# Лед и алмаз

Роман Анатольевич Глушков

После пяти лет скитаний по Пятизонью бывший военный вертолетчик, а ныне преступник и дезертир Геннадий Хомяков по кличке Алмазный Мангуст наконец-то арестован. Из-за своих феноменальных способностей он попадает в секретный научно-исследовательский центр «Светоч», где его начинают подвергать изматывающим, бесчеловечным экспериментам. И когда во время очередного опыта происходит технический сбой, Хомяков без раздумий пользуется моментом и убегает от своих истязателей.

Скрываясь от погони, он отправляется в Новосибирск, где у него есть шанс отыскать разгадку своего феномена. Однако на пути у него стоит как «Светоч», так и могущественная третья сила – таинственный и жестокий Умник. Удастся ли Хомякову раздобыть то, что сможет вернуть ему нормальный человеческий облик и свободу, открыть для него выход из Зоны? Трудно сказать, ведь нынешняя зима в Новосибирске свирепа как никогда, и Алмазному Мангусту уготованы такие испытания, которые даже в кошмарах не снились покорителям Северного полюса и Антарктиды…

> Алмазный Мангуст выражает признательность сталкерам – исследователям Пятизонья

> Дмитрию «SOVA» Дзиндзяловскому,

> Александру «BOSS» Тихонову,

> Константину «RaVen» Федорову,

> Виталию «Anatom» Верхову,

> чьи научные работы по изучению техноса помогли рассказчику избежать ошибок при описании упомянутых в этой истории механоидов.

> Ну, зима!.. Сугробит, стужит,
> Заметает, крутит, вьюжит,
> Жжет морозом, душит льдом…

> В. Александров.

> Кто ищет, тому назначено блуждать.

> Гете.

Долгие проводы – лишние слезы. Ну, а долгое вступление – лишь ненужная пытка вашего отнюдь не безграничного терпения, мои многоуважаемые слушатели. Так что давайте обойдемся без многословного пролога, начинать с которого этот рассказ будет, на мой взгляд, не слишком уместно.

Вот, к примеру, пустились бы вы философствовать, выйдя на стартовую черту перед тем как пробежать кросс? Вряд ли. И я не буду. Тем более что побегать нам с вами сегодня предстоит еще немало. И побегать, и померзнуть. А зимняя стужа, как известно, тоже не слишком располагает к ведению пространных философских бесед. Если, конечно, они проходят не в тепле, у камина, в домашних тапочках и под распитие чего-нибудь согревающего. Иными словами, в окружении всех тех милых человеческих радостей, о каких в компании со мной вам придется напрочь забыть.

Поэтому мы будем философствовать лишь на ходу, кратко и исключительно по существу. Для того, чтобы иногда отвлекаться от мыслей о холоде и не позволить мозгам окончательно заледенеть.

Итак, вы готовы?.. Уверены?.. Ладно, тогда я даю отмашку…

Ах да, погодите, чуть не забыл! Не так давно я поклялся одному рыцарю Ордена Священного Узла в том, что о его подвиге узнает весь мир. Так вот, сам я пусть и не рыцарь, но клятву свою намерен сдержать. А потому знайте и передайте другим: исполинский биомех Жнец, что в октябре 2057 года едва не стер в порошок Цитадель и чьи монументальные останки лежат теперь на подступах к ней, был повержен узловиком Ипатом. Который, героически спасая своих братьев по Ордену, заплатил за эту победу собственной жизнью. Истинная правда, вплоть до единого слова. Равно как и та история, какую вы сегодня от меня услышите.

Что ж, на этом вроде бы все. И раз у вас нет ко мне вопросов, стало быть – в путь! Вот только будет ли он добрым, этого я вам, увы, обещать не могу…

## Глава 1

Останавливаться нельзя…

Надо двигаться, и чем энергичнее, тем лучше.

И дело не только в том, что на дворе – февраль, а на мне из одежды – лишь спортивные трусы да кеды, хотя холод тоже подстегивает меня не хуже нагайки. Но его непрекращающиеся укусы – мелочь по сравнению с теми ранами, какие могут оставить на моем теле безмозглые смертники полковника Хрякова. Того самого монстра в погонах, которого – я слышал это собственными ушами, – даже его собственные офицеры с содроганием называют за глаза Грободелом. И этот Грободел вот уже третий месяц кряду усердно гоняет меня по всем кругам Ада. Моего персонального, прижизненного Ада – порождения буйной фантазии военных ученых, на растерзание коим я был брошен после моего досадного пленения в октябре прошлого года.

Зима на Керченском острове, под куполом Барьера, конечно, не чета сибирской. Однако свирепствующие в Крыму ураганы раздувают даже легкий морозец в такое мерзопакостное атмосферное явление, дать которому название лично я затрудняюсь. А помимо ветров здесь еще имеются все мыслимые и немыслимые виды осадков, резкие колебания температур и давления, зимние грозы, торосы, обледенелые сугробы и слякоть. И сквозь этот погодный хаос бегу я – заиндевелый, продрогший, в одних трусах и кедах…

Вы видели когда-нибудь измученные лица марафонцев, когда они преодолевают финишную стометровку? Так вот, моя физиономия становилась такой еще до старта устраиваемых мне полковником Хряковым регулярных кроссов. А к финишу она и вовсе превращалась в застывшую, перекошенную маску, грозившую, казалось, вот-вот лопнуть и рассыпаться словно пережженный фарфор.

Не знаю, есть ли у Данте в его интерпретации Ада подобная кара для грешников. Но если нет, я готов взять на себя труд дополнить «Божественную комедию» парой-тройкой не менее душераздирающих глав. Уверен, будь жив ее автор, он бы по достоинству оценил мои старания. Впрочем, не исключено, что вскорости я лично встречусь со стариком Алигьери на одном из кругов Преисподней и расскажу ему о Пятизонье все то, о чем уже не раз рассказывал вам. И пусть только он попробует усомниться в моей искренности!..

А, ладно, поболтаем о поэзии как-нибудь потом. Не до нее мне сегодня, да и обстановка неподходящая. О чем пристало думать загнанной в лабиринт лабораторной мыши, так это о поиске выхода и лежащем там кусочке сыра. Или, как в моем случае – вожделенном тепле и отдыхе. Сомнительные привилегии. Но они – единственные сколько-нибудь ценные подарки, на какие расщедриваются мои мучители.

Кто эти, мягко говоря, нехорошие люди, большинство из вас, полагаю, знает. Для остальных вкратце напомню. Наши октябрьские поиски сгинувшего в Пятизонье знаменитого журналиста Семена Пожарского, «Мерлина», завершились успехом. Он и его пропавшая команда были обнаружены живыми, а исполинский биомеханический монстр Жнец, в утробе которого их удерживал доселе неведомый нам враг, остановлен и разрушен. Однако наслаждаться победой мне, а также моему напарнику Жорику и сопровождавшей нас следопытке Динаре довелось недолго. Едва мы, унося ноги, выбрались на броню Жнеца, как тут же угодили в лапы десанту армейских чистильщиков. Они опоздали на нашу войну, но тем не менее награду получили воистину царскую. И наградой этой был я – Алмазный Мангуст. Человек, в чьем теле обитает энергетический паразит стоимостью более трехсот миллионов долларов…

Вернее, это раньше семь вросших в меня аномальных сгустков в виде алмазов по пятьсот карат каждый стоили таких денег. Как вскоре выяснилось, тогдашняя цена моего симбионта – и одновременно красная цена моей жизни – была далеко не окончательной. Сегодня он оценивался бы многократно выше. Во сколько же именно, и предположить трудно.

Мне – невольному обладателю этих проклятых сокровищ – подобные сведения не разглашают. Но сам факт того, что я – военный преступник и дезертир, не пошел втихаря под нож, а был оставлен в живых и при своих алмазах, говорит о многом. И тесты, каким меня подвергают с тех пор в научно-исследовательском центре «Светоч» на Керченской военной базе, также свидетельствуют: прерванное шесть лет назад изучение моего феномена возобновлено и вышло на новый, более углубленный уровень.

Вот только мне от этого, увы, ни тепло, ни… Нет, вру: все-таки холодно. Чертовски холодно! Просто удивительно, как еще кровь не заледенела в моих жилах от систематических пробежек голышом по заснеженным окрестностям нашей базы.

Зачем я бегаю здесь в трусах на морозе и ураганном ветру? Разумеется, во имя грядущего торжества науки, а не на потеху своего надзирателя Грободела и роты его головорезов. Никаких шуток – всё серьезнее некуда. Судите сами: ради одного полевого эксперимента надо мной ученые иногда жертвуют до полудюжины человеческих жизней. Бывает и меньше – всё зависит от наличия в Центре подопытного материала. Его поставкой занимается все тот же полковник Хряков. И с этой задачей он справляется не хуже, чем с прочими своими служебными обязанностями. Подобное тестирование проводится дважды в неделю, и еще ни разу я не пробежал свой кросс, не столкнувшись с одним или несколькими полковничьими камикадзе.

Где Грободел берет своих смертников и с какой целью на меня натравливает – вопросы, на которые он никогда не даст мне правдивые ответы. Да они мне и не нужны. И без них все здесь предельно ясно. На полевых опытах я сталкиваюсь не с испытателями-добровольцами и не с наемниками – внештатными сотрудниками «Светоча». Все мои противники – пойманные в ходе армейских зачисток сталкеры. Разные: от обычных бродяг и мелких промысловиков до напичканных современными имплантами членов крупнейших сталкерских группировок. Иногда попадаются даже рыцари Священного Узла. Что любопытно, ведь раньше между Орденом и военными сохранялось пусть зыбкое, но перемирие. И все же, как показывала практика, чистильщики порой не гнушались браконьерством и не отпускали обратно в реку рыбу, чей отлов был им настрого запрещен. Хряков норовил навлечь на себя гнев Командора Ордена Хантера, но продолжал втайне доставлять на базу самых матерых бойцов Пятизонья – отборный материал для проводимых учеными тестов. И это также косвенно свидетельствовало о важности их сегодняшних изысканий.

Второй вопрос – «С какой целью все это делается?» – более сложный, нежели первый. Но и на него я со временем нашел ответ, почему, вопреки моим ожиданиям, меня оставили в живых. Чтобы прояснить для вас эту загадку, давайте вновь вернемся к финалу нашей предыдущей истории. А точнее – к моей короткой, но яростной стычке с королем скоргов – Трояном. Стычке, которая закончилась для меня и для него боевой ничьей.

Столкнувшись тогда с самой одиозной тварью Пятизонья, я должен был по всем предпосылкам проиграть. И проиграл бы, не перехвати мой симбионт управление моим телом целиком на себя. Вспыхнув аномальным огнем и заставив меня светиться, будто лампочка, он набросился на Трояна с невероятной скоростью и отвагой. И не только не позволил ему распылить меня на атомы, но и заставил того шарахаться от нас, словно отгоняемого палкой пса.

Если бы не атаковавшие уже поверженного на тот момент Жнеца бомбардировщики, неизвестно, чем в конце концов завершилась бы наша драка. Спасаясь от авианалета, мы с Трояном бросились кто куда и больше с той поры не встречались. Но я все еще боялся, как бы он, желая свести со мной счеты, не явился на Керченскую базу и не учинил здесь массовый геноцид. Вряд ли результат того боя удовлетворил не привыкшего получать по загривку Трояна. А значит, я имел все основания полагать, что мы с ним еще встретимся. И что третьего нашего поединка не на жизнь, а на смерть уже точно не будет…

Пленившие меня затем десантники понятия не имели, что за добыча угодит им в руки, поскольку планировали высадиться на уже проутюженный бомбами плацдарм. Готовясь к бомбардировке гигантской цели, армейские координаторы не обратили поначалу внимания на мечущуюся у нее по броне маленькую человеческую фигурку. Полупрозрачный, бесформенный призрак-Троян был им со спутника и подавно не виден. Но, подведя итоги операции и проанализировав все собранные данные, включая те, что были получены на моих допросах, чистильщики пришли к выводу: я им не солгал. Уникальная драка между мной и Трояном действительно имела место и протекала именно так, как я ее описывал.

Да, каюсь: я выдал военным все как на духу. К чему вообще мне было лгать, упорствовать или выгораживать кого-либо на допросах? Наоборот, пообещав дознавателям говорить правду, я заключил с ними сделку, чтобы после следствия все обвинения с Жорика и Динары были официально сняты. А сами мои товарищи – отправлены за Барьер без наручников, как полностью искупившие свою вину свободные граждане.

Проконтролировать, исполнили чистильщики нашу договоренность или нет, я, естественно, не мог. Но с какой стати им было мне лгать? Тяжких преступлений за Дюймовым и Арабеской не числилось; по крайней мере, я ни о чем подобном не знал. И заработать себе амнистию было для них на порядок проще, чем тем сталкерам, коих угораздило провиниться перед военными.

Сам я о такой амнистии не мог даже мечтать, ибо за последние пять лет не однажды проливал кровь бывших собратьев по оружию. Что они мне при поимке сразу же инкриминировали. И были правы, поскольку иного, более удачного – и вдобавок законного – повода завладеть моими сокровищами у них не имелось. Однако после истории со Жнецом и Трояном мои нынешние хозяева больше не смотрели на меня, как на ходячую шкатулку с драгоценностями. Которую они, на мое счастье, не стали опустошать и вышвыривать на помойку, едва лишь им выпал такой шанс.

Испокон веков военные почему-то считаются в народе туповатыми солдафонами. В действительности это, конечно же, неправда. И потому закономерно, что командование Барьерной армии (без сомнения, моя судьба решалась где-то на том уровне) предпочло сиюминутной выгоде в триста миллионов баксов дальнейшее изучение моего феномена. Благо, новые данные о нем и о Жнеце дали исследователям уйму свежей пищи для ума. Разрушенный нами уникальный двигатель исполинского биомеха был некогда фактически в него вживлен и по своей структуре подозрительно напоминал моего энергетического симбионта. Но если восстановить первый не представлялось возможности, то второй находился сегодня в полном распоряжении ученых. И мог послужить им рабочей моделью компактного силового агрегата, который шутя перемещал по суше колесную махину весом в миллионы тонн.

Технология, чей гигантский потенциал был очевиден даже профану и оценивался несоизмеримо выше каких-то жалких трехсот миллионов долларов.

Впрочем, проверить «двигательную» теорию на практике было проблематично. Убежден, многие «толстолобики» Центра хотели бы попытаться извлечь из меня источник аномальной энергии и пересадить его в какую-нибудь энергоемкую военную технику. Также убежден, что идея эта не была отвергнута, а осталась в качестве резервной. До той поры, пока наука не получит твердую гарантию, что, очутившись вне моего тела, бесценный паразит не умрет, а будет пригоден для дальнейших исследований.

Сегодня ученые были еще не готовы пойти на такой рискованный шаг. Поэтому проводили более предсказуемые, с их точки зрения, опыты, подвергая меня беспрерывным физическим и психическим перегрузкам.

«Толстолобики» лелеяли надежду увидеть наяву то, что было запечатлено на спутниковой съемке. А именно: переход моего симбионта в автономный режим функционирования по достижении мной некоего экстремального предела. И поскольку найти этот предел можно было, лишь подвергнув меня крайней опасности, я был вынужден изо дня в день испытывать на своей шкуре спартанские лишения.

Убедить ученых, что за годы моей «алмазной» жизни подобная вспышка гнева охватывала моего паразита лишь однажды, не получалось. На слово мне не верили, а доказать, что единственный враг, кого он реально боится – это Троян, – я не мог. За что и страдал неимоверно.

Благо, симбионт продолжал оказывать мне свою обычную поддержку: наделял меня обезьяньим проворством, невидимостью на ярком свету, заживлял раны и ограждал от болезней. В результатах моего исследования от 2051 года ни о чем подобном, естественно, не упоминалось. За Барьером, вдали от входа в гиперпространство, живущая во мне инородная тварь всего лишь медленно меня убивала. А я в свою очередь «убивал» любую попадающую мне в руки электронную технику.

Открывшиеся уже в Пятизонье мои феноменальные навыки выживания заинтересовали падких до всего неизведанного ученых «Светоча». Но ненадолго. Они радели не о пользе для моего бренного тела, а о сулящем им богатство и славу прорыве в области энергетических технологий. И потому взялись провоцировать моего паразита на то, чтобы он выказал свою истинную, а не ограниченную мощь. Ну и, естественно, попутно искали способ, как отделить источник этой мощи от его биологического носителя, чьей жизнью при этом можно было легко пренебречь…

Устраиваемые нам с симбионтом «научные» провокации, как вы уже поняли, не отличались человеколюбием и проходили отнюдь не в стерильных лабораторных условиях. Вблизи от Керченской базы раскинулась обширная пустошь, да не простая, а образовавшаяся на месте обвалившихся катакомб. В день Катастрофы их огромная разветвленная сеть покрылась множеством разломов и обрушилась подобно тому, как оседает пена в пивной кружке. Вдобавок сейсмические сдвиги земной коры выдавили этот каменный пласт на поверхность. Это не позволило образоваться провалу и заодно придало данному району острова воистину инопланетный пейзаж.

Описать его словами сложно, но я попробую. Сегодня легендарные Керченские катакомбы являли собой разухабистый лабиринт, где открытые коридоры хаотически чередовались с короткими – не обвалившимися, – тоннелями. Неисчислимые тупики и гроты, узкие щели и провалы, коварные петли и развилки, разновеликие арки – уцелевшие фрагменты катакомбных потолков, – и повсюду – обломки, обломки, обломки… И все это располагалось на пересеченной местности, изрядно коверкая и без того вздыбленный рельеф пустоши.

Зимой она приобретала еще более жуткий вид. Обледенелый лабиринт заметали сугробы, а ветры с чередующимися по пять раз на дню морозами и оттепелями вылепляли повсюду из снега причудливые абстрактные скульптуры. Град и резкие перепады давления безжалостно разрушали их. Они рассыпались, обращаясь в крошево и слякоть, но вновь возрождались после очередного снегопада и бурана. Изменялась лишь форма этих скульптур, но не стиль, коему была привержена их неизменная ваятельница – Метель.

Но у нее – лютой, кусачей стервы, – хотя бы имелся художественный вкус! А вот у очкариков «Светоча» и Грободела он напрочь отсутствовал. Это ж надо додуматься: вписать в ирреальную, но гармоничную скульптурную композицию Метели полуобнаженного, продрогшего до костей бегуна! И еще заставить его воевать голыми руками с натравливаемыми на него, вооруженными до зубов камикадзе.

Все верно: я был не только раздет до трусов, но и лишен всяческого оружия. Ни ножа, ни даже примитивной палки! В то время как мои противники экипировались Хряковым так, будто им предстояло драться против подобных им головорезов. Все согласно научному плану! Сколько я ни талдычил ученым, что им не пробудить мощь моего симбионта таким идиотским способом, они продолжали наслаждаться моими гладиаторскими боями, сидя у себя в лабораториях и попивая горячий кофе.

Мерзавцы! И восстание нам – рабам-гладиаторам от науки, – не поднять. У всех смертников были основательно промыты мозги, и воодушевить зомбированных сталкеров повернуть оружие против наших угнетателей являлось безнадежным делом. Да и недосуг мне общаться на арене со своими собратьями по несчастью. Едва завидев меня, они без лишних церемоний тут же открывают огонь, игнорируя все призывы, какими я пытаюсь до них докричаться.

Угнаться за мной по глыбам льда и камням надзиратели не могут. Поэтому хронологию моих пробежек ведут два авиабота – небольшие летающие хреновины, подобные тем гарпиям, с которыми мы сталкивались при поисках Мерлина. Только эти машинки – вполне обычные армейские роботы-разведчики и подчиняются людям, а не Узлу. На каждой из них помимо видеокамер также стоит по пулемету. Теоретически, авиаботы служат не только моими конвоирами, но и ангелами-хранителями. На случай, если кому-то из противников вдруг посчастливится вцепиться мне в глотку, как это удалось осенью узловику Ипату.

Хотя насчет защиты бабушка еще надвое сказала. Хряковские камикадзе не однажды загоняли меня в угол и едва не разлучали с жизнью – в наших турнирах все было вполне натурально, не понарошку. Но пока мне не выпадала возможность узнать, буду ли я спасен за миг до неминуемой смерти, или же ученые дерзнут проверить, как отразится гибель носителя на его симбионте. А что тут ужасного? Армейским «толстолобикам» гуманизм чужд и подавно; эти циники и не на такое способны. Особенно если их подопытный официально объявлен мертвым или пропавшим без вести, что в Пятизонье было фактически одним и тем же.

Холодно!.. Просто дьявольски холодно!

Но пока на полигоне будут оставаться живые камикадзе, никто меня отсюда не выпустит. А отсутствие одежды и мечта о вожделенном тепле – те стимулы, какие обязаны побуждать меня к активным действиям. Все элементарно: чем раньше справлюсь с задачей, тем быстрее вернусь на базу. И даже если не справлюсь, все равно вернусь, поскольку никто меня здесь не бросит. Правда, тогда мне – мертвецу, – будет уже не до тепла и прочих мирских благ, но в моем положении можно порадоваться и такому финалу.

Сегодняшняя пробежка также не сулила никаких сюрпризов. Вернее, ничего такого, к чему я не был бы заранее готов. Петляя по обледенелым зигзагообразным коридорам, ныряя под арки, пробираясь сквозь короткие, узкие тоннели и перепрыгивая через сугробы, я бежал по очередному испытательному маршруту. Который, надо заметить, никогда не повторялся, чему способствовали немалые размеры оцепленной военными пустоши; в целях безопасности Керченской базы подразделения Грободела неусыпно контролировали эту территорию. Роль моих проводников исполняли авиаботы, летящие впереди меня и указывающие, где должен появиться мой противник. И когда я, отмахав по пересеченной местности немало километров, наконец-то с ним столкнусь, во мне будет бушевать столько злобы и адреналина, что молить меня в этот момент о пощаде станет уже бесполезно.

«Толстолобики» и Хряков знают, что делают. Я не мог в знак протеста сесть в каком-нибудь гроте и замерзнуть насмерть – тогда один из авиаботов приведет камикадзе прямиком ко мне. После чего все равно придется вставать и драться, повинуясь выработанному за годы скитаний по Пятизонью, гипертрофированному инстинкту самосохранения. Парадоксально, не правда ли? Я был отнюдь не прочь умереть, но выказывал редкостную привередливость в способе, какой позволил бы мне отойти в мир иной.

Вот оно – лучшее доказательство того, насколько я одичал за годы беготни по Пятизонью. Пасть от руки противника, не оказав ему ни малейшего сопротивления!.. При одной мысли об этом все мое нынешнее, наполовину звериное естество начинало протестовать и огрызаться. Лечь и замерзнуть подобно старому, обессиленному животному – еще куда ни шло. В конце концов, многие дожившие до преклонных лет северные хищники заканчивают так бесславно свою жизнь. Но покажите мне хотя бы одного умирающего зверя, который, заметив приближение врага, не оскалил бы зубы и не попытался вскочить на ноги…

То-то же! Супротив матери-природы не попрешь. Хищник остается хищником даже на смертном одре, и ничего тут не попишешь.

В дни, когда улов Грободела был богат, он натравливал на меня по нескольку камикадзе сразу. Однако угрожающая мне при этом опасность отнюдь не всегда возрастала прямо пропорционально количеству врагов. Это в обычной Зоне они быстро скоординировали бы усилия и учинили мне травлю по всем правилам. А с промытыми мозгами идущие на смерть хряковские гладиаторы становились неспособными на осмысленные действия. И, даже будучи в большинстве, гонялись за мной без малейшего намека на командную тактику, зачастую на радость мне попадая под огонь друг друга.

Полковник, естественно, сознавал, что безмозглость противника смягчает условия заведомо жесткого эксперимента, но ничего поделать с этим не мог. Вооружить пойманных сталкеров и загнать их в эту смертельную игру, пока они находились в здравом уме, было нельзя. Даже пообещав им в случае победы отпущение всех грехов и свободу. Слишком строптива и мнительна была сталкерская братия, чтобы верить обещаниям чистильщиков и соблюдать договор с ними. А особенно после того, как те вернут пленникам их оружие.

Последняя охота Хрякова, похоже, выдалась не слишком удачной. Как и сегодняшняя погодка, но последняя стала уже для Крыма практически нормой. Буран швырял мне в лицо хлопья снега и сильно ухудшал видимость. Но я все равно сумел рассмотреть две маячащие впереди фигуры в сталкерских доспехах.

Один гладиатор взобрался на каменную арку, возвышающуюся над очередной коридорной развилкой, и, судя по всему, изучал окрестности посредством сканирующих глазных имплантов. Кого он пытался высмотреть в мельтешащей белой пелене, было совершенно очевидно.

Второй его собрат вел себя иначе. Словно тоскующий по воле медведь из зоопарка, он сосредоточенно расхаживал туда-сюда по небольшой, величиной с цирковую арену, площадке. Между нами возвышалась груда заметенных снегом обломков, и скрыться от этого врага мне было гораздо проще. Конечно, при условии, что его поведение не изменится. Странным оно могло показаться лишь тому, кто не подозревал, что этот человек был подвергнут психотропной обработке. Мне же довелось видеть смертников и с более сильным помутнением рассудка, поэтому ничего экстраординарного в гладиаторе-шатуне я не нашел. Пускай себе мечется. Чем сильнее ему переклинит мозги, тем проще будет с ним расправиться.

Неподалеку могли ошиваться и другие невидимые за бураном громилы, но интуиция подсказывала мне, что это не так. Я неплохо изучил логику своих хозяев и знал, что раз они выгнали камикадзе парой, значит, это – единственные мои противники на сегодня. Отправлять их в бой поодиночке было бы бессмысленной тратой подопытного материала. Непрерывной чередой или группами по пять-шесть человек смертники выпускались лишь тогда, когда их было слишком много. Таким конвейерным методом «толстолобики» доводили меня до белого каления, превращая испытание в затяжной кровавый марафон. Если же Грободел сразу бросал в бой мелкую группку, как эта, значит, больше сталкеров на этой неделе он не поймал. Но, дабы я не расслаблялся, «Светоч» не отменял тест и пускал в расход весь гладиаторский ресурс, каким на данный час располагал.

Что ж, посмотрим, чего стоят эти ублюдки… Или, если быть беспристрастным: такие же, как я, угодившие в капкан чистильщиков, жертвы трагического стечения обстоятельств.

Несмотря на то что я продрог, как цуцик, и был весь в снегу, инфракрасные сканеры гладиатора-наблюдателя могли меня засечь. Пока этого не случилось, пришлось остановиться и присесть за укрытие. Сидеть без движения на лютом ветру было и вовсе сущей пыткой, но я не привык бросаться в бой с наскока. Заметь меня одновременно оба противника, и я буду растерзан их кинжальным огнем еще до того, как наброшусь на ближайшего. Нет, наш брат-хищник так глупо не погибает. Нужно успеть вцепиться в глотку хотя бы одному гаду, ну а там, как подфартит.

Главная ошибка, какую я мог сейчас допустить, это недооценить противника. Рано радоваться и предвкушать скорое возвращение в теплую камеру. Возможно, эти двое вовсе не так просты, как кажутся. В конце концов, полковник Хряков тоже не лыком шит. Ему ничего не стоит отступить от стандартного протокола эксперимента и подготовить для меня западню. К тому же не исключено, что именно сегодня «толстолобики» решили извлечь из моего тела паразита. И, если так, значит, что бы я ни планировал, как бы ни юлил, итог этого боя для меня предрешен…

Ладно, отставить пессимизм! Он – плохой советчик, а тем более в вопросах борьбы за выживание.

Наиболее опасным из смертников был тот, кто выглядел разумнее: занял высотную позицию и вел круговое наблюдение. И он явно не собирался покидать свой пост, дающий ему тактическое преимущество. Все говорило о том, что прежде этот гладиатор был матерым сталкером. С человеком, у которого боевые навыки отложились на уровне инстинктов и не стерлись даже при капитальной промывке мозгов, шутки плохи.

Любой другой вояка на моем месте устранил бы сначала наибольшую угрозу и лишь затем переключился на прочую вражескую шушеру. Но я отринул этот логичный, на первый взгляд, сценарий и пошел от противного. Ас – обзовем его так – занял крайне невыгодную для меня позицию. Незаметно к нему при всем старании не подберешься. Открыв огонь, он неминуемо задержит меня на подходе и привлечет на подмогу соратника. Однако напади я первым делом на «топтуна», все обернется иначе. Наблюдатель, как и прочие камикадзе, с кем я доселе сталкивался, не станет пассивно взирать на драку, спрыгнет с арки и устремится к нам. А среди сугробов и каменных глыб он будет уже не столь неуязвимым, как сейчас.

Мешкать с атакой нельзя. Пока я незаметен, у меня есть фора и шанс отвоевать в грядущем бою инициативу. Но и без кое-какой подготовки тут не обойдешься. Прячась за стенами и обломками так, чтобы не попасться на глаза наблюдателю, я взялся огибать по периметру площадку со вторым камикадзе; «Непоседа» – так я, подумав, окрестил беспокойно расхаживающего противника. Следовало подкрасться к нему так, чтобы можно было наброситься на него и вдобавок заслониться им от первых выстрелов Аса. По пути я подобрал увесистый камень – единственное доступное мне оружие, в котором к тому же здесь не было недостатка. Убить булыжником облаченного в доспехи сталкера нельзя, но ошарашить и оглушить – запросто. А большего для начала и не нужно. Без поддержки товарища контуженый гладиатор – практически тот же труп, только еще дышащий.

Пока я выходил на позицию, буран прекратился. Вместо него со стороны моря задул теплый ветер, и снег сменился дождем. От сугробов сразу повалил пар, лед повсюду затрещал, а воздух вмиг отяжелел и пропитался сыростью, как в выстуженном предбаннике… Очередной экстравагантный каприз крымской погоды.

Я не люблю дожди, а тем паче зимние, но этому не мог не обрадоваться. Хлынувшие из туч водяные струи были так или иначе приятнее снега и лютой метели. И пускай скоро я вновь продрогну и начну клацать зубами, первые мгновения оттепели доставили мне истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение. И взбодрили настолько, что я ринулся в атаку, ощущая натуральную эйфорию. Так, словно жестокосердные Небеса не окатили меня водой, а ниспослали откровение об уже забронированном для меня в Раю вакантном местечке.

Мотающийся взад-вперед по площадке Непоседа держал, однако, ушки на макушке, а палец – на спусковом сенсоре ручной картечницы «Мегера». Приблизиться беззвучно к повернувшейся ко мне спиной жертве вплотную было сложно. Размокшие кеды хлюпали по быстро раскисшей слякоти, даже когда я крался на полусогнутых. Поэтому я и не крался. Просто выскочил из-за укрытия с занесенным камнем и решительно бросился к врагу.

Раззудись, плечо, размахнись, рука!..

Заслышав позади чавканье моих шагов, Непоседа обернулся, явно будучи готовым стрелять без раздумий. Но я отлично знал, как следует поступить мне в такой ситуации. Поэтому, едва камикадзе начал разворачиваться в мою сторону, я отклонился от прямого курса и взялся обегать стрелка в том же направлении, куда вращался ствол удерживаемой им наперевес картечницы.

Знаете, как охотящиеся волки кружат близ брыкающегося и мотающего рогами лося? Похожий прием использовал и я, только проделал его в одиночку. И уложился всего в один оборот жертвы вокруг своей оси. Оборачивающийся Непоседа не мог взять меня на прицел, потому что я все время опережал его и находился не там, куда была нацелена его «Мегера». И с каждым шагом сужал описываемую мной петлю. Сужал до тех пор, пока не очутился на расстоянии вытянутой руки от противника. После чего подпрыгнул и что есть дури звезданул каменюкой по закрытому шлемом вражьему темечку…

Хороший удар! Э, да чего скромничать: безупречный! Вон аж булыжник пополам раскололся. Обычно в суете боя мне не удается как следует прицелиться и размахнуться камнем. И оттого почти все мои удары получаются поверхностными – скользящими и не достигают того эффекта, к какому я изначально стремлюсь. Но не сегодня! Неужто это спонтанная оттепель и вызванная ею эйфория на меня благотворно повлияли? Очень даже может быть. Вот только вряд ли этого запала хватит, чтобы так же лихо разделаться с Асом. Подобное озарение меня посещает редко, и хватает его, как правило, ненадолго.

Каково вложение, такова и отдача, и мое усердие не пропало втуне. Огретый булыжником Непоседа выронил «Мегеру» и пластом грохнулся ниц, разбрызгав во все стороны слякоть. Ну вот, одной проблемой меньше! И возвращение на базу сразу стало казаться уже не таким далеким и недостижимым.

Одно плохо: нельзя подобрать картечницу и пальнуть из нее по Асу. Прежде чем Хряков выдает камикадзе оружие, он программирует его так, чтобы в моих руках оно не срабатывало. Боится, ублюдок, что, завладев трофейным стволом, я расстреляю авиаботы и улизну от своих хозяев на свободу. Правильно боится! Первую же пушку, которую он забудет перепрограммировать для гладиаторских боев, я использую именно по такому назначению. И когда мне выпадала возможность, я всегда проверял оружие мертвых противников, дабы удостовериться, не допустил ли Грободел подобную оплошность.

Само собой, я собирался проверить и картечницу Непоседы. Оброненная, она валялась рядом с оглушенным врагом, добить коего я планировал позже. Но не успел я подскочить к трофею, как у меня вдруг возникли куда более неотложные дела.

Торчащая неподалеку глыба льда вдруг полыхнула огнем, после чего разлетелась брызгами воды и мелкими осколками. Сверкнув, словно фейерверк, они шрапнелью осыпали площадку, и я едва успел отвернуться, чтобы обезопасить лицо. Ледяное крошево больно стегануло по спине и макушке, вмиг изгнав из меня остатки оттепельной эйфории. Что ж, добро пожаловать обратно в реальный мир! Мир, где я противостою сейчас двум могучим стихиям – холоду и огню. Но если к первому я уже худо-бедно привык, то со вторым мне сегодня сталкиваться еще не доводилось.

Рывком перебежав через площадку, я бросился за высокие снеговые наносы, растопить которые оттепели было не под силу. Однако череда летящих вслед за мной огненных шариков могла запросто устроить на этом пятачке пустоши маленькую весну. Вот только я ей, однако, уже не обрадуюсь.

Каждый из этих плазменных сгустков был величиной с мячик для гольфа и имел радиус поражения чуть больше метра. Но, вылетая из пальцевого импланта сталкера-энергика с частотой один выстрел в секунду, такие снаряды были крайне опасны в бою на короткой дистанции и в замкнутом пространстве. Всё оборачивалось против меня. Даже если у погнавшегося за мной Аса имелось при себе другое оружие, ему вполне хватит и одного энергетического импланта, чтобы придать мне сейчас бодрое «весеннее» настроение.

Соседний со мной сугроб превратился в брызжущий кипятком паровой гейзер, но мое укрытие уцелело. Ага, значит, Ас снова потерял меня из виду и решил поберечь энергию вшитого ему в руку плазмогенератора. Ишь ты – зомби, а не дурак. Значит, я в нем не ошибся: в прошлом он действительно являлся опытным сталкером. Но, как бы то ни было, он не сможет плеваться плазмой безостановочно. Боевой потенциал импланта ограничен, как и боезапас обычного оружия. Даже минимальная его перезарядка отнимает у энергика время. Экономный камикадзе станет швыряться огнем, только отчетливо видя цель. Значит, что от меня требуется? Правильно: не показываться врагу на глаза и пришибить его коварным ударом из-за угла. Одним точным, смертельным ударом, потому что нанести повторный я могу попросту не успеть.

Сейчас дождь мне не враг. Напротив, – первейший союзник. Раз уж мои легкие кеды хлюпают по слякоти, словно ласты Ихтиандра, поступь закованного в броню гладиатора и вовсе слышна издалека. Подкрасться ко мне беззвучно он не сможет. А вот я к нему – да. Надо только подстраиваться под него так, чтобы наши шаги звучали одновременно. И, естественно, прятаться. Что тоже довольно проблематично: оставляемые мной в слякоти следы размываются дождем не так быстро, как того хотелось бы.

Тем не менее наша с Асом игра в прятки началась по стандартной схеме. По моим критериям – что-то вроде классического шахматного дебюта «Е-2 – Е-4». Я, держа нос по ветру и камень в руке, крался зигзагами между препятствиями. Гладиатор шел по моим следам, словно образцовая собака-ищейка. Шел уверенно, но не спеша, поскольку явно опасался угодить в западню. Иногда, когда след жертвы сворачивал за высокий сугроб или скалу и терялся из виду, энергик делал в том направлении превентивный выстрел. В надежде, что вспышка плазмы вскользь опалит и ослепит притаившегося там противника. А затем Ас рывком огибал преграду, дабы не дать мне прийти в себя. Но, не застав меня на месте, был вынужден заново отыскивать в слякоти отпечатки моих кед и возвращаться к преследованию.

В принципе таким положением дел я был пока доволен. Оттепель, плазменные вспышки и кипящий в крови адреналин согрели меня, а отсутствие других врагов позволяло заняться последним из них без суеты и спешки. Я навязал смертнику свой алгоритм боя – это несомненный плюс. Теперь нужно выяснить, склонен ли Ас к более сложным тактическим импровизациям. И если нет, я тут же ускорю темп, обегу петлю и, очутившись у противника за спиной, проверю, насколько его голова крепче головы соратника.

Натуральное противостояние каменного века и века высоких оружейных технологий! И пока что полуголый, мечущий булыжники «неандерталец» выигрывал у напичканного имплантами «хомо модернус» со счетом один – ноль. Согласитесь, тут есть над чем призадуматься. Вам, не мне. Мне, как видите, предаваться размышлениям на отвлеченные темы элементарно некогда…

Неблагодарная публика! Вот как нужно обозвать взирающих на наше реалити-шоу «толстолобиков» и плюнуть в их мерзкие, ухмыляющиеся рожи. Примерно так я и поступил. Разве что плевать мне было не в кого, но брань, которой я покрыл своих хозяев после их вероломной выходки, была грязной и без плевков.

Как в воду глядел, ожидая сегодня от Хрякова подлянки! Видя, что я экономлю силы и не спешу атаковать Аса, гад-полковник решил ему подыграть. Причем самым непредсказуемым для меня образом. Раньше ученые никогда не заставляли авиаботы вмешиваться в ход эксперимента. Однако в нынешнем бою кибернетические прислужники науки скинули с себя личину безразличия к творящимся внизу событиям и выказали свою истинную сущность. Вернее, сущность тех подлецов, кто все это время ими дистанционно управлял.

Все шло, как я планировал, до тех пор, пока лениво кружившие над нами авиаботы вдруг не оживились и не зависли над моей головой. Казалось бы, зависли и зависли – что тут такого? Они и раньше так делали, наводя на меня в ответственные моменты прожекторы и объективы видеокамер. Но сейчас одним лишь этим дело не ограничилось, и помимо всего вышеперечисленного я оказался заодно под прицелом пулеметов своих надзирателей.

Сразу несколько прожекторов сошлись на мне, как на выступающем с театральных подмостков артисте. А затем две ударивших сверху пулеметных очереди перерезали мне все пути для маневров. Не ожидая такой подлости, я едва успел остановиться и не попасть под пули. После чего, решив, что это какое-то недоразумение (хотел бы Хряков меня убить – просто убил бы и дело с концом), возобновил бегство. Но повторная очередь опять придержала меня на месте. И только после этого мое терпение лопнуло, и я разразился потоками сквернословия, взявшись костерить «толстолобиков» на чем свет стоит.

А что еще оставалось делать? Бежать назад нельзя. Вот-вот из-за ближайшей преграды нарисуется наступающий мне на пятки Ас. Тогда что? Перемахнуть через эту преграду и удрать в соседний коридор?

Легко предугадав мои намерения, авиаботы дали еще две очереди, обкромсавшие стены лабиринта справа и слева от меня. Да, красноречивый намек – как можно такой не понять? Что ж это получается: Грободел предлагает мне стать для Аса неподвижной мишенью? Ничего себе поддавки! Только что был князем, а теперь – обратно в грязь… точнее, в слякоть? Причем уже не живым человеком, а хорошо прожаренным трупом. И спасти меня сейчас, по мнению хозяев, может только мой симбионт, обязанный взять на себя управление телом носителя.

Фомы неверующие! Я десятки раз твердил им, что подобными методами им от меня ничего не добиться. Не понимают. Думают, я боюсь смерти и потому упрямлюсь! Нарочно якобы отказываюсь продемонстрировать им предел физических возможностей, оттягивая тем самым момент своего вероятного препарирования!

Ну и хрен с ними!.. В одном они правы: подыхать насильственной смертью я действительно не хочу. А особенно смертью зажаренного заживо мученика, какую «толстолобики» мне уготовили.

Обстрелянный из пулемета, ледяной гребень справа от меня стал заметно ниже. Теперь его верхушка не скрывает находящийся за ней арочный свод и часть проема под ним. В проеме – темно. Следовательно, под аркой – вход в один из уцелевших фрагментов катакомб. Лед, будто щит, перегораживает тоннель, и исчезни вдруг эта заслонка, я получил бы возможность прорвать блокаду, в которую меня загнали.

И прорву! Не своими, так вражескими силами. Лишь бы только на том конце тоннеля был не тупик, а дальше я уж как-нибудь сориентируюсь…

Идущий по моим следам камикадзе не выстрелил сразу, как только меня увидел – видимо, как-то узнал, что я блокирован, и решил подойти поближе, чтобы не промахнуться. Но я опять повел себя вопреки ожиданиям Аса. Я не метался из стороны в сторону, а замер в напряженной позе, словно нарочно провоцировал противника на выстрел.

Хотя почему «словно»? Это и была самая настоящая провокация. Но, стоя на месте как вкопанный, мою задумку не осуществить. Поэтому, как только Ас навел на меня плазмогенератор, я метнулся к ледяному гребню, словно желая с наскока перемахнуть через него…

Вот теперь «словно» – уместное определение, поскольку в действительности я не собирался перепрыгивать этот барьер. Все, что я сделал – это оттолкнулся от него и отскочил обратно. Туда, где только что стоял. Но, прежде чем авиаботы и смертник раскусили мой финт, на ледяной щит обрушились новые очереди и сгустки плазмы.

Перед такой массированной атакой преграда уже не устояла. Полопавшись от пуль и приняв на себя термический удар, она с треском и шипением разлетелась горячими брызгами и клубами пара. Весь гребень не разбился, но у входа в тоннель лед испарился почти до земли. Сознавая, что сейчас мне будет больно, я тем не менее вновь метнулся к стене и, зажмурив глаза, сиганул сквозь брызги и пар в образовавшуюся пробоину.

Сколько ожогов я получил, считать было некогда, но ошпарило меня крепко. Не в состоянии сдержать крик, я заорал во всю глотку. Но не пошел на попятную и, не сбавляя скорости, припустил в глубь тоннеля. Мое алмазное око видело в темноте, так что споткнуться и упасть я не мог. Да и не было здесь кромешного мрака, поскольку длина этого прямого коридора составляла от силы сотню шагов. Фигня, а не подземелье, короче говоря. Войти и тут же выйти. Тем более что сегодня я пробегал стометровки значительно резвее, нежели раньше, в бытность свою обыкновенным человеком.

Акустика здесь была хорошая, и звуки выпущенных Асом огненных снарядов я расслышал сразу. До выхода из тоннеля оставалось всего ничего. Гладиатор неотступно следовал за мной, так и не придумав иной, более хитроумной тактики. Хотя и нынешняя еще вполне могла обернуться для него победой. Пять или шесть сгустков плазмы летели мне вдогонку, и игнорировать их было никак нельзя.

Я резко принял влево и последнюю четверть пути промчался, практически обтирая плечом стену. Плазменная очередь пронеслась в метре от меня и ревущим пламенем разбилась о скалу, что возвышалась аккурат напротив выхода. Выскочив наружу, я понадеялся, что вспышка на миг ослепит противника, и он не заметит, куда меня затем понесло. А понесло меня не прямо, не направо и не налево, а вверх. На верхушку сводчатого края тоннельного коридора.

Только бы треклятые авиаботы не сорвали мой замысел и не согнали меня с этой позиции! Я бросил мимолетный взгляд в небо: гнусные летающие предатели все еще метались над противоположным концом тоннеля, будто потерявшие след гончие. Очевидно, облако пара ослепило их инфракрасные сенсоры и помешало определить, в каком направлении я двинулся. Крайне удачное обстоятельство. Пускай немного поломают свои электронные мозги над этой загадкой, а я тем временем познакомлюсь с Асом поближе.

Этот ублюдок воевал со мной не разумом, а фактически одними инстинктами, но работали они у него – дай Бог каждому. Я намеревался сигануть противнику на голову, но он вырвался из тоннеля, будто угорелый, явно учуяв, что его ожидает на выходе. Если бы не его усиленный эхом, приближающийся топот, мне точно не удалось бы вовремя среагировать на появление врага. Но сколь бы резво он ни бежал, мой камень оказался быстрее и настиг цель, едва она очутилась снаружи.

Выскочив, гладиатор сразу же обернулся и в следующий миг получил булыжником по забралу шлема. А вслед за камнем на ошарашенного Аса обрушился я. Ударив его пятками в грудь, я уронил противника навзничь, после чего сам плюхнулся в слякоть рядом с ним. Ни оглушить, ни тем более убить его с наскока не удалось, но я на такое везение и не рассчитывал. И когда он, перевернувшись на живот, попытался встать, я – более легкий и проворный – уже навис над ним, замахиваясь тем же камнем. По счастью, тот не укатился далеко и был подобран мной, стоило лишь дотянуться до него рукой.

Повторно бить камикадзе по голове я не стал. Даже оглушенный, он мог вскинуть руку и пальнуть по мне в упор из плазмогенератора. Противника следовало прежде всего обезоружить, и лишь потом покушаться на его жизнь.

Выбить оружие, которое являло собой пальцевые импланты, было нереально. Я поступил менее гуманно – сломал врагу конечность, пока она не нацелилась в меня. Сталкер как раз уперся ладонями в землю, собираясь вскочить, и я шарахнул ему булыжником точно по оттопыренному локтю. Тот хрустнул, покалеченная рука Аса вывернулась неестественным образом, а сам он издал гортанный хрип. И, вместо того, чтобы встать, снова завалился ниц.

Второй попытки подняться я ему, разумеется, не дал. Пнув врага по сломанной кости, я усилил ему болевой шок, после чего вскочил Асу на спину, обхватил его обеими руками за шею и, стиснув объятия, оттянул вражескую голову назад до упора. Выгнувшись дугой, гладиатор взялся было здоровой рукой изо всех сил бить мне по предплечью, пытаясь ослабить мою хватку. Но я быстро пресек это, повалив противника набок так, чтобы он не мог пошевелить боеспособной конечностью. Придавленная к земле, она утратила подвижность, а Ас – последнюю возможность оказать мне сопротивление.

Прозревшие авиаботы обнаружили меня, когда я все еще сжимал горло смертника, ожидая, когда у него утихнут конвульсии. Похоже, Грободел проморгал последнюю стычку и вновь подключился к трансляции после того, как все интересное закончилось. Тело гладиатора закрывало меня, словно щит, но против импульсных пулеметов этот щит был бесполезен. Однако пускать в расход строптивого подопытного «Светоч» явно не торопился. Я не пал от руки Аса, коему «толстолобики» внаглую подыграли, и потому, видимо, их планы опять переменились.

А может быть, мое умерщвление было отсрочено до прибытия на базу? И правда, зачем Хрякову лишняя возня, если будущий труп может дойти до разделочного стола на собственных ногах?

Впрочем, между мной и теплой камерой (либо все-таки моргом, жаловаться на температуру в котором я уже вряд ли буду) лежало одно незаконченное дело. Или, вернее, недобитое тело. И возобновившийся буран, что вдруг сменил мимолетную оттепель, недвусмысленно намекал мне: медлить с расправой над Непоседой не в моих интересах. Об этом также напоминали насквозь промокшие трусы и кеды, которые грозили вот-вот задубеть на морозе и добавить мне лишних мучений.

Собачья жизнь, говорите? Какое там – хуже! Подопытные дворняги академика Павлова хотя бы памятника от благодарных ученых удостоились. А мне даже о нормальной могилке мечтать заказано. Но чего не сделаешь во благо науки и шанса дожить до завтрашнего дня. Пускай даже он будет ничуть не лучше, а то и гораздо отвратительней, чем день сегодняшний…

## Глава 2

Пути ученых, как и пути Господа Бога, чье существование «толстолобики» официально опровергают, так же неисповедимы. По крайней мере, для подопытных кроликов вроде меня. Предоставив фору Асу, Грободел тем не менее не стал помогать Непоседе. Даже несмотря на то, что он, в отличие от более матерого соратника, действительно нуждался в поблажке наших арбитров.

Авиаботы безучастно взирали с небес, как я подбираю очередной камень – на сей раз увесистее и убойнее прежних, – и направляюсь с ним к недобитому камикадзе. Он очнулся, но еще толком не оклемался и стоял на четвереньках, собираясь с силами и явно планируя возобновить бой. Задержись я на минуту-другую, и Непоседа, глядишь, поднялся бы с четверенек на ноги. Однако что толку? Встать бы он встал, но достойный отпор уже вряд ли бы мне дал. И в итоге снова плюхнулся бы ничком на обледенелые камни, чтобы уже никогда с них не подняться.

– Ничего личного, приятель, – произнес я, приближаясь к жертве с пудовым булыжником на плече. – Ни я, ни ты не виноваты в том, что здесь очутились. Просто сегодня одному из нас повезло больше, а другому – меньше. Поэтому не обессудь. Поверь: на твоем месте я бы тоже на тебя не обиделся…

Что вы сказали, прошу прощения? «Какой кровожадный цинизм!», «А как же милосердие и человеколюбие?» «Где мой гуманизм, который отличает высшее существо – человека, – от животных?»

Все понятно. Дайте-ка угадаю: с вами, в отличие от большинства здесь присутствующих, мы встречаемся впервые, верно?

Как я это узнал? Нет, не потому что у меня хорошая память на лица. Дело в другом: бескомпромиссные сторонники гуманистических взглядов до конца моих историй попросту не досиживают. И тем более не приходят слушать их впоследствии. Уж больно коробят хронического человеколюбца те принципы, которых я придерживаюсь с тех пор, как поклялся не дать себя прикончить ни в Пятизонье, ни за его пределами. Ведь там, за Барьером, у меня остались жена и дочь, которые вот уже пять лет вынуждены скрываться от охотников за моими алмазами. И к которым я поклялся однажды вернуться. Сразу, как только избавлюсь от своего проклятия и вновь стану полноценным человеком, способным жить вдали от питающих моего паразита энергией гиперпространственных аномалий.

Но вы задали вопрос, и мне придется на него ответить. Где, черт побери, мой гуманизм? Так вот же он, прямо перед вами. Весь, как на ладони. Чистейший, неразбавленный гуманизм высшей пробы. Без примесей каких-либо предательских сомнений и двусмысленности…

В упор не видите? Тогда следите за мыслью.

Из двух выживших на этот час противников на базу возвратится только один. Или, в худшем случае, никто. Иных вариантов нет. В «Светоче» всем заправляют военные, а порядки у них железные и оспариванию не подлежат. Согласно подлинно гуманистическим убеждениям, жизни всех людей на планете имеют равнозначную ценность, и потому нет принципиальной разницы, кто сегодня выживет: я или мой противник. Но человеколюбие-то – штука субъективная. Оно не существует в отрыве от человека и не может быть направлено ни на кого другого, кроме человека. И опять-таки без разницы, на какого, ведь все мы равны, помните? Вот почему сейчас, при изначально одинаковых условиях моего выбора, для меня будет гуманнее спасти того из нас, к кому лично я испытываю наибольшую симпатию и уважение.

То есть, конечно же, я спасу себя.

Как видите, я вам не соврал: все очень гуманно и справедливо.

«Ага! – потирает руки мой слушатель-гуманист, заметив, как ему мнится, прореху в моей кристально честной логике. – А вот если бы, например, на месте этого несчастного, кому ты собрался размозжить голову, оказался ребенок? Что тогда?»

А ничего. Ваше «если бы» – это лишь никчемные, высосанные из пальца домыслы. За действия Мангуста в ваших фантазиях я – настоящий Мангуст – не несу решительно никакой ответственности. Мы с вами говорим о реальном сегодняшнем положении дел. А оно таково, что никакого ребенка здесь нет и быть не может. При всей жестокости «Светоча» втягивать в свои эксперименты детей ему и в голову не пришло. Равно как и у меня не хватило воображения представить такую немыслимую ситуацию. И заметьте: это не мне, не «толстолобикам», а вам не терпится взглянуть, как повел бы себя Алмазный Мангуст, столкнись он вдруг на этой кровавой арене с ребенком!

Ну и кто из нас – я или вы – может считаться после этого наиболее гуманным человеком?..

Впрочем, за нашими философскими спорами мы здорово отклонились от темы. Виноват. Немедленно исправляюсь и возвращаюсь к нашему повествованию…

Дабы раз и навсегда разрешить печальную участь смертника, я не стал ломать ему руки и ноги, а просто сорвал с него шлем. Все, что мне после этого оставалось, это хорошенько размахнуться и обрушить камень на макушку стоящего на четвереньках врага…

Перехватившись за края продолговатого булыжника, я набрал полную грудь воздуха, занес свое карательное орудие над головой Непоседы и…

Коварство переломных моментов в нашей жизни состоит в том, что порой они происходят столь внезапно, что мало чем отличаются от того же удара камнем по голове. Нечто подобное я сейчас и пережил. И в итоге вышло так, что это я фигурально огрел себя по лбу собственным булыжником. А Непоседа, напротив, сумел его избежать практически за миг до своей смерти.

– …твою мать! – вырвалось у меня в сердцах вместе с резким, сопровождающим мой удар выдохом. Но в этот же миг я поневоле отшагнул назад, и камень упал не на темя жертвы, а прямо перед ней. Смертник поморщился от брызнувшей ему в лицо слякоти и вытаращился на булыжник так, словно я швырнул наземь не его, а бриллиант аналогичной величины.

– У-у-у! – прогудел при этом Непоседа и ткнул в камень указательным пальцем. – У-у-у… блин!

Вообще-то, внешне мой булыжник походил не на блин, а скорее на хлебный батон. Но спорить со смертником по поводу не принципиального для нас обоих разногласия я не стал. Вместо этого с изумлением и нескрываемой радостью воскликнул:

– Жорик! Сукин ты сын! Какого хрена ты здесь делаешь?!

– А? – переспросил… или, вернее, просто акнул мой невесть откуда взявшийся напарник, переведя немигающий взгляд с булыжника на меня. – Кто… Жо… блин?

Никакой ответной радости в голосе Дюймового не слышалось. Да и в глазах не было даже намека на то, что он меня узнал. Черный Джордж смотрел на меня с тупым овечьим безразличием, без присущей камикадзе ярости, и в драку больше не лез. Вот только нужно ли этому радоваться, пока неясно.

Вместилище и без того невеликого ума Жорика, как и головы прочих хряковских смертников, подверглось капитальной промывке. Причем последнее вмешательство извне в скрипучую работу Жорикового мозга было на порядок серьезнее тех, которые этот парень претерпел на службе Ордену Священного Узла. По крайней мере, Командор Хантер и прежний наставник Дюймового, ныне покойный узловик Ипат лишь дурили этого простака, превратив его в свою марионетку, но отнюдь не в олигофрена. «Светоч» шагнул в этом плане гораздо дальше. Чем он воздействовал на сознание Жорика – гипнозом, психотропными препаратами или еще какой зомбирующей дрянью, – понятия не имею. Но выглядел бедолага донельзя беспомощно и жалко.

Хотя его беспомощность – это, судя по всему, уже моя заслуга, а не «Светоча». Огрев бывшего напарника по шлему булыжником, я явно сбил заложенную в камикадзе боевую программу. Отчего тот больше не набрасывался на меня, брызжа в бешенстве слюной. Но и перезагрузить мозг Черного Джорджа, вернув парню здравый ум и твердую память (в смысле, настолько здравые и твердые, какими они были у него прежде), мне не удалось.

Утратил ли Дюймовый разум безвозвратно? Кто знает. Но, с другой стороны, работа, на которую Грободел рекрутировал Жорика вопреки его воле и заключенному со мной договору, не требовала от сталкера ни особого умственного напряжения, ни нужды запоминать все, что он тут делал. При всей моей жалости к этому неплохому в прошлом парню приходилось признать: сегодня безумие для него – скорее благо, нежели проклятие. Ведь, если верить Церкви, все блаженные так или иначе попадают в рай, ибо они не ведают, что творят, даже если творят откровенное зло.

– Черный Джордж! – сострожился я в надежде, что мой грозный голос пробьет покосившийся, но все еще устойчивый ментальный барьер, возведенный «толстолобиками» в голове у Жорика. – Хорош придуриваться! Вставай!.. А ну встать, кому говорят!

– Чер… Джо… тать! Блин! – встрепенувшись, пролепетал бедолага. И… подчинился, взявшись неуклюже, но весьма целеустремленно подниматься с четверенек!

Ай да я, ай да молодец! Не имея ни опыта работы с сумасшедшими, ни вообще медицинского образования, так быстро установить контакт с одним из них! Надо же, четвертый десяток разменял, а все еще продолжаю открывать в себе всевозможные таланты!

Правда, ликование мое продлилось недолго и сошло на нет еще до того, как Дюймовый оказался на ногах. Стоило лишь мне взглянуть на авиаботы, о коих я на радостях ненароком позабыл, и меня вновь охватило уныние, а продрогшее тело сразу вспомнило о холоде.

– Эй, Хряков! Будь ты проклят, лживая гнида! – воззвал я к небесам, глядя в нацеленные на меня оттуда объективы видеокамер. Радость от нечаянной встречи с напарником быстро переросла во мне в лютую, под стать усиливающемуся бурану, ярость. – Ты ведь дал мне клятву, что мои друзья получат амнистию и уедут отсюда за Барьер свободными! Я свою часть нашего договора выполнил?! Выполнил! А ты, тварь, вот так, значит, решил со мной поступить?! И как это прикажешь понимать?!

Я гневным жестом указал на Жорика. Но его на прежнем месте уже не было. Зато за спиной у меня выросла зловещая, растопырившая руки тень.

Вот паскудник! Стоило мне лишь на миг отвлечься, как этот псих тут же вышел из-под моего контроля. А вой ветра и мельтешение снежных хлопьев позволили Дюймовому незаметно подкрасться ко мне сзади.

Вмиг забыв о Грободеле, я обернулся и едва успел увернуться от двух пятерней, что спустя миг грозили сомкнуться у меня на горле. Хорошо, что Дюймовому не хватило ума подобрать и метнуть в меня мой же камень, а иначе все обернулось бы куда хуже.

– Старый трюк, Жорик! – процедил я сквозь зубы, уклоняясь от второй, столь же неуклюжей, но не менее энергичной атаки. – Мы с тобой этот урок уже проходили! Забыл, что ли, как вверх тормашками на столбе болтался, рыцарь недоделанный?

Черный Джордж издал в ответ короткий, утробный рык, который можно было трактовать и как «да», и как «нет». Я же, не дожидаясь, когда противник возобновит атаку, подскочил к нему и с ходу, что есть мочи зарядил ему кулаком в скулу.

Будь на голове сталкера шлем, я бы попросту сломал о него руку. Но, поскольку голова психа была сейчас непокрыта, мой удар возымел именно тот эффект, на какой я рассчитывал. Получив по морде, увалень взмахнул руками, попятился, но потерял равновесие и грузно плюхнулся задницей на подмерзшую слякоть. После чего так и остался сидеть, протянув ноги и тряся ушибленной головой, чье содержимое было взболтано мной за сегодня уже повторно.

Агрессивный настрой Дюймового опять иссяк. Но, наученный опытом, теперь я не впал в заблуждение при виде этого коварного спокойствия. Однако и добивать Жорика, дабы избавить его от страданий, пока не спешил. Во-первых, потому что он вовсе не походил на страдальца. А во-вторых, все-таки мы с ним успели на пару не один пуд соли съесть, чтобы вот так, хладнокровно, лишить этого простодушного балбеса жизни. Пусть пока поживет. Тем более что для обуздания его агрессии, как выяснилось, не так уж много и надо.

Однако не успел я потереть отбитые костяшки кулака, как произошло еще кое-что. И это «кое-что» шло вразрез с моими планами даровать Черному Джорджу пощаду.

– Убей его, Хомяков! – Небеса, к которым я только что взывал, соизволили наконец-то откликнуться. Голос полковника Хрякова доносился из динамиков авиаботов и был как всегда резок и суров. – Сверни сосунку шею, и на сегодня твои мучения прекратятся! Вертолет не прилетит за тобой до тех пор, пока ты не завершишь эту миссию согласно протоколу!

– А не пошел бы ты в задницу, хрен собачий, со своими миссиями и протоколами! – вновь вскипел я. Не забывая, разумеется, следить вполглаза за неблагонадежным Жориком. – Ты нарушил наш договор, поэтому можешь считать, что отныне он недействителен! Всю зиму я только потому и позволял вам изгаляться надо мной, чтобы вы отстали от моих товарищей и больше их не трогали! И в итоге я, по вашей же прихоти, должен одного из них казнить? Да вы вконец рехнулись?!

– С каких это пор у нас принято давать клятвы и заключать договора с подопытными крысами? – как ни в чем не бывало ответил Грободел. – Можешь думать что угодно и обвинять нас в чем угодно, Хомяков, только это ни на йоту не приблизит тебя к горячему душу и ужину. Или добивай противника и возвращайся, или оставайся там и замерзай насмерть. Твоя жизнь будет интересовать нас до тех пор, пока ты сам не утратишь желание за нее бороться. Так что цепляйся за нее зубами и ползи вперед по трупам! Или иначе через пару часов мы вырежем из тебя алмазы, а бесполезные ошметки твоей плоти вышвырнем на помойку! Решать тебе! Я все сказал! Конец связи!

Услыхав столь безапелляционное заявление, я задохнулся от бессильного негодования. Только тут до меня дошло: и моя неожиданная встреча с Жориком, и наплевательство Хрякова на наш с ним договор, и полковничий цинизм – все это тоже часть научного эксперимента. Вписанный в его протокол новый, не опробованный ранее пункт, меняющий научную стратегию «Светоча».