С. 183, 199; Notehelfer F. G. Kōtoku Shūsui: Portrait of a Japanese Radical. Cambridge: Cambridge University Press, 1971. P. 146–147.

Вернуться

185

Ф. Е. Манаев был избран во Вторую Государственную думу, но из-за препятствий со стороны местных властей не успел в Петербург до роспуска парламента.

Вернуться

186

Кочеткова И. С. Выборы в Государственную думу на Дальнем Востоке России, 1907–1912 гг. // Россия и АТР. 2007. № 2. С. 5–12; Макарчук С. В. Социал-демократы и институты гражданского общества на Дальнем Востоке России, июнь 1907–1910 г. // Вестник Томского государственного университета: история. 2012. № 4 (20). С. 143–145.

Вернуться

187

История Бурятии / Гл. ред. Б. В. Базаров. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. Т. 3. XX–XXI вв. С. 23–28; Голионко В. П. Очерки революционного движения в Приморье; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 105–107.

Вернуться

188

Кочеткова И. С. Выборы в Государственную думу на Дальнем Востоке; Она же. Общественные организации юга Дальнего Востока России в начале XX века / Дальний Восток России: историко-культурное наследие и социально-культурное развитие: чтения, посвященные памяти профессора Л. Н. Долгова: материалы международной научно-практической конференции. Комсомольск-на-Амуре, 17 марта 2014 г. / Редкол.: Я. С. Иващенко и др. Комсомольск-на-Амуре: ФГОУ ВПО «КнАГТУ», 2014. С. 74–82; Макарчук С. В. Социал-демократы и институты гражданского общества на Дальнем Востоке.

Вернуться

189

Hsu C. Y. A Tale of Two Railroads: «Yellow Labor», Agrarian-Colonization, and the Making of Russianness at the Far Eastern Frontier, 1890s–1910s // Ab Imperio. 2006. No. 3. Р. 217–253.

Вернуться

190

Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 1. С. 160.

Вернуться

191

Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 1. С. 9–11.

Вернуться

192

Там же. С. 184.

Вернуться

193

Там же. С. 214–217.

Вернуться

194

Там же. С. 247–251.

Вернуться

195

Религия и власть на Дальнем Востоке России. С. 91.

Вернуться

196

Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 1. С. 213.

Вернуться

197

Там же. C. 10.

Вернуться

198

Религия и власть на Дальнем Востоке России. C. 100–101.

Вернуться

199

Нам И. В. Институционализация этничности в сибирском переселенческом обществе, конец XIX – начало XX в. // Известия Иркутского государственного университета: политология, религиоведение. 2014. Т. 10. С. 44; Он же. Страницы истории общественного самоуправления у корейцев русского Дальнего Востока (1863–1922 гг.) // Диаспоры. 2001. № 2–3. С. 148–169; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 76; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 1. C. 11–12.

Вернуться

200

Граве В. В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье: отчет уполномоченного М-ва ин. дел В. В. Граве. СПб.: Тип. В. Ф. Киршбаума, 1912. C. 350–351; Нестерова Е. И. Русская администрация и китайские мигранты на юге Дальнего Востока России, вторая половина XIX – начало XX вв. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та. C. 232–248.

Вернуться

201

Тамура А. Общество японцев на Дальнем Востоке России // Вестник ДВО РАН. 2006. № 5. С. 166–169.

Вернуться

202

Stephan J. J. The Russian Far East. P. 78.

Вернуться

203

Sablin I. Transcultural Chukotka: Transfer and Exchange in Northeastern Asia, 1900–1945 // The Soviet and Post-Soviet Review. 2012. № 39 (2). Р. 219–248; Сенин А. С. Как начиналась Амурская дорога // Родина. 2012. № 5. С. 80.

Вернуться

204

Бурчак Л. И. Деятели украинского национального освобождения: Т. Шевченко, М. Драгоманов, И. Франко, Б. Гринченко, М. Грушевский. М.: Задруга, 1917. C. 3–5; Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб.: Алетейя, 2000.

Вернуться

205

Черномаз В. А. Украинское национальное движение. C. 43–74, 83–102; Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. P. 43–50.

Вернуться

206

Черномаз В. А. Украинское национальное движение. C. 102–133; Нам И. В. Институционализация этничности в сибирском переселенческом обществе.

Вернуться

207

Андреев А. И. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та «Нартанг», 2006.

Вернуться

208

История Бурятии. Т. 3. C. 17–22.

Вернуться

209

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Rev. and extended ed. London: Verso, 1991; Выдающиеся бурятские деятели / Сост. Ш. Б. Чимитдоржиев, Т. М. Михайлов; ред. В. Ц. Ганжуров, Д. Б. Улымжиев. Улан-Удэ: Бурятское книжное изд-во, 2009. Т. 1. Вып. 1–4; Элбек-Доржи Ринчино: документы, статьи, письма / Редкол. Р. Д. Нимаев, Б. Б. Батуев, С. Б. Очиров, Д.-Н. Т. Раднаев. Улан-Удэ: Ред. – изд. отдел Минпечати Республики Башкирия, 1994. С. 10–11; Семёнов Г. М. О себе: воспоминания, мысли и выводы; Улымжиев Д. Б., Цэцэгма Ж. Цыбен Жамцарано: научная, просветительская и общественно-политическая деятельность в Монголии, 1911–1931 гг. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та. С. 35.

Вернуться

210

Макарчук С. В. Социал-демократы и институты гражданского общества на Дальнем Востоке.

Вернуться

211

Кальмина Л. В., Курас Л. В. Еврейская община в западном Забайкалье (60-е годы XIX века – февраль 1917 года). Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999; Вульф Д. Евреи Маньчжурии: Харбин, 1903–1914 гг. // Ab Imperio. 2003. № 4. С. 239–270.

Вернуться

212

Центральный статистический комитет МВД. Статистический ежегодник России, 1914 г. Пг.: Тип. Штаба Петроградского военного округа, 1915. С. 81–86.

Вернуться

213

Макарчук С. В. Социал-демократы и институты гражданского общества на Дальнем Востоке; Всероссийский съезд по кооперации. Доклады Первого всероссийского кооперативного съезда в Москве 1908 г. М.: Всероссийский съезд по кооперации, 1908.

Вернуться

214

Хотя 3 июня 1907 года коренное население региона потеряло отдельное представительство в Думе, Волков формально представлял и их тоже.

Вернуться

215

4-й созыв Государственной думы: художественный фототипический альбом. Табл. 39; Бойович М. М. Члены Государственной думы: портреты и биографии. Четвертый созыв, 1912–1917 гг. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1913. С. 428–429, 434; Он же. Члены Государственной думы: портреты и биографии. Четвертый созыв. С. 429, 432, 434.

Вернуться

216

Кочеткова И. С. Выборы в Государственную думу на Дальнем Востоке.

Вернуться

217

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–98, 1 ноября 1907 г. – 28 июня 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 89–90; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–32, с 10 октября по 18 декабря 1909 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 1692–1694; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 65–94, с 8 марта по 9 апреля 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 3061–3062; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 4: заседания 95–131, с 26 апреля по 17 июня 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 1471–1473; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 74–113, с 7 марта по 13 мая 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1911. Ст. 1377–1378.

Вернуться

218

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 89–90, 188, 301–302; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–4: заседания 1–126, с 15 октября 1908 г. по 2 июня 1909 г. СПб.: Гос. тип., 1909. С. 146; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–4: заседания 1–131, с 10 октября 1909 г. по 17 июня 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. С. 86–88, 159–160, 235, 241; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 86–87; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–4: заседания 1–153, с 15 октября 1911 г. по 9 июня 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. С. 101–102.

Вернуться

219

Черномаз В. А. Украинское национальное движение. C. 34–57; Gerasimov I. V. Modernism and Public Reform in Late Imperial Russia: Rural Professionals and Self-Organization, 1905–1930. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009; Сафронов С. А. Участие Сибирской парламентской группы в работе III Государственной думы, 1907–1912 гг. // Омский научный вестник. 2012. Вып. 2 (106). С. 13–16; Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union.

Вернуться

220

Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 86–88, 159–160, 235, 241; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 178–179, 267–268.

Вернуться

221

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 93, 188; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. Ст. 78–79, 146, 217–218, 223–224; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 4. Ст. 235; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 85, 87, 226, 281.

Вернуться

222

Ядринцев Н. М. Сибирь, как колония.

Вернуться

223

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 89–93, 188, 301–302; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 79–80.

Вернуться

224

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 188, 294, 301–302; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 79–80, 146, 217–218; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–113, с 15 октября 1910 г. по 13 мая 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1911. C. 82–83, 86–87, 226, 281; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 101–103, 178–179, 260, 267–268.

Вернуться

225

Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 1. Общие сведения. СПб.: Гос. тип., 1912. Приложения. С. 173–174, 186–187, 325–326, 356–359, 366–367, 382–387, 392–393; Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 2. Законодательная деятельность. СПб.: Гос. тип., 1912. С. 53–57, 68–78, 357–379, 385, 423–426.

Вернуться

226

Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 77.

Вернуться

227

Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–81, с 15 ноября 1912 г. по 25 июня 1913 г. СПб.: Гос. тип., 1913. С. 80–82, 85, 181–182, 197–198, 336–337, 388–389, 488–491; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–5: заседания 1–111, с 15 октября 1913 г. по 14 июня 1914 г. Пг.: Гос. тип., 1914. С. 90–91, 98–99, 213–216, 233–234.

Вернуться

228

Кочеткова И. С. Выборы в Государственную думу на Дальнем Востоке.

Вернуться

229

Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 81; Stockdale M. K. Mobilizing the Russian Nation: Patriotism and Citizenship in the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Вернуться

230

Буржуазия накануне Февральской революции / Подгот. к печати Б. Б. Граве. М.; Л.: Госиздат, 1927. С. vi – viii, 2, 19–22.

Вернуться

231

General Committee of the Russian Union of Zemstvos. Р. 2.

Вернуться

232

Буржуазия накануне Февральской революции. C. 26–29.

Вернуться

233

Буржуазия накануне Февральской революции. C. 95–96.

Вернуться

234

Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири в период Первой мировой войны, июль 1914 – февраль 1917 г. // Вопросы истории Сибири XX века / Под ред. М. В. Шиловского. 2005. Вып. 7. С. 65–66.

Вернуться

235

Кочеткова И. С. Общественные организации юга Дальнего Востока России.

Вернуться

236

История Бурятии. Т. 3. C. 23–28; Государственная дума, четвертый созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 17–37, с 9 февраля по 15 марта 1916 г. Пг.: Гос. тип., 1916. Ст. 1634–1658; Попова С. М., Смекалина Т. Г. 100 лет Союзу потребительских обществ Забайкалья, 1913–2013. Чита: Чита PR, 2013. С. 22–27; Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири в период Первой мировой войны. С. 67–68.

Вернуться

237

Panitch L. The Development of Corporatism in Liberal Democracies // Comparative Political Studies. 1977. № 10 (1). Р. 61.

Вернуться

238

Сибирские вопросы. 1907, 13 мая. С. 29–32; 1907, 30 июня. С. 2–6. 1907; 1 июля. С. 2–7.

Вернуться

239

Там же. 3 июня. С. 3; 1907, 21 июня. С. 2–5; 1907, 1 июля. С. 34–35.

Вернуться

240

Ринчино Э.-Д. Областническое движение в Сибири и социал-демократия. C. 14–34.

Вернуться

241

Демин И. В. Н. М. Ядринцев и Г. Н. Потанин: диалог либерализма и консерватизма в сибирском областничестве // Вестник Томского государственного университета: философия, социология, политология. 2014. № 4 (28). С. 243–252.

Вернуться

242

Руссель-Судзиловский Н. К. Последовательная демократия. Нагасаки: Тов-во «Дальний Восток», 1907.

Вернуться

243

Сибирская ссылка: Сб. 1. C. 52–54, 73–83.

Вернуться

244

Потанин Г. Н. Нужды Сибири. C. 113–115, 119–120.

Вернуться

245

Ринчино Э.-Д. Областническое движение в Сибири и социал-демократия.

Вернуться

246

Сафронов С. А. Участие Сибирской парламентской группы в работе III Государственной думы.

Вернуться

247

Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 1344.

Вернуться

248

Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–41, с 15 октября по 10 декабря 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1911. Ст. 1336.

Вернуться

249

Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 5: заседания 98–111, с 30 мая по 14 июня 1914 г. СПб.: Гос. тип., 1914. Ст. 143–150.

Вернуться

250

Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 2: заседания 42–83, с 10 января по 3 марта 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. Ст. 1232.

Вернуться

251

Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 1216, 1219, 1222, 1225–1226.

Вернуться

252

Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 55–81, с 27 мая по 25 июня 1913 г. СПб.: Гос. тип., 1913. Ст. 853.

Вернуться

253

Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 2326.

Вернуться

254

Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 1. Общие сведения. Приложения. Ст. 173–174, 186–187.

Вернуться

255

Потанин Г. Н. Нужды Сибири. C. 116–117.

Вернуться

256

Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–35, с 15 октября по 20 декабря 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 3081.

Вернуться

257

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2: заседания 31–60, с 21 февраля по 5 мая 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 1494–1495.

Вернуться

258

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 89–93, 188, 294, 301–302; Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–98, с 1 ноября 1907 г. по 28 июня 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 89–93, 188, 294, 301–302; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 281; Сенин А. С. Как начиналась Амурская дорога.

Вернуться

259

Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 3078–3079.

Вернуться

260

Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 2: заседания 39–73, с 17 января по 5 марта 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 458.

Вернуться

261

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 971–972.

Вернуться

262

Там же. Ст. 981.

Вернуться

263

Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 1725.

Вернуться

264

Для пользы и процветания: из истории внешнеэкономических связей Российского Дальнего Востока со странами Азиатско-Тихоокеанского региона. 1856–1925 гг.: Документы и материалы / Сост. Н. А. Троицкая. Владивосток: Дальнаука, 2012. С. 301–303.

Вернуться

265

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 1503; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–38, с с 15 октября по 17 декабря 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 3265–3267; Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 2. Законодательная деятельность. Ст. 128–129; Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. С. 1913а, 2226.

Вернуться

266

Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1930; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 53–73, с 21 марта по 5 мая 1914 г. СПб.: Гос. тип., 1914. Ст. 602–604.

Вернуться

267

Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 84–119, с 5 марта по 28 апреля 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. Ст. 3311–3312.

Вернуться

268

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 980; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 4330; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 4: заседания 120–153, с 30 апреля по 9 июня 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. Ст. 3457; Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1740–1744; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1651–1656.

Вернуться

269

История Дальневосточного государственного университета в документах и материалах. C. 231.

Вернуться

270

Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 217–218; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Указатель к стенографическим отчетам. Ст. 235; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 226.

Вернуться

271

Для пользы и процветания. С. 297–298.

Вернуться

272

Там же. С. 300.

Вернуться

273

Там же. С. 304.

Вернуться

274

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 1503; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 1721–1724, 1738, 1743–1744, 1750, 1754.

Вернуться

275

Березовский А. А. Таможенное обложение и порто-франко в Приамурском крае: опыт всестороннего исследования. Владивосток: Тип. Торгово-промышленного вестника Дальнего Востока, 1907. С. 24–25, 57, 99.

Вернуться

276

Из истории таможенной службы России на Дальнем Востоке: Документы и материалы (1899–1925 гг.) / Сост. Н. А. Беляева, В. В. Горчаков, В. Н. Зубков, А. А. Торопов, Н. А. Троицкая. Владивосток: РИО Владивостокского филиала РТА, 1999. С. 66–79; Для пользы и процветания. С. 326–334.

Вернуться

277

Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 61–98, с 7 мая по 28 июня 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 4070–4072; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. С. 1752.

Вернуться

278

Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 18.

Вернуться

279

Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. С. 1808–1809; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. С. 1651–1656.

Вернуться

280

Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1816.

Вернуться

281

Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 3075–3077, 3080–3081; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 3062.

Вернуться

282

Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1740–1744.

Вернуться

283

Кочеткова И. С. Общественные организации юга Дальнего Востока России; Сафронов С. А. Участие Сибирской парламентской группы в работе III Государственной думы.

Вернуться

284

Государственная дума, четвертый созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 2710–2713.

Вернуться

285

Галлямова Л. И. Дальний Восток России в годы Первой мировой войны; Иконникова Т. Я. Дальневосточный тыл России в годы Первой мировой войны; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 80.

Вернуться

286

Буржуазия накануне Февральской революции. C. 130, 136–143, 145–148, 155–160, 173.

Вернуться

287

Одесская Советская республика создавалась как еще одно неэтническое объединение в советской федерации (Penter T. Odessa 1917: Revolution an der Peripherie).

Вернуться

288

Распад Российской империи уже шел: в декабре 1917 года Финляндия провозгласила независимость, в том же месяце признанную Совнаркомом. Хотя Финляндия не стала одной из воюющих сторон Гражданской войны в России, финляндскую гражданскую войну (1918 г.) можно считать частью масштабного и многоуровневого вооруженного конфликта, сопровождавшего крушение империи. По итогам Брест-Литовского мира Финляндия считалась частью сферы влияния Германии наряду с Польшей, Украиной и прибалтийскими странами (Tikka M. Warfare and Terror in 1918 // The Finnish Civil War 1918: History, Memory, Legacy / Ed. by Т. Tepora, А. Roselius. Leiden: Brill, 2014. Р. 104–105).

Вернуться

289

Дальний Восток. 1917, 4 марта. С. 2.

Вернуться

290

Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. Р. 75, 99.

Вернуться

291

Приамурские известия. 1917, 24 июня. С. 4.

Вернуться

292

Fink L. Progressive Intellectuals and the Dilemmas of Democratic Commitment. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Вернуться

293

Большинство населения по-прежнему оставалось неграмотным, поэтому распространение политических знаний было нелегкой задачей.

Вернуться

294

Альбом по истории ВКП(б) / Под общ. ред. С. И. Мицкевича. М.: Музей революции Союза ССР, 1926. С. 26–27.

Вернуться

295

См., например, статью на эту тему в первом выпуске Russian Review: Eudin X. J. The German Occupation of the Ukraine in 1918 // Russian Review. 1941. № 1 (1). Р. 90–105.

Вернуться

296

Kolonitskii B. I. «Democracy» in the Political Consciousness of the February Revolution (см. на русском: Колоницкий Б.И. «Демократия» как идентификация: к изучению политического сознания Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. М., 1997).

Вернуться

297

Приамурские ведомости. 1917, 7 марта. С. 4.

Вернуться

298

Приамурские ведомости. 1917, 7 марта. С. 1.

Вернуться

299

Важнейшей проблемой «делегатской демократии» была неясность полномочий многочисленных съездов, комитетов, советов и других организаций. Сложно согласиться с С. А. Смитом, когда он противопоставляет Временному правительству Петроградский Cовет, указывая на демократический характер последнего. Петроградский Cовет возник в ходе неясной и нестандартизированной процедуры. Делегаты рабочих и солдатских групп, находившихся в Петрограде, не имели никакого отношения к большинству населения империи. Утверждение о том, что к октябрю 1917 года советы представляли треть населения империи, не поддается проверке в непромышленном Дальневосточном регионе (Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. Р. 106, 108).

Вернуться

300

Общее название для разнообразных органов революционного самоуправления, в том числе и комитетов общественной безопасности.

Вернуться

301

Приамурские ведомости. 1917, 14 марта. С. 8–9; 1917, 7 марта. С. 5; 1917, 9 марта. С. 5; 1917, 14 марта. С. 8–9; 1917, 16 марта. С. 4; 1917, 23 марта. С. 6; 1917, 28 марта. С. 5; 1917, 30 марта. С. 4; Приамурские известия. 1917, 8 апреля. С. 6; 1917, 11 апреля. С. 4; 1917, 13 апреля. С. 5; 1917, 15 апреля. С. 4–6; 1917, 20 апреля. С. 5–7; 1917, 22 апреля. С. 5; 1917, 4 мая. С. 4; 1917, 5 августа. С. 4.

Вернуться

302

См., к примеру: Аншелес И. И. Классовая борьба и ее отражение в программах русских политических партий. М.: Начало, 1917; Благовещенский Я. Лучшая форма правления – демократическая республика: монархизм, республика, областничество, роль армии. Иркутск: Тип. торг. дома П. И. Макушина и В. М. Посохина, 1917; Конституционно-демократическая партия. Программа Партии Народной Свободы (к.-д.). Одесса: Конституционно-демократическая партия, 1917.

Вернуться

303

Приамурские известия. 1917, 11 мая. С. 2–3; 1917, 16 мая. С. 5–6; 1917, 1 июня. С. 3–4; 1917, 3 июня. С. 3–4$ 1917, 1 июля. С. 2.

Вернуться

304

С. А. Смит указывает, что первый термин использовали меньшевики, а второй – эсеры, но на Дальнем Востоке подобных различий не наблюдалось (Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. Р. 134–135).

Вернуться

305

Burbank J. Intelligentsia and Revolution: Russian Views of Bolshevism, 1917–1922. Oxford: Oxford University Press, 1989. P. 17, 29, 79, 95.

Вернуться

306

Газета первоначально носила название «Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока».

Вернуться

307

Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока. 1917, 15 марта. С. 1; 1917, 19 марта. С. 1–2; 1917, 8 апреля. С. 2–3; 1917, 12 апреля. С. 2–3; 1917, 23 апреля. С. 1.

Вернуться

308

Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока. 1917, 29 марта. С. 1; 1917, 23 апреля. С. 2; Приамурские известия. 1917, 20 апреля. С. 6.

Вернуться

309

Дальний Восток. 1917, 8 марта. С. 2; 1917, 17 апреля. С. 1.

Вернуться

310

Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока. 1917, 19 марта. С. 1; Приамурские известия. 1917, 27 апреля. С. 7; Благовещенский Я. Лучшая форма правления – демократическая республика: монархизм, республика, областничество, роль армии. Иркутск: Тип. торг. дома П. И. Макушина и В. М. Посохина, 1917. С. 3–7.

Вернуться

311

The Empire and Nationalism at War.

Вернуться

312

Дальний Восток. 1917, 12 мая. С. 2; 1917, 25 мая. С. 3; 1917, 25 августа. С. 2; Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока. 1917, 27 апреля. С. 1; Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 16 июня. С. 4; Приамурские известия. 1917, 22 апреля. С. 5; 1917, 25 апреля. С. 5; 1917, 29 апреля. С. 3–4; 1917, 6 мая. С. 6; 1917, 6 июня. С. 4; 1917, 10 июня. С. 3–4; 1917, 17 июня. С. 23; 1917, 24 июня. С. 4; 1917, 25 июня. С. 3–4; 1917, 27 июня. С. 4; 1917, 1 июля. С. 2, 4; 1917, 4 июля. С. 3; 1917, 23 июля. С. 4; 1917, 10 августа. С. 6; 1917, 17 августа. С. 6.

Вернуться

313

Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока. 1917, 19 марта. С. 1–2; 1917, 22 марта. С. 2; 1917, 25 марта. С. 3; Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 28 мая. С. 4; 1917, 31 мая. С. 3; РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 573. Л. 1–9 (Булыгин С. Х. Первые советы на Дальнем Востоке, 1917–1918 гг.); Октябрьская революция и гражданская война на Дальнем Востоке: Хроника событий. С. 7–8.

Вернуться

314

Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Т. 1 / Подгот. к печати В. Н. Рахметов; предисл. Я. А. Яковлева. М.; Л.: Гос. изд-во, 1930. C. 67–76, 284–289.

Вернуться

315

Дальний Восток. 1917, 7 июня. С. 5; 1917, 12 июля (вставка). С. 3; 1917, 21 июля. С. 3; 1917, 25 августа. С. 2; Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 21 июня. С. 3; 1917, 29 июня. С. 3; 1917, 2 июля. С. 1; Приамурские известия. 1917, 8 июля. С. 3–4; 1917, 9 июля. С. 3; 1917, 11 июля. С. 3–4; 1917, 13 июля. С. 3; 1917, 15 июля. С. 3; 1917, 16 июля. С. 2–4; 1917, 20 июля. С. 4; 1917, 22 июля. С. 3; Забайкальский рабочий. 1917, 12 июля. С. 2.

Вернуться

316

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 12 июля. С. 3–4; 1917, 25 июля. С. 3; 1917, 26 июля. С. 3; 1917, 28 июля. С. 1; 1917, 29 июля. С. 2; 1917, 1 августа. С. 1–2; 1917, 2 августа. С. 1–2; Приамурские известия. 1917, 13 июля. С. 3; 1917, 16 июля. С. 4; 1917, 25 июля. С. 4.

Вернуться

317

Приамурские известия. 1917, 6 мая. С. 2; Гневушев А. М. Волостное земство в Сибири. Красноярск: Эл. типо-лит. М. Я. Кохановской, 1917; Веселовский Б. Земство и земская реформа. Пг.: Т-во О. Н. Поповой, 1918.

Вернуться

318

В Камчатской области земства были введены несколько позже, но также летом 1917 г. См.: Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 13 августа. С. 4; 1917, 6 октября. С. 4; Приамурские известия. 1917, 24 июня. С. 1; 1917, 22 августа. С. 1–2; 1917, 17 сентября. С. 4.

Вернуться

319

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 29 июня. С. 1; 1917, 29 июля. С. 3; 1917, 9 августа. С. 2–3; Приамурские известия. 1917, 29 июня. С. 3–4; 1917, 6 июля. С. 3; 1917, 8 июля. С. 3; 1917, 9 июля. С. 3; Кокошкин Ф. Ф. Учредительное собрание: доклад, прочитанный 7-му съезду Партии Народной Свободы 25 марта 1917 г. Пг.: Синод. тип., 1917.

Вернуться

320

Положение о выборах в Учредительное собрание, опубл. 20 июля, 11 и 21 сентября 1917 года // Российское законодательство X–XX вв. / Под общ. ред. О. И. Чистякова. М.: Юридическая литература, 1994. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. С. 136–184.

Вернуться

321

Как писал Альберт Рис Уильямс, американский социалист, посещавший российский Дальний Восток, Нейбут был главой чикагской секции Социалистической партии Америки и также пропагандировал социалистические идеи в Калифорнии и Нью-Йорке (Williams A. R. Journey into Revolution: Petrograd, 1917–1918 / Ed. by L. Williams. Chicago: Quadrangle Books, 1969. Р. 45).

Вернуться

322

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 2 июня. С. 3; 1917, 16 июня. С. 3–4; 1917, 29 июня. С. 3; 1917, 23 июля. С. 3; 1917, 3 августа. С. 1; Приамурские известия. 1917, 22 июля. С. 4; 1917, 25 июля. С. 4; 1917, 29 июля. С. 3; 1917, 8 августа. С. 4; 1917, 17 августа. С. 2; 1917, 20 августа. С. 2; 1917, 17 сентября. С. 4; Забайкальский рабочий. 1917, 23 июня. С. 1; 1917, 27 июля. С. 1.

Вернуться

323

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 26 августа. С. 1; 1917, 27 августа. С. 4; 1917, 31 августа. С. 3–4; 1917, 4 сентября. С. 3–4; 1917, 7 сентября. С. 3–4; 1917, 8 сентября. С. 3–4; 1917, 12 сентября. С. 4. 1917, 14 сентября. С. 4; Приамурские известия. 1917, 6 июля. С. 3; 1917, 5 августа. С. 4; 1917, 6 августа. С. 4; 1917, 10 августа. С. 3; 1917, 15 августа. С. 4; РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 573. Л. 9–14 (Булыгин С. Х. Первые советы на Дальнем Востоке, 1917–1918 гг.).

Вернуться

324

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 19 августа. С. 1–2.

Вернуться

325

Приамурские известия. 1917, 19 августа. С. 4; 1917, 20 августа. С. 3–4.

Вернуться

326

Дальний Восток. 1917, 6 октября. С. 2; Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 31 августа. С. 1, 3; 1917, 1 сентября. С. 2; Приамурские известия. 1917, 31 августа. С. 1; 1917, 3 сентября. С. 4; 1917, 7 сентября. С. 4; 1917, 10 сентября. С. 2; 1917, 14 сентября. С. 3–4; 1917, 15 октября. С. 6; РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 573. Л. 13–17 (Булыгин С. Х. Первые советы на Дальнем Востоке, 1917–1918 гг.).

Вернуться

327

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 10 сентября. С. 1, 4; 1917, 13 сентября. С. 1–2; 1917, 19 сентября. С. 3; 1917, 20 сентября. С. 3; 1917, 21 сентября. С. 4; 1917, 22 сентября. С. 1, 3–4; 1917, 26 сентября. С. 4; 1917, 27 сентября. С. 4; 1917, 29 сентября. С. 3; 1917, 30 сентября. С. 1–2; 1917, 1 октября. С. 1–2; 1917, 5 октября. С. 1; 1917, 11 октября. С. 3; 1917, 18 октября. С. 3; 1917, 19 октября. С. 2; 1917, 21 октября. С. 1; 1917, 25 октября. С. 2; 1917, 27 октября. С. 2; Приамурские известия. 1917, 5 октября. С. 3.

Вернуться

328

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 18 августа. С. 4; Приамурские известия. 1917, 3 октября. С. 4; 1917, 12 октября. С. 6; 1917, 17 октября. С. 4; Рынков В. М. Органы местного самоуправления в антибольшевистском лагере на востоке России (середина 1918 – конец 1922 г.) // Политические системы и режимы на востоке России в период революции и гражданской войны; Сб. научных статей / Науч. ред. В. И. Шишкин. Новосибирск: Параллель, 2012. С. 128–131. См. также: Анкушева К. А., Бочанова Г. А., Дегальцева Е. А., Кириллов А. К., Ноздрин Г. А., Шиловский М. В., Ус Л. Б. История общественного самоуправления в Сибири второй половины XIX – начала XX века. Новосибирск: Сова, 2006.

Вернуться

329

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 21 октября. С. 3; 1917, 23 октября. С. 1; 1917, 25 октября. С. 3; 1917, 26 октября. С. 4; 1917, 27 октября. С. 3; 1917, 28 октября. С. 3–4; 1917, 29 октября. С. 1.

Вернуться

330

Второй Всероссийский Съезд Советов Р. и С. Д. Сборник / Подгот. к печати К. Г. Котельников; пред. Я. А. Яковлев. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928. C. 144–153.

Вернуться

331

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 1 ноября. С. 1, 3; 1917, 9 ноября. С. 1917; Приамурские известия. 1917, 28 октября. С. 6; 1917, 29 октября. С. 2; 1917, 31 октября. С. 2–4; 1917, 2 ноября. С. 3; 1917, 5 ноября. С. 2; 1917, 30 ноября. С. 4; РГИА ДВ. Ф. Р-2422. Оп. 1. Д. 573. Л. 13–17 (Булыгин С. Х. Первые советы на Дальнем Востоке, 1917–1918 гг.); Октябрьская революция и гражданская война на Дальнем Востоке: Хроника событий. С. 20–21, 24.

Вернуться

332

Приамурские известия. 1917, 9 ноября. С. 1.

Вернуться

333

Там же. 1917, 23 сентября. С. 2; 1917, 2 ноября. С. 2; 1917, 11 ноября. С. 4; 1917, 16 ноября. С. 3; 1917, 24 ноября. С. 4; 1917, 2 декабря. С. 3; Октябрьская революция и гражданская война на Дальнем Востоке: Хроника событий. С. 19–25.

Вернуться

334

Приамурские известия. 1917, 20 июня. С. 3.

Вернуться

335

Дальний Восток. 1917, 5 марта (вставка). С. 4; 1917, 6 марта. С. 2; Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока. 1917, 25 апреля. С. 2; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 6–7.

Вернуться

336

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 29 июня. С. 4; Аносов С. Д. Корейцы в Уссурийском крае. Хабаровск: Книжное дело, 1928. С. 19–21; Национальное движение в Бурятии в 1917–1919 гг.: Документы и материалы / Сост. Б. Б. Батуев. Улан-Удэ: ОНЦ «Сибирь», 1994. С. 6–8; Sablin I. Governing Post-Imperial Siberia and Mongolia. P. 72–75; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 352; ВКП(б), Коминтерн и Корея. С. 109.

Вернуться

337

Приамурские известия. 1917, 1 июня. С. 4; Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке, 1917–1922 гг. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2009. С. 148–159, 167–168, 175, 305–307, 438–439, 441–442; Зелений Клин (Український Далекий Схiд). Енциклопедичний довідник / Уклад. В. Чорномаз. Владивосток: Видавництво Далекосхідного федерального університету, 2011. С. 54, 223–225; Нам И. В. Культурно-национальная автономия в истории России. Документальная антология / Отв. ред. Э. Ю. Черняк. Томск: Изд-во ТГУ, 1998. Т. I. Сибирь. 1917–1920. С. 35.

Вернуться

338

Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 2 июня. С. 4; Приамурские известия. 1917, 29 апреля. С. 5.

Вернуться

339

Брешко-Брешковская Е. К. Что делать в Учредительном собрании. М.: Земля и воля, 1917. C. 6–7; Вишняк М. В. Автономия и федерация. Пг.: Революционная мысль, 1917. C. 22–26, 31–32.

Вернуться

340

Корф С. А. Федерализм. Пг.: Книгоизд-во «Огни», 1917. С. 3; Конституционно-демократическая партия. Программа Партии Народной Свободы.

Вернуться

341

Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Т. 1. C. 72.

Вернуться

342

Корейцы, китайцы и бурят-монголы имели большое значение для российской военной экономики. Армия уже закупала мясо и скот в Монголии и Маньчжурии и рассчитывала с японской помощью попасть и на корейский рынок (Приамурские ведомости. 1917, 14 марта. С. 2; Приамурские известия. 1917, 25 апреля. С. 6; 1917, 27 апреля. С. 7; 1917, 13 августа. С. 3–4; 1917, 17 августа. С. 5; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 2. С. 8–10).

Вернуться

343

Дальний Восток. 1917, 21 апреля. С. 4; 1917, 19 мая. С. 3; 1917, 8 июля. С. 3; 1917, 25 августа. С. 2; Известия Совета рабочих и военных депутатов гор. Владивостока. 1917, 25 марта. С. 3; 1917, 12 апреля. С. 4; Известия Владивостокского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917, 10 июня. С. 3–4; 1917, 13 июня. С. 3; 1917, 14 июня. С. 2; 1917, 15 июня. С. 2; 1917, 18 июня. С. 1; 1917, 2 июля. С. 3; 1917, 27 августа. С. 4; 1917, 26 октября. С. 4.

Вернуться