Посвящается великим учёным и создателям, строителям и рабочим первого города атомной промышленности и атомной энергетики в СССР, городу, в котором была создана начинка атомной бомбы РДС-1, навсегда похоронившей мечту англосаксов разрушить и уничтожить Советский Союз. Городу Челябинск-40, его жителям и специалистам, всем людям, которые заслонили собой нас от атомной аварии 1957 года, посвящается.

Пролог

Существует множество книг о самых разных событиях, интересных судьбах, свершившихся в жизни чудесах, подвигах и предательствах. Только послевкусие от прочитанного со временем приобретает один вкус и смысл. Один. Но времени для понимания этого требуется разное в зависимости от жизненного опыта человека, от пережитого и прочувствованного.

Все книги об одном – о любви. Земной шар вертится вокруг любви человеческой. И эта книга тоже о ней. Но давно известно, что, даже слушая или читая одни и те же слова и фразы, каждый читатель воспринимает каждый звук, или даже букву, по своему, налагая их на свой личный опыт. Поэтому, если быть точным, ни один человек не в состоянии понять другого до конца. Совершенно понять. Даже самого близкого и любимого. Мать не до конца понимает своё дитя, а он – свою мать. Всегда остаются непонятые закоулки, логические ударения и, в конце концов, смысл, заложенный одним человеком в какую-то фразу, изменяется другим человеком иногда до неузнаваемости. Именно так, благодаря субъективному «недопониманию», или же сугубо сознательно, и меняется изложенный кем-то исторический смысл событий, их причины, их следствия. Но и смысл-то тоже меняется, и неизменно из-за чьей-то любви. Обязательно из-за любви. «Ищите женщину!» – известный посыл французов, искушённых в изложении перипетий человеческих страстей.

И только сама любовь человеческая, как острая вершина, прорывается через все недоразумения, недомолвки, искажения, через всё – и непреодолимая и животворящая устремляется ввысь, взывая к лучшим чувствам человека. Она одна остаётся, неизменная и сияющая, сокрушающая всё своей мощной силой притяжения и вечной юностью чувств.

Это основное чувство, владеющее человеком, – главный стимул его поступков. Всех поступков: от самых высоких вершин духа до самых низких, грязных и позорных.

Бог – есть любовь. Бог – это всё, что нас окружает.

И что ты сам, в котором обязательно есть Его частица, творишь с собой, со своей частицей Бога, того ты и достоин.

Меня окружает моя семья. Мой дом. Мой сад. Мой город. Мой лес. Мои озёра. Моя страна – Родина моя. Это – мой Бог. И всё, что есть в ней хорошего – сохранили и сделали люди. И всё, что есть в ней гадкого и позорного – натворили и творят люди.

И я.

Нет, в принципе, я – человек хороший, не жгу лесов, не выбрасываю объедки с балкона, даже не курю и не пью. Но иногда. … Да нет, вру я. Но часто я – просто молчу, не хочу связываться с теми, кто выбрасывает помои, мусор прямо из окна на газон. Прохожу мимо, когда орут на ребёнка. Стараюсь забыть спящего у цыганской или таджикской «мадонны» опоенного опием малыша. Стыдливо бросаю сосиску брошенному котенку. Брошенному ЛЮДЬМИ котенку, но себе его не забираю, и не устраиваю его в приют, ибо уже живёт у нас в семьях четыре таких. У нас всегда такие потеряшки жили, и мне некогда проявить любовь ещё к одному несчастному существу. Нет времени.

У нас сегодня ни на что не хватает времени. А ведь: «…есть только миг – за него и держись…»

Во время войны оставалось огромное количество оставшихся без дома животных. Некоторым везло, проходившие мимо наши солдаты забирали их с собой, кормили, «усыновляли» котами или «псами полка», взвода, роты, Находили для них минуту ласки, кормили своим пайком, сохраняли им жизнь. Они сохраняли не просто жизнь щенку или котенку, не говорю уже о детях, легендарных «сынах полка». Эти солдаты, обожженные ненавистью, яростью убийства врагов, потерей друга, который тебе в окопе последний табачок в газетку для «козьей ножки» ссыпал, задыхаясь неизбывным горем от потерь близких, жен, детей, матерей и отцов, от сожженных дотла, с таким трудом и любовью построенных для самых своих любимых, домов, – живые солдаты в этом котенке, ребёнке, щенке Родину свою сохраняли. Бога в своей душе оберегали. Для дальнейшей жизни оберегали. Для нас с вами. Для меня.

Они уже далеко от нас.

Я стою на коленях перед их памятью. И плАчу. Плачу о Победителях, сражавшихся на войне и со звериным упорством работавших в тылу. Сколько любви, тепла и нежности они не дополучили? Сколько часов недоспали, сколько лет недолюбили? Они рядами уходили из жизни: в сорок первом проклятом, в сорок втором замороженном, в сорок третьем решающем, в сорок четвертом победном и в сорок пятом, особенно обидном… Ведь до Победы уже рукой дотронулись.

А шестого и девятого августа сорок пятого года на Хиросиму и Нагасаки были сброшены две бомбы с шутливыми и миленькими названиями: «Малыш» и «Толстяк».

Не для добивания Квантунской армии сбросили их. Для русских были сброшены эти «шутливые ребята». Просто тогда, в сорок пятом, весь МИР, спасенный русскими от фашизма, встал бы на дыбы, если бы англосаксы осмелились сбросить бомбы туда, куда политически метились. Не случайно взрыв первых в истории современного человечества атомных бомб был произведён в дни проведения Потсдамской конференции, на которой главы стран-победительниц договаривались о послевоенном переустройстве мира.

Да, конечно, англосаксам тогда можно было за содеянное зверство прикрыться реваншем за Пирл Харбор. Да, конечно, Япония – союзник Гитлера, да, конечно, опыты японских учёных-изуверов, вздымающие ужасом волосы на голове, над захваченными в плен «брёвнами» – так назывались у них люди, предназначенные для опытов по быстрому высушиванию в камере, например, куда японцы однажды поместили мать и дочку, и мать пела своей дочурке высыхающим горлом колыбельную, пока та ещё была жива. Для опытов по определения порога жизни при обескровливании, по определения болевого порога смерти и прочих «научных опытов».

Всё так.

Только БОМБА начала создаваться ЗАДОЛГО до всех этих «объясняющих» причин. Уже в тридцать девятом году все научные разработки на «атомные» темы в Америке были засекречены. А начались они и до этого, ох! как задолго! Все научные силы Америки были нацелены на этот проект.

А в сорок третьем стало очевидным поражение Фашистской Германии.

– Ну и что ж?! Прекрасно! – распухшая от жирных военных заказов промышленная Америка, выплывшая из своего кризиса и депрессии тридцатых годов за счёт исполнения военных заказов для всех сторон, воюющих между собой (бизнес – есть бизнес, и ничего личного, как говорится), удовлетворённо потирала руки, как плотоядно потирает свои лапки удовлетворённая навозная муха. Просто очевидно вырисовался следующий соперник англосаксов за владение Миром. И уже к этому времени интеллигентный с виду и тяжело больной Рузвельт, страна которого потеряла в той войне лишь около 400 000 человек, и боровообразный, хлещущий с утра коньяк, английский аристократ-интеллектуал Черчилль, страна которого имела разрушительные последствия немецких бомбардировок лишь в юго-восточной части Англии, имели на своих столах несколько планов расчленения России на тучные жирные колонии для властителей Мира.

«Народ этой огромной страны, – наверное предполагали они, – измотанный войной, внутренним перенапряжением всех сил: мужиковских, женских, детских, стариковских, – уже не сможет выдержать ещё одну и решающую битву». – и рузвельтам и черчиллям, с их разжиревшей на военных заказах экономикой, это казалось ясным, как Божий день.

«Пусть позабавляются, повосстанавливают свой Сталинград. Тем великолепнее будет фейерверк! Небывалый на этой планете!!» – потирали свои навозные, пропитанные японской кровью Хиросимы и Нагасаки, ручонки организаторы всемирной бойни, а потом – наши невольные бывшие союзники. Очень им хотелось подербанить Европу!

И останутся, на этой Земле, – по их мнению, конечно, – наконец, только те, кто «достоин». А это всего нескольких сотен тысяч власть предержащих. И те, кто будет жизненно необходим для обслуги «истинных хозяев жизни»: обеспечения их высококачественными продуктами питания; лечения самыми высокими медицинскими технологиями. А ещё останутся и те, кто будет назначен к сдерживанию нескольких миллионов недовольных и рабочих, если такое недовольство возникнет.

Но навряд ли. Генетической селекцией и психологической обработкой можно кого угодно создать. Бессловесных, самовоспроизводящихся рабов – тоже можно. И все будут абсолютно счастливы. Одни от того, что имеют всё, что только можно желать, а другие тоже счастливы, потому, что сами не умеют ничего желать. Зомбирующие всех наркота, водка, секс, еда и обслуживающий кого-то там, в недосягаемых для смертных облаках, труд – будут в изобилии.

Только эти «мечтатели» тогда ещё не знали о «Вселенной 25» – логическом тупике зажравшейся ветви млекопитающих.

И именно на это направлены и сегодня огромные запасы золота, собранного со всего мира в закромах нескольких тщедушных семейств, поклонников каббалы, которые возомнили себя властителями мира, а на самом деле – всего лишь металла золота, которое, благодаря своей химической устойчивости к коррозии, признано за наивысший эквивалент ценности на этой грешной Земле. Правда не всеми.

Но клюют, ведь, на золотишко, и на зелёный бумажный эквивалент его, сильные умы, физики, литераторы, журналисты и режиссёры, искусные биологи и химики, врачи и политики!! Клюют! Политики – это-то самые главные интересанты человеконенавистнической теории уменьшения «поголовья людей» – прежде всех клюют и служат мамоне! Для чего? Зачем? Многие даже и не понимают, что их покупают за фантики бумажные на самом деле, и что фантики эти – дело временное.

Всего интереснее вопрос, а за что, собственно, продаются-то эти люди, презрев Богом данные понятия чести, человеколюбия, достоинства?

Просто обеспечить себе большую безопасность? От кого?

Обеспечить детей? Чем?

Просто нажраться и напиться на всю оставшуюся жизнь? Это невозможно никогда.

Натрахаться досмерти? Так всё равно старость всё приколотит к вонючему креслу, если ни ты, ни тебя, никто не любит просто так. Задаром.

Напробоваться всяческих извращений и в старости смаковать это в своих мерзких воспоминаниях? А Бог? Надеются выслужиться, остаться в числе выживших, гарантированных от уничтожения людей, для которого они и создают продукты своего труда? Зря надеются.

На этой планете уже всякое бывало, как показывают раскопки. Бог – Он не ерошка, и всякому, кто покушается на Его Творение, воздаст! Сторицей!

Может быть так и было бы. Англосаксы, прибрежная халявная цивилизация, всегда жили за счёт рабов, воровства и грабежей на морях и в колониях. Иногда они через несколько десятков лет, признавались в допущенном геноциде, американских индейцев, например. Но в некоторых убийствах и устроенном в пользу Британской армии, например, многомиллионном голодоморе в Бенгалии, – Великобритания признаваться не хочет. Это же так давно было, и где доказательства? Где потерпевшие с их обращениями в суд? Британия вообще держит пальму первенства в самых античеловеческих экспериментах. Опиумная война против Китая, например? Чем не образчик стандартного подхода к людям и народам? А отношение к близким к ним географически ирландцам, которых первыми стали заковывать и увозить в «Америки»? Первыми рабами на плантациях были белые соседи наглосаксов – ирландцы. Первые концлагеря были организованы не в Германии, а в Англии.

Думаете что-то вдруг у них изменилось? После разгромы фашизма?

Да ладно!

Таких чудес не бывает, ребята! Так точно и было бы, если бы они победили в конце концов.

Было бы! Если бы только не было у нашей Родины верных и самоотверженных сынов и дочерей, а потом и друзей в том же Лос Аламосе, отчётливо понимавших, кто и какими краплеными картами играет в Мировой Покер.

А если бы те, кто охранял наши секреты и главные силы страны, раздолбаями и недоумками были, нас с вами тоже бы уже не было бы. И детей наших не было бы.

Но наши предки никогда не были наивными и тупыми.

Добрыми? Да, были очень добрыми, частица Бога в человеке об этом же вопиет: «Будь добрым к ближнему своему»?

Идея получения неисчерпаемого источника атомной энергии для человечества терзало умы учёных очень давно. А попутно решалась и задача «обуздания» неуправляемого атома.

Невдомёк было «их» разведке, какой институт с тридцать шестого года под Москвой работает в неказистом административном лабораторном корпусе, какие задачи там решает ещё молодой физик И.В.Курчатов со своими соратниками, с ясно осознаваемым чувством абсолютного самопожертвования, наслышавшись и убедившись в проводимых опытах учёных Америки, подпитываемых деньгами Манхэттенских воротил с их неуёмными аппетитами и мечтами о мировом господстве.

Никто из учёных и исследователей, изучающих процесс получения энергии атома, доподлинно не знал тогда смертельной угрозы делящегося атома, убившего первой своего первооткрывателя – Марию Кюри. На бегу учились всему. Но от атома не убежишь. Некоторые в рабочем запале так и умирали на бегу, получив смертельную дозу облучения. Падали. А на их место вставали другие. Такие же упёртые и убеждённые. Бесстрашные и, конечно, очень любящие жизнь и понимающие, что такое – жизнь, эта уникальная и неповторимая для каждого человека ценность. Иначе бы они свои маленькие и хрупкие жизни за жизнь своих любимых и всего человечества бы не отдавали.

Если бы действительное положение дел в нашей науке англосаксам стало известно, если бы они узнали про институт, вернее тогда ещё только опытную лабораторию, на нас ещё в сорок четвертом бы сбросили «Малыша», или его толстого братишку. Прямо на институт, который сейчас носит имя Курчатова И.В. Если бы долетели, конечно, со своей бомбой до цели. А самолёты у них были тогда, кстати, гора-а-аздо лучше наших.

Но НЕ узнали. И НЕ долетели. Наш народ умеет охранять своё самое важное.

И встал на далёком от столицы седом Урале Первый Атомный Город. Потом, почти одновременно с ним, было ещё много подобных Городов построено для развертывания начатого дела обороны страны атомным щитом – Городов Героев.

Но этот был Первым Городом, самым важным, определяющим. Городом Добровольных Смертников. Кладбище сразу было заложено, недалеко от бани и вытрезвителя, и это при том, что сначала планировалась вахтовая смена работающих, постоянная ротация людей, чтобы жертв меньше было от смертельных доз радиации, поскольку конкретно этот вопрос был не изучен совершенно.

Много книг написано об этом Городе, об его улицах, названных в честь его Героев и Первопроходцев, о площадях и парках. Написано с искренней любовью и восхищением его жителями. Его строили не только для работы, но и для достойной полноценной жизни, с организацией всех доступных тогда возможностей восстановления утраченного здоровья и нормального полноценного отдыха. И хотя остальная страна ещё задыхалась в жестких путах нехваток продовольствия, «мануфактуры», как тогда называли товары ширпотреба, жителям этого Первого Города всё доставляли в достаточном количестве и лучшего сорта из доступного и возможного. Страна компенсировала им и их семьям, что могла, взамен здоровья и даже их жизней. И они, жители Города, чувствовали себя особенными, призванными, избранными нести именно эту жизненную долю, защищая свою любимую Родину. А с иными мыслями и настроениями людям Города просто было бы не вынести той физической, психической и моральной нагрузки, что выпала на их долю.

Создав первый, Главный Атомный Объект страны, некоторые научные корифеи перешли на следующие объекты, ставшие теперь самыми необходимыми для развития атомного оружия и развития атомной энергетики, как сопутствующей отрасли.

А здесь, на уже налаженном объекте, отцы-первооснователи появлялись реже, зато возникла целая плеяда блестящих руководителей и организаторов одного из самых сложных и опасных производств. Их имена живут в улицах города. Исчезли в жестоком колючем тумане истории главный двигатель этого уникального в истории строительства Первого Атомного промышленного реактора, Объекта «А», «Аннушки», как ласково называли объект и сопровождающих его производств – его Создатели-заложники, и оболганное измышлениями хрущёвской команды (по приказу вашингтонского обкома, разумеется – главным интересантам предания забвению гения Сталина и его команды) Сталин Иосиф Виссарионович с его гениально воплощённым в самые короткие сроки, экономическим планом восстановления страны после войны, и Берия Лаврентий Павлович – главный двигатель воплощения в жизнь уникальной, никогда доселе не осуществляемой в мире задачи: создание за пару военных и трёх послевоенных лет Атомной Бомбы, без которой нам быстро пришёл бы конец. Всей нашей огромной стране пришёл бы конец. Берия головой отвечал за судьбы Мира.

Этому Главному человеку-двигателю все подчинялись беспрекословно и тотчас.

Даже у Бороды – такая кличка, добрая и свойская, была здесь у Игоря Васильевича Курчатова – подрагивали нервно пальцы, когда он разговаривал с Лаврентием Палычем. Дисциплина была непререкаемой. И единоначалие – тоже. Иначе не удалось бы обойти остроносых пингвинообразных трумэнов и толстоносых высокомерных черчиллей на целых тринадцать лет – именно столько времени предположительно «давалось» СССР этими гигантами политических авантюр на создание оружия, хотя бы приближенно походившего на их «Малышей» и «Толстяков», сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. А за эти тринадцать лет-то… Ого-го! чего можно ещё напридумывать и создать, чтобы навсегда уничтожить эту «заразу социализма», так пленяющего обездоленных и обокраденных рабов во всём мире.

И о гибели которого, всего через сорок лет после этой героической трудовой эпопеи, так пафосно и торжественно объявил с американской трибуны бывший коммунист, и некогда первый секретарь Свердловского обкома партии, гг. Ельцин, (а ныне и навсегда записанный в предатели Родины и жополизы американских задниц,) когда нанёс первый удар по Великой стране вместе с Шушкевичем и Кравчуком в Беловежской пуще за стаканом недоброго вина.

Мда.

С такими руководителями наша страна была, конечно, обречена окончательно, после идиотских, реконструирующих всё подряд, опытов Хрущева над здравым смыслом людей построивших социализм в отдельно взятой стране и за пять лет восстановивших жизнь после разрухи войны. Но тогда с народом был Сталин – умный, хитрый политик и глава государства. Был, пока его не отравили.

Отравили.

В Потсдаме, во время ведущихся переговоров о переустройстве послевоенного мира, Трумэн сообщил И.В.Сталину о созданном ими оружии невиданной силы разрушения, с которым теперь от любых посягательств на мировое господство будет покончено в один миг.

И Сталин был очень обрадован таким поворотом дел!

– Ну? И что он сказал? Какое впечатление? – спросил нетерпеливо Трумэна Черчилль, наблюдавший со стороны за их диалогом.

– Да никакого. Он, по-моему, вообще не понял, о чём я ему сказал, – ответил Трумэн.

Разумеется! У нас был тогда умный руководитель страны.

В феврале ещё 1943 года, при первой возможности вздохнуть, разжав клещи фашистов на своём горле, был создан научный центр по разработке атомного оружия, над теорией которого уже несколько лет работали многие видные учёные всего мира и наши деятели науки во главе с Капицей, Иоффе, Келдышем и совсем молодым тогда гением родом из горнозаводской зоны Урала Игорем Васильевичем Курчатовым.

Несколько месяцев в течение 1945 года группа геодезистов и метеорологов подыскивала место для будущего производства, о котором было точно известно только одно – такому производству надо будет очень много воды для охлаждения реактора. Или реакторов. В Челябинской области множество прекрасных озёр с чистейшей водой. Именно поэтому выбор пал на прекрасные тайгу и леса в глубине Уральских гор, подальше от чужих глаз. Эти нетронутые человеком места поражали своей красотой и богатствами. Сапоги изыскателей «были красными от ягод», по которым они ходили, прикидывая, где и что тут будет воздвигнуто через несколько месяцев.

Красоту в расчёт не брали.

Зато сразу взяли в расчёт то, что здесь, в Челябинской области, за время войны был сформирован самый трудоспособный, обкатанный в деле, класс превосходных специалистов, решающих в самые короткие сроки важнейшие вопросы снабжения фронта снарядами, танками, «Катюшами», и инженерно-технических работников, и рабочих, которым было предназначено начинать всё это делать. В 1941 году из-под Сталинграда(!!!!)в Челябинск была переведена Пятая саперная Армия для строительства челябинского металлургического завода. На основе этой военно-строительной группировки было образовано объединение Челябметаллургстрой НКВД – одно из лучших в стране строительных предприятий. Именно ему предстояло встать во главе осуществления самых важных строительных проектов по созданию атомного щита СССР. Потом сюда приехали грамотные люди отовсюду.

Но это было потом.

Мой суровый, по-русски терпеливый и молчаливый город Че! Ты четырежды спасал Россию. Во времена революции именно здесь решилась битва между белыми и красными. Отсюда погнали деникинцев, колчаковцев и чехов, которые заключили военный договор с Антантой, чтобы разгромить Россию, разорвать её в куски – розовая мечта англосаксов!

Во времена Отечественной войны именно тебя, мой Че, назвали Танкоградом. Здесь делали танки и «катюши». За годы войны Урал стал самым мощным промышленным районом страны. Именно в Челябинске всю войну находились наркоматы танковой промышленности и боеприпасов. Уже тогда здесь были заложены принципы и правила соблюдения уровня сверхсекретности. В 1945 году война для уральцев-челябинцев не закончилась. Под видом восстановления разрушенного хозяйства и конверсии промышленности эта война тихо, мощно и молча ушла глубоко в Уральские горы.

И именно ты, мой Че, стал ядерным щитом страны, отдал самое лучшее, что у тебя было – людей, прекрасную природу, напряг все свои силы и возможности, чтобы освоить тот поток грузов, оборудования, материалов и, главное, тот поток людей, которых надо было накормить, обогреть, хоть как-то, дать ночлег. Без наших людей всё это – сохранение мира на нашей земле – было бы невозможным.

И в четвёртый раз ты защитил всех от вырвавшейся из-под власти человека ядерной заразы… Защитил ценой жизни многих, и здоровья десятков тысяч людей, прежде всего – своих граждан, жителей области. Но об этом – позже.

В октябре 1945 года была намечена строительная площадка в тех местах, где было несколько мелких деревенек и хозяйств общей площадью в 200 квадратных километров.

А через год, – всего через год!!! – здесь жили, питались, работали на нескольких огромных, сложнейших и опаснейших для человека, дотоле не создаваемых в стране объектах, более 40 000 человек.

За два года люди нашего Первого Города должны были, обязаны были, создать бомбу, исходя из результатов опытов, проводимых курчатовской лабораторией.. Создать бомбу и сохранить это до поры до времени в глубочайшей тайне. Нам надо было обогнать само время, чтобы выжить.

Создали бомбу с опозданием в несколько месяцев, против запланированного срока. У Америки со всей её индустриальной мощью и огромным штатом учёных на это ушло 14мирных, а потом и очень жирных от военных заказов лет.

Да, наши учёные использовали сведения разведки, но параллельно с изучением их опыта, наши учёные разрабатывали совершенно новые и более экономичные и действенные технологии. И наша первая бомба была мощнее их «толстяков» в двадцать раз! Сразу!!!

Работали, не считались ни с чем: ни с морозами до минус сорока, ни со снегом, в котором тяжёлые танки и тракторы тонули с крышей, ни с весенней грязью разливов рек и болот, в которой эта техника тоже тонула и была бесполезной.

Не считались ни с чем! Работали.

Нет!! Не так!!

Те, кто волею судеб оказался на этом пятачке нашей земли, СРАЖАЛИСЬ за Родину. У этих людей война продолжалась ещё несколько лет!

И мёрзли!

И работали по столько часов, сколько надо было в этот момент!

И гибли!

Да, умирали. За нас. За наших детей, которые даже не знают сегодня, кто такие Сталин, Рокоссовский, Курчатов, Жуков, Музруков, Царевский, Славский и многие другие люди, из которых можно было делать гвозди!

Зато знают, как называются модные стили и бренды в танцах, одежде, музыке, рэпе. Это, само по себе, ни о чём не говорит, разумеется.

Но забвение памяти о тех, кто сохранил нам всем жизнь – вопиёт!

А все те тысячи вторично мобилизованных – они тоже хотели жить, любить, петь, спать в тепле, вкусно есть – как и все обычные люди. Но они отправились в нехоженую уральскую тайгу. Им выпало – пахать! Работать, выбиваясь из сил, спать в сырых постелях полуземлянок рядом с обледеневшими изнутри стенами. Через «не могу», через полный отказ от обычных самых насущных потребностей человека: семьи, детей, любимых. Сегодня нам, привыкшим к хорошим дорогам, клянущим их за выбоины и ямки, даже невозможно представить, что вынесли на своих плечах они. Первопроходцы.

Снежные заносы глубиной до двух-трёх метров были абсолютно непроходимы для тяжелых танков и тракторов, которыми первоначально предполагалось вывозить стройматериалы и оборудование. Топи – то же самое, были абсолютно непроходимы для тяжелой техники, как оказалось.

Ничего!!!

Это великое русское слово «Ничего!» – которое немецкий канцлер Бисмарк некогда взял за пароль жизни в трудных ситуациях – выручало всех многие месяцы строительства объекта.

На лошаденках грузы возить начали. На лошаденках!! То, что должны были перевозить сотни тяжелых машин, вывозили первое время по снегу на терпеливых гужевых лошадках. Потом оттаявшие от снегов и размокшие от летних и осенних дождей земли образовали под колёсами машин весеннюю и осеннюю грязь такую, что она доходила до кабин! Лежнёвки-времянки (дороги из деревянных настилов поверх болот) повсеместно стремительно строили и постоянно их обслуживали, ремонтировали, добавляли «разъезды», вытаскивали съехавший на обочину транспорт. И долгое время обходились только ими. Хорошие дороги не строили специально, чтобы исключить вероятность попадания случайных и неслучайных любопытных туда, куда им было нельзя попадать ни в коем случае.

А желающих туда попасть, во что бы то ни стало, было немного – всего лишь несколько сильнейших разведок мира.

Только в 1961 году проложили первые нормальные бетонированные дороги под тяжелый транспорт. Но это тогда случилось, когда бомбу уже всему миру представили четырнадцать лет тому назад.

Намечая строительство, проектанты и исполнители проектов не считались и с тем, что первым жильём были приспособленные под жильё старые коровники и новые землянки, вырытые разом на сотни людей. На четыре кровати в общежитии, построенном через год, приходилось семь сменяющих друг друга специалистов. График выхода каждого из них на работу рассчитывался, исходя из этих реалий

Никакой переписки с внешним миром.

Никаких звонков и возможности выехать даже на похороны близких.

Здесь работали исключительно добровольцы и спецпереселенцы, заключенные лагерей Челяблага, уголовники (политических на эти объекты почти не допускали) и военные. А о сумасшедшем двенадцатичасовом рабочем дне, если того требовала ситуация, никто и не заикался вообще. Никакого партаппарата и профсоюзных «ребят» – только военный приказ, и судебный указ. Но и поощрение отличившихся в этой сумасшедшей гонке было по тем временам значительным. Да! Тогда нарушались многие нормы обычного трудового законодательства. В этом Городе сохранялось Чрезвычайное Военное Положение и после войны.

Берия Лаврентий Павлович, который полностью курировал Специальный Комитет в КГО, по полномочиям приравненный к Совету Министров, имел совершенно исключительные полномочия от И.В. Сталина.

Только совсем недавно, за давностью лет и истечением срока секретности, стали приоткрываться истинные масштабы тогдашнего напряжения сил. По материальным затратам создание атомного производства для получения чистого плутония для первой бомбы обошлось нашему народу во столько же, во сколько нам обошлась война с фашизмом за четыре года военных действий и восстановление всего разрушенного хозяйства.

ДВЕ ВОЙНЫ, получается, вынес мой Великий Народ на своих плечах. Речь шла о выживании страны, поэтому и вынес!!

Страна жила двойной жизнью. Внешне она зализывала раны, нанесенные войной, восстанавливала там, где было нужно, и возможно, разрушенные города, деревни. Здания школ освобождались из-под госпиталей, и в них снова открывались школы для детей. Производство снарядов и танков сокращалось, промышленность переходила на выпуск мирной продукции. Уходили в прошлое талоны на продовольствие. Снижались цены. Рождались дети. А под этой внешне спокойной жизнью страны разворачивалась поистине драматическая борьба за выживание страны в глубине наших Уральских гор.

Игорь Васильевич Курчатов так и сказал своим друзьям-коллегам, когда прогремели взрывы в Хиросиме и Нагасаки: «Это они нам под нос свой кулак сунули!»

Сомнений в намерениях наглосаксов ни у кого из здравомыслящих людей тогда не было. И все понимали, что нам придётся заплатить за жизни будущих советских детей большую цену.

Мы за ценой не постояли.

Работать с атомом начинали вручную. Индикаторы опасности просто ещё не существовали в приемлемых количествах – только засвеченная изотопами фотоплёнка могла косвенно свидетельствовать о дозе радиации, полученной человеком. И, если честно, то, теоретически допуская опасность от облучения, фактически о его губительном воздействии на организм точно никто ничего не знал. Из лабораторных опытов известно было очень мало. Этот опыт, очень тяжелый и трагически печальный, тоже пришлось получать первопроходцам этого Города. Серьёзно заниматься безопасностью смогли лишь в пятидесятом. Уже после создания бомбы. Ремонты оборудования делали тоже вручную. Сам Курчатов участвовал в ручной разборке отказавших узлов первого рабочего реактора. Его рабочий стол «фонил» много лет и после его смерти. «Отказов» техники было много. В промышленных, а не в лабораторных, масштабах всё делали в Первый Раз. Уровень секретности был таков, что чертежи, которые делались всего в одном экземпляре, после использования их в рабочем процессе тут же уничтожались. Специалисты ВСЁ! держали в голове. И были эти специалисты на вес золота. Их охраняли, как главную ценность страны. Страна молча и тайно, напрягая все силы, строила этот Город и этот Объект.

Я помню, как в моём детстве образовался вдруг чуть ли не двухгодичный дефицит медицинских ртутных термометров, а тогда только такие и были. За ещё уцелевшими стеклянными градусниками соседки друг к дружке бегали, а чаще наощупь температуру у детишек меряли.

А на самом деле, просто вся ртуть, которую тогда страна могла добыть, шла на технологические нужды Объекта.

Много уже написано книг об этом подвиге Победителей в глубоком уральском тылу. В основном пишут участники этой эпопеи или историки. Наверное поэтому так стеснительно в них упоминаются жены, мужья, истории семей и подвиг «Озёрска», тогда называвшегося «Челябинск-40». Сороковка. Предприятие «Маяк». А это был Великий Подвиг моего народа на нашей территории Божественной Красоты.

И в четвертый раз, в 1957 году, мой Че встал грудью защищая, как мог, людей и мир от радиации. Рванула одна из «банок» с отходами производства.

Не удивительно, что рванула. Оставлять такие вещи, как изучение технологии хранения отходов, «на потом» – это явный недостаток опыта и недостаток средств. Но в основном – это недостаток внимания к вопросам ядерного развития со стороны нового руководства страны, недоучек-политиканов, сменивших суперпрофессиональную команду Сталина. Как они это сделали – забрались на самый верх власти,– это история ещё разберётся. И уже разобралась во многом. Авария по сути своей была предопределена. Не хватило ни степеней защиты, ни надежного оборудования, ни опыта, ни надежных технологий, которые, разумеется, требовали огромных вложений в их развитие.

Сейчас странно это представить, – я тогда была маленькая – но я точно знала, почему с одной и той же стороны летят, фантастические тогда для нас ребятишек, огромные стрекозы-вертолёты с люльками по бокам на вертолётную площадку областной больницы, где срочно возводился «лучевой корпус», как мы его называли между собой – а вот иностранная разведка, зная в принципе о существовании где-то «ядерного центра Москвы», узнала точно о нашей трагедии только тогда, когда на фото, сделанных со спутников своих недосчиталась на картах деревень, снесенных несколько лет назад. Даже дети, получается, умели держать язык за зубами, когда чувствовали Беду, умели тайну хранить.

Другое дело, что наше руководство старательно замыливало тогда эту историю. Надо же! Прямо накануне 40-летия революции взорвалось! И Первый Спутник был почти готов к запуску. А тут такой «казус».

«Подстава!!» – орал рассвирепевший Хрущёв на Микояна.

И Чернобыль потом, спустя десятки лет, – туда же. Накануне майских праздников рванул, 26.04. 1986 года. Как договорились! Правда по поводу Чернобыльской трагедии есть и конспирологическая версия намеренного вредительства, причём вредительства и измены на самом верху власти и руководства этой отрасли. Специалисты не верят в случайность, пошагово разбирая технологические команды, которые спускались сверху во время запуска реактора после ремонта.

Только Чернобыль – известная трагедия, Европа рядом, учуяли. Не замылишь.

Когда мы в 1949 году взорвали, наконец, нашу первую бомбу, америкосы, конечно, поняли, что проморгали они всё, что могли. И аварийный взрыв 1957года на «Маяке» учуяли, уловили приборами, он обернулся три раза вокруг нашего шарика всё-таки, но они решили, что это на Новой Земле нашей где-то там, на северах, испытания проводятся.

А «Маяк»? Ну что «Маяк»? Там, на Урале, от Москвы это очень далеко, да тем более в уже истерзанном промышленной нагрузкой «нестоличном» глубоко провинциальном и терпеливом Челябинске.

Ну, есть у нас «приговорённые территории», чего теперь? Кто не хочет – могут уезжать. Кто остаётся – пусть йод глотают. Вольному –воля!

Только недавно признали эти территории и население этих территорий подвергшимися серьёзной техногенной катастрофе, и что-то там стали выплачивать тем, кто ещё жив. И некоторым детям тех, кто уже умер, но оставил в своих потомках изуродованные гены навсегда. Чернобыль признали сразу зоной катастрофы всемирного масштаба. А «Маяк» – нет. Не сразу.

Спустя десятилетия.

Я всё детство йод глотала. А моя кошка воровала у меня йодные шарики из коробочки, если я забывала её закрыть. Тоже, видно, болела. А, ведь, радиоактивное Облако обошло мой Че стороной. Пожалело нас.

«Ну, а что вы хотите? Горная область, йода мало», – так объясняли тогда ситуацию врачи. И сами тоже глотали йодные шарики вместе со своими детьми, чтобы снизить нагрузку на щитовидку, предотвратить рак, нейтрализовать стронций, попавший в организмы самыми разными путями. Кто проверял то молоко, которое мы покупали в магазине. А мясо? Ведь те районы не были признаны серьёзно пострадавшими довольно длительное время. Режим «тайны позора»!

А ведь не позор это был.

В любом опасном и серьёзном деле присутствует непредсказуемый из-за новизны проблемы риск. Какой тут «позор»? Это была огромная беда, она и сейчас не изжита. Страна и тогда, и сейчас стеснительно отворачивается от неё, как от брошенного котенка, бросая для отмазки совести какую-нибудь «сосиску» в виде нескольких рублей на поддержание подорванного здоровья десяткам тысяч людей.

А на всех морях и океанах мира в бирюзовых лагунах стоят яхты русского олигархата, который ещё яростнее, чем англосаксы, выцедил из одураченного простодушного терпеливого русского народа все живительные соки и кровь за эту перестройку-грабительницу.

На днях пронеслось по интернету, что вводится и допускается в документообороте звание ПРОСТОЛЮДИНА. Приехали! Здрассьте вам !И кто эти новшества вводит-то?! Отребья человеческие!!! Да ни у одного из образованных людей бывшего дворянского сословия, отличавшегося понятием чести, разума и грамотности и мысли такой не возникнет, ибо эти самые обычные люди в 1917 году сумели сохранить Великую Страну, которую коллаборационисты-богачи предали, разграбили и готовы были распродать за личное состояние безопасности и никчемной своей жизни.

А если бы там, наверху, в Кремле, или где там наши правители тогда заседали, со всей серьёзностью восприняли ту трагедию пятьдесят седьмого года, как личную, как общую народную, как жестокий урок, – так, глядишь, и с Чернобылем бы ловчее справились? Кое-кто предполагает, что Припять отмыть можно было. Отмыть! На «Маяке» такой опыт был накоплен тогда. Огромный опыт! Необходимый и политый кровью! Отмыли огромный комбинат, на который в основном и пришелся удар радиации от взрыва. Отмыли, ни на минуту не прекращая деятельность комбината, потому что не было такой возможности! Просто такой возможности не было!!!!

Бери, пользуйся!

Нет, стыдливо, как грязную тряпку, мешающую проведению Славной Годовщины 40-летия Октября, они, тогдашние правители наши, за спину всё это спрятали, а с тряпки той до сих пор капли крови капают, капают… капают…

Бедная моя, Великая Родина, управляемая после Сталина жадными и ленивыми недоучками. Бедный мой Че, задыхающийся в гари Коркинского разреза, выбросов с ЧЭМКа (такие предприятия во всём мире давно вынесены за пределы жилых мегаполисов), Карабашского ядовитого дыма, бедный мой Че, находящийся под угрозой отравления городского водохранилища строящимся Томинским ГОКом. Во имя чьей любви – и к кому – всё это творится? Любви к каким дамам с собачками на руках, живущих в Италиях и Грециях, в Майами и Флориде, на Гаити и на Сейшелах? Каких нелюдей и драконов Мира?

Господи, дай нам силы и возможности для борьбы с этими бедами и нелюдями, выпученными от жадности глазами засмотревшимся на нашу Родину.

Сегодня Территория Челябинска признана одной из самых грязных в стране.

Никто из нас не удивился. Рабы нЕмы?!

Никто из «тех, кто наверху» не возмутился, не озаботился.

Мы не рабы. Мы можем покинуть эти загаженные, брошенные на растерзание территории. Вполне можем. И движение в эту сторону уже началось. Уезжают сотни семей. Жильё дешевеет!

И что вы тогда будете делать, безмозглые и жадные, трусливые и ленивые олигархи (и почему мне всё время хочется их назвать олигофренами)? Баблом завалите желающих работать? Кто тут будет работать? Тут одного желания получать бабло маловато будет. Тут надо ЗНАТЬ! Тут надо УМЕТЬ! Тут надо ЛЮБИТЬ своё дело и понимать меру ответственности. Тут только грамотные специалисты-патриоты смогут! Баблосоискатели мгновенно это всё развалят и взорвут целую планету уже. Они, как и вы – временщики.

Конечно, скорее всего, вы все за границу поедете. Вряд ли всех поймаем. Разобщены-с. Пока разобщены.

Ладно, тем, кого не поймаем, скатертью, как говориться, никчемным вашим душонкам дорога со всеми вашими выкормышами, девками и собачонками с бантиками и лизоблюдами. Прямо в объятия тех, кто так нуждаются в верноподданнической обслуге. И очень радует, что там вам, так или иначе, с фундаменталистами ислама дело придётся иметь. Плотно иметь. Они, ж, ребяты борзые, захватчики по менталитету, как и наглосаксы. Они вас научат. Вперёд баблодержатели!!

А мы?

А что мы? Мы опять соберёмся с силами и начнём чистить авгиевы конюшни, строить Государство Света, Совести, Справедливости и Разума.

Идеализм?

Разумеется.

Только человечная, искомая многими идея, возникшая в чьей-то голове и охватившая тысячи и миллионы людей, преодолевая наивность идеализма, но сохраняя железную логику равенства людей перед Богом, становится непреодолимой силой.

Большие деньги и богатство, существующие для ублажения капризов и страстей тела не решают у русских людей ничего. И никогда не решали. У русских всё решают дух – совесть и справедливость, земля родная, хлеб свой – всё вместе это разумом называется. И ещё любовь!

Всё это я к тому тут говорю, что сотни столетий от выпавших нам испытаний нас спасает только высокодуховная человеческая любовь. Только любовь. Я в этой книге буду писать о ней. О любви человеческой. Вчерашней и сегодняшней, и даже о завтрашней.

Книга первая
Казачий пляс

Глава 1. В наши дни

Закончив службу, он долго ещё что-то делал в алтаре, пока помощник прибирал всё по своим местам, сегодня торопиться было некуда. Потом вышел, подождал, пока Венька закроет за ним тяжелые двери и, привычно благословив парнишку, простился с ним. Неторопливо обошел храм вокруг, отдал ключи церковному сторожу, кивнул головой, прощаясь с ним, и остановился, выйдя за ограду. Вид с церковного холма открывался замечательный.

Поместите здесь ваш текст

Поместите здесь ваш текст

Усмехнулся: «Умели место лучшее выбирать».

Село растекшееся несколькими разнодлинными параллельными улицами вдоль реки, пересеченными переулками, смотрелось отсюда, как раскрашенные клеточки с цветной мозаикой крыш среди необильной зелени садов и участков.

– И почему в деревнях не любят плодовые деревья сажать? Неправда, что не растёт тут ничего. Растёт. У Христиана всё растёт. У Демьяновых даже Мелба, в стланец посаженная, не переводится, сколько уж лет. А у новых – всё ели да сосны. И лужайки вокруг домов с дорожками. Никаких тебе яблонь, слив, как в Англии какой-то.

Солнце садилось, освещая всё косыми нежаркими уже лучами: дома, заборы, людей редко появляющихся то тут, то там.

– За телевизорами сидят. Не. Не все сидят, – Илларион усмехнулся, увидев издалека, среди редкой и лёгкой ещё зелени недавно распустившейся листвы, мелькнувшую фигуру племянника, нёсшего два сверкающих боками оцинкованных ведра от колодца. – У этого интернет всё заменяет. Воду в баню таскает, не иначе. Вот, ведь, упрямый… – Илларион перевел глаза левее, Тут, на улице доминировал дом Лавровых, «дворянское гнездо», как его называли в деревне.

– Женька и Владимир – эти, как тяжелые валуны, среди речной гальки выделяются. Пока такие есть – ничего не страшно, – священник удовлетворённо вздохнул.

За «дворянским гнездом» приземисто и основательно белел на главной улице дом Колотовкиных Степана и Людмилы.

Илларион прищурился, фокусируя зрение на копошащихся в их огороде двух фигурках: «Ясно. Вечные работнички. Вот чего людям не хватает, чтобы на себя работать? Всё есть. Даже домишко кое-какешный есть. Нет. Ошейник нужен, что Сеньке, что Верке. Бабы – они ещё хуже, если пьют. А Ируся-то пользуется их слабиной. Пользуется. Всё -то ей мало…».

Илларион вспомнил, как в последнюю Пасху шла Ируська в храм подчеркнуто яркая и нарядная, не смешиваясь с толпой: « Красива бы была, если б не спесь, не дурь. Так и стояла всю службу наособицу, куличи да яйца святить – это для неё лишний повод всем соседкам нос утереть».

Таких красивых яиц ни у кого не было. И самые большие и высокие куличи были тоже всегда у неё. И прикрыто это всегда было самыми красивыми и белоснежными до неестественности кружевными салфетками.

– И всё-то у тебя напоказ, Ируська. М-да, – Илларион перевел глаза на другую группу людей.

На улице, спускавшейся к мосту через реку, и потому называвшейся «Мостовой», появились высокий седой мужчина с женщиной, опирающейся на его руку и двое мальчишек-подростков. Мальчишки тащили сумки и пакеты, путались под родительскими ногами и шли спиной вперёд. Там явно шел весёлый разговор.

– Бердышевы. Вот уж где порода, – старик вспомнил, как венчал их. Полина непременно хотела венчаться. – Одними из первых они тогда венчались. Мальчишкам уже теперь двенадцать лет. Славные.

На углу «Нижней» и «Дальней» улиц обживали старый дом новые хозяева.

– Эти случайно сюда залетели на венчание, но, смотри-ка, приросли. Дачники. Участок разгребают. Много у них народу. Дружные. Мальчишка у них тоже славный. Не понять только – брат ли, сын ли? Шафером был у жениха, – вряд ли сын. Ну, с этими ещё познакомимся. Скоро крестить принесут.

Мужчина, бережно усаживал беременную жену в старое кресло, подставляя стул ей под ноги и укутывая их.

С холма было интересно наблюдать, как быстро в последнее время меняется село. Раньше все крыши были стандартно-серого цвета. Шиферные. Теперь глаз радовали самые разные крыши. Оригиналов сразу было видно – с оранжевыми крышами. В основном крыши были бордовыми, или зелёными. А в последнее время много синих появилось. У тех, кто побогаче – пестрые, из нового материала. Красиво крыши смотрятся. Весело. И дома наружность сменили.

Длинные вечерние тени. Крыши…. – из памяти Иллариона выплыли события тоже с вечерними тенями и шиферной крышей его дома. Той шиферной крыши давно уже нет. Сменили на профнастил. Он легко отыскал крышу своего дома. Темно-зелёная, высокая под мансарду, двускатная.

– И какого же числа я её тогда привёз? Экзамен у неё был. Английский сдавала. Надо же – помню. Чего только память не держит? – Илларион присел на лавочку у ворот ограды. Торопиться было некуда. С коровой соседка обещала управиться. Ей, давно уже городской, – это в забаву, и молоко парное тоже не каждый день пьют. Вспомнив, хлопнул себя по карману брюк под рясой, – телефона не было. Наморщился, вспоминая, а брал ли он его вообще сегодня с собой? Похоже, тот так и остался на зарядке дома.

– Ну и ладно. Некому звонить. Старшие были на Пасху, не соскучились ещё. А Степка вчера отзвонился, что мать встретил, – руки мужчины, загоревшие на солнце, с тонкими «музыкальными» пальцами, спокойно легли на колени., прижав колышущуюся на легком тёплом ветерке рясу.

Утомленный ранней майской жарой день сходил «на нет», заменяясь прозрачными майскими сумерками, всё оживало после пыльного дневного зноя и к вечеру одурело застыло в предвестии летней роскоши тепла и цветения.

Высокий и сухопарый, священник легко встал и не торопясь пошел к тропинке, ведущей с холма вниз.

– И тогда тоже стояла такая же жара, только тогда-то уже на июнь перевалило. Хорошо, что гравия подсыпать Степан распорядился, хоть старухи теперь не будут скользить тут по спуску. Такое простое дело, а денег уйма ушла. Дорого всё стало.

Надо же, помню всё. Видно правду говорят, что суждено – того не минуешь. Не минуешь, как ни крутись, – он хмыкнул, покачивая головой, и осторожно пошел вниз, гравий под ногами ещё шатался, не улежался. – Как вчера было…. Жизнь пролетела, как рукой махнул…. Тогда-то бегом сбегал под горку…не как сейчас. Сорок с лишним лет, как и не было. А тот день, как вчера был… – он, прикрыв рукой глаза от солнца, снова отыскал свою крышу…

Глава 2. Надежды юношей питают

Двигатель работал ровно и сильно, чувствовалась мощь великолепной темно-вишневой «Явы», с хромированными деталями, ярко сверкавшими на солнце – предмета зависти всех пацанов их большого старого двора. Скорость, как и раньше, приносила чувство свободы.

Ларик, пока служил, часто думал о таком вот мгновении, когда только ты и ветер, и километры, проглатываемые колёсами, лужи на дорогах и перелески по краям дороги, и этот дурманящий запах поля, травы, дождя и сила в руках. Ларик опять ехал далеко за город к своим бабулям, рубаха на спине надувалась пузырём, встречный теплый ветер сильно бил, иссушая и выветривая кожу лица.

На последнем светофоре города Ларик притормозил на желтый. Солнце почти склонилось к закату. Он не торопился, он наслаждался и этой минутой ожидания. Он вообще последнее время наслаждался жизнью и абсолютной свободой.

Справа послышался вскрик и матерная ругань, Ларик оглянулся. Парень, явно пьяный, на обочине пересекающей дороги вырывал у девушки тряпичную сумку из рук. Толкнув девчонку, он бросился наутек по тропинке в сторону пригородного поселка. Не раздумывая, Ларик, забыв о кодексе чести крутого «водилы» начисто, рванул с места на красный. Парня Ларик догнал в мгновение ока, хотя тот, услышав треск мотоцикла, и попытался уйти в высокие кусты ивняка справа от тропинки.

Чтобы остановить беглеца, Ларик «ткнул» его слегка передним колесом и парень с пьяным воем свалился, неловко взмахнув руками.

Ларик соскочил с мотоцикла, заорав: « Ну и чо? Куда бежишь, сука ё****я? На водку не хватило?» – и, пнув пьяно скулящего подонка, вырвал у него из рук болоньевый мешочек.

Маленький девчачий самодельный кошелёк с молнией и вышивкой на боку, бумажный пакетик с чем-то, похожим на бутерброды, два вареных яйца, удачно не разбившаяся бутылка кефира с бирюзовой алюминиевой крышечкой, пара тетрадок, носовой платок, книга, похожая на учебник, авторучка и карандаш – вот и вся сорвавшаяся добыча пьяного дебила была.

– Ещё раз увижу, жаловаться будет нечем, все зубы выбью! – пнув ещё раз для убедительности притворно воющего урода, Ларик развернулся, объехав пьяную тварь вокруг и резко разгоняясь, презрительно обсыпал того песком из-под колёс.

Девчонка стояла на том же мести и всхлипывала, дергая плечиками.

– На, не реви, – Ларик остановился возле неё.

– Спасибо, Ларик, – вытирая нос рукой, ответила девушка, и виновато посмотрела на него…

– О…! Вот так встреча. Ты чего тут одна делаешь в такое время? – Ларик обалдел. Перед ним, шмыгая носом, стояла Настюха. Девчонка из соседнего подъезда. Не далее, как третьего дня они поздоровались, как старые друзья…

Он тогда обсыхал после душа под жарким солнцем на балконе, блаженно вспоминая забытые за четыре года ощущения, запахи, вещи, вечно загромождающие, непонятно зачем, балкон. На правой стороне перил Ларик увидел обрывок шпагата, иссохшего, давно потерявшего цвет, но, тем не менее, крепко державшийся на перилине, благодаря узлу, которым Ларик когда-то его привязал. Тогда он учился классе в седьмом и, дразня девчонок, привязывал к другому концу конфету и закидывал её на нижний балкон справа, где они играли в куклы или в шахматы. Настюхе тогда было лет десять-девять. Она была смешливой и весёлой девчонкой, дочкой их завуча, Петра Алексеевича, а попросту «одноглазого». Петр Алексеевич потерял глаз во время войны. Иногда он рассказывал ребятам, как служил разведчиком. Хоть у него и был вставлен неподвижный искусственный серо-голубой глаз после чёрной тряпицы впоследствии, но он и с одним глазом прекрасно и сходу разбирался во всех пацаньих перипетиях, периодически потрясавших школу, и был неоспоримым авторитетом у пацанов. Настюха гордилась им и обожала отца, как и он её.

Иногда она тоже пыталась забросить к Ларику на балкон яблоко из их сада или конфету. Со временем это у неё стало даже хорошо получаться. А потом они выросли, и эти детские забавы и заигрывания ушли сами собой в прошлое. Он поступил в училище, и сидеть на балконе времени у него не оставалось. А после училища, он сразу пошел в армию. Ему очень хотелось увидеть море. Морячки служили по четыре года. К подводному флоту Ларик был не очень пригоден из-за роста. А вот в морской десант – в самый раз, там потолки высокие – всё небо. И все четыре года он занимался «строевой, боевой и политической», как и все. А со второго года, обвыкнув и освоившись, выполнял ещё обязанности худрука хора их крейсера, раз уж успел на гражданке стать «специалистом». Его хор постоянно, и потом даже уже нудно-постоянно, завоёвывал призовые места в смотрах самодеятельности частей флота, дислоцированных в Крыму. Ларику даже предлагали навсегда связать свою музыкальную судьбу с Морфлотом, такие люди везде нужны, «для поднятия настроения, воспитания стойкости и патриотизма силой искусства», как ему тогда говорили. Он не согласился, он насмотрелся на море, очень соскучился и рвался домой. У него были причины торопиться не только потому, что он соскучился по дому.

Ларик счастливо улыбнулся. Пока всё шло, как по маслу. Обсыхая и блаженно щурясь на солнце, крутя в руках оторванный обрывок веревки и вспомнив свои проказы по закидыванию соседского балкона то конфетами, а то и обманками, камешками, завернутыми в фантики, он глянул вниз на правый балкон. Там, прикрываясь от чужих глаз старым зонтом со сломанными спицами, кто-то сидел и загорал, вытянув ноги сквозь прутья балкона. Судя по ногам – девушка.

– Настюха? – негромко окликнул он на всякий случай. Из-под зонта выглянула девушка. Это, конечно, Настюха была. Но теперь она была не той девчонкой, злящейся на него из-за фальшивых конфет и показывающая ему язык. На него из-за зонта смотрело очень даже симпатичное создание лет шестнадцати с толстой русой косой, небрежно заколотой на затылке тяжелым разваливающимся узлом.

– Ларик?! Ты уже приехал?

– Приехал. Месяц почти уже, как приехал. Привет. Ты где теперь?

– Я?! Я экзамены сдаю. Привет.

– Какие?

– Я же десятый окончила. Выпускные.

– Как ты вообще?

– Да так. Помаленьку, – Настя потупилась, – папа умер. Знаешь?

– Нет. Когда?

– Два с половиной года уже, как умер. Осколок тронулся и всё, не смогли помочь ему, – девушка совсем опустила голову.

– Жаль. Хороший он был учитель.

– С кем это ты там лясы точишь? – раздался грубый мужской голос из глубины её квартиры. Настя, забыв и про Ларика, и про всё остальное, стала лихорадочно натягивать на себя платьице и, не попрощавшись, ушла в комнату. Ларик ещё подумал тогда: «Чего это она, так испугалась? И кого?» – но за делами этот эпизод совсем забылся.

И вот Настюха стоит перед ним и, достав из возвращенной ей сумки носовой платочек, вытирает заплаканное лицо.

– Я автобус ждала, а он не пришел. Я и пошла одна.

– Какой автобус? Куда пошла?

– В сад. У нас там сад, – Настюха махнула рукой в сторону заходящего солнца.

– В такое время?

– Ну да. Мама на ночной смене. Я одна.

– И что? Приключения ищешь на свою голову? Садись. Куда везти? – Ларик терпеливо ждал, когда она залезет на сиденье за его спиной.

– Туда. Я там выйду.

– Ага. Выйдет она. Я тебе автобус, что ли? Командуй, – мотоцикл взревел хорошим мощным звуком, поднимавшим Ларику настроение.

– Туда, – Настюха махнула рукой вперёд.

Мотоцикл быстро проскакивал мимо проселочных дорожек, придорожных канав заполненных болотцами, поросшими тростником, мимо рощиц и кустов, удаляясь от города. На пятом, примерно, километре Настя похлопала его рукой по плечу: «Всё. Спасибо. Приехала я», –девчонка слезла с сиденья и отошла к обочине.

– Куда приехала? – недоуменно оглядываясь, спросил её Ларик.

– Да вон, видишь за лесочком домики такие игрушечные? Это и есть наш сад. Там у нас вагончик и участок.

– Ну, так поехали, чего ты тут одна будешь идти? Солнце-то уже село почти. Поехали, довезу.

– Да нет, я сама уж тут.

– Да нет уж, – саркастически усмехнулся Ларик, – сдам тебя с рук на руки и по своим делам поеду. Садись! – он приказал тоном, не терпящим возражений. Это он всегда умел. Девушка послушно села снова и уцепилась руками за тёплое обтянутое пористой гладкой резиной кольцо перед своим сиденьем.

– Куда дальше? – спросил Ларик, когда они доехали до «ворот», представляющих из себя просто перекладину, объехать которую ничего не стоило.

– Второй поворот налево, – тихо сказала Настя, она уже не знала, как от Ларика отделаться. Мотоцикл, тихо урча, медленно повернул в проулок налево.

– Почти до самого конца. Там кусты, а дальше я сама. Там не проехать.

За кустами действительно была ещё с весны большая невысохшая лужа, или протока болотца, через неё люди пробирались по наложенным кем-то крупным камням.

– Ноги повыше подними, – скомандовал Ларик, заранее представляя, на что будет похож его бордовый глянцем сверкающий «друг» после этой лужи. Лужу они проскочили почти уверенно, немного занесло юзом на самом выезде, но, заехав длинными ногами в крутых ботинках на «тракторах», которые он привёз из Одессы, в самую слякоть, Ларик мотоцикл удержал. Не посрамил-таки их с «коником» чести.

– Ну, и где они?

– Кто?

– Ну, к кому ты тут ехала? – Ларик недоуменно оглядывался. Нигде не было ни души. В редко разбросанных деревянных будках-домиках не светилось ни одно окошко. У самой дорожки притулился старый строительный железный вагончик. «Душегубка», как его называли строители. Днём в нём было невыносимо жарко, а в холод так же невыносимо холодно, и печку топить надо было круглосуточно, это ему рассказывал отец, работавший всю свою жизнь начальником какой-нибудь очередной важной стройки.

– Я тут одна буду, – Настюха, смущенно потупилась, чувствуя, что как-то она его немного обманула в ожиданиях благополучного исхода путешествия.

– Как… одна? – Ларик слез и оперев мотоцикл на откинутую ногой «подножку», подошел к вагончику, удостоверяясь, что он действительно пуст и темен. Столбы для проводки электричества только начали вкапывать, он это заметил у «ворот» ещё, и это было по тем временам роскошью – свет в пригородном саду.

– И что ты тут собиралась делать?

– Ничего. Спать. К экзамену последнему готовиться … ещё, – совсем тихо добавила она.

– А дома чего тебе не сидится?

– Я же говорю, мама в ночную сегодня.

– И что?

– Ничего. Отчим дома.

– И что?

–Ничего, – Настюха отвернулась и пошла к калиточке, закрывающейся проволочной петлей, накинутой на столбик.

–Настя, я не понял? – Ларик заступил ей дорогу. Это было невозможно оставить её тут одну в темени. Она подняла на него глаза, полные слёз.

– Не могу я там дома быть. Понимаешь? Он выпьет и совсем… – она оборвала разговор, – ты езжай. Я уже ночевала тут. Тут не страшно. Нет никого. А в выходные вообще народу много. На обратную дорогу у меня деньги есть. И салаты уже выросли, и редиска. Спасибо тебе, Ларик. Пешком я бы ещё и половины пути не прошла бы, – девчонка почти весело улыбнулась такой своей удаче.

–Так он, что? Пристаёт к тебе? – Ларик испытывал смущение от разговора, слыхал о таком и раньше, но столкнулся впервые. – А мать что?

– Она верит ему, а не мне. Она ему лучший кусок оставляет. Говорит, что у неё новая жизнь началась, как папа умер. Папа же долго болел, – как бы извиняясь за отца, добавила Настя.

– Ясно. А мать тебя не потеряет? – Ларик смотрел на почти погасшую вечернюю зарю и уже понимал, что просто так оставить девчонку здесь он не может.

– Нет, не потеряет. Я в кухне сплю, мешаю им постоянно. У нас же «полуторка». Я ей записку оставила, что у подружки буду готовиться к экзамену три дня. Она мне, наоборот, говорит, что мне надо с жильём куда-нибудь устраиваться, хватит на её шее сидеть. Вот сдам экзамены, устроюсь на работу, буду искать что-нибудь с общежитием.

– А учиться ты не хочешь? – почти утвердительно и рассеянно предположил Ларик.

– Хочу, конечно, но только на заочном смогу. Кто меня содержать-то будет?

– А куда ты хочешь поступить? – он почти механически задавал ей вопросы, лихорадочно соображая, что же делать с ней дальше.

– Куда? – Настя невесело засмеялась, хмыкнула, покачав головой, – все в актрисы хотят, и я тоже, – она искоса посмотрела на него, понял ли он шутку? Но Ларик о чём-то сосредоточенно думал. – Но если серьёзно, то в педагогический. В медицинском только очно можно учиться, в политех – не уверена, что завод люблю. Нет, не люблю. Я людей люблю хороших. Дети в основном – это хорошие люди. Буду, как папа, учителем.

– Так, ясно. Три дня, значит. Хочешь, я тебя к одной старушке, даже к двум старушкам, отвезу на эти три дня? Потом домой привезу. Он часто пьёт?

– Всё время, – Настя вздохнула, – но уже немного осталось, как-нибудь выдержу. Выпускной на носу, я в пионерский лагерь хотела техничкой устроиться на лето, но вступительные надо сдавать. Не знаю пока, как получится работать, а денег не хватает. Пенсия маленькая у меня от папы.

– Ладно, Настя, я тут тебя не оставлю – это точно. Поехали к моим бабулям, потом дальше видно будет. Это он тебя тогда с балкона звал?

– Мм. Он с работы пришёл, есть захотел. Мне неудобно стеснять незнакомых людей, Ларик, я не поеду. Ты не переживай…

– Настя, ты кончай выгибаться, я тебя тут не оставлю, темно скоро совсем будет, пошли, – он нетерпеливо взял её за локоть и повел к мотоциклу, – скажем, что ты моя девушка, и у вас в квартире случился небольшой пожар, ремонт, ну ври, что хочешь, короче. Скажем, что тебе надо готовиться к экзаменам. У них там малуха есть, в ней тебе будет нормально и со светом, между прочим. А не так… – Ларик кивнул на вагончик.– Всё. Решено. Поехали.

Старушки встретили их охами и ахами, накормили горячей картошкой, поджарили яиц, взбив их с молоком, и подали душистый травяной чай с мёдом. «Это трава такая, душица называется. А это вот, – ткнув пальцем в сковороду, – омлет называется», – усмехаясь, пояснила бабушка Пелагея, бравируя новым словцом. – Раньше-то просто яишенкой с молоком называлась. Теперь – омлет, ишь ты, подишь ты!

В малуху отправили спать Ларика. А Насте постелили на полатях и уложили её на старом овчинном тулупе большом и теплом, поверх которого постлали белоснежные льняные грубые мягкие простыни,(«старинного заводу», как опять пояснила бабушка Пелагея) пахнущие воздухом деревни и сеном. Настя уснула крепко и безмятежно, передернувшись перед сном от оставшегося где-то далеко позади ужаса ночи в темном пустом вагончике.

Утром она проснулась, разбуженная разговором старушек, принявших её вчера, как родную, и уже успевших напечь в летней кухне под навесом во дворе вкусных оладушек, запах которых доносился даже сюда в дом. Через окно Настя видела, как старушки накрывали на столике веранды чай. На столе стояла старинная глиняная кринка с парным молоком, как оказалось впоследствии, которого Настя ни разу в жизни до того не пила. Тут же дымил трубой самовар, в старинную вазочку из темно-зелёного стекла было налито варенье из лесной земляники, и на блюдечке лежал, оплывая от жары, мёд, привлёкший несколько ос.

Это было сказкой, счастливой сказкой про несчастную девочку. Насте казалось, что это сон, в котором её все любили, и она не хотела просыпаться, не хотела, чтобы исчезли эти смешные старушки-феи. Она, улыбаясь, прижалась щекой к подушке, зажмурив глаза. Но Ларик своим громким голосом мог разбудить кого угодно, и её тоже окончательно разбудил, бесцеремонно заглянув на полати, и приказал спускаться и идти умываться.

Он чувствовал себя здесь великолепно и свободно, приехал, наконец-то, к своим родненьким бабушкам. В письмах он клятвенно им обещал, что и забор поправит, и крышу починит, и вообще поживёт у них с недельку, как минимум. Он приехал вчера выполнить все свои обещания.

Усердно уничтожая оладушки с мёдом, сливками и вареньем и запивая всё это парным молоком, он весело балагурил со старушками, которые не могли оторвать от любимого внучка глаз и только подкладывали ему еду и подливали, улыбаясь, молоко, незлобиво отгоняя настырных ос.

– Ну, всё, бабули, спасибо, наелся, как никогда. Я с крыши начну. Сейчас на чердак слажу, посмотрю, где там дыры насквозь.

– Так их приметить сверху надо, Ларивоша. Давай-ка я с тобой полезу, – забеспокоилась бабушка Марфа.

– Ну, нет, только не ты, ба. Настюха, ты мне не поможешь? Это недолго, снизу мне прутиком ткнёшь в дыры, а я сверху их помечу, потом буду листы менять. Ба, это когда так побило? Градом?

– Как ты уехал, Алипушко через год прибрался, так на следующий год после него и побило. Отца-то нет, вечно на стройках своих. Носит его по белу свету, – отца и сейчас командировали в Казахстан, почти что «на целину», и мать дожидалась только Ларика из армии, чтобы уехать за мужем вслед, как всегда оставляя Ларика на старшую сестру Эльку, как панибратски называл её младший брат. Элька давно вышла замуж и сейчас воспитывала двоих пацанов и его, Ларика, заодно по привычке.

– Мы уж нанимали тут ремонтников. Ну, увидишь сам. Они там подоткнули кое-как куски, а всё одно – бежит! Видишь? – бабушка Марфа, жена деда Алипия Илларионовича, бывшего когда-то настоятелем местного храма, давно заброшенного и полуразрушенного сейчас, подняв голову к потолку, показала пальцем на белоснежный потолок с размытыми желтыми пятнами, проступающими то тут, то там.

–Не забелить уж теперь будет. Перемазывать придется, – сокрушенно вздохнула бабушка Пелагея.

– Вижу. Пошли, Настя. Поможешь, а потом – зубрить! Бабули, она тут заниматься будет, у неё экзамен через три дня, вы её не занимайте ничем. Я сделаю, если что надо. И пол я сам помою, научился палубу драить.

– Да идите, идите. Мы сейчас творожку сварим, окрошечку соберем, только постную, Ларивоша, пост, ведь, никак.

– Давайте. Постную, так постную. А творожок-то причём тогда? – он лукаво улыбнулся. – И омлетиками нас вчера потчевали?

– Так вы, ведь, пост-то не держите, греховодники, а мы уж по-другому не умеем. У нас – пост. Идите, идите. А ты Настя, можешь и в малухе, и на верандочке тут, где уж тебе лучше, там и садись учить свой экзамен.

– Давай, лезь вперёд, а то свалишься ещё ненароком, отвечай потом за тебя, – подтолкнул Ларик Настю к лестнице.

– Нет. Я за тобой, – смущенно отступила Настя назад, убирая его руку и прижимая подол платья к коленкам.

– А,… понял. Погоди, я сейчас, у тебя же нет ничего с собой, я и не подумал. Сейчас я. У меня тут где-то мои старые детские вещички есть, тебе в самую пору будут, наверное, – Ларик, оставив её в смущении перед высоченной лестницей, побежал в дом. Скоро на крыльцо вышла бабушка Марфа и махнула ей рукой: «Иди, милая, обряжу тебя на ваш манер, мы-то в длинных юбках ходили, а вы-то нынче все в штаны забрались. Ну, иди, иди…»

Когда Настя вышла на крыльцо в новом облачении, Ларик захохотал. То, что ему было давным-давно мало, ей было на «большой вырост». Тренировочные трикотажные штаны она подвернула и сверху, и снизу, чтобы можно было передвигаться нормально. Его старые кеды смотрелись на ней, как башмаки рыжего клоуна в цирке, футболка старательно прикрывала попытки Насти подогнать «формочку» под себя и доходила ей почти до колен.

– Во, теперь нормально, на человека похожа, – ухмыльнулся Ларик, – только вместо кедов давай-ка бабулины калоши надевай, а то точно сверзишься, запутавшись носами.

Калоши, торчащие на колышках плетня, были черными, горячими от солнца и удобными. Часа два Ларик лазал по шиферу, скидывая разбитые обломки вниз, обнажая пробоины. Настя длинной тонкой лозой попадала в светящиеся в темном чердаке дырки по порядку, Ларик что-то там отмечал, ругался и ворчал про себя. Наконец они закончили это тягомотное дело. Старушки позвали их пить чай с ватрушками, которые они пекли только для них.

– Ба, я пойду Степку позову, мне, ведь, шифер наверх надо тягать, вы не помощники, вы уж сварите нам чего поплотнее, он мне обещался помочь.

– Может быть, я смогу помочь? – робко предложила Настя.

– Ты занимайся. Без тебя разберемся, тут мужская работа, я с ним в прошлое воскресенье ещё договорился. Он мне много должен остался за последний сенокос. Укосились вусмерть тогда на двух-то его коров, да нашу Милку.

– А ты не считайся. Где ты ему, где он тебе. Друзья поди, – покосилась на внука Пелагея.

– Дружба дружбой, а долг платежом красен, – обстоятельно и ворчливо возразил Ларик.

До самого вечера Ларик со старинным своим деревенским приятелем, весело балагуря, перекрывали крышу. Они аккуратно снимали ломаные листы и аккуратно поднимали новые листы шифера. Где-то они экономно смещали и закрывали дыры старыми листами, где-то меняли старые листы на новые, заранее привезенные отцом Ларика ещё в «позатом» году.

За обедом Степка, когда он думал, что никто на него не смотрит, не сводил глаз с Насти. Но все всё заметили. Слишком восторженно у него рот приоткрывался при взгляде на гостью Ларика.

– Это твоя, что ли? – спросил Степка у Ларика, когда они вышли из дома с кружками горячего чаю и присели на лавочку в тени большого куста сирени.

– Да нет. Это я бабулям просто сбрехнул, что моя, – Ларик мелкими обжигающими глотками прихлёбывал чай. – А на самом деле у неё дома вечно пьяный отчим, а ей экзамен последний сдать надо. Вот я и привез, чтобы она нормально готовилась. Соседка по дому, в одной школе учились, отец её завучем в нашей школе был. Умер недавно. Хороший мужик был. Её мать другого привела. Хмырём оказался. А чо, понравилась что ли?

– Клёвая. Сразу от наших отличается.

– Чем это? – Ларик внимательно посмотрел на Настю, проворно помогающую бабулям убирать со стола посуду.

– Да всем. Сорт другой. Есть ранетка, а есть яблоко. Есть сыроежка, а есть подосиновик, оба – грибы, а сорт – другой.

– Да? – Ларик вновь оценивающе посмотрел на Настю. – А я ничего такого не вижу. Зелёная ещё. Ей только вот шестнадцать исполнилось, или нет ещё даже. Всегда после школы у неё день рождения, помнится, отмечали. Весь двор на рисовые котлеты с киселём приглашала.

– Ничо ты не понимаешь, – Степка хмыкнул, – самое то, что надо. Год присматриваешься, год охмуряешь, а там и взамуж пожалте. Самый сок.

– Да ладно! Губу свою закатай. Ходишь с Нюськой – и ходи. А эту не трогай, она на моей территории, значит под моей защитой. Усёк?

– Усёк. Собака ты на сене, я тебе скажу. И сам – не ам, и другому не дам, – осклабился беззлобно Степка на приятеля.

– Да. Я такой. Пошли, хватит тут чаи распивать, – Ларик, залезши на крышу, ещё раз посмотрел вниз на Настю, которая пристроилась в тенечке на той же лавочке под сиренью: «Ничего особенного. Ну, симпатичная. Ну, коса. Грудь – так себе. Рост? Говорить не о чем. Пигалица смешная. Ей до моей, – как до Луны. Скорей бы уж Алька приехала».

Крышу закончили в сумерках. Напрасно Степка ждал, когда Настя выйдет к ужину. Он, всё-таки, втайне хотел бы обратить на себя внимание стройной городской девчонки с городскими привычками, городским разговором и утонченностью. Степку Колотовкина всегда неумолимо тянуло на утонченных городских девчонок, такой вот прибамбас у него был: « А Нюська? Ну, а чо? Потанцевать-то можно, танцы – это ни о чём, жениться же не обещал?» – совесть у Степки была абсолютно спокойна.

Настя от ужина заранее отказалась, только квасу ледяного выпила и ушла в малуху, где под низким потолком висела экономная лампочка ватт на сорок. Настя свернула из тетрадного листа «кулёчек» и прикрепила его верёвочкой над лампой, как маленький абажур. На пятнышке стола, где были разложены тетради и учебник, стало значительно светлее.

– Настюха, а ты чего есть отказалась? – спросил Ларик, зайдя в малуху, нарядный и причесанный, перед тем, как пойти в клуб, куда его потащил Степка вечером.

– Спасибо. Я не хочу. Жарко. Ларик, ты вот возьми, передай бабушке деньги за еду. Я потом тебе остальное отдам, – Настя протянула ему два рубля.

– Насть, ты чо? Просто ты моя гостья, не принято с гостей деньги брать за угощенье.

– Да нет, Ларик. Гостья – это когда тебя приглашают заранее. А я сама… навязалась. Мне неудобно.

– Ладно, тогда с другого бока зайдём. Ты мне сегодня помогала? Помогала, – ответил он за неё, – завтра ещё поможешь. Мне там слеги поддержать надо будет, когда забор поправлять буду. Но это недолго. Часик, от силы – полтора.

– Да хоть три, Ларик. Я тебе так благодарна, я сегодня больше половины прошла, но тут воздух такой, что даже голова заболела. Это, говорят, кислородное отравление такое бывает с непривычки.

– Сильно болит?

– Ну, да. Сильно. Даже подташнивает.

– Поэтому и ужинать не пришла?

– Мм. Да я и не хочу есть совсем.

– Ну, Настюха, и смешная же ты, как неродная. Так ты бабушкам-то скажи, они тебя быстро вылечат от головы твоей. Ну, я пошел тогда, раз договорились.

– А Степа тоже завтра будет с тобой?

– А что такое? Он тебе понравился, что-ли? – Ларик, остановившись на пороге, внимательно посмотрел на Настю, и подумал про себя: «Вот все они такие. Чуть только глаза на них поднимаешь, начинают воображать, фиг знает что. Потом страдать ещё начинают. Хоть не смотри».

– Нет. Совсем не понравился, глаза такие… упрется и смотрит, неприятный он какой-то.

– Да, нет. Зря ты это про него так. Он нормальный, и даже очень симпатичный парень. Просто молодой и сильно неженатый после армии. Тоже в институт собрался поступать. Но он больше и не придёт. Помог уже. Ну, ладно, лечи иди голову да занимайся, пошел я, – Ларик вышел из малухи и, широко шагая, направился к мосту через Колгу, заранее предвкушая радость от встречи со старыми приятелями его детства.

Стало совсем темно, Настя закрыла учебник и, потянувшись, поднялась со стула. Пора и на полати, пока у бабушек горит свет, и они не легли, читая свои молитвы, как и вчера.

– Это мы с Палашей повечерие читали, – объяснила ей вчера бабушка Марфа.

Сели втроём «вечерять», как тут говорили про вечерний чай с оладушками и ватрушками для Насти и Ларика. Ларика за столом не было, он, прибежав с вечеринки в клубе, по-быстрому заглотил на ходу несколько ватрушек и смылся от женщин, пока бабушки в хлеву возились с коровой и не припрягли его опять к чему-нибудь. Настя так и не разобралась, кто тут кому кем приходится. Решила спросить об этом завтра за завтраком. И ещё она решила, что завтра вымоет, как следует, пол во всём доме: и в сенях, и на веранде. Дом давно уже не мыли целиком, и это чувствовалось.

– И почему это помещение «сени» называется? С сеном что-то связано, что ли? – было последней её сознательной мыслью. Чай из травы, которым её «от головы» напоили старушки, подействовал на неё усыпляюще и очень быстро снял боль. Ей снилось, что она сидит на самом коньке бабушкиного дома и видит всё на несколько десятков километров, как с воздушного шара. А Ларик помахал ей снизу рукой и ушел прочь от дома, не оглядываясь. Ей стало грустно во сне.

Утро на следующий день занялось знойное. Куры, изнемогая от жары, с самой рани забились под крыльцо и, вырыв там себе ямки в пыльной земле, ложились, распустив веером перья, чтобы немного охладиться. Завтрак прошел быстро и молчаливо. Ларик как-то виновато отводил от бабуль глаза. Неизвестно, о чём они там в малухе говорили, но чувствовал он себя не в своей тарелке с того самого момента, как бабушка Марфа каким-то особенным тоном позвала его: «А ну-ка, пойдём, Финист- ясный сокол, поговорим-ка с тобой!» – для Ларика это всегда означало головомойку. О чём она с «Финистом» говорила, никто не спрашивал. Да и зачем?

Лаги на столбики для нового забора, поднявшись пораньше, пока не припекло до одури, Ларик вдвоём с Настей наколотил за полтора часа. Закончив работу и обливаясь потом, оба спрятались в тени на веранде, Ларик опорожнил целый кувшин с квасом, ядреным, бодрящим и щиплющим за язык, настоянным с хреном.

Позанимавшись зубрёжкой до полудня, Настя «засучила рукава» и, как вчера и решила, взялась за тряпку, и часа три, не разгибаясь, наводила порядок в доме старушек, залезая туда, куда они уже не могли дотянуться. Быстро обмела чистым веником высокие углы от тенет, перетрясла всё с полатей, собрала самотканые дорожки и, вытряхнув, вывесила их проветриваться на плетень, отделяющий дворик от огорода и сада со старыми яблонями, усыпанными маленькими красновато-зелеными завязями яблок. Бабушки, ободренные такой помощью, пошли наводить порядок в хлеву и в сарае. Дело у всех спорилось. Ларику пришлось ещё и навоз вывезти, и сложить его в кучу на задах огорода. Чего за кампанию не сделаешь? И его одолевали странные мысли: «Вот интересный факт: русские, живущие в очень холодной стране мира в самую жару под сорок, пашут на огородах, «как не в себя», когда привычные к солнцу южане устраивают себе сиесты. А в мороз под сорок, русские лижут на улицах мороженое, когда те же южане почти умирают от холода, надевая две шапки на голову. Мороженого бы сейчас. Да где взять его в этой глуши? Редко привозят, холодильников, видать не хватает. Квасу разве пойти выпить?»

Он снова зашел в дом выпить квасу и чуть не столкнулся с Настей. Она, мурлыкая себе что-то под нос, пятилась на него спиной и размашисто развозила мокрой тряпкой воду по полу. Его огромные штаны, которые ей и ходить-то мешали, а что уж о мытье пола говорить, она скинула. Футболку, широкую и длинную она подоткнула краем под резинку трусиков и в таком виде и хозяйничала. Ларик застыл, увидев вдруг перед собой не просто соседку Настюшку, а умелую молодую женщину сноровисто, как это умеют только женщины, моющую пол, и быстро переступающую босыми, почти прямыми, ногами по мокрым доскам назад. И ноги эти были стройными и сильными.

– Черт, а она взрослая почти, и нифига не ребенок, – и чего бабуля на него накинулась за неуважение к его гостье? И никакая она ему не гостья, а просто так… Но ноги у неё стройные, и Степка это вчера сразу разглядел, –а он, Ларик, только сейчас. – И что? Сидеть с ней теперь, что-ли? И бёдра у неё женские. Узенькие стройные, но точно женские. Красивые. Господи, когда же Алька приедет, наконец?! – у Ларика всё тело сжало в пружину при воспоминании об Альке, об её закинутой назад голове, с песчинками в волосах. В такие минуты, там на берегу, он чувствовал себя властелином вселенной, а не только любимой им юной женщины.

Так Ларик и не попил квасу, с позором изгнанный из сеней своими собственными греховными мыслями и стройными ногами и бедрами ничего не заметившей Настюши.

– А вы бы на речку-то сходили, охолонулись в воде, жарко ведь? – обмахиваясь платком посоветовала бабушка Пелагея.

– Да нет, я не пойду, – сразу отказалась Настя, – я купальник не взяла. Если можно, я в бане просто окачусь водой.

Бабули Марфа и Пелагея, дед Алипий и Ларик

– Можно, конечно, только баню надо затоплять, да помыться как след, сразу прохладней станет, кожа-то чистая лучше дышит. Давай, Ларивоша, затопляй, суббота сёдня в аккурат, – утвердительно попросила бабушка Пелагея.

Деловой деспотизм бабуль Ларик переносил стойко, только дурачился за их спинами, поджимая саркастически, и упрямо по-старушечьи, уголок губ, когда бабули не видели Это было смешно, и он нарочно смешил этим Настю, когда видел, что она весело наблюдает за ними за всеми.

Печь топилась до самого вечера, нагоняя сумасшедший жар в бане. Часов в семь, после работы, перед чаем и «Вечерней», как объяснили бабушки, все с превеликим блаженством помылись в горячей бане, смывая пот и соль, выступившую от работы и изнуряющего жара. Но после бани, выплавляющей из распаренной кожи текущие по телу струйки пота, тридцатиградусная жара в тени и вправду показалась Насте прохладой. Настюша мылась последней, бабушка Марфа научила её, как плескать воду на каменку и не ошпариться выбивающейся струёй пара. Потом Настя развесила свое постиранное бельишко в листве сирени за малухой на просушку.

Этим вечером Ларик в клуб не пошел. Старушки каждый вечер, по неизвестно когда заведенному порядку, вставали на молитву два раза. На «Вечернюю» и на «Повечерие». Настя уже поняла, «когда», и совсем не понимала, что и зачем. Видимо заметив в её глазах недоумение, бабушка Пелагея мягко и терпеливо объяснила ей, что с тех пор, как закрылся храм их, они взяли на себя труд творить молитву, как раньше в храме бывало. Настя не запомнила ни одного святого из тех, что ей не торопясь называла старушка, осеняя себя крестом при упоминании некоторых. Знакомыми кое-как были только два имени: Иисус и Богородица .

– Раньше-то батюшка наш Алипий, родной брат мой, службу в храме служил. Под защитой мы жили. А вот уж сколь лет, как сИроты живём. Только Алипий его восстановил после войны, – и опять отобрали. Из-за этого он так мало и пожил, не перенёс второго раза. Только и жил, что надеждой на Ларика нашего.

– А я-то причём? – видно было, что не в первый раз затевается этот разговор и что он был Ларику крайне неприятен.

– Ладно, спать давайте ложиться, – не собираясь пререкаться с внуком, миролюбиво сказала Пелагея. – Ларик, ты там веник из полыни-то повесь в малухе, да лавровый лист по углам кинь, всё комары не так будут зудеть. Дома-то мы давно уж повесили, и запах хороший, и комар не летит. А сегодня у нас и вовсе праздник Настя устроила, свежими досками-то как приятно пахнет. И так прохладно от свежей воды стало.

– Руки, небось, ободрала голиком? – участливо спросила бабушка Марфа, подливая ей чай.

– Да нет. Не ободрала. Да и пол у вас чистый, не «заношенный». Так, немного пошоркала. Моя бабушка, когда-то так же мыла. Я у неё один раз маленькой была в гостях на каникулах. А потом она умерла, и тот дом кто-то из её близких родственников, наверное, забрал себе. Помню, что пол был желтым тогда после мытья. И у вас он сначала тоже желтым был, теперь вот белый. Высох.

– Спасибо, Настенька. Храни тебя Господь.

Предпоследнюю ночь Настя «растягивала», как только могла, утомленная работой, баней и занятиями английским языком она задремала, вдыхая запах воздуха и чистого пола, лёжа на этих чудесных полатях, вспоминая своё сегодняшнее знакомство с чудесным душистым домом, которое ей устроила бабушка Марфа.

В доме было пять комнат, кроме кухни. В одной спали бабушки. Там всё было идеально чисто и «кИпенно белО», как сказала бабушка Пелагея: «Это уж мы сами себе праздник делаем. Взглянешь – и душа поёт».

У них даже в коровнике на окошке висели беленькие в цветочек ситцевые занавесочки.

Во второй довольно большой комнате, напротив кухни и комнаты бабушек никто не жил. Там стоял огромный обеденный стол посередине. Вокруг него десятка полтора старых стульев с высокими спинками и с шишечками по углам спинок. В проёмах между окон стояли высокие узенькие старинные тумбочки-треножки с цветами в горшках, стоявших на накрахмаленных салфетках с пышными волнистыми краями. В углу занимал всё место огромный старый фикус с большими лаковыми листьями, прочно устроившийся в большой деревянной кадушке на большом старом табурете. В простенках висели старинные фотографии в старых тёмных широких и простых рамках. У холодной стены дома стоял огромный буфет, тоже тёмный и старый, но крепкий и тяжелый с многочисленными дверцами, стеклянными и деревянными. И всё в нём блестело, как будто бы всё вчера перемыли. В простенке напротив двери стояло огромное, тусклое от времени зеркало. Вдоль остальных стен стояли высокие узкие жесткие диванчики. Всё здесь было прочно и капитально сработано, служило сто лет, и ещё было готово служить столько же

– Тут человек по двадцать сиживало когда-то. Разъехались все. Слава Богу, живы все, работают, детей уж вырастили. Ларивоша у нас последненький. Вся наша надёжа на него. Как уж Бог даст,– бабушка Марфа перекрестилась на висящий в красном углу комнаты образок.

– А в чём надежда-то? – Настюша, поставив на пол ведро, полное свежей холодной воды, оглядывалась и искренне не понимала, о какой надежде на Ларика говорят бабули.

– Как в чём, девонька?! А храм-от наш? Только ему это будет поднять. Так мой Алипий Илларионыч сказал. А это уж непременно так будет. Что уж он сказал, то непременно и происходит. Всегда так было. И это будет. Когда вот только? Молодой он, Ларивоша наш, глупенький ещё. Не внемлет пока. Ну, ничего. Призовёт в храм и его Господь, как и всех призывает, кому положено. Всех. Рано или поздно, а в храм призовёт. Женится, наверное, так и призовёт сразу. Это со всеми в роду нашем так было.

В третьей небольшой комнате пахло чем-то очень знакомым, душистым.

– Это чем так приятно пахнет? – спросила Настя.

– Это-то? – Марфа округло обвела рукой около головы, – это воском пахнет и ладаном. Здесь мой Алипий Илларионович занимался, людей принимал, когда надо было. Видишь – вход-от отдельный из прихожей сразу, чтобы посторонние в дом не входили. Там-то ещё две комнаты, – старушка махнула рукой вдоль коридора, – закрыты сейчас, раньше мы и там жили, когда Коля и Тимоша с нами-то были. На дрова много денег уходит. И там чисто, пыль только смахнуть, почти не бываем, да масла в лампадку подлить, – бабушка показала на лампадку, горевшую крошечным, почти не видимым днём огоньком. – А как же? Пост нынче идёт. Алипий-то он с нами. Иной раз бывает, что и шаги его слышу. Ждёт он Ларивошу. Ждёт. Дождется и тогда, уж, совсем уйдёт. Он и умер-то, когда Ларивоша в армию ушел. Тосковал сильно. Мог бы и жить ещё, ему всего восемьдесят пять было. Отец его до девяноста семи дожил, так в алтаре и помер, когда второй-от раз начали церкви рушить. Прости их, Господи, не ведают, что творят, – старушка, мелко крестясь, пошла из комнаты. – Ты тут сильно-то не натруждайся. Смахнешь пыль и ладно. Сойдёт,… уж и не знаем, как тебя благодарить.

Настя сочувственно посмотрела вслед старушке. Тут так пахло патриархальной стариной из всех углов. И разговоры тихие, и запахи незнакомые, будоражащие, и шепот старушек, стоящих на полу на коленях перед образами в своей, «кипенно белой» комнатке; ватрушки, парное молоко и тонкий запах мёда, оплывшего от жары в вазочке; кринка с молоком с запотевающими боками, когда её доставали из глубокого погреба в темных сенях, – Насте казалось, что всё это она когда-то уже видела, знает, любит, слышала. И сейчас с ней происходила наяву такая счастливая детская сказка.

Тело, расправившееся на прохладных толстых простынях, млело от берёзовой воды в бане. Запах веника, запаренного в воде для ополаскивания волос, носился легким ароматом вокруг головы. Настя блаженно потянулась и согнулась калачиком, сон закрывал веки. Старушки, готовясь ко сну, уже закрылись. В сенях тихо скрипнула дверь, Настя услышала шаги босых ног по полу и приподняла голову. Ларик, стараясь не шуметь в сенях, открыл дверь и зашел в дедову комнату. Из-под двери пробилась полоска света.

– Лампу настольную зажег, – поняла Настя.

Сон у неё прошел от невольно нахлынувших детских воспоминаний. Каким же заводилой был Ларик на всех школьных концертах вместе со своей сестрой Элькой, пока не поступил в музыкальное училище.

И Ларик, и Элька легко и сразу подбирали на слух мелодию любой песни. А частенько во время репетиций школьных концертов устраивали настоящее попурри, сменяя один другого за пианино на сцене школьного актового зала. Настя всегда восхищалась ими, наблюдая из-за кулис за шумными, веселыми выходками брата и сестры

Они были своего рода тогдашним брэндом школы. На всех смотрах художественной самодеятельности они и пели, и играли, и всегда брали призовые места. И Элька, и Ларик учились в музыкальной школе. И, конечно, никто не удивился, когда после восьмого класса Ларик пошел в музыкальное училище. В школе тогда сразу образовалось пустое, никем незаполнимое место. А Элька ушла за два года до этого, она была старше, и после школы тоже училась в музыкальном училище.

Утром за завтраком Настя узнала, что деда Ларика, священника Алипия, как и прадеда Ларика, священника Иллариона, два раза осуждали за «религиозную пропаганду». Узнала, что они сидели в лагерях, и что отца Ларика, Николая, дедова сестра Пелагея Илларионовна успела увезти на время в гости на Украину подальше от знакомых. В доме остался «для пригляда» троюродный брат Алипия с семьёй. А когда началась война, Пелагея с Колей одними из первых попали под бомбежку, потеряли документы, и потом бабушка Пелагея записала Николая своим сыном на свою фамилию Удаловых, пока родители мальчика сидели в лагере. Кое-как, с пометкой: «Проживала на оккупированной территории», Пелагея сумела попасть с Колей «в ссылку» в забытые Богом Берлуши. Сюда же вернулся с фронта, муж Пелагеи, Тимофей Удалов, весь израненный. Своих детей они так и не завели, и жили всегда рядом с Коленькой. Поэтому вместо фамилии Арсеничев и отчества Алипиевич, мальчик Коля получил фамилию Удалов и отчество Тимофеевич. Для Удаловых Коленька и его дети были самыми, что ни на есть, «родненькими». И Алипий, и отец его Илларион к концу войны вернулись из лагерей, им разрешили церковь восстановить. Троюродный брат, от верующих родственников, как от греха, подальше уехал, завербовавшись, как знатный плотник по призыву, восстанавливать Сталинград. Там и остался. Героем труда стал. Потом и Марфа приехала домой. В Берлуши. Только детей Алипий уже не мог иметь, из-за побоев стал инвалидом. И нога, сломанная ему «вертухаями», всю жизнь у него так и болела. Менять из осторожности ничего не стали и после пятьдесят третьего года, когда вроде «разобрались» со священством, вернули им некоторые свободы и права. И не напрасно не поменяли. Вскоре началась новая, хрущевская уже «атака» на церковь. Поэтому никакой разницы между бабушками Ларик и не делал. Одна родила его отца, а другая сохранила его живым и вырастила, пока первая бабушка лес валила на лесозаготовках в Сибири.

– И вот на этого балагура и весельчака, Ларика, бабули возлагают надежды, как на будущего священника?! – Настя невесело усмехнулась своим мыслям. – Нет. Это, конечно, бред. Ну, какой из Ларика священник?

Настя, никогда раньше и не слышала о том, что дед у него – священник. Отец – строитель, обычный инженер. Мать – учитель музыки, концертмейстером ещё подрабатывала, когда не уезжала за мужем в очередную строительную командировку, оставляя ребят на бабушек, то на одну, то на другую, но Настюша их не помнила, как и они её.

Девчонки и в школе за Лариком хороводом ходили, а в музыкальном училище каждый парень всегда на вес золота был. Избалован был Ларик девчачьим вниманием.

Но Настюшка об этом никогда не думала, изредка встречаясь во дворе с повзрослевшим Лариком, очень вытянувшимся, ставшим серьёзным и вечно куда-то спешащим, и уж, конечно, не оборачивающимся на неё мелкую, когда она, обернувшись, долго провожала его восхищёнными глазами.

Никто его сердца так и не завоевал до армии. Он был свободен, как альбатрос над морем, пока не встретил там, в Керчи, Альку. Вот она ему за всех безнадежно влюблённых в него девчонок и отомстила. Он не мог дождаться очередной увольнительной, которые им иногда после походов давали. Все его мысли были заняты только ей. Парни завидовали ему, что такую красивую девчонку отхватил.

В день увольнительной он появлялся у неё с самого утра, и потом они уединялись где-нибудь на укромном берегу в какой-нибудь бухточке. Он забывал с ней и про обед, и про ужин не вспомнил бы, если бы она не приносила с собой в пакетике помидоры, вареные яйца и пару горбулок. Ему казалось, что он сыт морским воздухом, запахом её мокрых волос и кожи, золотившейся загаром под горячим солнцем юга. В холодное время они бродили по окрестностям, по дальним окраинам города и говорили, говорили, говорили… О чём говорить, ему было практически всё равно, лишь бы её голос слышать и глаза видеть. Иногда они пели, и он хохотал, восторженно ужасаясь, как можно так безбожно перевирать мелодию?! А она спокойно и кошмарно её перевирала, нисколько не смущаясь и не комплексуя, наоборот, смеша его до колик в животе. Время от времени она куда-то исчезала без предупреждения. Потом появлялась, не объясняя, куда и зачем уезжала, мучила его своей независимостью и решительной самостоятельностью. Ларик противился, требовал объяснений, прощал, вырывал у неё слова признания в любви и верности. Она раскаивалась, обещала и потом была по- особенному нежной и мягкой под его руками. Так продолжалось три года до его отъезда. На вокзале Алька плакала, прощаясь и одновременно улыбалась сквозь слёзы. Её мать тоже стояла рядом, утирала слёзы, провожая будущего зятя.

Теперь Ларик нетерпеливо ждал, когда его оформят руководителем хорового коллектива и дирижером струнно-инструментального оркестра по совместительству на работу во дворец машиностроителей. Договоренность на этот счёт у матери с директором дворца, где иногда его мать вела кружок фортепиано и детский музыкальный коллектив, когда отец приезжал сюда из своих командировок, была железная. Но для работы во дворце этого «обычного» завода в городе Че нужен был «допуск», чтобы иметь возможность проходить на заводскую территорию, а это, разумеется, было нужно.

Ларик даже заранее набросал эскиз, какие подставки для хора надо будет сразу же заказать и сделать, чтобы смотрелось всё солидно и красиво. Он и над репертуаром ночами голову ломал и почти уже составил, но разрешение на допуск всё не приходило.

Документы его уже полмесяца проверялись в каких-то инстанциях.

А они сразу договорились, что как только он оформится на работу, Алька тут же приедет и тоже устроится куда-нибудь на работу, туда, конечно, где не требуется музыкальный слух. Здесь город большой, не то что там. Там городок, можно сказать, с богатой историей, конечно, но городок. А тут-то – один из крупнейших городов- миллионников. И начнется у них настоящая жизнь, и они уже будут вместе навсегда, и днём, и ночью. А в Керч они будут ездить в отпуск каждый год.

Пока же Ларик готовился очень всерьёз заняться работой со своими будущими коллективами, и взрослым, и детским тоже, конечно. Он прочел в газете «Культура и жизнь» и в журнале «Театральная жизнь» обо всех конкурсах и юбилейных событиях планирующихся в этом году. Амбиции у Ларика были большими: «Выйти на всесоюзный уровень – это-то уж обязательно. А там видно будет. И в институт готовиться надо. Элька вон выскочила замуж и прощай-прости высокое искусство, и оперный хор, и даже оркестр оперного театра, и всё такое. Здравствуй, племя младое любимое. Два пацанчика-погодка», – так очень логично рассуждал и мечтал Ларик.

С рождением своих детей Ларик заранее решил не торопиться. Успеется. Им бы с Алькой поездить по белу свету с гастролями, на людей просмотреть, себя показать.

Глава 3. Письма деда

Сегодня ночью, когда все уснули, Ларик решил залезть в стол деда и открыть, наконец, тот пакет, который лично ему завещал дед, и который лежал в верхнем ящике стола, перевязанный крест-накрест бечевкой. Этот пакет бабушка Марфа в первый же день, как Ларик приехал к ним после дембеля, подала ему в руки. Но тогда Ларик не захотел второпях «встретиться» с дедом. А то, что он с ним «встретится», никакого сомнения у него не было. Дед был из тех людей, у которых каждое слово тяжело весило и много значило, и хотел или нет дедов собеседник, он невольно попадал под влияние его рассуждений, которые врезались в сознание, как горячий нож в масло.

С этим эффектом Ларик был знаком слишком хорошо, чтобы и сейчас, когда дед уже не здесь, легкомысленно предположить, что такой пакет ничего существенного в себе не содержит. Ларик внутренне отодвигал этот момент встречи с дедом, но и готовился к его неизбежности. Поэтому и выбрал ночное время, когда ничто и никто не помешает ему прочитать послание деда.

«Здравствуй, дорогой мой мальчик. Наверное не дождусь я тебя, совсем плохой что-то стал. Жаль. Но ты же помнишь, как к тебе во сне приходил дед Илларион? И то, что он тебе рассказывал, потом подтвердилось. Мы нашли с тобой его клад. Это ли не доказательство, посланное тебе, как избранному из нас? Не бойся, мой мальчик, что оно, это избранство, с детства присутствует в тебе. Присутствует, и даёт мне твёрдое основание в том, что я правильно выбрал наследника дела моего. Все старшие дети нашего рода от моих дядек и братьев ранены временем тем безбожным. Ранены и больны. Хотя, уверен, что все они молятся перед сном, как и в детстве, но молятся тайком даже от себя. Господь их не оставит своей милостью, но дал мне упование в тебе. Твоё личико, просветленное во время служб и сейчас стоит передо мной, как же мне жаль, что не увижу его более на этом свете. Светлый ты мальчонка был. Уверен, что светел ты и сейчас, хотя творишь ошибку. Что же ты без венца с ней сошелся? Грех это. И на ней грех, а на тебе-то больше. Ты же мужик. Но напрасно ты надеешься, что Господь такое попустит. Не попустит. Вместе вы не будете никогда. Да и к лучшему. Она на жизнь, которая тебе уготована, не годится. Совсем не годится. Ты отпусти её с миром, как уйдёт от тебя – не гневись. Ты-то не лучше.

А ты счастлив другой будешь. Всю жизнь счастлив будешь…» – Ларик обомлел, отбросил письмо деда в сторону и резко встал из-за стола: «Ну, дед! Ну, ты даёшь. Так и знал, что об этом начнешь. И по-прежнему уверен, что не случайно тогда этот сон приснился про церковный клад. А где это всё сейчас, интересно? Выкопал, или так и оставил? И, главное про Альку! Вот, ведь, ты штырь! И так уверенно… Ну, нет, дед! Алька – это моё. И ничего ты не знаешь. Так, на понт меня берешь…» – Ларик даже не сразу понял, что ведёт диалог с давно ушедшим дедом, как с живым, и снова присел перед столом и взял в руки листок.

Дед, как чувствовал, что с ним сейчас происходит: «Клад я для тебя оставил на том же месте. Тебе про него сказали, тебе и доставать. Но доставать-то куда? Нет алтаря. Стало быть, на тебя это возложено. Тяжела эта ноша. Согласен. Но и благодатна она. Всё она тебе даст. По белу свету хочешь поездить? Зачем? В себя для начала загляни до самого дна. Многое увидишь. Везде всё едино. Что наверху, то и внизу. Что внутри, то и снаружи. Только от тебя зависит, как твоя жизнь красками заиграет, и какими. Для этого никуда и ездить не надо. Ты вот точно знаешь, как одуванчик устроен? Можешь навскид нарисовать? То-то. Вроде и прост, а как совершенен! Это великое творение Его. Ты думаешь, музыка только в концертных залах звучит? Да нет. Искони она в церкви звучала. В каком это зале она так-то звучит, как у нас тогда звучала, или в другом соборе каком? Нигде больше. Да и дар тебе музыкальный не из рода, а в род дан. Всегда бабушки в нашем роду регентами хоров были. Ты церковь-то восстанавливать с хора начни. Поправить окна и двери недолго. Купол почти цел. Мы там с мужиками перекрытия-то толем закрыли от дождей и снегов кое-как. До тебя дотянут. А тут уж ты сам, сынок, поднапрись. В епархию запрос сделай на восстановление служб в храме. Мужиков, главное, привлеки к этому делу, без них ты ничего не сделаешь. Одним кулаком с ними становись, пробьётесь, хоть и тяжело будет. В хор пригласи братьев из семей Строгиных, ещё Мятлевых, Бредихиных, Масловых, Жилиных – эти всегда пели. У них голоса великие бывали в роду. Да что я это тебе советую, ты и сам найдёшь лучше меня. В епархии тебя быстро рукоположат, сейчас им там не до переборов, а ты коренной. Это там, в управлении, знают, я записку на днях отослал.

Только жену выбирай по совету Марфы моей и Пелагеи нашей. Они не ошибутся, изнутри это дело знают, и все тяготы его для матушки понимают, в этом вопросе ошибиться нельзя никак. Это доля с тяжелым крестом, но и благодатная для женщины в муже и детях. Дорогого это стоит нынче-то. У тебя наследник будет тебе подстать, даст его Господь с Элиной стороны, но не надолго. Потом другой появится. Надёжный. Элька и хор тебе поможет наладить. Как рукоположат, храм вымели, освятили с Божьей помощью, – и сразу крестить начинай и отпевать. Это первое, что людям надобится. Службу ты раньше наизусть знал, вспомнишь быстро. Книги все оставляю тебе с памятками. Закладки не теряй, пока сам не научишься нужное быстро искать. А проповеди на первые года три я тебе наготовил, потом своё добавишь, как в полный ум войдёшь, настоятелем настоящим станешь. Оно само придёт к тебе, только перо в руку возьмёшь – оно и придёт. Я с тобой по первости буду. За спиной встану. Почувствуешь. Ты в надежде будь, всё хорошо будет, даже и лучше, чем хорошо. Господь с тобой, мальчик мой дорогой. Марфа не уйдёт, пока третьего ребёнка на ноги не поставишь. Тогда уж ко мне уйдёт. Потом ещё дети будут, там Палаша поможет, но не долго. А там и сами справитесь. Вот, вроде всё сказал. Что не ясно – спрашивай, найду, как ответить, не одни мы с тобой, с нами Господь наш. И Аминь. Целую тебя, мальчик мой дорогой. Живи долго. Алипий, дед твой любящий тебя.

Да, совсем забыл… Ты не тужи, коли не по-твоему с работой твоей будет. И с девицей твоей тоже. Не тужи, принимай всё, как есть. Вспомнишь меня потом. И на меня не серчай, я тут ни при чём. В любимчиках ты у Него ходишь, вот и помогает Он тебе. Да, патлы свои можешь не состригать, украшают они священника».

Ларик жестко усмехнулся. Прошелся рукой по оставшимся листам и тетрадкам, некоторые вытаскивал на свет. Проповеди были написаны в пронумерованных тетрадках, также аккуратно пронумерованных постранично. В конце каждой стояла печать архимандрита. Иначе проповедь сразу же и запрещалась во времена Хрущёва. Некоторые, самые старые из них, Ларик вспомнил, детская память услужливо вытаскивала их на поверхность. Недаром он оттягивал этот момент, чувствовал, что внесёт он в его душу гнев и разлад: «Да кто ты такой, дед Алипий?! Ну, священник потомственный. Все вы раньше потомственными были. Тоже мне предсказатель!» – Ларик мерял шагами комнату и остановившись перед образом в углу, слабо освещаемом лампадкой, зло посмотрел на него. Пламя лампадки, до этого малюсенькое и едва заметное при свете настольной лампы, вдруг взметнулось и весело затрещало, как бы зайдясь в смехе. Ларик невольно по детской привычке перекрестился, в ответ пламя ещё раз высоко взметнулось, сильно осветив темный лик в потемневшем до черноты серебряном окладе, и Ларику показалось, что лик мягко и лукаво-ободряюще улыбнулся.

– Ну, это мы ещё посмотрим! – прошипел Ларик и, засунув всё комком в стол деда, погасил лампу и вышел из комнаты, взглянув в проём кухни. С полатей, освещённая через окно Луной, на него смотрела Настюха.

– Ты чего не спишь? – спросил он, невольно вздрогнув.

– Я от шагов твоих проснулась. Дом-то не закрыт на крючок. Я не привыкла.

– Да тут никогда никто дома не закрывает. Все свои. Спи давай, – раздраженно проговорил Ларик и нырнул в проём сеней, прикрыв дверь за собой.

Насте в окно было видно, как он в сердцах рубанул рукой по толстым перилам из тяжелой лиственницы. Как объяснила ей бабушка Пелагея: «Это из листвяницы сделали, чтобы под дождём не сгнило. Дому-то уж сто с лишком лет, поди, ещё мой дед его тут налаживал, брёвнышки катал. Вишь, какой подбор-то высокий? До окна с земли рукой и не дотянуться. Это чтобы светло в окнах было. Для себя делали, да для деток своих. Тут всё руками наших мужиков сделано, брёвна-те далёко выставляли, помню, прирубали потом потихоньку комнату за комнатой. Народ-от прирастал, кучно тогда жили, а мирно жили, чисто. Алипий вот крыльцо лет тридцать, как обновил, крышу навесил. Как новое стоит».

Ларик лежал в малухе, сон совсем не шел: «Это надо же так! Вздумал судьбой моей распоряжаться. И командует, главное, как боцман. Ничего. Я тоже не пальцем деланый», – Ларик бесился от самоуверенности деда и тона его письма: « Вот откуда он про Альку знал? Я сам её ещё не знал тогда, когда письмо писалось. Конечно, она в попадьи не годится. Да и кто из сегодняшних девчонок годится в попадьи? Вообще всё это архаизм смешной. Мало ли что я в детстве с ним везде таскался. Ребенок был глупый. Хорошо, что в школе никто не знал про это. Хрен бы тебе, а не пионерия-комсомолия. Всё, к чёрту это! Музыка – и только музыка!»

Ни о чём другом Ларик никогда не думал, хотя отец ему несмело намекал, что очень неплохо было бы приобрести профессию строителя, например: «Всегда будешь с работой, а значит, всё у тебя будет нормально, как у всех трудящихся нашей великой страны».

Но у музыкантов этой страны, если они были большими, или хотя бы, хорошими музыкантами, тоже было всё в порядке и с работой, и со всем прочим. А Ларик планировал стать большим музыкантом, и пока Ларик ни разу не пожалел о своём выборе.

Перед глазами вдруг возник дед Алипий в своём праздничном облачении, сшитом тогда Марфой к Пасхе из двух свадебных парчовых платьев, купленных по дешевке в комиссионке. Запах дыма от тлеющего ладана, запах свечей и куличей почти реально пронесся мимо лица Ларика. Самодельно катанные свечи, которые он подал Алипию, исполняя обязанности служки на Воскресной Литургии, приятно-мягко шершавили ладони рук Ларика, и он боялся сделать что-нибудь не так.

А вскоре приехали из города несколько человек и предупредили о закрытии храма, пригрозив, что все тут нарушают закон, пуская детей в церковь, поэтому она будет закрыта.

Первый раз (как рассказывала бабушка Марфа) храм закрыли в двадцать четвертом, потом открыли, собрав кое-как по домам казаков иконы, спрятанные старухами. Снова в тридцать девятом закрыли и угнали в лагеря и прадеда Иллариона, и деда Алипия, и его жену Марфу. Старшего сына Алипия, Николая, забрала к себе Пелагея. Младшенького грудного двухмесячного Филиппа мать взяла с собой в ссылку, там он и умер.

Во время войны под молчание верхов, или решение самого Сталина, как поговаривали в обескровленном, измотанном войной народе, стали открываться уцелевшие храмины. И в Берлушах снова открыли храм. Вернули Алипия с женой, и Иллариона тоже вернули. Прибрали и восстановили всё кое-как своими силами. Устранили бардак, устроенный сначала кузней, расположившейся в опустевшем капитальном помещении на отлете у деревни, потом склады. То овощной, то материально-технический склад для расположившейся в двух шагах от храма ремонтной мастерской попеременно устраивали в храме.

А с приходом Хрущева, храм совсем закрыли. Это Ларик хорошо помнил, как плакала бабушка Марфа, и сник дед, ушедший в себя глухо и безнадежно. А старый Илларион сумел вынести храмовую утварь. Уж, как ни сторожили храмовое имущество активисты из ячейки партийной, а не усторожили. И замок на двери не тронут – а в алтаре и нет ничего. Алипия вызывали на допрос, но он говорил, что ничего не знает. Да и зачем ему воровать? Понятно, что на него первого подумают. Но не поверили. И весь двор у них перерыли тогда, и огород разорили. Все грядки потоптали и перекопали. Не ясно разве, что за ночь лук не мог вырасти. И в хлеву всё перерыли. На старого Иллариона и не подумал тогда никто. Уже еле по алтарю ходил, сыну всё помогал службы править.

Он приснился правнуку, когда Ларику исполнилось шестнадцать лет. А самого Иллариона уже года четыре, как в живых не было. Долгую жизнь прожил он, крестя и отпевая людей в этом храме. Он был чуть младше храма на несколько лет, а до него служил в нём отец его, Филипп.

Ларик просто так рассказал деду, что сон видел про утварь. К удивлению внука дед оживился небывало и стал расспрашивать, как да что он запомнил из сна. А что там запоминать? В лесу недалеко от старого развалившегося скита «бегунов», под валуном, с северной стороны и зарыто было всё во сне Ларика. Ввечеру дед с внуком пошли за грибами, прикрыв в корзинке кайло со сломанной рукоятью. Утварь лежала бережно укутанная масляной бумагой так, что дождь стекал, не попадая. Стар, немощен был Илларион, но всё толково сделал.

Грибов они мало наломали, но Алипий ожил с того времени, стал меньше прихрамывать на больную ногу, целыми вечерами просиживал за столом, что-то писал и не велел его тревожить напрасно. Днём занимался хозяйством, траву подкашивал, кур кормил, корову выводил на пастьбу, к тому времени уже разрешили в деревне держать личный крупный рогатый скот, дрова заготавливал и со своими любимицами-пчёлами каждый погожий денёк разговаривал и благоустраивал их сложный пчелиный быт. Николай родителям помогал, сколько мог. У сестры деда, Пелагеи, была небольшая пенсия за мужа, так и выживали. Ни Алипий, ни Марфа не получали ни копейки пенсии, сама церковь нуждалась тогда во всём, чтобы хоть самые простые требы совершать. Да и колхозникам не так давно стали пенсии начислять. Никому дела не было до того, как живут-выживают пережитки прошлого, захребетники, отравляющие народ религиозным опиумом.

Иногда маленький Ларик, спавший на полатях, слышал по ночам, как кто-то приходил к деду, о чём-то говорили, а потом дед уходил и возвращался под утро, уставший, но довольный. Иной раз и наперсточную стопочку «пропускал», налив из старинного зелёного стекла штофчика: «За нового раба Божьего, дай ему, Господи, здоровья и родителям его», – это означало, что дед кого-то подпольно крестил. Также подпольно он и соборовал, причащал и отпевал. Про отпевания знали и в партячейке, шила в мешке не утаишь, но не трогали. И всё-таки кто-то из местных написал донос в город. Приехал уполномоченный, громко поговорил с дедом, поорал в партячейке, да так и уехал. А дед продолжил отпевать. Денег не брал никогда: «Я не в храме это делаю», – сердито говорил он. Но на крыльце в старом сундуке по утрам старики находили милостыню: то кулёк с мукой, то несколько десятков яиц в решете, то сметаны кринку, то масло. Благодарили селяне, как могли своего подпольного попа-батюшку.

Все требы дед Алипий справлял, кроме венчания. Не было желающих венчаться. В те времена и в загсе-то расписывались по пути на работу или с работы. В деревне конечно «гуляли» свадьбы. С бражкой, холодцом и винегретом, с роскошными по тем временам пельменями, если зимой, и с окрошкой, если летом. Но чаще по осени, на Покров. Только вслух про Покров ничего не произносили. Никому это не надо было знать. И храм-то раньше назывался Покровским, в честь Покрова Пресвятой Богородицы.

В пятьдесят девятом году приехали в Берлуши представители всё того же управления по делам религии и привезли с собой в маленьком автобусе отряд деловых суетливых ребят, которые быстренько оцепили храм вокруг, собрав целую толпу любопытных. Трое из приехавших долго копались в самом храме, потом вышли, размотав катушку со шнуром.

Взрыв тряхнул весь холм, на котором стоял храм, вышиб двери и окна из старинных рам, а храм, подпрыгнув, целехоньким на месте остался стоять.

Но разрушения были серьёзные. Рухнул коровник из бута, что несколько лет назад поставили почти вплотную к ограде храма. Потеря для совхоза немалая, но народ, прикрыв рты, ухмылялся, а кто похрабрее и в открытую ржал.

Коровник так и не восстановили. Бетон в моду входил. Бут, из которого был сложен коровник, как-то незаметно растащили по нуждам. У кого сарайчик новый появился, у кого фундамент, а у кого и забор. А что добру пропадать? В народе такие постройки в шутку так и называли потом «храмовыми». Все, кому надо было, натаскали себе темными ночами бута с разрушенного в хлам коровника. В копеечку подрыв храма обошелся совхозу.

«А неча ограду храма коровниками подпирать. Бог-от всё видит», – шипели злорадно старухи, проходя мимо по дороге, и по укоренившейся детской привычке украдкой молились на полуразрушенную колокольню. Так и стояла храмина, как раненый одинокий воин без глаз-окошек, без дверей, защищающих его от снега, пыли и навоза от скота, заходившего туда прятаться от оводов и мух в летний зной.

Нет, однозначно, Ларик в этот раз деду не подчинится. Это маленьким он за ним по пятам ходил и в храме прислуживал охотно. Ребятишки сельские дразнили его «поповичем» или «подсвечником», когда дрались, но дразнились не зло, а даже с завистью. Он при деле был, а они просто в толпе с бабками стояли. Стояли, пока на родителей их не стали доносить, куда надо. Прошел слух, что где-то так вот и лишили родительских прав, закостенелых несознательных убожников.

Ларика, опасаясь доносов, бабушки тоже стали потихоньку со служб выпроваживать. Во всё другое время Ларик с пацанами дружил, таскал им яблоки из дедова сада, сладкую репку и горох, буйно росший вдоль заборчика из тонких жердей и веток, отделяющий чистый уютный дворик от огорода. Вместе с ними рыбачил, таскал морковь с совхозного поля и невиданную тогда кукурузу. Они её варили в котелке на костре и ели сладкие гладкие зерна, вышелушивая их зубами из горячих початков. Потом Ларик искренне каялся деду на ежемесячной исповеди во всех своих пацаньих грехах и с облегчением продолжал грешить дальше.

Всё. То давно закончилось, пришли другие времена. Всё другое. Люди космос осваивают давным-давно, и бога этого нигде не видели.

Ларик встал с кровати и вышел из малухи на воздух, здесь дул ветерок, было прохладнее и свежее. Невольно он бросил взгляд за реку. Храм стоял освещённый полной луной. Крыши издалека были темными, и провалы окон тоже. А стены казались белоснежными в этом неверном свете ночной волшебницы, и весь храм казался весёлым и новым, как раньше в престольные праздники. Ларик вздохнул и пошел спать. Нет, священником он не будет, как бы этого не хотели от него дождаться такие любимые и дорогие люди, с которыми у него связано самое лучшее в детстве. Но детство давно кончилось. И та жизнь кончилась. Впереди у него была совсем другая и обязательно счастливая жизнь.

Утром Ларик пришел к завтраку поздно, сам на себя не похожий. Мрачный и злой. Отвечал отрывисто, раздраженно и, едва проглотив завтрак, схватил инструменты и ушел доделывать начатый вчера забор. Штакетник надо было ставить срочно. Чужие козы с удовольствием набредали на посадки в аккуратных грядках, сделанных старушками. Жердины, кое-как притороченные хозяйками, чтобы перекрыть прорехи, положение не спасали. Бабушка Марфа ироничным взглядом проводила внука, характер его она знала не понаслышке. Весь в деда пошел со своим длинным подбородком и крылатыми ушами. Такой же упрямый и настырный. Если что не по нём – святых из дому выноси.

– Ничего, перебесится. Настя, он случаем вчера к Алипию не заходил ли? – пытливо спросила Марфа подружку Ларика.

– Заходил, когда совсем уже темно было, – ответила девушка, вытирая чистенькой вехоткой крошки со столика.

– И долго был?

– Долго. Час. А может и дольше. Я уснула, пока он там что-то делал. Свет горел долго.

– Ну и ладно. Пусть подумает, – Марфа ещё раз посмотрела на внука с остервенением прибивавшего штакетины к лагам. – Ну, ну, поработай руками, соколик, в голове прояснится.

– У тебя завтра экзамен-то? – спросила бабушка Настю.

– Ага. С десяти часов.

– Ну и ладно. Куда ты думаешь устроиться работать? Ларик говорил, что ты работать дальше думаешь.

– И работать, и учиться. Я на заочное буду сдавать. Пенсия от папы через два года кончится. И маленькая она совсем. Только поесть и за квартиру заплатить хватает. Мне самой надо будет себя содержать.

– А мать?

– Мама замуж вышла, ну не вышла пока, но собирается. Ей для себя пожить хочется, сказала. Папа долго очень болел. Два года лежал. Устала, говорит.

– А… Ну тогда… А что бы тебе у нас не пожить, Настюша? Я к тебе за эти дни так привыкла, как к своей. Тут тебе и комнату можно сделать. Открыть одну их тех вон, сама же видела, – добрые комнаты-то, светлые, в сад выходят. – Марфа кивнула в сторону закрытых за ненадобностью комнат. – На дрова заработаешь. А можно и в школу устроится или в больничный городок. Тогда и дрова можно будет бесплатно получать, им положено, вроде, говорят.

– Спасибо. Но я к городу привыкла. Устроюсь куда-нибудь на завод, где сразу дадут общежитие.

– И-эх, милая ты моя, не дело это по общежитиям в таком возрасте мотаться. Молоденькая ты ещё совсем. Ну, да ладно, как знаешь. а то – подумай. Вместе-то, да в покое – оно куда лучше. И друг другу помочь сможем, стар да млад.

И Ларивоша вон тоже только в город тянется. А чего там лучше-то? Шум, гам, пыль, да выхлопные газы. Как приеду туда, аж, дышать не могу. А вы привычные, видать, или терпите уж, молодые, выносливые. Вам кино да танцы подавай, знамо дело. Так кино и тут бывает. И танцы, чай, каждое воскресенье. Ну, ты подумай. А мы тебе всегда рады будем, – ловко подхватив ведро с процеженным молоком, бабушка пошла в дом, оставив Настю на веранде, где она повторяла последние билеты.

Экзамена она совсем не боялась. Стараясь не подводить отца, Настюша была, как тогда говорили, «круглой» отличницей. При воспоминании о доме сердчишко сжалось: «Ну как мама могла после папы, такого умного, чуткого, доброго человека выйти за такого мерзкого упыря?» – у Насти в голове это не укладывалось. Уже год, как жизнь её превратилась в кромешный ад, а мама не желала видеть ничего. Или так боялась остаться одна?

Настя вздохнула. Работу себе она давно присматривала, часто останавливаясь около газетных стендов у проходной ближайшего к ним завода «Калибр». Общежитие обычно обещали, судя по объявлениям в газетах, через несколько недель, после устройства на работу. Или давали сразу, но там, где были вредные условия работы. Выбор был небольшим. Совсем практически никакого выбора и не было. Придётся идти на вредное производство на самой окраине города в другом незнакомом районе, где она и не была ни разу за всю свою жизнь. Ещё и экзамены надо сдать как-то. Девушка снова вздохнула, мельком взглянула на Ларика, молча прошедшего в дом, потного и злого: «И чего он такой сегодня? Ему-то чего нервничать? И квартира вон какая, хот в футбол играй – три комнаты, пока родители в командировке, и работа чистая и приятная, в красивом месте, с интересными людьми», – Настя опустила глаза в учебник и до обеда, ни на что не отвлекаясь, повторила всё на два раза уже,.

А после обеда Настя взяла тяпку и вместе с бабушкой Пелагеей пошла окучивать картошку. Ларик остервенело приколачивал штакетник уже на другой стороне забора, где они вчера вдвоём с Настей прибивали новые лаги к столбикам.

– Слышь-ко Настюша, а у тебя с Ларионом серьёзно, или как? – вдруг спросила её Пелагея.

– Да нет, что вы. Мы просто соседи, с детства друг друга знаем. Просто эти дни я дома не могла находиться. Вот он и предложил мне здесь у вас … ну, побыть. К экзамену подготовиться нормально. Бабушка, Вы меня извините, что так вот получилось. Я вам заплачу за всё, деньги передам с Лариком…

– Да что ты это, матушка. Я же не к тому, что ты? Это мы тебе за помощь должны остаёмся. Ты подготовилась, я чай? Или отдыхаешь просто?

– Ну да. Подготовилась уже, надо немного отдохнуть, – усиленно и не очень умело окучивая картошку тяпкой, ответила Настюша.

– А давай-ка мы с тобой встреч пойдём, лицом к лицу. Ты с этой стороны, с моей, греби на себя. А я с твоей стороны на себя буду гресть. Так-то быстрей дело пойдёт и крутиться не надо.

– Давайте, – охотно согласилась Настя. Дальше работа пошла гораздо спорее, к вечеру с окучиванием картошки всё было закончено. Ровные, вытянутые в ниточку рядки картошки нарядно зеленели и радовали глаз. Вторая бабушка топила баньку не до пара – просто помыться в теплой воде, да ужин готовила для всех работничков своих. Ларик весь день молчал, а когда закончил латать забор, отнес инструменты на место в сарай дедов, быстро помылся и молча ушел куда-то. Бабушки только взглядом из-под руки провожали его, пока он не скрылся за поворотом.

– И куда это он?

– Не знаю, Марфуша. Знать, в кабинете деда побывал. Не иначе. Надо бы сходить посмотреть, – бабушка Пелагея сняла с головы беленький платочек и обмахивалась им, сидя в тенечке.

–Он вчера был в комнате Вашего брата, – сказала Настя, помогая Марфе накрывать на стол.

– Ночью?

– Мм. Я почти заснула, а может и спала, просто проснулась от шагов.

– И долго был там? – довольно насмешливо спросила бабушка Пелагея.

– Долго. Я уже снова спала, когда уходил, злющий был, а я доносчиком получаюсь, – Настя улыбнулась и внимательно осмотрела стол, всё ли она сделала из порученного.

– Доносчики – это когда из корысти на кого-то наговаривают. А у тебя-то какая корысть, милая? Сочувствуешь нам просто, как я маю. Злющий, говоришь? Это хорошо. Значит, серьёзно ко всему относится. Да как бы и не относился, а всё будет, как Алипушка мой сказал, – бабушка Марфа светло улыбнулась, как будто Алипушка её только что рядом был.

– Ну, давайте-ко помоемся, и Ларион придёт к тому времени, потрапезуем, да и пора нам на молитву вставать.

Но не всё так просто получилось, как бабушка планировала. И помылись они, и «потрапезовали», а Ларик так и не появился. Он пришел уже затемно, весёлый, мокрый весь и пьяный вдрабадан. Степка проводил его до угла, а потом быстренько убежал, увидев три женских силуэта у ворот, застывших, как на карауле.

– Ой, бабули вы мои дорогие, – Ларик, нетвердо стоя на ногах, попытался обнять всех бабушек разом. Настя проворно отскочила, чтобы не оказаться третьей бабулей. – Ну вот. Всех друзей сегодня встретил. Они меня по-прежнему подсвечником зовут. Представляете? Подсвечником! А я не подсвечник давно. Я же музыка-а-ант, бабули, – Ларик с трудом уселся на низенькую лавочку у ворот, чуть не упав с неё при этом, но удержался, опершись рукой о землю.

– Вот… А один раз упал отсюда и колени расшиб…. Помню коленки-то с кашей зелёной из подорожника. Ты помнишь, ба? – поднял внучок своё лицо к бабулям. Они то сливались у него в одно целое, то разбивались на целых три штуки.

– Пойдём-ка, милок, во двор, там мы тебя чайком напоим, горячим, да сладким, ты и отудобеешь маленько. И спать. Ты мокрый-то почто?

– Я мокрый? – Ларик с удивлением оттянул прилипшую к телу голубую китайскую рубашку.

– Ну не я же. Купался что ли? – Марфа попыталась поднять тело внучка, которое было, как на шарнирах и легко склонялось в любую сторону.

– Купался? Ага, купался я. Я же совсем солью изошел с забором этим. Вот видишь, ба, – он опять с трудом сфокусировался на чьём-то платочке, – я обещал, я починил. И всё. И никакого опиума для народа больше. Я дирижер, ба. Понимаешь?

– Да как не понять? Ясно, что дирижёр ты, пойдём, Ларивоша, пойдём, милок.

– А мокрый я, ба, потому, что чуть не утоп, с моста скатился. Степка меня спас. Вот так. А чо меня спасать? Тут в Колге мне везде по грудь. Где мне тут тонуть-то? Вот он дурак, ба! Да, ведь? – Ларик еле двигал ногами, но всё-таки двигал. Минут через двадцать его уложили в кабинете деда, – чтобы был под присмотром, рядом, – напоили горячим сладким чаем, и он уснул, погрозив перед сном лампадке или иконе, никто не понял, кому, только огонек в лампадке встрепенулся и затрещал, как бы смеясь этому детскому озорству. Бабули перекрестились суеверно и вышли, оставив двери везде открытыми, только входную закрыли на ключ в этот раз, чтобы бычок молодой и бодливый не убодался куда спьяну.

Настюшке не спалось. В голове теснились мысли, перебивая друг друга. Мама, отец, державший её за руку и ободряюще улыбавшийся: «Ты у меня обязательно счастливой будешь, малыш. Ты не тревожься. Маму поддержи. Намучилась она со мной», – и улыбнулся. Он так и умер, слегка как бы улыбаясь. Сейчас Настя отчетливо понимала, что он не хотел её пугать, даже в последнюю минуту он думал о ней, превозмогая боль. Когда её не было рядом с ним, из-за двери комнаты слышались иногда глухие стоны, но стоило ей войти, и отец ей улыбался, только лоб был покрыт крупными холодными каплями пота.

– И этот… недочеловек, – сначала она думала, что он её просто не выносит, пока однажды, когда мать была на работе, он не навалился на неё, когда она уже почти спала в кухне на диванчике. Спас её тогда нож, большой кухонный нож, который она машинально схватила со стола. Случайно он оказался там, обычно всё со стола убиралось на ночь. Почувствовав слегка воткнутое лезвие в шею, тот отпрянул, зажав ранку рукой.

– Сучка, да ты….

– Не подходи, убью, – Настя сказала это, не узнав своего голоса, и не помня, как она сумела его так сильно оттолкнуть, что он даже улетел в комнату на пол. С того дня дверь на кухню в отсутствие матери закрывалась на ножку стула, и нож всегда был с ней. Отчим и днём иногда пробовал к ней приставать, зажимая, как бы ненароком, но стал побаиваться, увидев однажды в её руке тонкий маленький скальпель, который легко бы вошел в него далеко вглубь, в этом глаза Насти, так похожие на глаза её отца, военного разведчика, сомнения не оставляли. И порез на шее оставил едва заметный след

На попытку Насти объясниться с матерью, та отреагировала смехом: «Настя, ну что ты выдумываешь? Тебе не стыдно? Я понимаю, что ты ревнуешь меня, обижаешься за отца. Но пойми, это мой последний шанс. Понимаешь? У тебя вся жизнь впереди, а у меня – ничего впереди, кроме него, нет. Он очень хорошо ко мне относится, в каком-то смысле я для него тоже спасение, он же без жилья остался. Всё оставил детям. Этот факт тоже свидетельствует о нём положительно. Ему не везло в жизни. И ты скоро уйдёшь от меня. Не век же тебе в нашей кухне обитать. Надо общежитие искать. Я устала, Настя.»

Завтра предстоит снова увидеть эту рожу, так нагло кривящуюся за спиной матери. Девушка вздохнула и, вспоминая день сегодняшний и все последние дни у бабулек, уснула, сморенная жарой, усталостью и вчерашними волнениями за Ларика.

Они очень обеспокоились, когда он не явился к ужину, чего с ним никогда не бывало, как утверждали бабули, поджидая внучка у ворот и отмахиваясь от туч комаров. Комары искусали Настю всю, легко протыкая свои длинные хоботы-иголки сквозь тонкий трикотаж старой одежонки Ларика. Всё тело чесалось, бабушка Пелагея дала ей бутылёк с растворенной содой и чистенькую тряпицу, чтобы мазалась, если уж сильно зачешется. Всё тело от комаров горело, пришлось обмазаться почти всей. Зуд и вправду успокаивался. Всю ночь ей снился материн сожитель, гоняющийся за ней с пучком крапивы. Это был плохой, внушающий тревогу, сон.

Утром Настюша проснулась вместе с бабулями, солнце только взошло, и в воздухе ещё оставались следы ночной свежести. Комары в прохладе и тени зловеще звенели и кусались, пока женщины накрывали немудреный завтрак. Оладушки с мёдом и молоком, да яйца, сваренные вкрутую. Ларика долго ждать не пришлось. Несмотря на вчерашние приключения, он встал рано, не поняв спросонок, где это он спит. Вышел в одних трусах, молча вылил себе на голову полведра ледяной воды из колодца во дворе, жадно попил и ушел в малуху, где лежали все его вещи, унесенные им туда на время гостевания. Женщины только молча обменялись взглядами.

Настюша впервые ощутила явственно, как жизнь в этом доме наполняется и живёт заботами женщин о мужчине. Это было стержнем существования этой семьи – мужчина, который делал самую тяжелую и необходимую работу и женщины, выстраивающие весь ритм хлопотливой жизни дома под него – мужчину.

У неё дома сейчас происходило, наверное, то же самое. Мать выстраивала ритм жизни под своего сожителя. А под папу ритм никогда не выстраивался. Он сам его выстраивал под своих любимых женщин, и выстоял тогда очередь, которую он из окна увидел, чтобы купить Настюшке персиков, которые она так любила. Через два дня слёг окончательно, врачи сказали, что он жестко нарушил режим покоя.

И никогда больше Настя не ела персики. Они ей в горло не лезли.

Ларик вышел из малухи, надев трикотажный тренировочный костюм: «Ба, где мои брюки? Мне сегодня на завод идти в отдел кадров», – не глядя на старушек спросил он, неся в баню большую охапку дров.

– А вон они висят. Не высохли, поди, ещё. Я их тебе заверну в мешочек, чтобы не запылились по дороге, – махнула рукой бабушка Марфа на веревку, натянутую около куста сирени у бани.

– Не, я их сразу надену. Они из лавсана, по дороге высохнут и не жарко будет. Пыль стряхну. Настя, ты готова? Пораньше поедем.

– Да. Я готова, сложила всё уже, – послушно ответила Настюша, едва сдерживая вздох печальки, охватившей её вдруг. Вот и уезжает она навсегда из гостеприимного домика от двух замечательных старушек-волшебниц, рядом с которыми так спокойно и надежно.

–Ты давай-ка, Финист, позавтракай, – бабушка Пелагея налила ему парного молочка.

– Вы что, смерти моей хотите, что ли?! Я не смогу. Я с собой возьму, банку молока налейте и ладно. Вечером поем. Сейчас только чаю. Сладкого крепкого. Один стакан, – деловито добавил Ларик, таща очередную охапку дров, как заведенный.

– Прокиснет оно по дороге. Не довезёшь.

– Ничо, я и простоквашу люблю. Не знаю, когда теперь и выберусь сюда, дров натаскаю на подольше, – проговорил Ларик, как бы заранее предупреждая могущие возникнуть вопросы.

– Так скоро ты приедешь, – без всяких обиняков утвердительно произнесла бабушка Марфа, – через недельку-другую, я чай. А молока-то не жалко. И то правда – простокишечка-то полезная. Нальём.

– Вот-вот, налейте. А насчет «через недельку», это вы зря горячитесь. Я уже работать буду к тому времени. И так три недели прохлаждаюсь. Весь срок почти вышел. Устраиваться край надо, – Ларик, натаскав дров, весь потный и взмыленно-помятый присел, залпом выпил чашку крепкого чаю, пахнувшего травами и, хлопнув себя по коленям встал: «Ну, всё, дорогие мои. Не скоро мы увидимся. Если что надо будет, из правления позвоните. Я договорился вчера с секретаршей, соединят. Или Степке скажете. Он часто в город в институт ездит. Заскочит».

– Ты о нас не переживай. Сам там устраивайся. Мы позвоним, спросим, как и что там у вас. Элечке привет передавай. Она с ребятишками собиралась на недельку приехать. Передай, что ждём мы их.

– Передам, – Ларик по очереди обнял своих бабушек и пошел к «Яве», укрепить холщевую сумку с банкой молока на багажнике. Проверил бензин в бачке, попинал колёса неизвестно зачем.– Если тут кто спрашивать меня будет, скажите, что не знаете, когда приедет. Ты готовься, – обратился он к Насте, – я сейчас переоденусь и поедем.

Ехали они быстро, солнце светил сбоку, не в глаза, как в тот раз. Машин в этот час на этой неустроенной пыльной грунтовой дороге совсем не было, ехали быстро. От волос Ларика пахло свежей водой и от рубашки его, пузырем вздувающейся пред Настей, – тоже. Ларик так дернулся с места, выезжая из двора, что Настя резко качнулась и даже ухватилась за него, чтобы не упасть. Она не успела помахать бабушкам на прощание. Представила себе, как они дружно ахнули, возмутившись его выходке.

Глава 4. Неожиданные обстоятельства

Доехали очень быстро. Ларик, высадив Настю у подъезда, поручил свой мотоцикл мальчишкам, ранней стайкой собравшимся в тени дворовых кустов пыльной сирени. Ларик невольно вспомнил свежую листву на деревьях в селе и взлетел на свой четвертый этаж. Надо было пораньше сегодня в отдел кадров попасть. Документы уже должны были прийти. В положительном ответе Ларик не сомневался ничуть . Но вот брюки… Кажется вся пыль Берлушовского «тракта» засела в них, и плотно въелась во влажную ткань. Просто почистить не удалось. Надо было тщательно высушить штаны и прогладить с тряпкой, смоченной в растворе стирального порошка. Это он помнил ещё со школы, как можно быстро освежить цвет. Элька его тогда научила, а с мылом и стрелки лучше держались. Вывесив брюки для просушки на балкон, Ларик взялся за телефон, обещал же Эльке позвонить. Да и просто поболтать захотелось. Отвязаться от неприятных размышлений, по поводу дедова письма. Элька, как никто его поймет. Ларик всей шкурой своей ощущал, их родство душ с сестренкой.

– Привет, Эль. Как дела?

–Ты приехал уже? Дела нормально. Воюю. Хорошо, что иногда они отвлекаются друг на друга, а то бы ничего не успевала.

– От бабулек тебе привет. Ждут они вас.

– Да, я знаю. Коля страшно занят. Везти нас некогда, но планирует. Это же целый день уйдёт по такой дороге.

– Да нет. Дорога нормальная сейчас, прошлись грейдером. Я же сегодня оттуда. Пыльно только. Штаны сушу. Сейчас поглажу и пойду на завод.

–Тебе сколько ещё можно не работать?

– Полторы недели. Думаю, успею.

– В этом году точно поступать никуда не будешь?

– Неа. Дай отдохнуть-то немного. А то сразу и работа, и учеба, и Алька приедет. Не, лопну.

– А что это у тебя голос грустный?

– Да так. С бабушками почти поссорился.

– Из-за чего это ты с бабушками-то вдруг поссорился?

– Да они, как из ума выжили. Представляешь, они мечтают, чтобы я попом, как дед, стал. И храм восстановил. Прикинь? Кому это нужно вообще, кроме таких же древних бабулек? Я им чо, пастух?

– А ты знаешь новость, которая тебя непосредственно касается?

– Новость? Меня? Это какая же такая новость?

–Это не телефонный разговор. Приедешь, поговорим. Твоей работы может коснуться. Да даже точно коснется. Приезжай побыстрее, и лучше, если прямо сейчас.

Ларик поехал к сестре, как был: в трикушках и в майке. По дороге он прикидывал, какая это новость может «так» его коснуться. Но ничего не мог придумать. Поцеловав сестренку и посадив на руки племянников, которым привез кулечек ирисок, он вперился взглядом в сестру.

– Ты о чем, Эль? Какая новость?

– Простая. Папа решил восстановить свою фамилию. Дедушкину. Арсеничев. Подал заявление. Бабушки это знают. Они тебе не говорили ничего?

– Не-а. Ничего. И что теперь будет?

– Ничего особенного, кроме строки в автобиографии. Мало того, что он был в оккупации какое-то время, он теперь ещё и сыном священника станет. А ты внуком священника. А я – внучкой. Ты говорил, что ты заполнял подробную анкету?

– Да. Заполнял. Аж четыре страницы мелким шрифтом.

– Теперь будешь переделывать. И не факт, что возьмут. Понимаешь?

– Да ладно. Брось. Я-то причем?

– А это никого не интересует, что ты ни при чём. Кстати, ты же в храме прислуживал дедушке?

– Ну. Так я же маленький ещё был?

– Смешной ты, Ларька. Есть факт. Есть свидетели. Тебе мало?

– И что? Теперь я на всю жизнь прокаженный? – Ларик не находил слов от возмущения. – Я же и пионером был, и комсомольцем.

– Если бы тогда кто-нибудь удосужился проверить твоё времяпрепровождение на каникулах у деда, – не был бы ты ни пионером, ни комсомольцем. Понятно? И в армии ты бы не на крейсере военном служил, а в стройбате. Вот так. Это мне Коля сказал. Его в отдел кадров и в партком уже вызывали. Я, конечно, не знаю, какое это отношение имеет к Коле, но он мне только печально улыбнулся. Идет новая компания против «опиума для народа.» Понимаешь? Мы попали под раздачу. Просто тупо попали и всё. Машина крутит, механически всё пережевывая, ей всё равно. Это машина. Но ты сходи, конечно. Тебе на сегодня назначили?

– Да. Через три часа надо быть там. У меня брюки сохнут. Вчера в речку свалился одетым.

– Как это? Свалился?

– Да так. Случайно с ребятами встретился, ну и выпили за встречу. Вот и свалился. Случайно.

– Возьми Колины штаны. У него от выходного костюма брюки вторые есть.

– Давай. Чо-то ты меня озадачила, Элька.

– На, возьми, – Эля подала брату брюки мужа. Но, как и следовало ожидать, они были ему слишком коротки.

– Ладно, если что, буду девчонок шокировать своей форменкой. Головы отворачивают, когда видят. Чувствую себя, как на сцене.

– Давай. Чувствуй. Позвони мне, пожалуйста, а лучше приедь ещё.

– Ладно. Но, по-моему, ты нагнетаешь, – Ларик чмокнул сестру в щёку и умчался.

О бельевых прищепках в принципе Ларик знал, и о ветре тоже подозревал, но то, что его штаны сдует с балкона в неизвестном направлении, для него было полной неожиданностью. Полчаса ушло на поиски злополучных брюк, их сдуло к самому фундаменту дома и прямо под водосточную трубу. И то, что в этой трубе была какая-то вода в такую сушь, тоже было полной неожиданностью. Про росу он тоже забыл. Накапало немного. Только на одну половину штанов.

Утюг разогревался медленно. Это был подарок родителям на свадьбу – шикарный по тем временам электрический утюг на пружинной проволочной подставке. Ему было «в обед сто лет», но его не меняли, как неломающуюся реликвию с несомненным знаком качества, хотя никто тогда этих знаков не ставил. Это сейчас такой знак начали шлепать везде, куда ни плюнь, везде стоял этот пятиугольничек.

Ларик поставил утюг на мокрую штанину, утюг разогревался как черепаха, даже пар не поднимался от ткани. Переставлять его толку не было. Надо было ждать, пока он нагреется. Ларик вышел на балкон собраться с мыслями.

Визг Настёны, донесшийся до него из её квартиры, вышиб все мысли разом из головы Ларика. Он не помнил, как вылетел на улицу, как взлетел на третий этаж соседнего подъезда и нажал кнопку старенького звонка, прижавшись ухом, на звонок никто не открывал, а в квартире снова раздался крик девчонки. Жаль, что на ногах у него были только кеды, но и в них он со второго удара хорошо поставленной ноги морского пехотинца вышиб замок и ворвался в квартиру. Отчим прижал её на кровати за горло, а второй рукой торопливо расстегивал штаны.

Ларик его не ударил, он просто отшвырнул его в сторону и схватил Настю, почти задохнувшуюся и уже не оказывающую сопротивления.

– Эй, Настюха, ты в порядке? – у Ларика тряслись руки, он приподнял её, но девчонка обмякла и была почти без сознания. – Настюшка, не бойся. Я тут. С тобой. Всё нормально, он положил девушку на кровать, толкнул ногой пытавшегося подняться толстого с красно-синим лицом мужика, жестко ударив его об стену, и пошел за водой. Сбрызнул лицо и шею Насти, покрывшуюся багровыми пятнами.

– Ну, как ты? – улыбнулся Ларик Настюхе, приоткрывшей, наконец, пустые мутные глаза. – Давай, собирайся. Ко мне пойдём, я тебя с этим уродом не оставлю. У тебя экзамен-то когда? – поправляя на ней разодранное платье, спросил он спокойно, как будто бы ничего и не произошло в этой комнате.

– В два часа начнется. Перенесли почему-то, – хрипло и тихо ответила Настя.

– Вот и хорошо. Где тут твои вещички, сумка? Давай собирай всё и пойдем. Лежи, сука ё*ная, – выругался Ларик, ещё раз толкнув ногой валяющееся тело толстого борова, цепляющегося за спинку кровати.

– У меня сумки нет. Я так пойду.

– В разорванном платье? Другое есть?

– Есть… я сейчас, – Настя медленно оглядывалась вокруг. – Я в простыню всё заверну.

– Вот. Давай, а я тут с этим говном пока поговорю.

Настя ушла в ванную комнату, потом прошла на кухню, собирая свои вещи, попадающиеся под руку. Она явно плохо соображала. Ларик, поддав для обездвижения кулаком в красную пьяную рожу насильника, подошел к шкафу, открыл дверцы.

– Где тут твоё лежит?

– Вот, на полке, – Настя начала приходить в себя и вдруг с бешено колотившимся сердцем стала лихорадочно сгребать всё в кучу, на простынку, принесенную из кухни с диванчика. До неё, видимо, дошло, из какой передряги вытащил её Ларик.

Ларик расположил её в бывшей комнате Эльки. Времени было совсем в обрез. О брюках речь уже не шла.

Утюг всё-таки раскалился. И сильно.

Дыра в форме утюга была сквозная, на обеих частях брюк, и на левой, и на правой, и на гладильной доске тоже была подпалина до самой доски. В комнате невыносимо пахло гарью. Открыв настежь все окна и балкон Ларик попытался рассмешить Настюху, посмотрев на неё сквозь отверстие в штанах, но закашлялся от запаха и увидел только печальные глаза девчонки: чему тут смеяться, когда штаны пропали?

Насте нужно было прийти в себя и привести себя в порядок. Для начала Ларик загнал её в ванну, под прохладный душ. Горячей воды летом не давали, но, нагретая в водохранилище вода даже в трубах не остужалась. Из кранов шла вода комнатной температуры, пахнувшая хлоркой, как всегда. А потом Ларик надавал Насте кучу поручений по хозяйству часа на два, чтобы отвлечь её от одиночества и мыслей.

Ларик уже со спокойной безнадежностью достал свою форменку, надел бескозырку с надписью «Неугомонный», хотя и берет тоже хорошо бы смотрелся, но бескозырка больше подходила к гюйсу, и вышел, заперев дверь снаружи.

Выйдя из квартиры, он приложил ухо к двери. Было тихо.

Моряк на мотоцикле только в Крыму смотрится логично, но Ларику было не до соответствия месту. Четко стояла одна задача: быстрее решить свои дела и как можно быстрее вернуться домой. Он побаивался за Настюшку, хотя, вроде, она всё понимала и разумно отвечала на его вопросы и выполняла его указания. Но стресс-то у девчонки однозначно был. Это не сегодня и не завтра выветрится. Милицию он решил не вызывать. Настя просто позвонила матери и попросила сегодня не задерживаться, ничего не объясняя. Это уж дело матери Настиной и самой Насти, заявить на мерзавца. Он будет свидетелем. Разумеется. Будет. Обязательно.

– А решения по моему заявлению нет? – спросил Ларик у секретарши, толстой медлительной тетки, в круглых очках сильно увеличивающих глаза, делая их очень выпуклыми.

– Почему нет-то? Есть. Поэтому вас и примут лично. Подождите, молодой человек и не мешайте работать. Вам всё скажут, и чем так от вас пахнет? Вы были на пожаре? – сердце Ларика дрогнуло от нехорошего предчувствия.

Личное дело Ларика с подробной анкетой завернули с отметкой «отказать».

– Вы можете попытаться устроиться куда-нибудь в другое место, где нет таких жестких требований…

–Требований к чему? – не выдержал Ларик.

– К чему-у-у? – начальник отдела кадров посмотрел на него, высоко подняв брови в недоумении,– да к благонадежности твоей. Это главное на нашем предприятии. Это тебе не кораблик, – начальник с усмешкой посмотрел на бескозырку.

«Знал бы ты хоть что-то о военных кораблях! Придурок!» – но вслух Ларик ничего не сказал, просто встал и, оглядев этого тщедушного седого мужичонку с ног до головы, вышел.

– Мало вас таких сгноили по лагерям, выбл*дки, – просипел начальник и, подбежав к окну, проводил взглядом Ларика, закусившего ленточки бескозырки и стремительно удаляющегося на своей «Яве» прочь.

Настя, освеженная душем, сидела в кухне. Она согрела чайник, достала из маленького холодильничка «Саратов», который отец Ларика где-то достал по знакомству, плавленые сырки, банку сгущенного молока и коричневую жестяную банку с растворимым кофе «Касики», на боку которой индеец с пером в волосах являл дружественный профиль угнетенного народа Северной и Южной Америк. Этот дефицит отец привез из Ленинграда, из командировки.

– Не замерзла под душем-то? – спросил Ларик, увидев влажные волосы на спине Насти, раскинутые для просушки

– Нет. Я привыкла, и жарко очень. Даже хорошо так, – Настя, мельком взглянув на него, опустила голову. – Ларик, ты прости, что так получилось опять. Навязалась я на твою голову.

– Это мы ещё посмотрим, кто кому навязался. Мать во сколько домой приходит?

– Когда как. Обычно в шесть вечера с дневной. А с дежурства утром.

– Сегодня во сколько придёт? – Ларик серьёзно смотрел на девчонку.

– Не знаю, обещала в шесть.

– Ну и лады. Тебе до экзамена ещё… – Ларик выглянул в гостиную – три часа. Давай повторяй пока, время не теряй. А сейчас кипяток наливай, у нас целый пир будет. Где-то ещё мороженое валяется тут, – Ларик открыл холодильник и вытащил две эскимошки на палочке. – Любишь? – протянул он один брикетик девочке.

– Люблю. Мы с папой всегда покупали, если попадалось. Я с изюмом люблю очень, – разглядывая обертку из фольги, печально вспомнила Настя.

– И я люблю. Но эти без изюма. Тоже ничего. Сейчас я тебя буду учить кофе с мороженым пить. Пробовала?

– Нет. Я и кофе растворимый всего один раз в гостях пробовала. Вкусно, – Настя смущенно улыбалась слабой вымученной улыбкой.

– Вот и давай. Накрывай на стол, чтобы все чин-чинарём было. Бутербродики там сообрази. А где колбаса? Была, вроде.

– Да. Есть. Я думала тебе на обед оставить. Больше же нет ничего?

– А мы на обед с тобой в одно место в гости пойдём, но это уж после экзамена. Ты сможешь его быстро сдать, одной из первых? Или слабо? – Ларик помнил, как его городская интеллигентная бабушка Лира говорила: «Чтобы человек почувствовал себя в гостях свободно и не смущался, нужно его привлечь к полезным и простым делам, чтобы голова у него работала в нужном направлении, отвлекаясь и от смущения, и всего ненужного», – вот этим Ларик интуитивно и занимался: привлекал, отвлекал и поручал.

– Смогу. Я всегда одной из первых сдаю. Не люблю растягивать. Это, как у зубного, всё равно придется лечить. Чего тянуть? – Настя улыбнулась, а Ларик с уважением посмотрел на неё: «А я тяну до последнего. Боюсь. Как услышу звук бормашинки – всё, капец, пропал мужчина в расцвете сил!» – они дружно рассмеялись, представив дрожащего Ларика. Настюша почти бодро встала и начала накрывать на стол «чин-чинарём», как у бабушек.

Следы от пальцев на шее у Настюхи багровели: «Не дай Бог и синяки ещё останутся», – тревожно подумал Ларик, открывая шифоньер в спальне родителей, на перекладине дверцы висел материн газовый платочек, прозрачный изящный и голубой, прям в цвет Настюхиному ситцевому платьишку.

Форменку свою он аккуратно сложил и убрал на полку, засунув бескозырку в старую наволочку. Натянув трико и рубашку, достал коробочку с деньгами, сунул сиреневую «двадцатьпятку» в нагрудный карман. Много денег ему не оставляли: «если что – у Эли возьмёшь, и всё будет под контролем», – Ларик усмехнулся наивности родителей, да если надо, он за одну ночь двадцать заработает на разгрузке арбузов, например, или дынь. И ещё с собой вкусноты прихватит.

Ларика всегда удивляло: и куда эти фрукты-ягоды деваются? Редко где продают, но то там, то сям люди тащат и дыни, и арбузы. А очередей почти нигде не видно. Очереди сразу выстраивались, когда что-нибудь вкусненькое появлялось, например, болгарские помидорки. «И кто их так тщательно укладывал в эту синюю бумажку? Каждую помидорку в отдельности?» – этих ящиков с помидорами Ларик за свою недолгую грузчицкую жизнь тоже перетаскал немало. Их бы и так раскупили, и без упаковки такой. Они были все одинакового размера, сладковатыми на вкус и плотная кожица звонко лопалась, когда помидорку надкусывали. Ларик сглотнул слюну от воспоминаний. До помидоров ещё надо было дожить.

– На, Насть, надень. К платью подходит, и ссадин не видно будет, – Ларик подал Насте платок. Девушка взяла косыночку, даже не взглянув на Ларика. Шея болела.

– Ну, и что ты тут наприготовляла? Во, нормально. Теперь берём ложку мороженого и опускаем в горячий кофе. И сразу пьём понемногу. Вот так, – Ларик, показывая, втянул слишком сильно и обжегся, смешно выплюнув всё обратно.

– Фу ты, горячий гад какой! Я думал, что похолодней будет. Не рассчитал.

– А ты часто так кофе пьёшь? – с улыбкой, сипя, как простуженная, спросила Настя, пытаясь, как могла, поддержать настрой разговора, как-будто и не было ничего…

– Так? Так первый раз, но много раз слышал. Ничо особенного. Холодный кусочек, вернее лужица среди кипятка. Да ерунда это всё. Давай пей, как хочешь, и съешь, хоть кусочек чего-нить, главное. Не боишься экзамена-то?

– Экзамена? Да нет. Я хорошо подготовилась. Только из головы всё вылетело, – Настя опять опустила виновато голову.

– Слышь, Настёна, а я фокус один знаю. Если попросить другого человека назвать тебе цифру или открыть страницу учебника наугад, то он тебе точно назовёт или номер билета твоего, или тему. Хочешь попробовать?

– Хочу, – просипела Настя. – А кого попросить надо?

– Ну, кого? Ну, меня попроси. Я же тоже «другой». Не сдаю же? Ну, давай проси,… – Ларик, сложив руки на груди, сделал серьёзный вид и важно насупился.

– Ларик, слушай, а как у тебя полное имя?

– Илларион Николаевич. Давай, проси!

– Илларион Николаевич, откройте, пожалуйста, вот эту книгу на какой-нибудь странице?

– Хорошо, давайте, – Ларик на полном серьёзе закрыл глаза и протянул руку, к учебнику, потом крепко схватив корешок, резко открыл книгу.

– «Мой город!» – улыбнулась Настя, – Я наизусть помню этот текст и вопросы к этому билету тоже.

– Вы знаете, девушка, – это усыпляющая простота. Мне, кажется, вы совсем нечетко знаете ответ на одиннадцатый вопрос, – Ларик «лепил горбатого», чтобы только отвлечь её, сбить с той трагической печали, что застыла в её глазах.

– На одиннадцатый билет? Или на одиннадцатый вопрос по тексту? – Настя невольно увлеклась игрой.

– И то, и то повторите на всякий случай. И если я окажусь прав, вы выполните одну мою просьбу.

– Какую?

– А это мы узнаем после экзамена. То есть, это вы узнаете, я-то сам знаю. Короче, у тебя час всего. Давай, чеши мозги по-быстрому. Я в магазин слетаю. Сжег штаны-то. Совсем не ношенные, от костюма выпускного. А в форменке не везде пойдёшь. В общем так, ты за хозяйку остаёшься, на телефон не отвечай. Окна не закрывай, пусть продувает гарь эту. К двери не подходи. Вопросы есть? Вопросов нет. Я – одна нога там, другая – уже здесь, – Ларик снова закрыл её на ключ снаружи, прислушался прижав ухо к двери. За дверью было тихо.

Вовремя Ларик вышел за штанами. В магазинчике на углу выбросили в продажу «техасы», некоторые шутники их ещё называли «чухасы». Так назывались штаны из толстой жесткой бязи. Все карманы были укреплены по углам блестящими заклепками, все швы отстрочены грубой и рельефной строчкой. В американских боевиках такие показывали. И почти такими же, только синего цвета фарцевали в Одессе на Привозе ребята, те, кто приходил из загранки. Но стоили они гораздо дороже, чем весь его выходной костюм. Он, увидев такие, тогда лишь присвистнул: «Это кто же такие покупает-то?»

Эти же, попавшиеся ему на пути поисков подходящих штанов, собрали толпу зевак. Они, эти случайно выкинутые в свободную продажу штаны, были прекрасны. Но были они яркого оранжевого цвета. Потому их и выкинули, наверное, как «неликвид», в свободную продажу.

Толпа собралась, видимо, чтобы первыми увидеть смельчака, который такие штаны не побоится купить. И их терпение было вознаграждено. Этот парень не побоялся. Мало того, что не побоялся, он купил их даже две штуки, утверждаясь в своём намерении носить только их. А ещё этот выпендрёжник купил себе – на оставшиеся одиннадцать рублей – «штормовку» светло-серого, тоже пижонистого диковатого цвета. Обычные, привычные для нормальных людей «штормовки» были тогда цвета защитного, как в обычном кино.

–Эй, пацан, ты бы ещё розовые трусы купил в придачу, – крикнул кто-то из толпы. Но Ларик на дураков и сроду внимания не обращал.

– Так он клоуном устроился, я видел, – подхватил шутку другой мужик.

– Точно, он и ботинки с носами кувырдесятого размера купил. Я тоже видел, – зашелся смехом третий зевака.

– А это ты видел, – перед носом задиры образовался кулак, он у Ларика был очень большой и увесистый. – Закрой пасть и займись делом, болтун, – Ларик не торопясь взгромоздился на «Яву» и, сделав плавный поворот, отъехал, оставив толпу в недоумении: неужели этот придурок действительно натянет на себя эти штаны?

Ларик сам себе не поверил, эти штаны, за которые «там» брали сотню, а то и две, здесь стоили всего семь рублей! Правда, те «там» были темно-синими, и бывали они только на Привозе, и уж оттуда добирались до редких счастливчиков, но уже за «двести рябчиков». Ну и что, что эти оранжевые?!

Настя не успела дойти до конца темы, а Ларик уже вернулся, довольный и даже, можно сказать, счастливый. Он молча прошел в свою комнату и переоделся.

– Шик! – серая рубашечка с коротким рукавом и серая ветровка, если, наконец, придёт прохлада, решали все вопросы его очень даже стильного гардеробчика. – Вот бы Алька обрадовалась! – писем от Альки не было уже две недели. – Надо написать. Может, случилось что? Вот сегодня утрясу вопрос с Настей и напишу, – решил Ларик, надевая «рубашку на каждый день» брусничного цвета и с карманами, что было очень удобно. А Настю он решил до вечера одну не оставлять, там мать её придёт, пусть и решают, как им быть с этим ублюдком.

– Ну, как я выгляжу? – Ларик прошелся, как по подиуму, перед Настеной. Она выпучила глаза и вдруг хрипло расхохоталась. Чего, чего, а такой реакции Ларик не ожидал.

–Ты чо ржешь, как ненормальная? Это модно сейчас там, на западе. Там все так ходят, – но Настя не унималась. Тогда Ларик насупился: «Деревня ты необразованная. Давай собирайся, в школу пора», – но про себя Ларик возликовал: «Настена вроде в порядке пока, а про голос скажет, что простыла, и всё тут».

После экзамена он её ждал на другой стороне улицы, в тени густых лиственничных посадок. Эти деревья он с классом сажал, ещё когда был в первом классе. Седьмая лиственница была его. Он её нес из питомника, он сам для неё яму копал, сам кол вбивал, сам привязывал и поливал водой из придорожной канавы. Теперь она была метров семи в высоту.

Настя вышла из школы быстро, оглянулась и остановилась в растерянности. Она не увидела Ларика за деревьями. Он подкатил на мотоцикле с выключенным двигателем, здесь ехать было под горку, и сам поймал себя на мысли, что ведет себя, как мальчишка. Настя отпрыгнула от неожиданности, но тут же улыбнулась, увидев своего оранжево-красно-бордового мотоциклетного друга.

– Ну? Как?

–Нормально. Пятерка. Да! Ты представляешь, Ларик, действительно был одиннадцатый билет! Но я и другие все знаю, – как бы оправдываясь сказала она, всё ещё сипя. – Ты знаешь, мне директор сказала, что у меня будет медаль. Только у меня есть одна четверка. Не знаю, будет ли ещё медаль-то?

– А по какому у тебя четверка?

– По рисованию.

– Ну! Это серьёзно. Могут и не дать. Как пить дать – не дадут. Может… взятку предложить? – тихо проговорил Ларик. Настя вытаращилась на него и смотрела, пока он не прыснул, не выдержав её наивной и возмущенной им серьёзности.

– Фу ты! Ларик, ты вообще уже…

– Неужели поверила?

– Нет, но…

– Поверила, значит, в мою испорченность. А я тебе сюрприз приготовил, ты обещала выполнить мою просьбу, если я правильно номер билета угадаю. А я угадал.

– Какую просьбу?

– Так это,… поехали на чертовом колесе, что ли, покатаемся. На карусели. Ещё куда-нибудь сходим, там раньше комната смеха была… последний же экзамен сдала? – Ларик смотрел, как Настя мрачнеет и грустнеет.

– Ты мне об этом сюрпризе сказать хотел дома у тебя?

– Да нет вообще-то. Но и об этом же можно подумать?

– А о чём ты хотел сказать?

– Да я хотел тебя покатать просто, куда захочешь, туда и поедем.

– Точно? Ты не врешь? – глаза девочки засветились какой-то надеждой.

– Точно. Хочешь куда-то?

– Да. Только это место, – Настя потупилась, как бы не решаясь сказать.

– Да говори. У нас ещё два часа до званого обеда.

– Я на кладбище к папе хочу съездить. Я уже год там не была. И мама на родительский день не была у него. Могилку надо прибрать. Там и веник у нас есть. То есть был… наверное. И грабельцы детские мои… маленькие, – неуверенно добавила она, глядя на то, как изменилось лицо Ларика. Что-что, а на кладбище сегодня он никак не планировал ехать. Но слово не воробей. И Настька, как в воду опущенная, стоит.

– Так поехали. Ты там ориентируешься? – он ободряюще взглянул на девчонку.

– Да, квартал третий, вторая дорожка. Там памятник приметный есть такой. Я всегда находила.

–Ну, лады. Кладбище, так кладбище.

Большие, давным-давно посаженые тополя были бы настоящим лесом, если бы не их строгие ряды, заваленные их же сучьями, легко ломающихся от порывов ветра, самых распространенных и быстрорастущих дешевых деревьев. Железная пирамидка, покрашенная голубой краской, с красной звездой на вершинке – вот и всё, что осталось от Петра Алексеевича, командира разведроты, отчаянного красавца, смельчака и весельчака, пока осколок не попал ему в глаз и не застрял там, в черепной коробке, мучительно царапая и разрушая мозг. И сейчас его любимая дочка, старательно обтирала пирамидку от пыли, от стручков тополиного пуха, застрявшего в лучах красной звездочки, подметала облезшим старым веником площадку внутри оградки и о чем-то шепталась с отцом. Ларик отошёл подальше, чтобы не смущать её, и только видел, как шевелятся её губы, то улыбаются, то кривятся в попытке сдержать слёзы. Он отвернулся.

Этого никто не должен видеть – это святые минуты.

– Ларик, я всё закончила, можно ехать. Хорошо, что мусору немного. Кто-то и дорожку промел около папы, – Настя понесла случайно подобранный большой бумажный мешок с собранными ветками к ближайшей свалке, которые тут нагребали после каждого родительского дня. – Мне бы только руки сполоснуть. Где тут вода есть, интересно?

– Нет тут воды нигде. В сторожке спросим, может у сторожа есть. Пьёт же он что-нибудь? И руки моет тоже.

Сторож, пожилой дядька с внимательными глазами, казалось заглядывающими к тебе прямо в душу, показал Насте, где висит летний уличный рукомойник за домиком.

– Слышь, парень? Ты её не обижай. Она у тебя, чо-то, как без кожи. У меня, аж, сердце зашлось, как на неё посмотрел. А я таких за километр чую. Чо с ней это такое?

– К отцу привозил. Хороший он мужик был. Разведчик. Нам, пацанам в школе часто про войну рассказывал. А у неё мать в дом привела кабана вонючего. Вот сейчас и надо мне её куда-то пристроить, – Ларик поделился с этим стариком своей заботой, как иногда делятся со случайным попутчиком в поезде самыми насущными проблемами.

– Твоя, что ли?

– Да нет. Просто с детства знакомы. Она же маленькая совсем. У меня другая. Приедет скоро, – Ларик улыбнулся, представив Альку, всегда такую неунывающую и неожиданную.

– Ну, ты этой горя не добавь. Человек он, знаешь, не железный. Терпит, терпит, а потом вот такая капелюшечка упадет – и всё. Как раз и хватит, чтобы убить нахрен, – сторож показал на кончике пальца, какая капелюшечка иногда убить может, потом отвернулся, и Ларику показалось, что голос у него дрогнул.

– Ладно, езжайте. Аккуратно, гляди, – не оборачиваясь и сгорбившись, мужик вошел в сторожку и прикрыл за собой дверь. Ларик ощутимо почувствовал, до холодного ветерка на затылке, что только что тут пронеслось воспоминание о большой беде.

У каждой могилы своя история беды.

До города доехали за полчаса. Дорога была неплохой, ехали в основном по полевой, заросшей травой дороге, идущей параллельно основной. На ней и ровнее, не так трясет, и не так пыльно, как на большой, посыпанной дресвой и выровненной грейдером.

Эля ждала Ларика с приятелем. Он по телефону сообщил, что приедет не один и просил не сильно удивляться. Эля очень удивилась и сразу послала его за квасом к бочке, стоявшей на пятачке около магазина, всучив ему в руки алюминиевый бидон с крышкой.

Очередь шла быстро, кто-то пил стаканчик, кто пивную кружку, квас шел нарасхват, рядом стояла уже следующая привезенная бочка. И каждый спрашивал у отходящего: «Ну, хороший, или подкисший?» – квас был хорошим, свежим, без переброда. Когда он вернулся, выпив большую кружку сладковато-кислого щиплющего за язык кваса, Эля с Настей уже заканчивали крошить овощи на окрошку. Ничто другое в такую жару просто не лезло в горло.

Поели, и Настя, чтобы не мешать брату и сестре, и хоть как-то отблагодарить их, вызвалась мыть посуду, тут уж какой труд – под проточной-то водой. Это не то, что у бабулек было: налей – вылей, налей – вылей. И так, – пока не заблестит всё.

Впрочем, Насте у бабулечек нравилось всё, даже их старенький, мятый и не до конца выправленный алюминиевый тазик, для мытья посуды отчаянно и наивно блестевший, как бы извиняясь за свою помятость и неказистость. Сейчас, их домик вспоминался ей, как пряничный чистенький игрушечный домик, пахнувший подошедшим на оладушки тестом, мёдом и парным молоком. И тулупом на полатях. Тулуп пах чем-то основательным, теплым, надежным.

– Настюшка, нам с Лариком поговорить тут надо на семейные темы, ты с мальчишками не сходишь погулять во двор? – Эля сложила руки лодочкой в просьбе.

– Да, конечно, схожу. А им где можно играть?– всё так же хрипя спросила Настя.

– Да везде, но ты следи, чтобы они рядом были всё время, а то, если разбегутся – не собрать полчаса будет. Они такие.

– А сказки они любят?

– Это самое их любимое занятие. Могут час в песочнице сидеть и слушать.

– Ну, тогда справлюсь, я много сказок знаю, – Настя, взяв малышей за руки, вывела их во двор. И пока Ларик рассказывал свою невесёлую историю и про Настину беду, Эля, не отрываясь, по привычке следила из окна за своими мальчишками и за Настей, которую она и помнила-то только потому, что та была дочкой их завуча и маленькой соседской девчонкой, пока Эля училась в школе.

– И что мне делать, Элька? – Ларик был растерян.

– Ты насчет работы сейчас?

– Ну, хотя бы?

– Давай, братишка, рассуждать здраво. Если ты хочешь руководить каким-нибудь значительным коллективом, то, во-первых, все места давно заняты. Ну, денежные места, скажем, рублей на сто пятьдесят, и где есть заводские премии плюсом. Это раз. С этим местом тоже, ведь, мама договаривалась?

– Да. Она.

– Во-вторых, на все подобные места назначение идёт через управление культуры. А там уже всё знают, как пить дать. Мама же тоже решила сменить фамилию вместе с отцом. Это ясно. И никто тебя просто не возьмёт сейчас.

– Эль, но ведь, оттепель же объявили? Живут же и здравствуют Евтушенко, Рождественский, Ахмадулина, Друнина?

– В-третьих, никто ничего никому не объявлял. Это так, разговоры досужие. И ты не путай, Ларик, немного зарвавшуюся молодежь, которую можно и бульдозером смахнуть, если что так, и мощный идейный противник – священство. Священство всегда в оппозиции к власти было по определению. На местах, где не было ни радио, ни газет, ни уж тем более телевизоров, куда в последнюю очередь доходили книги, и одна-две газеты в партком – там священник был для многих окном в мир внешний. И Хрущёв на весь мир объявил, что сам скоро покажет по телевизору последнего священника в нашей стране. Ты никогда не задумывался, почему к нам, к «поповскому отродью», так сказать, люди очень хорошо относились. Ну, если не считать самых идейных партийцев. Да и то, идейные они были, пока кто из родни не умер. Ночью они тайком приходили, чтобы отпел дед наш преставившегося крещёного раба Божия. Партия партией, а Бог-то выше в сознании людей.

И вот ты, Ларик Удалов, хочешь стать художественным руководителем целого коллектива советских людей, да? Их наставником в чём-то быть? И неважно, в чём ты им будешь наставником. Важно, что ты вряд ли будешь заучивать и повторять цитаты из программы партии, чтобы всех убедить, что ты – праведный комсомолец, а не потомок рода священников.

Сейчас такое вот в Китае поднялось. Цитатники, как молитвы. А по сути – это и есть молитвы. Что же это ещё? Их заучивают и хором молятся. И буржуазных «бесов» в деревни изгоняют на перевоспитание. Так насаждается идеология. И так она всегда насаждалась. Сначала, как случайная фраза. Потом, как обычная фраза. А потом… Как обязательная. Всё известно со времен Конфуция.

– Кто это такой? – спросил уныло Ларик

– Да так, древний китайский мыслитель. Сейчас его цитаты китайцы растаскивают по кусочкам. Неглупый человек был. Я нашла в книгах о нём, покажу тебе потом, где можно прочитать. Но вернемся к нашим баранам, Ларик. Как я понимаю, пока ветер не задует в другую сторону, не видать тебе здесь ничего хорошего. Никакие цитатники не прокатят. Или привсенародно, через газету, например, отречься от нашего папы – технология не изменилась – или пойти рабочим и менять профессию, учиться заочно на каком-нибудь нейтральном факультете. Биолог, физик, математик. Но не философ и не политэконом, и не историк, понятное дело. Такие вот дела, братишка.

Ничего страшного. Хрущёва ушли, слава богу. Сейчас уже Брежнев царствует. Этот не так лютует против идеологических врагов. Он их прикармливает и делает своими. Но люди-то на местах остались те же. Приученные и выслуживающиеся перед любым начальством, с оглядкой, кабы чего где не вылезло. «Лучше перебдеть, чем недобдеть», как Коля мой говорит. Так было, так есть и так будет ещё очень долго. Пока человек не ощутит себя духовно свободным. А церковь не прикормишь. У неё история поглубже будет, чем история партии. И аудитория – дай Боже. Причем давно идейная по-своему и очень упертая. Я тут как-то с Егорушкой по деревне гуляла, так со мной все здороваются и спрашивают, не думаем ли мы – ты только вдумайся, Ларик, – «мы!!!» – церковь восстанавливать? И крестятся на обрушенный купол церкви, где вороны себе гнёзд навили. Понимаешь? Не хватает людям тёплого душевного обновления что-ли? Закостенело всё. Ведь многие сегодняшние лозунги, правильные по сути, произносятся людьми очень дежурно. Походя-привычно. А на разговор по душам, как дед наш говорил, только свистни – и люди пойдут. Сначала бабушки, потом с внуками, потом с их матерями. Крестить этих самых внуков. Так и пойдут. Уверена. Если бы я была мужчиной, то вполне возможно, что я на это бы решилась.

– Эля! Ты сейчас о чём?! Ты сейчас рассуждаешь, точно так же, как бабушки. Ты читала письмо деда?

– Нет, конечно. Это же только тебе было написано. Даже обидно, что только тебе. Это секрет, о чём он написал?

– Секрет! – Ларик был зол. – И зачем отец всю эту мутотень с фамилией затеял? Жили – не тужили. Чем ему фамилия Удалов не нравится? Люди рисковали, между прочим, усыновляя его. Теперь вот ни за что, ни про что отдувайся.

– Ты не прав, братик. Мы за свою кровную родню сейчас отвечаем. Понимаешь? Нельзя предавать родных людей. Так никакой народ не выживет, если будет предавать. Выживает только тот, кто свою историю помнит. Мы с Колей решили, что наши дети будут знать и гордиться своими предками. Что плохого сделал Алипий, наш дед? Школу воскресную, пока её не закрыли, поддерживал вместе со своим отцом Илларионом, в честь которого тебя назвали? Приход создали такой, что два раза он сам возрождался? Знаешь, как раньше говорили?

– Как?

– Каков поп, таков и приход! Вот как. В храм же со всей округи люди съезжались. И казаки бывшие, и селяне простые. Ты вспомни, сколько на Пасху народа наезжало. Куличи негде было ставить на столах уличных. И всё благодаря Иллариону и Алипию. Они держали всех. А сколько вдовам они помогали? И отпевали заочно и панихиды служили. Вещи сиротам собирали по дворам ходили. А чем ещё можно было утешить таких, мужей потерявших, трудившихся до изнеможения женщин? Вон, Пелагея рассказывала, как на себе лемеха они тянули. Взвоешь тут, когда ни слова утешения, ни ободрения ни от кого не услышишь, всем было плохо. А они, Алипий и Илларион, утешали. Утешали. Потому и ехали сюда люди, пока церковь открыта была. Дед сам удивлялся, что власти их так долго терпели. Везде, ведь, церкви закрыли вблизи города. Они одни оставались, поэтому и церковь более-менее сохранилась. В Баландино такой красивый храм был. Меня однажды возили туда, но и тогда, когда он уже был полуразрушен, чувствовалась его красота и мощь, как раненый исполин стоял на коленях. И что? Я вот себе не представляю, что было в головах у людей, когда они кирпичи из кладки воровали и растаскивали по дворам. Как они не боятся проклятия предков своих, которые по крохе собирали и строили годами этот их храм? Просто не было у них Иллариона и Алипия. Всё от человека зависит. Сейчас это называют человеческим фактором. А раньше просто совестью называли, а не фактором.

Да, ладно… Давай по существу. Надо бы тебе куда-нибудь устроиться в ПТУ какое-нибудь, что ли? Туда никто добровольно не идёт работать с таким специфическим контингентом. А ты – десантник, моряк, – это для любых пацанов приманка. Справишься, я думаю

Или в пригородную школу. Там тоже народу вечно не хватает. В город все стараются уехать, отработают три года – и всё. Ты подумай. Просто надо переждать. Изменится всё. Вот говорю так, а самой страшно даже стало. А как изменится? И как они не понимают, что нельзя впроголодь людей держать в таком богатом государстве. Хлеб по норме выдают опять в стране, которая весь мир когда-то хлебом кормила. Это же давно очевидно, что кормят, кормят и кормят, задабривают союзников. Я не политик, конечно. Наверное, и так можно друзей иметь, но в крайней ситуации такие друзья предадут, если им что-то вкуснее предложат. Ох, чувствую, хлебнем мы ещё! – Элька замолчала, глядя, как мальчишки сидят в песочнице и ковыряют лениво песок, почти не отрывая глаз от Насти.

– Так, всё! Нервы в сторону. Это враз не решиться. Можно завтра за один день обзвонить все клубы, музыкальные школы и дома культуры, и тебе всё станет ясно, какие им специалисты нужны.

Теперь об этой девочке. Почему ты её привёз и что случилось вообще?

Пришлось Ларику вкратце всё объяснить Эльке. Никто, кроме неё, сейчас ему не помог бы в этом, внезапно возникшем, вопросе.

– Кошмар какой-то! Дикость. Ладно, я сегодня подъеду к пяти, Колина мама приедет, посидит с мальчишками пару часов. Надеюсь, что мать у этой девочки ещё разумная женщина. Поговорим.

– Я бы так не надеялся на хороший исход. Насте поступать ещё предстоит. Она хочет на заочный поступить и работать, чтобы место в общаге получить. Мать её к порогу подталкивает потихоньку, чтобы не мешала ей с новым мужиком семью строить. Как думаешь, реально это?

– На каком-нибудь очень вредном производстве – вполне реально. Это в дальних пригородах, на окраинах такое располагается. С транспортом будут огромные сложности. Времени будет прорва уходить. Но другого не дано. А на обычном производстве через полгода, не раньше, дадут. Она же не спец там какой-то?

– Да какой она спец? Пол, правда, мыть умеет.

– Не смешно. Ладно, давай до её матери доживём, по крайней мере. Может быть всё решиться, как нельзя лучше, и Настя будет поступать на очный. А какую медаль ей грозит получить?

– Не знаю. Но с одной четверкой по рисованию думаю, что и золотая может быть. Посмотрим.

– Слушай, Ларик, а ей лет-то сколько, выглядит, как подросток?

– Шестнадцать в июле будет, говорила.

– А как же она школу окончила?!

– Она с пяти или шести лет пошла учится, говорила. Отец её устроил. Мечтал, чтобы она при нём поступила в институт. Умереть раньше боялся. Вот и накликал. А что?

– Да ничего, – Эля, расстроенная, отошла от окна. – Не возьмут её ни на какое вредное производство. Там всё под расписку. Только для взрослых тётенек. Пусть забудет о работе с общежитием, – Элеонора, вопреки своему романтическому имени была прожжённым прагматиком.

Элеонору таким именем назвала их с Лариком мама, а сына Илларионом назвал отец, чтивший, оказывается, родные корни больше личных удобств и спокойствия. Маму их звали тоже не «так себе», а Лирой Евгеньевной. И у неё тоже была романтическая мама, то есть бабушка Ларика и Эльки, с колыбели определившая Лиру, а за ней и внуков потом, в музыканты. Эту бабушку вообще звали Музой. Так что Элеонора считала, что ей ещё повезло. Хотя ей нравилось другое имя, совсем простое, как ей казалось. Виолетта, имя героини одной из опер. И вопреки своему романтическому имени и увлечению музыкой, с детства Элька всегда была в самом центре всех дворовых разборок. Лира Евгеньевна очень переживала за её музыкальные руки, но даже когда Элька выросла, то от своих «миротворческих» привычек не отвыкла, а наоборот, распространяла их по мере возможностей и за пределы их двора.

Элька не боялась ни пьяниц, ни хулиганов, лезла на защиту слабого, как на идейную амбразуру. Таким характером она удалась в Алипия, в деда.

Того за один его взгляд серых глаз в своё время на Соловках пообещали сгноить, но не успели. Вождь умер. И Соловки вскоре потеряли своё огромное «воспитательное» значение для народа. Дед Алипий вернулся домой, но ничего хорошего надвинувшаяся эпоха правления Хрущёва ему не обещала.

Вождя, поднявшего страну до индустриального гиганта, обвинили во всём, в том числе и во всех преступлениях шайки, выслуживающейся перед вождём, трусливой своры человеконенавистников, с каждым годом всё раскрывающих и раскрывающих заговоры против диктатуры пролетариата и мирового интернационала, дабы зачистить для себя политическое поле до утрамбованной глины гулаговских могил. Хрущёв омыл свои руки, которые были по локоть в крови репрессированных, разоблачительно-наступательным докладом на двадцатом съезде КПСС.

В этот раз Элька успела перехватить руку Настюшиной матери у самого лица Ларика.

– Как ты посмел, мерзавец. А ты? Что ты своей головой думала? Тебе же нет шестнадцати. Если ребенок будет, я на вас пожалуюсь, – Настина мать, вытаращив страшно глаза, вперилась в Ларика, – я вас засужу. Интеллигенция!

– Вы с ума сошли, гражданочка? – заученной фразой из милицейского лексикона резко оборвала её Элька. – С больной головы на здоровую хотите переложить? Где будем разбираться? У вас в комнате или у нас в квартире? – голос Эльки звучал, почти как приговор.

– Вот, правильно, Эличка, – неслось от толпы зевак-соседок, который целый день ждали развязки эпизода с вышибанием двери на третьем этаже ногой Ларика. Пока Ларик тащил узел с Настюхиными вещами, только уж совсем ленивая и нелюбопытная бабулька не вышла на лестничную клетку вместе с другими бабульками, взбудораженными таким грохотом и рыданиями Насти, увлекаемой Лариком прочь от её квартиры.

В те времена на шум в подъезде люди выходили все дружно. Послевоенное население, ещё сохраняя в сердцах гордость победителей, готово было фашистов голыми руками душить, а уж своих-то дебоширов и подавно.

– Давно пора приструнить этого пьяницу.

– Эля, пойдемте к вам, пожалуйста, – голос у Насти дрожал.

– Хорошо, Настюша, к нам, так к нам. Но милицию я вызову сейчас же, зря ты, девочка её утром не вызвала. Твою маму надо бы прав родительских лишать за такие вещи. Но для начала мы сами разберемся!

– Вот так! Так, Эличка! Жаль, что ты от нас уехала. Ей мужик давно дороже дочери. Муж не успел остыть, а уж привела себе хахаля. Да что там говорить. Ледащая баба! – голоса были одобрительными, но и несколько разочарованными, кино уплывало из-под носа.

Как приятно со стороны наблюдать, когда кого-то учат быть человеком!

За дверью Лариковой квартиры Настина мать резко изменилась. Она не пыталась больше хватать Ларика за ворот. Просила прощения, плакала без конца, винилась, но крепко стояла на том, что Насте надо уходить из дома, потому что она сама провоцирует мужика своим видом, особенно, когда он выпьет с устатку. У кого не бывает?

– Да куда же вы её гоните, она же ребёнок совсем?! – возмутилась Элька.

– А что же мне-то делать? Я же вижу, что когда она дома, у него голова всё время в её сторону повернута. Я ж с ним говорила. А он только смеётся, что я от ревности дохну. Да! Дохну я!

Несмотря на требование Эли вызвать милицию, чтобы зафиксировать побои и синяки на шее от рук этого мерзавца, Настя пожалела мать, которая умоляла оставить ей сожителя, ибо без него она грозилась наложить руки на себя: «Настенька, доченька, я же бабьего счастья не знала почти. Отец же больной совсем с войны вернулся. Инвалид и голова у него болела через день, да каждый день. Какая там любовь? Быть бы живу. Хоть тебя-то родили, слава Богу. Пожалей ты меня!»

Настя мать брезгливо пожалела. Но её собственное положение к лучшему от этого не менялось, и мерзкий осадок от позорного поведения матери остался. И у Насти, и у Ларика с Элькой тоже. Так ронять себя из-за мужика?!

Рыдающую и ползающую на коленях, её, наконец, выпроводили из квартиры, потребовав немедленно принести все Настины документы, вещи, которые попросила Настя и Настино пенсионное удостоверение для получения пособия за отца.

Много позже Ларик понял, на что некоторые женщины из-за мужиков идут.

Настину судьбу на первые две недели Эля решила быстро: на время зачисления в институт, она забрала её к себе, не отдавать же её в детский дом, студентку без пяти минут. И возня с лишением матери её материнских прав затянулась бы на месяцы, если не случится действительно трагедия. Всё смешалось в жизни этой девочки, всё выходило как-то боком. На первое время спальное место ей организовали прямо в детской, с мальчишками. И за вечерним чаем договорились, что она поможет Эле с ребятишками по вечерам. С этими алаярами и к зубному врачу, ведь, не просто выбраться.

– А там, дальше видно будет. Если точно, что медаль дадут, то и вступительные экзамены не надо сдавать, тем более, что на заочный редко медалисты идут, а может и на очный ещё захочет? Может и с общагой устроиться можно будет? Хотя навряд ли, – Николай сомневался в таком благополучном исходе дела. Трудно тогда городским было получить общежитие.

Две оставшиеся недели, чтобы не потерять непрерывный стаж, – в те времена это большим делом было – Ларик метался по клубам, музыкальным школам и по общеобразовательным школам. Но нигде вакансий не было. Люди за работу держались, и ценились тогда трудовые книжки с одной единственной записью о приеме на работу, – такие трудовые книжки считались идеальными для настоящего достойного советского человека. Просто так работу не меняли.

У Ларика опускались руки. Он каждый день накручивал с утра диск телефона. На приглашение прийти на собеседование, он тотчас срывался и мчался туда. Но мчался он в своих оранжевых штанах, сексуально застрявших на бедрах. А в это время серьёзные молодые люди носили брюки целомудренно затянутые ремнём на талии. На что вообще мог рассчитывать такой «оранжевый» парень? Разве можно было допускать его к воспитательной работе с людьми?

Единственным светлым пятном от этого времени остался в памяти Ларика выпускной вечер Насти, на который она и идти не хотела, потому что не было у неё платья для выпускного бала. Но, к счастью, в её судьбе уже присутствовала Элька, и Ларику досталось лишь объехать обувные магазины в пригородах на случай обнаружения вдруг завалявшейся там пары подходящих светлых туфель.

В городе всё подчистую было выметено мамами выпускниц ещё за полгода до этого события для десятиклассниц. И даже на барахолке ничего не было подходящего. А в деревнях и мелких посёлках пригорода иногда что-то дорогое, что по разнарядке им было распределено, не всегда находило покупателя и иногда задерживалось. Знающие люди этим широко пользовались.

Воспользовался этим и Ларик с Элькиной наводки. Нашел, и привез-таки, туфли тридцать седьмого размера – размеры тогда были абсолютно стандартными и точными – светло серого цвета за двадцать два рубля. Белых и в деревнях нигде уже не было. А эти, зато, были на шпильках, этот факт искупал на Элькин взгляд «небелизну» туфель. Они стройнили Настины ножки и вгоняли её в краску смущения и удовольствия.

Элькино выпускное платье пришлось немного укоротить, чтобы было модным, и ушить в талии. Настюшка чувствовала себя царицей бала, восторженно прижимала кулаки к щекам и клятвенно пообещала все деньги, потраченные на неё братом и сестрой, вернуть сразу же, с первой зарплаты или очередной папиной пенсии, что, уж, раньше получится.

Эти мелкие хлопоты и радости немного отвлекали Ларика от невеселых дум, с которых у него начиналось каждое утро. Он раньше никогда не задумывался, каково было жить тем, раскулаченным, униженным и разоренным, вернувшимся «оттуда», аким, как его дед и прадед Илларион? Где же они брали силы, чтобы вот так, практически в одиночку, восставать из пепла, чувствуя вокруг себя только равнодушие в лучшем случае? А они как-то умудрялись сохранять своих детей, любовь, доброту.

Ларику это было неведомо. Ему казалось, что этот морок выталкивания его из привычной человеческой среды вот-вот кончится, как недоразумение, и все просто улыбнутся, похлопают его дружески по плечу, и всё встанет на свои места. В конце концов, ему совсем не обязательно даже фамилию менять. Ну и что из того, что в глубине души он не верил, что когда-то где-то, миллионы лет назад, колышущийся минеральный бульон океанов родил в своём непрерывном стихийном бултыхании живую клетку?

– Это такая же вероятность, – цитировал кого-то Элькин муж Николай на сумеречных кухонных посиделках с близкими друзьями за чашкой изначально жидкого грузинского чая, – что и обезьяна, тыкая беспорядочно пальцем, создаст роман «Война и мир».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.