Мороженое из муравьев
Мария Чемберлен

Дизайнер обложки Софья Хасанова

© Мария Чемберлен, 2020

© Софья Хасанова, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-0051-2164-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Французский поцелуй

Non, je ne regrette rien…

E. Piaf

Я молю как жалости и милости,

Франция, твоей земли и жимолости.

О. Мандельштам

Он не был красавцем, мой Эмманюэль, во всяком случае в привычном смысле этого слова. Высокий, нескладный, рано начавший лысеть, совсем не спортивный. Но что-то было в нем такое невероятно милое – то ли шоколадные глаза с искоркой, то ли породистый галльский нос, то ли губы сексуальнейшей лепки. А когда он мягко грассировал название улицы, на которой жил в Париже, у меня почти щекотало под языком от удовольствия.

Однако в целом он был, конечно, не в моем вкусе – слишком порядочный, внимательный и какой-то весь плюшево-мишковый. Мне же всегда, к несчастью, нравились смазливые, нахальные негодяи. Мужчины вроде Маню больше привлекали взрослых женщин, уже порядочно намаявшихся со смазливыми подлецами. Мне было 24 года, я впервые в жизни выехала за границу и мечтала о бурных романтических приключениях.

Моего Маню я встретила на свадьбе подруги в Москве. Она выходила замуж за француза, было много цветов, гостей. Друзья жениха прилетели прямо на венчание, так что некоторых я впервые увидела только в церкви. Маню и я были главными свидетелями с обеих сторон.

Свадьбу потом отмечали дома и количество хорошего французского вина стремительно стирало языковые барьеры. В какой-то момент я вдруг обнаружила, что стою на балконе и, глядя на заводские трубы напротив, свободно болтаю по-французски с кем-то из друзей мужа.

Когда я относила посуду на кухню, то столкнулась в дверях с мамой невесты.

– Посмотри, – сказала она деловым тоном, – сколько женихов понаехало, срочно делай выбор.

Озадаченная этой проблемой, а выбор всегда мне нелегко давался, я вернулась в комнату и принялась разглядывать кандидатов.

Бенуа, добрейший физик из Бордо, но маленького роста, рыженький. Эмманюэль-1 – высокий, неуклюжий социальный работник из Парижа – не в моем вкусе. Эмманюэль-2 – голубоглазый смазливый брюнет, учится на оператора в парижской школе киноискусств и вполне подходит под собирательный образ заграничного принца. Я решила атаковать именно его.

Следующие два дня, пока молодые упивались друг другом, я водила своих трех мушкетеров по пыльной и душной Москве. Катаясь на катере по Москве-реке, я села между двумя Эмманюэлями.

– Загадывай желание, – закричали они одновременно.

Я закрыла глаза и произнесла про себя заветное, русское народное: хочу в Париж!

Когда французы уезжали, в «Шереметьево» мы обменялись адресами, поклялись писать и сердечно расцеловались на прощание. Правда, Эмманюэль-2 брезгливо подставил мне только свою щеку, из чего я сделала вывод, что мое гостеприимство не произвело на него никакого впечатления.

В сентябре начался очередной семестр в институте, и я стала потихоньку забывать о шумной русско-французской свадьбе. Впрочем, в октябре на мой день рождения из Франции пришли три открытки, через месяц еще две, от Бенуа и Эмманюэля первого. На Новый год всего одна. От Маню. В каждой своей открытке он приглашал меня в гости.

В феврале я показала очередную такую открытку своей замужней подруге, которая разрывалась теперь между двумя странами, так как тоже была еще студенткой.

– И чего ты ждешь? – переспросила она в изумлении. – Надо ехать, а то потом не позовут.

– Да, но как? У меня и визы нет, да и куда я поеду, я его всего два раза видела.

– Он друг нашей семьи, – сказала подруга строго, – и очень порядочный человек, просто так приглашений на ветер не бросает, а визу я тебе от своей работы сделаю (она была переводчицей в одной французской торговой компании).

Сказано – сделано, и спустя всего неделю я уже сидела в самолете, замирая от счастья и ужаса. Дело в том, что… как нормальная постсоветская барышня, всю свою жизнь я мечтала увидеть Париж и… остаться в живых. Бредила этим, сколько себя помню. Маниакально изучала французский – сначала по пластинкам, которые подарили мне на день рождения в двенадцать лет, потом по песням, заслушав кассеты с Эдит Пиаф и зная все слова наизусть, потом на курсах с пожилой преподавательницей, нежно любившей французский язык и так ни разу и не побывавшей за границей. Я зачитывалась французскими романами, смотрела и пересматривала французские фильмы и была полна Францией до самых краев.

И вот я туда летела. Обыденно так, «Аэрофлотом», эконом классом, но при этом меня почти трясло от волнения. За-гра-ни-ца! Какая же она? А вдруг они там совсем-совсем другие, а вдруг я забуду язык? Так переживает, пожалуй, только старая дева в ожидании первой брачной ночи. Я чувствовала, что 24 – это слишком поздно, что я переждала, пересидела… вот если бы в 16 или 18, пока еще свежесть чувств… что я все там уже знаю… что я НЕ хочу в Париж.

В аэропорту Шарль-де-Голль Маню – высокий и нескладный – издалека замахал мне рукой, и мне стало совсем неуютно. «Что я тут делаю? – подумалось мне. – Я совсем его не знаю, а теперь мне неминуемо придется провести с этим чужим человеком целых три недели!»

Маню посадил меня в серенький «Пежо», который принадлежал его дедушке, и отвез меня в квартиру, которая принадлежала его дяде.

По дороге я не чувствовала уже никакого смущения. Наоборот, мне казалось, что я летаю в Париж регулярно. Я привычно разглядывала серые, нахохленные мартовские пригороды и автоматически отвечала на вопросы о том, как долетела.

Квартира, в которую он меня привез, превзошла все ожидания. (Только сейчас, прожив в Европе какое-то время, я начинаю понимать, как мне сказочно тогда повезло, сколько вообще было счастливых совпадений той парижской весной.)

Она находилась не то что в центре, а в самом центре центра, в элитном седьмом районе, недалеко от Ecole Militaire и Hotel d’Invalide, в двух шагах от Эйфелевой башни. Первые несколько дней, выходя за свежим багетом в булочную, я невольно вздрагивала, настолько близко нависала надо мной эта плетеная железяка.

Маню поступил как образцовый джентльмен. Накануне он перевез вещи к родителям и, когда мы приехали, просто отдал мне ключи, добавив, что я могу жить здесь сколько пожелаю. В ответ он не хотел ни-че-го. А просто (ну правда, бывает такое в природе) очень порядочным человеком. Он искренне хотел показать мне Париж, кроме того, был безнадежно влюблен в другую женщину. Но об этом потом.

В первый парижский день, утомленная переживаниями и впечатлениями, я легла рано. Но зато на следующее утро вскочила привычно в восемь утра по московскому времени (шесть по местному) и больше не могла спать.

Тогда я решила побродить по городу, и это было самое лучшее из всех моих решений. Воскресенье. Весна. Шесть утра. Тишина. Туман. Город безраздельно принадлежал мне, и я принадлежала ему. На улицах было так непривычно тихо, будто сработало какое-то бактериологическое оружие и уцелела только я одна. Ни машин, ни людей. Как зачарованная, я бродила вдоль туманных набережных и бульваров, и мое перекошенное от счастья лицо многократно отражалось в витринах. Это было не то чувство, когда хочется прыгать и петь, а когда хочется молчать и тихо улыбаться, чтобы не спугнуть внутри маленькую птичку счастья. И тогда, ожив и осмелев, она начнет насвистывать тебе самую красивую из всех возможных мелодий.

Вот так я себя чувствовала в то утро в Париже. Потом все впечатления спутались и перемешались, но это, первое, осталось наиболее бережно хранимым в запасниках моей заграничной памяти.

С Эмманюэлем мы прекрасно поладили – он не вторгался на мою территорию, я не вдавалась в подробности, почему он меня не хочет, и старалась быть хорошим другом – в русском понимании этого слова, конечно.

График жизни у нас был примерно такой: по утрам я завтракала свежим круассаном с соком и бродила по городу самостоятельно. После обеда я покупала продукты на маленьком рынке неподалеку и готовила дома ужин. Маню заезжал за мной после работы около шести, я кормила его, затем мы вместе шли гулять. Он всегда пытался отказаться от ужина и говорил: ну зачем ты, но было видно, что ему приятно пробовать домашние пирожки и борщики.

Потом мы шли знакомиться с какими-нибудь его друзьями, и нужно было каждый вечер болтать ни о чем. Это было сущее мучение, как ежедневный зачет по разговорному французскому.

По четвергам он преподавал язык беженцам на каких-то благотворительных курсах, и я принадлежала самой себе. В эти дни я даже скучала без Маню, потому что уже привыкла к его добродушной компании.

В такие вечера я бродила по Парижу одна, смотрела на откормленных уток, разгуливавших по газонам, на полную луну, отражавшуюся в Сене, и чувствовала себя почти счастливой. Почему почти? Потому что стоял апрель, а я была в городе любви совершенно одна.

Я уже обошла все музеи и галереи по два раза, Лувр – целых три. Каждый раз без билетов, конечно, русские друзья перед отъездом научили как. До 18 лет, оказывается, вход во все музеи бесплатный. Поэтому я смывала косметику, заплетала косички, надевала потертые джинсы, безумные кеды на каблуках и смешивалась с толпой американских школьников-акселератов. Меня ни разу не остановили.

Единственной роскошью, на которую я позволяла себе тратить деньги, была Гранд-опера. Я посмотрела несколько совершенных балетов Баланчина, полюбовалась росписями Шагала на потолке и почему-то только в театре почувствовала себя как дома. Вообще ощущение от Парижа было странным, как будто я все здесь уже давно знаю, мне почти не нужна была карта.

Другим сюрпризом для меня стало то, что Эмманюэль, родившийся и выросший в Париже, никогда не был в театре.

– А зачем? – спросил он удивленно. – Это же только для буржуа.

Чушь какая, подумала я и, купив билеты, потащила его на балет. Он честно высидел до конца, и, по-моему, ему даже понравилось, но было видно, что демонстрации на улицах по субботам доставляют ему куда больше удовольствия. С тех пор наметились наши разногласия. Я для него была слишком романтичной и окультуренной, он для меня слишком приземленным и социалистическим. Общих тем для разговоров у нас было мало, да и языковой барьер все-таки мешал.

На выходные Маню тоже решил устроить мне сюрприз.

– Мы едем в Нант к моим друзьям, – объявил он радостно, помахивая билетами на новый суперскоростной поезд. – А там мы отправимся в пеший поход: тридцать четыре километра вдоль Атлантического океана, – добавил он, просто сияя (наверное, это была месть за балет).

– Сколько километров? – переспросила я.

– Много, – засмеялся он.

– Ну зачем такие траты, Маню? – пыталась возражать я.

– Молчи, ты мой гость, – ответил он, притворно обидевшись.

В пятницу вечером мы прибыли в Нант. На вокзале нас встретила долговязая девица с безумными глазами и надувным шариком-бабочкой. О боже, испугалась я, присмотревшись повнимательнее, ведь это та самая девица, которую я видела дома на фотографиях в альбоме Маню, они там на лодке катались, целовались и вообще. Бывшая девушка. Зачем же он меня так подставляет под удар?

«Бывшая девушка» впилась в меня таким оценивающе-испепеляющим взглядом, что мне и вправду стало страшно. Отравит или зарежет ночью, подумала я. От этих фам фаталь чего угодно можно ожидать. Проводив меня в мою комнату, Полин, криво улыбнувшись, положила стеклянную баночку с конфетами на подушку и сказала: это наши знаменитые нантские леденцы – попробуй.

Как же, подумала я, попробую, а потом не проснусь. Ну уж нет! Я поняла, что надо самой спасать ситуацию, и кинулась на кухню, где Полин мыла посуду.

– Послушай, – сказала я как можно доброжелательнее. – Маню и я – мы просто друзья.

– Правда? – загорелась надежда в ее сумасшедших глазах.

– Правда-правда, – закивала я в ответ.

И тогда Полин поплакалась у меня на плече о своей несчастной судьбе. Она старше Эмманюэля на 10 лет, они вместе работали в одной благотворительной компании, помогающей беженцам. Она уже тогда была замужем, за русским, кстати, с которым познакомилась в каком-то горном походе. У них шестилетняя дочь, но Витя больше любит водку, а она любит Маню. Вот такой любовный многогранник. Мы повздыхали, погоревали и отправились спать. На следующий день нужно было вставать в четыре утра.

Не буду даже описывать этот сумасшедший поход. Только французы способны себя так истязать, да еще за собственные деньги. Мне такая форма отдыха была совсем не понятна, к тому же, как городскому жителю, было ужасно тяжело пройти все 34 километра пешком, но зато красота видов и веселая компания, распевавшая французские песни, помогали преодолеть препятствия.

Перед отъездом в Париж Полин ворвалась в мою комнату и начала, почти рыдая, уговаривать меня остаться, а она поедет вместо меня с Маню. Что я ей могла ответить? Мне было ее очень жаль, но ведь у нее маленькая дочь, симпатичный муж, приятный домик, может, она все-таки передумает?

Самое ужасное, что с Маню в поезде случилось примерно то же самое. Было так странно видеть, как этот большой, нескладный мужчина вдруг начал плакать при отходе поезда.

– Ну что ты? – испугалась я.

– Я все еще люблю ее, – признался он.

– Возьми себя в руки, – отреагировала я. – Ты читал «Анну Каренину»?

– Нет, а что? – спросил сбитый с толку Маню.

– Вот возьми и прочитай, там почти такая же ситуация. А сейчас попробуй поспать, через два часа мы уже будем в Париже.

Через несколько дней Маню, как всегда после работы, заглянув в мою (свою то есть) квартиру, заметил радостно за ужином:

– Спасибо тебе, кстати.

– За что? – удивилась я.

Он молча достал из портфеля «Анну Каренину».

– Прочитал – полегчало? – осведомилась я.

– Угу. Давай ты будешь моим частным психологом, – попросил он.

– Давай, – согласилась я, – Ты ешь пока.

На следующие выходные ко мне из Лондона приехала подруга-англичанка, и это как-то разрядило накаляющуюся атмосферу. Почему накаляющуюся? Ну, все-таки мужчина и женщина (уже причина) каждый день встречаются, вокруг весна, оба свободные. Моя подруга сразу это заметила:

– Послушай, он на тебя так смотрит, разве ты не чувствуешь?

– Никак он особенно не смотрит, – успокаивала я ее. – Не придумывай.

– Нет, ну все-таки, – отвечала она, несколько задетая. – На меня он так не реагирует.

– Я его русской кухней приворожила, – смеялась я.

Шутки шутками, но незаметно для себя с каждым днем мы становились все ближе.

Больше всего, как ни странно, я любила тихие вечера, когда мы никуда не ходили, а сидели дома. По закрытым ставням уютно шелестел дождь, Маню постукивал клавишами компьютера, я, поджав ноги, сидела в углу дивана и читала словарь. Было очень хорошо и спокойно. Трудно поверить, но из всего парижского разнообразия впечатлений это самое любимое. Дождь, и мы сидим дома, иногда переглядываемся и молча улыбаемся. Потом он обычно выключал компьютер, надевал плащ, целовал меня в обе щеки и уходил. И только после того, как он уже ушел, я замечала, что все выписанные из словаря на листок слова были о любви.

Но вот настала пора моего отъезда. Накануне Маню вручил мне корзинку сыров и подарочную упаковку дорогого вина.

– Я знаю, русские всегда с собой это увозят, – сказал он. – Я купил тебе самое лучшее, чтобы ты не бегала, не искала.

– Маню, ну зачем! – забеспокоилась я. – Ты и так столько всего для меня здесь сделал. За что?

– Parce que tu es jolie et gentille, – объяснил он просто.

В тот вечер я приготовила блинчики с черной икрой, которую припасла к особому случаю.

– Давай откроем к ним твою водку, – предложил Маню. Он знал уже, что красная икра идет под шампанское, черная – под водку. Кулинарные правила в этой стране соблюдались строго.

– Но, во-первых, это твоя водка, а во-вторых – я ее не пью, – возразила я.

– Надо, – сказал Маню, открывая. И добавил единственную фразу, которую знал по-русски: – «Пьяная, но красивая». Я же должен знать, как правильно пить русскую водку.

Пришлось постоять за честь родных традиций и залпом выпить полстакана. После этого у меня брызнули слезы из глаз, почти как у клоуна в цирке.

– Пойдем на воздух? – предложил Маню.

Мы долго гуляли по набережной, зашли по дороге к кому-то из его друзей, которых у него было бесконечное количество. Там мы, кажется, еще что-то ели и пили, я уже плохо помню.

Помню только, как мы очутились в метро и он дал мне свой билетик, сказав, что поедет на велосипеде отсюда домой. Я прошла через турникет и вернулась к барьеру попрощаться:

– Ну, пока?

– Пока.

Мы стояли по разные стороны железного барьера, и он был настоящей преградой между нами во всех смыслах – физическом, символическом, языковом, границей между нашими странами, разными характерами и образом жизни. Мы постояли еще немного. И вдруг словно что-то бросило нас друг к другу. Не сговариваясь, мы начали целоваться – жадно, взахлеб, как будто у нас отнимают, как будто это в последний раз в жизни.

Когда его губы оторвались на секунду, я поняла, что должна сейчас сделать только одно – быстро, не оборачиваясь, повернуться и уйти. Ни в коем случае не оглядываясь. Не повторяя ошибки Орфея. Иначе, если я обернусь, я точно знала, что брошу все и останусь здесь навсегда, а это совсем невозможно. Что нам будет больно друг без друга, сложно видеться и…

Всю ночь я не могла спать. Прислушивалась к каждому шороху и скрипу, мне все казалось, что это его велосипед останавливается у дома и он поднимается по лестнице.

В аэропорту Шарль-де-Голль на следующее утро мы неловко прощались. Я упиралась взглядом в его шею, он смотрел куда-то поверх моей головы. Мы оба молчали, потому что понимали, что слишком разные и ничего не возможно.

– Пиши, – сказала я.

– Обязательно, – отозвался он.

Больше мы не виделись. Но он время от времени действительно писал мне, как и обещал.

Однажды на Новый год я получила странную открытку – фотографию. На ней были изображены груднички-двойняшки. И подпись на обороте: «Это мои сыновья. С Новым годом! Целую. Эмманюэль».

Я села на кровать и заплакала. И думала о том, почему его велосипед не остановился тогда под моими окнами и почему он не вернулся той ночью.

Почему?

Попытка №5

1. Попытка выйти замуж

Произошла еще на первом курсе института. Девушка я была скромная и больше всего любила учиться. Читать книжки, ходить на лекции и много заниматься.

Однажды на студенческой вечеринке на меня почему-то обратил внимание главный ловелас всего курса. Что он во мне такого нашел, было совершенно непонятно. Как он потом объяснял, его сразило мое упрямство и неумение одеваться. Он с детства много путешествовал и поэтому привык носить все самое лучшее. Мне же было все равно – кеды к платью или каблуки к джинсам.

Ловелас активно начал распускать передо мной перья и хвастать недавней поездкой в Америку. Я оставалась холодна. Тогда он попробовал меня напоить – не действовало, тогда он попробовал сразить меня своей щедростью и привез мне из очередной поездки роскошное платье. Оно было на два размера больше.

Тогда он окончательно разозлился и вдруг… стал читать книги, ходить со мной в театры и даже в консерваторию.

Через полгода мы сидели в кафе и, жмурясь на солнце, беседовали о книжных новинках.

– С тобой хорошо, – сказал он. И неожиданно добавил: – Давай поженимся.

– Давай, – согласилась я, недолго думая.

Мы расплатились и направились к ближайшему Загсу на Кутузовском подавать заявление.

Когда мы подходили в полном молчании к массивному серому сталинскому зданию, каждый думал о своем.

На двери нас ждала маленькая записка, написанная от руки: «Загс на ремонте».

Мы оба облегченно выдохнули, сказали друг другу «не судьба» и разошлись.

Так однажды я чуть не вышла замуж за самого красивого парня во всем институте.

2. Попытка серьезных отношений

Произошла однажды 1 мая. Мы с подругой плыли в пестрой толпе празднично наряженных граждан по направлению к Александровскому саду. Граждане уже были слегка разомлевшие от хорошей погоды и праздничного безделья.

По дороге произошел такой диалог.

– Почему все мужики сволочи? – начала для затравки подруга, которая недавно рассталась со своим молодым человеком.

– Да, – вздохнула я горестно, не найдя что возразить.

– Вечно тебя используют, а потом исчезают.

– Ужас, ужас, – качала головой я.

– Особенно эти студенты с их жизненной философией: хочешь – не хочешь – как хочешь.

– Ну не все, бывают ничего, душевные, – поправила ее я.

– Все козлы! – категорично заявила подруга. – Под каток их всех, под каток! – добавила она, грозно сверкая глазами.

Мы обошли поток людей, и на углу во дворе заметили большой оранжевый каток, должно быть, закатывавший асфальт на этом участке недавно. Какое-то время мы молча постояли, пораженные мгновенной материализацией наших мыслей, потом зашагали дальше.

– А самое обидное, – добавила подруга, – что им на всех, кроме себя, наплевать.

– Угу, эгоисты чертовы, – сочувствовала я изо всех сил.

– Ну почему, почему мне так не везет? И вечно я встречаю типичное не то. Какая-то ловушка для уродов.

– Не переживай, – утешила я, – Мне тоже все какие-то мальчики незрелые попадаются. Так хочется встретить кого-то серьезного, надежного, который знает, что делает, и берет ответственность на себя.

– Ой, ну мне пора, дома ждут, – взглянула на часы подруга, чмокнула меня в щеку и убежала.

Как только она исчезла из виду, тут же на светофоре ко мне прислонился какой-то мужчина средних лет.

– Д-девушка! – сказал он преувеличенно радостно. – Какая вы… – Тут он потерялся в определениях.

Выглядел он взросло и прилично, но, к сожалению, был уже безнадежно пьян.

– Я вас… еще со спины заметил. У вас такое т-т…

– Туловище? – помогла я.

– Да, т-талия, – справился он с заплетающимся языком. – Вы не думайте, я серьезно. Я вообще человек серьезный. Директор фармацевтической компании… – он потянулся за визиткой, но, вспомнив, что без костюма, развел руками. – Друг сегодня вернулся из командировки. И… это… праздник же. Мир, труд, май! – сказал он и полез целоваться.

Я попыталась перейти на другую сторону улицы.

– Д-девушка, – догнал он меня, – я не того, вы не подумайте. Вы мне правда очень понравились. Хотите, поедем с вами завтра на озера? Я такие места в Подмосковье знаю! Возьмем вина, шашлычок, фруктов. У меня новый «Опель». Недавно купил. Ой, ну не смотрите на меня так… у вас такие глаза… о-о-одухотворенные, – выговорил он не без труда. – Я… это… можно сказать, с первого взгляда и наповал…

– Со спины? – спросила я с недоверием. – Пить меньше надо.

– Ну, так друг ведь. И это… праздник…

С лексикой у него явно было небогато.

– Так едем на озера? – Он попытался приобнять меня, чтобы не упасть.

– Вы знаете, у меня адаптационный период длительный, – ответила я, чтобы его запутать.

– Чего? – удивился он. – Это сколько?

– От трех до пяти месяцев, – пояснила я.

– Ха, от трех до пяти дней, – «расшифровал» он, самодовольно усмехаясь.

– Ну, тогда от трех до пяти с конфискацией, – улыбнулась я хитро и нырнула в ближайший переход метро, слившись с толпой.

Возможно, если бы он был трезв, его слова и возымели бы действие. Но сказанные, к сожалению, в таком состоянии не вызывали ничего, кроме брезгливости.

– Ну, девушка-а-а-а, – доносился до меня еще какое-то время эхом голос серьезного, взрослого кавалера, который даже не догадался спросить, как меня зовут.

3. Попытка изнасилования

Произошла утром. В понедельник. Когда я опаздывала в институт, где должна была делать доклад на тему «Четвертое измерение Эйзенштейна». Соответственно, всю ночь провела над книгами и утром, не позавтракав, вылетела с красными глазами, накинув на джинсы и свитер новенькое итальянское кремовое пальто. У него был капюшон и невероятной красоты костяные пуговицы. Это была моя настоящая гордость, я купила его на три сэкономленные стипендии. Для поднятия тонуса, так сказать.

Когда я неслась по улице, рядом со мной притормозил синий «Вольво», и седовласый мужчина солидной внешности спросил, как проехать к метро.

– Это здесь направо, налево до светофора и потом опять направо, – ответила я.

– Давайте я вас подвезу, а вы мне покажете, – сказал он вежливо, – я вижу, вы торопитесь.

– Ой, да, – сказала я, обрадовавшись перспективе добраться без опозданий, которые строго карались нашим завкафедрой.

По дороге водитель приветливо расспрашивал, где я учусь, и почему так спешу. Я откровенно рассказала, что делаю доклад и это очень важно, потому что засчитывается как часть дипломного проекта.

Проникнувшись моими проблемами, он предложил подбросить меня поближе к институту, ему по пути на работу.

Я спросонья и в запарке согласилась, но, когда машина въехала в какой-то тихий тупик, мне стало не по себе.

Участливый мужчина действовал молниеносно и без комментариев.

Поставив двери в автоматическую блокировку, одной рукой он опустил кресло, на котором я сидела, а другой стал сдирать с меня кремовое пальто. Костяные пуговицы с жалобным свистом застреляли по окнам. От неожиданности я потеряла голос, и только слезы автоматически брызнули из глаз. Седовласый мужчина, деловито расстегивая брюки, схватил меня за волосы и стал подтаскивать к себе. Я отчаянно замолотила в воздухе руками и случайно заехала локтем по рулю. Протяжно загудел сигнал. Из окна в угловом доме высунулась любопытная старушка – из тех, которые всегда на посту.

Тут ко мне вернулся голос, и я завизжала так нечеловечески громко, будто озвучивала фильм про дельфинов. Мужчина выругался, отшвырнул меня от себя и, вырулив со двора, открыл дверь и выпихнул меня на асфальт, выбросив вслед мою сумку с распечатанным докладом. А немыслимой красоты пуговицы так и остались где-то под сиденьем. Зато я была живая и невредимая.

Опоздав на сорок минут, растрепанная и заплаканная, я ввалилась в аудиторию.

Оценив мой внешний вид и не задавая лишних вопросов, завкафедрой только сказал:

– А, хорошо, что вы заглянули, осталось ровно двадцать минут для вашего доклада.

Сняв испачканное нежно-кремовое пальто и достав помятые листы, я вышла на середину аудитории и дрожащим голосом начала читать:

– Сергей Эйзенштейн верил в то, что кинематограф способен изменить восприятие человека на эмоциональном уровне, взывая прежде всего к его гуманному началу…

4. Попытка прославиться

Происходила регулярно. С отроческого возраста за мной ходили фотографы и художники, приговаривая: вас рисовать и рисовать. Но тщеславие никогда по-настоящему не одерживало победу над здравым смыслом, и потому я не соблазнялась на приглашения «попозировать».

К тому же, учитывая предыдущий опыт, я стала относиться к противоположному полу настороженно. Особенно к мужчинам за сорок.

Но однажды, уже за границей, один пожилой итальянский фотограф все-таки растопил мое сердце. Мы познакомились на фотосессии, куда я пришла брать интервью у модели.

Фотограф, делавший снимки для итальянского «Вога», в перерыве вдруг стал фотографировать меня. Он ходил за мной без всяких объяснений и молча щелкал камерой. Выглядел он очень солидно – кудри с проседью, массивные очки. Чем-то он напоминал моего дедушку, и потому вызывал доверие.

– Мария, белла, – подошел он в следующем перерыве, – Я хочу сделать фотосессию с вами отдельно, для моего проекта. Вы обещаете мне позвонить в Милан? – и протянул визитку. – Я куплю билет и все организую через свою компанию. Обещаете?

Мое сердце дрогнуло, все-таки не дядя Вася из местного фотоателье зовет тебя попозировать на продавленной кушетке.

Через неделю я долго мяла визитку в руках, потом решила, что пора, наконец, украсить обложку «Вога», и набрала его номер.

– Мария, ми аморе, – обрадовался итальянец, – Твои глаза, твоя улыбка, наш проект!

– У меня есть время в конце месяца, – сказала я деловым тоном.

– Моменто, я посмотрю в календарь. О каррина, – запричитал он, – следующая неделя full – выставка во Флоренции, фотосъемка Феррари. Я перезвоню тебе.

И, конечно же, не перезвонил. Я не стала настаивать.

Отсюда мораль, даже две: все итальянцы обманщики, что и требовалось доказать. Сказок не бывает, что и так хорошо известно.

Но вскоре представился следующий шанс стать «музой художника». На одном аристократическом балу я познакомилась с молодым английским живописцем. Он долго следил за мной взглядом, а потом подошел и пригласил меня на ужин.

Мы встретились в центре через пару дней, и решили зайти в его любимый ресторанчик неподалеку.

– Я только заброшу кисти домой, я прямо из мастерской, – сказал он мне, солнечно улыбаясь. Видимо, хотел убить меня расположением его «холостяцкой норы», как он обозвал свою двухкомнатную квартиру в центре Кенсингтона.

Ее обстановка поражала дорогой скромностью – полупустое белое помещение в японском стиле, новейший белый «мак» с яблочком, собственные картины маслом по стенам, и даже в углу, где у нормальных людей находится мусорная корзина, стояло ведерко с рапирами.

– А, да, я фехтую немножко, – объяснил он скромно, перехватив мой изумленный взгляд. – Недавно вернулся с чемпионата. Любительского, не смотри не меня так, – добавил он, все так же лучезарно улыбаясь.

«Ах, какой милый, скромный, ну просто принц. Но почему он все время улыбается, как заведенный? Что-то не так, – думала я, – Но что именно?»

Выглядел тридцатитрехлетний художник отменно, и был даже чем-то похож на Киану Ривза. Одет, как и подобает современному английскому аристократу: белая футболка, черный пиджак и потертые джинсы – типичный портрет лондонского денди XXI-го века.

Мы отправились пешком в маленький уютный ресторанчик. Ели морепродукты, пили прозрачное, как вода, итальянское вино и говорили об искусстве.

– Я обожаю Венецию, – восторженно восклицал художник, – я постоянно езжу туда на пленэр. А у тебя такие мягкие линии, как у итальянцев. Я хочу нарисовать твой портрет. Под душем, в этом синем шелковом платье, которое будет струиться и прилипать к мокрой коже…

Он по-прежнему улыбался, и глаза его неестественно блестели.

– Извини, я сейчас, – сказал он посредине фразы, еще ослепительнее улыбнулся и исчез.

Я мысленно перебрала все за и против и не могла понять, что же все-таки не так. Слишком уж все сказочно, так не бывает.

Когда он вернулся из туалета, я заметила белую пудру на черном рукаве его пиджака, вздохнула про себя и попросила счет.

Заплатив свою половину, я пожалела аристократа с лихорадочно блестевшими глазами, но никогда не звонила ему больше. Он тоже исчез надолго. И мои худшие предположения потом подтвердились. Возможно, он и сейчас где-нибудь в одной из закрытых и дорогостоящих загородных клиник.

5. Попытка быть счастливой

И вот я поняла в какой-то момент, что для полного счастья не обязательно быть замужем, иметь лучшую в мире работу и самую дорогую машину. Ведь счастье – оно в самом ощущении счастья. Можно попробовать быть счастливой и с тем, что есть? Что в конце концов все крысиные бега за деньгами, карьерой, благополучием оборачиваются бессонницей и пустотой. Может быть, гораздо важнее просто уметь смотреть? Видеть. Слышать. Дышать. Наслаждаться простыми вещами. Хорошей книгой перед сном, телефонным звонком от старого друга, посылкой с теплыми вещами летом от мамы. Заботой неизвестных людей, твоей заботой о них.

Пусть это только возможность рассчитывать на себя и быть довольной тем, что есть, способностью удивляться, влюбляться и плакать, способностью, которая бесконечно обновляется вместе с клетками самого организма.

Можно просто вечером ехать с работы домой, смотреть из окна автобуса на мелькающие дома, деревья, лица и чувствовать себя счастливой. В любом городе любой страны, потому что и счастье, и несчастье мы носим с собой.

А еще можно не готовить ужин, а купить в местной греческой лавочке отменный гриль. Можно смотреть, как проворно мелькают лопатки под накрахмаленной белой курткой продавца, грека Теодороса, когда он разрезает розовое мясо осьминога для гриля.

– Чикен сувла? – улыбается он мне.

– М-м, – улыбаюсь я в ответ.

– Ты выглядишь усталой, Мария.

– Я устала, Теодорос.

– Все будет хорошо, ведь ты очень счастливый человек, я знаю. Я вижу столько людей каждый день. Ты мой самый счастливый покупатель, – добавляет добряк грек.

– Спасибо, я знаю, Теодорос. Я знаю.

Онкологическая комедия

Everybody needs a place to think.

Slogan of BBC Four

Каждому нужно место, чтобы подумать

Слоган телеканала BBC Four

I

Однажды мама повела меня к частному, очень хорошему врачу. Врач, добросовестная рослая женщина с встревоженными глазами, долго меня ощупывала, потом произнесла как приговор: пункция. Для меня это было что-то вроде опции, еще одно непонятно-смешное слово. Но когда в горло вонзился шприц, без всякого наркоза, стало больно, а не смешно. От неожиданности я заплакала, мама, заглянувшая в кабинет, тоже обняла меня и заплакала. Так мы сидели в коридоре, обнявшись, и плакали по непонятному поводу минут пять. Пожилая медсестра высунула голову из лаборатории и потом, появившись в дверях целиком, вынесла маленький стеклянный колпачок с коричневой жидкостью.

– И чего рыдаешь, больных пугаешь? – сказала она уютно. – На-ка вот, выпей.

– Это что? – спросила я сипло.

– Коньячок, – сказала медсестра, подмигнув. Коньячок оказался обыкновенной валерьянкой.

Нас снова пригласили в кабинет врача.

Не отрывая взгляда от бумаг и не переставая царапать ручкой, она скороговоркой диктовала: пятый диспансер, врач Овечкин, мой коллега, вас устроит.

– Организм крепкий, недели две все займет, прооперируют тебя, и будешь у нас всех здоровей, – улыбнулась она мне криво, оторвавшись от бумаг. – Мама, останьтесь на минутку.

Мне было 22 года. Девушка я была беспечная, легкомысленная, высокомерная и любознательная одновременно. В больницах не бывала никогда, и даже простудой обыкновенной болела редко. А потому, когда я переступила порог хирургического отделения Пятого онкологического диспансера, все мне было в диковинку, если не сказать в развлечение.

Врач Овечкин оказался смешливым колобком в очках.

– Я ваш лечащий врач, – заявил он при первой встрече, кокетливо сложив ладошки на животе.

– Правда? – ответила я и хотела было что-то сострить, но он быстренько сунул мне две пробирки, сказал, что зайдет завтра утром, и исчез. Я, подталкиваемая в спину молоденькой медсестрой, проследовала в свою палату.

Поначалу мое пребывание в больнице напоминало скорее отдых в санатории или поездку к родственникам, что-то совсем необязательное и очень расслабленное. Можно читать до обеда, можно всем письма писать на полгода вперед, можно валяться и потолок разглядывать, а можно и по палатам в гости ходить.

Правда, ходить особенно было не к кому. Вокруг лежали в основном упитанные русские бабульки да растрепанные женщины средних лет в махровых халатах с пачками разноцветных журналов на тумбочках. Я была самая молодая на этаже, да и во всей больнице, как потом оказалось, спасибо Чернобылю, облако от которого пролетело когда-то и над нами.

Первый день я наслаждалась непривычной атмосферой, веселилась, звонила друзьям, каверзно спрашивая: а вот угадай, откуда я? Перелистала все свои любимые книги, которые успела захватить с собой, решила штудировать языки и научиться вышивать, как моя соседка. Уснула я в прекрасном расположении духа.

На следующее утро спозаранку темноту взорвал омерзительный желтый свет, и женский голос немилосердно взвизгнул над ухом:

– Градусники!

– Где я? – судорожно дернулась тело. Какие, на фиг, градусники, еще же темно?

– Больная П., на анализы.

Я выползла в пижаме в коридор, еще плохо соображая, где нахожусь. Меня отвели в лабораторию. За столиком под электрической лампочкой сидел такой же невыспавшийся юноша.

– Руку, – сказал он.

«А сердце?» – чуть не ответила я. Симпатичный, отметила автоматически, пытаясь состроить ему глазки, но, поскольку они еще совсем слипались, эффект получился неудовлетворительный, хмурый юноша в белом халате даже не улыбнулся.

Я обиделась и ушла досыпать. Но не тут-то было.

Вся больница дрожала, гудела и позвякивала, как небольшой звездолет. Под нами справа скрежетали кастрюли в буфете, по коридору кого-то катили на скрипучей каталке в операционную, сверху слышались непонятные стоны. Сон отменялся.

Тут ходячие из нашей палаты потянулись на завтрак, я решила тоже сходить, полюбопытствовать, чем тут кормят. Натянув халат, пригладив волосы и сунув две ложки и вилку в карман, поползла в буфет. На пороге наткнулась на чью-то ногу и с грохотом выронила свои посудные принадлежности. Все головы разом повернулись в мою сторону. Я выпрямилась и побледнела. Почти у всех в нашем отделении со смешным названием «голова-шея» были какие-то наросты, шишки или лиловые опухоли на лице, у многих торчали трубки из горла, и при разговоре они хрипели. Палата прокаженных, полотна Босха, Страшный суд, подумала я. Остановившись в растерянности, собрала с пола свои ложки-вилки и вернулась в палату. Есть мне, конечно, расхотелось.

Я спустилась вниз в приемное. Здесь дежурили два огромных охранника в ватниках.

– А когда сегодня посещения начнутся? – спросила я самым своим дружелюбным тоном.

– Не начнутся, – хмуро ответил охранник. – Читать умеешь?

Я перевела взгляд вслед за его рукой. На стене висело свежее объявление: «С 15 февраля в нашем диспансере объявляется карантин. Прогулки, встречи и передачи запрещены. Главврач».

М-да, совсем как на зоне, подумала я, покосившись на дюжих охранников в защитного цвета ватниках с бляхами, и отправилась бесцельно шататься по этажам, не зная, чем заняться. Анализы все у меня взяли, операция через неделю, домой не пустят. Что же делать? Тогда я решила приступить к изучению двух языков одновременно, по методу, который вычитала в какой-то книжке. Один академик выучил сразу шесть европейских языков по Новому Завету. Просто сверяя главы на разных языках. Одного я не учла, что академик жил до революции и наверняка знал Евангелие наизусть. Я же проводила целые дни в изучении Завета Божьего на английском, русском и французском одновременно. Да, совсем забыла сказать, диагноза я своего не знала. И жила в счастливом неведении, почти как лилии полевые или птицы небесные.

И вот настал день моей операции. В то утро мой возлюбленный приехал в больницу. Никуда его, конечно, не пустили, и он стоял на морозе под окнами моей палаты, подпрыгивая и размахивая руками, всячески пытаясь изобразить моральную поддержку. В смешной рыжей шапке-ушанке он был сверху похож на маленького веселого щенка. Я, забравшись на подоконник в ночнушке и открыв форточку, выбросила ему написанную накануне неразборчиво-запальчивую записку со смутным содержанием, что, дескать, в моей смерти прошу никого не винить и если умру от чего-нибудь, так это только от горячей любви.

– Пациентка П., вы что, с ума сошли?! – запричитал сзади в открывшуюся дверь мой лечащий Овечкин. – У нас до операции еще никто не умирал, ну-ка быстро закройте окно – и в постель, за вами через полчаса придут.

Я шмыгнула в кровать, но от волнения не могла ни лежать, ни сидеть. Полчаса! Так скоро! Каково это – быть оперируемой? Ведь это же, наверное, жутко страшно! Я представила себе огромный белый зал, ослепительные стальные плафоны, крахмальные белые халаты и бесконечно длинный мраморный стол, на который положат меня, беззащитную и нагую.

– П. – на выход, – раздалось неподалеку. Я сняла наушники, в которых звучал Пятый фортепианный концерт Бетховена (для храбрости), и на негнущихся ногах последовала за высокой, худой сестрой.

– Так, все железное снять, левую руку заправить в трусы – и на топчан, – сказала она ледяным голосом, когда мы пришли.

«Какой топчан? А где мраморный стол?» – хотела спросить я и тут наконец огляделась.

Больше всего операционная напоминала небольшую недорогую закусочную. Из приемника гремела дешевая музыка, две медсестры мыли пол, кто-то, кажется, жевал бутерброд, а посреди комнаты стоял он – маленький, низенький, как у ветеринара, топчан, застеленный заляпанным зеленым брезентом. Но самое смешное, что окна в операционной были совершенно прозрачными, а за ними виднелся жилой дом. Так ведь любой вуайерист, вооружившись хорошим биноклем, спокойно может узнать, что у меня внутри находится, думала я, взбираясь на странный стол. Было холодно и пусто, и только радио надрывно зудело: «Дэнс-дэнс-дэнс, ты меня-я обнима-а-ала!»

«Введите же мне скорее наркоз!» – хотелось попросить мне. И тут как раз откуда-то, почти из воздуха, возникла анастезиологиня. Лица я ее не видела, но над маской сияли такой ангельской чистоты синие глаза с фиолетовой подводкой и хорошей тушью, что я отвлеклась даже от невыносимой музыки. «Ланком» или «Лореаль?», – размышляла я, следя за перевернутыми глазами-фиалками анастезиологини, вводящей мне раствор.

– А больно не будет? – решила я задать последний уместный вопрос.

– Не бу…

Тушь начала размазываться, а плафон – опускаться, вытесняя собой все остальное.

Во время операции мне снился долгий, муторный сон, в котором кто-то наваливал мне на грудь огромные каменные глыбы, а я пыталась их спихнуть.

Когда я очнулась, за окном было темно. Тело было чужое. На соседней кровати кто-то глухо стонал. Вдалеке горел тусклый ночник. Я ощупала руки – на месте, ноги тоже, протянула руку к голове и тихо вскрикнула – на шее болталась какая-то гиря.

– Очнулась, – наклонился ко мне давешний хмурый юноша. – Это груша для стекания сукровицы, – ответил он на мой мысленный вопрос. – Давай утку принесу, – предложил он дружелюбно.

– А в утке яйцо, а в яйце игла, – пробормотала я. Груши, утки! Мысли путались, свет дрожал.

– Вот так, обнимай за шею, – сказал он, приподнимая меня.

Ничего себе, ситуация, подумала я, может, ему еще и ноги туда закинуть?

Он ловко подставил утку. Я почувствовала себя слегка некомфортно.

– М-м, а можно мне медсестру? – спросила я краснея. Он без разговоров вышел.

Когда они удалились, я стала постепенно привыкать к реанимации – ее звукам, цветам и запахам. Остро пахло спиртом и кровью, свет был совсем рембрандтовский: густой-густой полумрак с огонечком над стулом сестры вдалеке. В другом отсеке стонала женщина, ей удалили опухоль мозга, и она еще не пришла в себя. Единственным знакомым звуком из моей старой жизни был проехавший трамвай за окном. Тот самый звук, который издалека приближается, нарастает, а потом, позвякивая, уплывает дугой, растворяясь эхом вдалеке.

Ага, трамвай! Первый, обрадовалась я, значит, скоро утро, наверное, сейчас пять или шесть. Не в силах спать, я начала думать обо всем сразу. Сначала я прочитала про себя все стихи, которые помнила наизусть, а помнила я их очень много. Потом пыталась вспомнить, как будет по-английски и французски «птицы небесные». Потом начала перебирать всю свою жизнь назад и вперед. Вдруг подумала, как же это так получилось, что я оказалась здесь, и почему? Почему так долго длится и никак не закончится ночь?

Больше всего я хотела, чтобы скорее стало светло и пришло утро – с грохотом трамваев, криками ворон, людскими голосами, запахами, звуками, жизнью. Звонок трамвая был бы сейчас для меня самой прекрасной музыкой.

Когда первый трамвай проехал под окном, я уже спала. Тот, который я приняла за первый, оказался последним, и я так и пролежала всю ночь без сна, наедине сама с собой. Это была, пожалуй, самая длинная ночь в моей жизни.

Скоро меня выписали, и я забыла об этом томительном ночном ожидании. Но я даже и не догадывалась, что через какое-то время мне придется снова вернуться в ту же палату того же ракового корпуса.

II

После перенесенных волнений мама поставила мои обследования на поток. И вот на очередном из них молодой врач на УЗИ щелкнул мышкой компьютера и радостно воскликнул:

– А вот этот узелок я бы удалил! – И он потянулся куда-то, словно собирался достать из ящичка скальпель или даже ложку и быстренько удалить. – Диспансер номер пять! – бодро сказал он мне, протягивая направление.

– Как, опять? – хотела спросить я, но подумала, что в рифму это звучит глупо, и промолчала.

В диспансере у меня потребовали выписки после первой операции, которые были посланы по почте районному врачу.

– Да торопитесь, – прибавили в приемном покое, – у нас тут, знаете, с местами туго.

Районный врач, веселый и добрый алкоголик, всегда радостно встречал меня словами: «Ангел мой» – и каждый раз пытался обследовать все органы, включая здоровые.

– У него запой, – сказала густо накрашенная сестра в его кабинете. – Вот твоя карточка, отвези сама в больницу, только ни в коем случае не открывай, нам запрещено выдавать на руки больным, но раз тебе срочно… Неизвестно, когда он теперь будет.

Я поехала в обратном направлении. По дороге в метро достала книжку, внутри которой лежал конверт с выписками. И вот то самое любопытство, погубившее Еву, а с ней и все остальное человечество, словно шепнуло мне: ну ты же только посмотришь, от чего тебя там лечили, а потом обратно заклеишь. Я развернула первую страницу. Вагон тряхнуло, и лист выпал. Когда я развернула его еще раз и прочитала, то не поверила своим глазам. Черным по белому было написано: рак. II стадия. Вагон вместе с его содержимым – лицами, дубленками, шапками, сумками, раскрытыми книгами – поплыл у меня перед глазами. Как же это, подумала я, они будут вот так продолжать ездить по магазинам, читать, держаться за поручни, прислоняться к дверям, а я нет? Почему я? Почему?! Мне только 24, я ничего еще не сделала, я столько должна, а как же мама? А мама знала, дошло до меня. Мысли толпились, шарахались и наскакивали одна на другую как перепуганное стадо. Началась паника.

В тот вечер я познакомилась со своим будущим мужем.

Случилось это совсем неожиданно. Ко мне вечером заехала тетушка и, не принимая никаких возражений, буквально потащила меня к себе, у нее гостил молодой ну та-а-акой очаровательный англичанин! «Та-а-акой англичанин» оказался высоким, сутулым молодым человеком, который почти совсем не говорил по-русски, беспрерывно поправлял очки и все время нервно посмеивался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.