Первый город

Летним вечером я сидел у Краеведческого музея. Справа и слева торчали вкопанные в землю каменные истуканы, привезенные сюда из степи. Школьником я помнил их историю, но это было давно. Оставалась лениво наблюдать за прохожими и выдумывать свое.

Идолы не отсюда, не местные. Здесь, на слиянии двух рек, не было капищ, камней не ставили. Это место проклято, каждый степняк знал, слушал родителей тысячу лет. Джунгары, маленькие, жестокие, с узкими глазами и узкими ноздрями, с красно-коричневой пергаментной кожей, созданные для этих степей, вылепленные из песка и глины, разбили русское войско и гнали его на север, не желая больше терять людей и коней от страшного «огненного боя», ружей петровских фузилеров. Здесь они наконец оставили захватчиков в покое, здесь кончалась их земля. Кому нужно проклятое место? Бесшумные патрули кочевников показывались на горизонте, вначале часто, затем реже и реже. Они изумлялись, наблюдали, как дюжее мужичье, присланное из Тобольска хитроумным князем Гагариным, зачем-то насыпает крепостной вал, строит из бревен стены и башни. Напрасный труд. Степнякам не нужна эта земля, пусть чужаки роют ее как суслики, странен их язык и странны их мысли. Дальше живут в непролазных лесах черные люди, которые питаются рыбой и бьют пушного зверя, а за черными людьми нет ничего, и не станет думать об этом никто, кому дорог рассудок.

Я сам построил этот город. Когда мне было четыре, папа рассказал, что Иртыш берет начало в Китае, где крупный завод отравляет реку солями ртути. Соли эти токсичны и не выводятся из организма, в перспективе вызывая слабоумие. Итак, город начался с ядовитой реки, чья вода дарит блаженное забвение.

В детстве я любил строить из кубиков, а на улице или на даче – из песка. Помню, по весне канавка в паре метров от дедова гаража наполнялась талой водой. Целый ручей бежал там бесперечь с апреля до июня. Я аккуратно, по чуть-чуть, воровал тонкую медную проволоку от авиационных конденсаторов, собирал на соседней улице кусочки пенопласта и мастерил из этого водяную мельницу. Колесико весело крутилось, направляемое бурым потоком с едва уловимым запахом химии. Так в городе зародилась промышленность, отсталая, неказистая и чудовищно грязная.

У меня был деревянный строительный конструктор, из которого, как ни пытайся, можно соорудить одну только избушку: варьировалось лишь положение крыльца да башенки. На левом берегу реки осушили болота. Недостроенные кирпичные и панельные высотки до сих пор медленно разрушаются от степного ветра. Я же говорил, из деревянного конструктора современное жилье не построишь. Теперь их дешевле снести. Башенный кран с повисшим носом стоял у перекрестка до последнего, скелет надежды. Так в городе появились здания – точнее, перестали появляться.

Собирал с дедом грибы в окрестностях мясокомбината. Там земля жесткая, с короткой щетиной травы, кочки да ямки. Шампиньоны росли не благодаря, а вопреки, шляпки розовые, не белые. Хищные земляные пауки, вскормленные убоиной, заселили бесхозные поля за железнодорожными путями: клянусь, я и вправду видел норки, подернутые паутиной. В котловане у дачи жила ондатра. Или водяная крыса. Когда мне исполнилось десять, она куда-то пропала. Сдохла, сказала бабушка. Дедушка был уверен, что переехала в Новосибирск. Так в городе появилась природа, опасная и загадочная.

Я рос, вышел в интернет, посмотрел первый порноролик через модем. Оказалось, что в интернете о городе знают больше меня: его заселили наркоманы и клинические неудачники. Над новым мостом простерла совиные крыла алая птица, а в подземном переходе и вправду проигрывали с динамиков звуки метрополитена, не смейтесь только. Друзья срулили на запад в поисках лучшей участи – так это место превратилось в город стареющих родителей. Один мой друг торговал книгами – прогорел, плюнул и уехал. Другой мой друг торговал пивом – теперь владеет сетью алкомаркетов, большой патриот, дача на Кипре, дочь в Англии. Так город обрел лицо. Тысячи напряженных глаз в окнах маршруток, в клещах транспортного коллапса.

Знакомый режиссер-поляк как-то всерьез заявил, что не бывает провинциальных театров. Знакомый профессор-еврей как-то в шутку подметил, что не бывает провинциальных университетов. В их интеллигентной мягкости я чувствовал лукавство: на деле, есть только провинциальное мышление. Липкая неловкость, когда мямлишь «Я из Омска», ожидая «А, ну ясно» если не топором палача, то синим штампом на врачебном заключении. Я сам построил этот город. Впрочем, не вполне сам: без помощи тут явно не обошлось.

Второй город

Поначалу таксист казался неприятно словоохотливым. Несколько раз он безуспешно закидывал удочку на предмет затянувшихся аномальных морозов, ужасного состояния дорог и общественного транспорта – Лиля отвечала односложно, не поддерживая разговор. Какое-то время ехали молча, радиоведущий нес жизнерадостную чушь о свободных счастливых детях: городские школы закрыли до конца недели, погода и не думала меняться. Светало, Лиля глядела на огромные звероподобные машины справа, слева и впереди, почти наяву ощущая густые непроглядные облака белого пара и дыма. Миновали очередную автобусную остановку с покорно околевающими бедолагами. Трепотня ведущего сменилась музыкой, таксист вдруг приглушил радио и снова обратился к Лиле:

– Я вижу, вы человек образованный, в университет едете. Не студентка, я так понимаю, – Лиля закатила глаза и с тоской посмотрела на него. – Значит, преподаете. Скажите мне: вы верите в двойников?

Лиля не удивилась. Даже напротив, почувствовала облегчение.

– Так просто и не ответишь, – начала она. – О каких двойниках речь? Если вы о знаменитостях или политиках, то…

– Да не, я про другое. С этими-то все ясно: у нас, вон, в монтажке работает один косой, вылитый Крамаров. Я про то, что у каждого человека где-то есть двойник, что есть сильная связь между человеком и его двойником. Или… не только у человека, у каждого города даже. Типа как города-побратимы, только не так грубо. И страшно еще иногда.

Лиле стало немного не по себе. Так бывает, когда десятилетний ребенок выдает неожиданно зрелую и глубокую мысль. Мысль, к которой иные не приходят и к концу долгой жизни.

– Ну что ж, верю. Почему бы нет? Двойники и в мировой художественной литературе описаны, тот же Андерсен, Гофман, Достоевский. Если подумать, то и у Гоголя с Есениным такой мотив есть.

Таксист улыбался, будто услышал ровно то, что ожидал.

– А я не верю в двойников, – преувеличенно внимательно следя за дорогой, проговорил он, словно отстраняясь от собственных слов. – Природа такого не допускает. Знаете, не бывает двух одинаковых снежинок. Так что уж о людях говорить? О городах, тем паче. И вы не верьте, чушь все это, и обман честных трудящихся.

– Зачем спрашивали тогда? Когда так спрашивают, обычно подразумевается, что верят.

– Сам не знаю, – таксист поспешил сменить тему. – За рулем с трех часов ночи, вот и кроет уже. Режим сна и бодрствования сбил начисто. Вы не обращайте внимания.

Остановились на парковке перед университетом. Лиля привычно поблагодарила и, придерживая широкий клетчатый шарф, почти сразу перешла на бег, от холодного воздуха опять перехватило дыхание. На пороге зачем-то обернулась: таксист в тонком сером свитере стоял рядом со своей машиной и спокойно курил. Мороз, кажется, вовсе его не брал.

Коллеги в сборе. Евдокимова озабоченно рассматривала перед зеркалом мешки под глазами. Лидия Семеновна сортировала выцветшие ксерокопии, вполуха слушая подругу с немецкой кафедры. Трусова безуспешно пыталась согреться, обеими руками сжимая кружку с горячим чаем: судя по румянцу, она тоже пришла недавно. Халеева беспокойно ходила из угла в угол – наверное, опять получила выволочку от декана. Завкафедрой, Андрей Андреич Виноградский, сосредоточенно листал блокнот, что-то бормоча под нос.

Зимняя сессия давно закончилась, до начала семестра оставалось десять дней, но преподавателей обязали находиться на рабочем месте: аккредитация вуза, каждого могли в любой момент вызвать к экспертам.

– Спросить могут что угодно, – вещал декан на общем собрании в декабре. – Если спросят, у нас все хорошо, меры принимаем, положения соблюдаем, работу ведем. Показатели стабильно хорошие, реализация компетентностного подхода в строгом соответствии с нормативными актами Минобрнауки, научная деятельность ППС – приоритетное направление. Надеюсь, коллеги, вам все ясно.

Лиле было все ясно еще семь лет назад, поэтому она просто и честно кивнула.

Андрей Андреичу – звучное «здравствуйте» с именем и отчеством, ровесницам – «привет» на ходу. Куртку на вешалку – и переобуваться. Дешевый пластиковый рожок треснул, но не развалился, кое-как пользоваться можно. С сапог грязной воды натекло, в старом шкафу едва заметно пахнет прелью. Над лилиным столом противно мигает лампа, месяц заменить не могут. Обычно на кафедре тихо: сегодня коллеги состязались в злословии.

– Кому это надо, вообще? – с плохо скрываемым раздражением начала Трусова. – Пришли и сидим здесь, как собачки, ждем вызова. А его, может, и не будет. И так четыре дня, пока аккредитация не закончится.

– Ну да, – поддержала подругу рыжая кудрявая Халеева. – Меня-то уже того, хе-хе, вызвали.

Смущенно посмеиваясь, она принялась длинно и косноязычно, перебивая себя, рассказывать по новой:

– Представляете, Лиля, прихожу, а там эта сидит и спрашивает: где экзаменационные работы у тех трех отличников, которым я как бы автомат поставила. Ну, я, такая…

Лиля слушала, в нужный момент качала головой или соглашалась, а сама смотрела в окно. Большой белый пес бродит по соломенному лугу, там трава длинная и жесткая, золотая, а снег крупный, как соль. Вынюхивает следы, пробует разрыть норки травяных мышей, черный холодный нос с шумом втягивает охотничьи запахи стылой степи. Зевает, вывалив малиновый язык, и по оклику следует за хозяином, ходячая громада теплой молочной шерсти.

– Ну и это, – Халеева не дошла и до середины рассказа. – Я кинулась сюда, думаю, да где ж я теперь эти работы возьму, потом нашла что-то. В общем, кошмар, конечно… Хожу теперь, у меня руки трясутся, кофе выпила, не помогает.

– Чтобы руки не тряслись, ты зевни и улыбнись, – глаз не поднимая, поделилась очередной своей мудростью Лидия Семеновна.

Трусова покатилась от смеха, Халеева взглянула озадаченно. Андрей Андреич подал голос из-за своего массивного письменного стола:

– Коллеги, вот смешную шутку вспомнил, хочу с вами поделиться, – длинные, в старческих пятнах, пальцы шуршали страницами распухшего блокнота. – Я даже записал, чтобы не забыть. Это самое… Смотрели с женой Камеди Клаб, и вот там одна шутка была – ну очень смешная, сейчас найду.

Лиля вежливо ждала обещанный анекдот. Это джаз-кафе такое было, у музыкального училища. Закрыли потом, перекупили – и стало совсем не то. А раньше мы, бывало, собирались там на свободный микрофон, читали стихи, рассказы – пусть с маленькой, но сцены. Пили дешевый разбавленный виски и считали себя до одурения взрослыми. Как звали того нелепого парня? Я сказала ему: «Женщина никогда не полюбит мужчину, который не может ее рассмешить». Бедный, он так старался, а я в итоге уехала со Стасом.

– Короче, потащилась я со всеми документами в управление судебных приставов, ну а че делать?.. – Евдокимова решила поделиться своими злоключениями. – Мне тетка в суде сказала, что можно туда как-то попасть переулком, у Органного зала. Я сто раз пожалела, когда свернула. Притоны какие-то повсюду, стены все расписаны. Я там проблукала сколько-то, хотела уже назад повернуть. Кошмар. Там прирежут средь бела дня. И это центр города, вы подумайте!

– Ужас, – с чувством протянула Трусова. – Центр города!..

Центр нашего города, центр нашего мира. Мы рисовали на стенах еще в те времена, когда ни одного бара не было с Изнанки. Он трескается, от жары летом и мороза зимой, он трескается и осыпается крупными шматами штукатурки и глупой лепнины, как карточный домик падает вниз баннерами и безвкусной электронной рекламой, гомоном объявлений в переходах, наспех наведенной иллюзией порядка к очередному приезду московского начальства. Тушью стекает дешевая краска, фасады скалятся кирпичом, обнаженные граффити вздыхают облегченно, подставляя лица ветру с реки, недобитые, непобежденные, торжествующие, наши истинные. Пластик старой кожей сползает с рассохшихся деревянных рам, тяжелые белые подоконники, на каких я сидела ребенком, вырастают над чугунными батареями. Прокуренный воздух подъездов сгущается, материализуя заполненные бычками бутылки и яркие банки с энергетиками. Он грядет, огромный и многоликий, слишком значимый, чтобы спрятать или позабыть, мрачный и неуютный, холодный и подчас жестокий, но настоящий, искренний, презревший наносное, беспечный и до усрачки интересный – второй город, злой брат-близнец. Двойник.

Коллеги по очереди разогревали судочки в кафедральной микроволновке и садились есть суп, гречку с котлетой или пюре с сосиской. Шипел и пощелкивал электрочайник. Сбросив кожу, многие рептилии поедают ее, думала Лиля.

Наверх в тот день так и не вызвали: к рабочим программам не было претензий. А может, их никто не читал. Теплее вечером не стало, Лиля решила ехать домой на такси. Водитель оказался тот же, в тонком сером свитере. Он сухо поздоровался.

– Надо же, опять вы, – Лиля отчего-то была приятно удивлена.

– В смысле? Я только на смену вышел. Вы меня с кем-то перепутали.

Наверное, действительно не он. Номер такси Лиля никогда не запоминала. Какие мелочи, в самом деле.

Родильный дом

Анечка оказалась в безвыходном положении: посреди улицы ее застиг ливень, страшный и непредсказуемый, летом здесь других не бывает. Впереди бар с крытой верандой, но денег почти не осталось, а стоять, насквозь вымокшей, на пороге переминаться с ноги на ногу с видом бедного родственника – это для робкой студентки было чересчур. Чуть правее – гриль-ресторан, толстяки за столиками поглядывают на намокшую футболку. Нет. Подземный переход слева закрыт на очередной ремонт, за спиной корпус медицинского университета – спасение – дверь закрыта – воскресенье, чтоб их. Ворота в крытую подворотню справа на замке, что за невезение. Анечка бежит через улицу, проходит мимо стальных салатовых ворот, козырек слишком узкий или дождь косой, там пузырятся лужи, останавливается, чуть не плача. Телефон в заднем кармане намок, по безжизненному экрану стекают капли. Рядом унылая серая в потеках двухэтажка – заброшенный роддом. Во внутренний двор ведет калитка, и тощая девушка, чем-то похожая на Анечку, цепкими пальцами быстро разматывает проволоку, которая перетягивает замочные скобы. Дело сделано, девушка скрывается во дворе, небрежно прикрыв за собой калитку. Повинуясь интуиции, Анечка бежит за ней. Во дворе она прыгает через обширную лужу, как раз на щербатое бетонное крыльцо – жаль, без козырька, снаружи не переждать – и входит в приоткрытую дверь.

Она в нерешительности останавливается, словно переступает порог более значительный, чем могла себе представить. Внутри дождь шипит куда тише, к этому примешивается барабанная дробь по металлической крыше второго этажа, звук капель из гулких пустых залов: где-то окна выбиты или открыты. Тяжелый воздух и полумрак. Запустение. У Анечки перехватывает дыхание, от сырого холода пробирает озноб. Старый дом, даже летом холодный, дореволюционной постройки. Некоторое время она стоит на пороге, глядя на пузырящуюся лужу за дверью, ливень не думает утихать, телефон не думает включаться. Как бы не сдох с концами. От нечего делать она озирается по сторонам, кажется, раньше в этом доме была женская консультация. Анечка покидает мощеную бурым кафелем прихожую и попадает в коридор.

Длинный, с рядом колонн посередине, все наполовину выкрашено бирюзовой краской, потолок беленый, желтый, топорщится буграми. Стены не доходят до потолка, там промежутки, рассеянный свет от невидимых окон. Приемный покой. Мебели, конечно, нет – разве что доска с объявлениями на стене возле окошка регистратуры. Часы работы, бахилы, халаты несите свои. Соблюдайте режим, молодые матери. Справа и слева в ряд высокие белые деревянные двери нараспашку. Кабинеты. Стены покрыты граффити, чего тут только нет. Любые буквы и слова, со смыслом и без, ну или я чего-то не понимаю. Ярко-красным, точно кровью, на зеленой стене «Давай завтра когда-нибудь…». Анечка медленно идет по коридору, читает, остерегается касаться стен, в одном месте пол легонько прогнулся, подаваясь – перешагнула поспешно. Стучит дождь по стеклам в рассохшихся деревянных рамах, хрустят куски штукатурки под ногами. В конце коридора потолок отчего-то не белый, а голубой, будто намеренно раскрашенный под небо с перистыми облаками, странно. Валяется оторванная стенгазета, что-то о профилактике. Оконные проемы когда-то были больше, с красивыми арками, а потом их заложили кирпичом да влепили типовые советские рамы с белыми подоконниками, что хоронят надежду. Шаги на лестнице. Голоса.

Две девушки спорили наверху.

– Да кто сюда зайдет? Ливень, погляди.

– Ну мало ли. Зря ты калитку оставила.

– И че мне теперь, идти и проволоку мотать?

– Ну да, уж будь добра. А я тут пока приготовлю все.

Кто-то неторопливо спускался вниз, Анечка испугалась и пошла к выходу. Там ей и встретилась уже знакомая девушка. Волосы, крашеные когда-то в фиолетовый, отросли, и сейчас, мокрые, висели неопрятно. Лицо детское еще, ей и двадцати нет. Бровь проколота.

– Ой. Привет, – сказала она, ничуть не удивившись.

– Привет, – застенчиво отозвалась Анечка. – Я тут случайно, от дождя спряталась. Я уже ухожу.

– Куда ты, ливень такой! – девушка сунула руки в карманы джинсового комбинезона и улыбнулась. – Раз уж пришла, проходи, не стесняйся. Посмотри родильный дом. Ты здесь родилась?

– Н-нет, – Анечка замялась. – Кажется, нет. Я на Левом Берегу, вроде.

– Ну вот, сама не знаешь, где родилась. Ну, это поправимо. Стой здесь, никуда не пропадай, я сейчас калитку закрою и вернусь.

Девушка с фиолетовыми волосами нырнула под дождь. Анечка с беспокойством ждала, наблюдая, как та, поджав губы, быстро и ловко обматывает замочные скобы проволокой, просунув обе руки между прутьями калитки.

– Все, – отфыркиваясь, она вернулась и пошла вверх по лестнице, поманив Анечку за собой. – Пошли, чего интересного покажу.

– Меня Аня зовут, – Анечка решила проявить дружелюбие. – А тебя?

– А меня не зовут, – девушка с фиолетовыми волосами ответила без тени враждебности, даже с улыбкой. – Я сама прихожу, если захочу. Вот так.

Анечка кивнула в ответ, озадаченная. Она оглянулась на оставшийся внизу дверной проем, где шипел ливень. Вернуться, уйти? Сказать, что назначена встреча? Нет. Почему нет? Мне она, наверное, нравится. Открытая и общительная. Не к маньяку же она меня заманивает. Да ну, дичь какая. Анечка поднялась вслед за новой знакомой на второй этаж.

Те же колонны, те же распахнутые двери. Серый процеженный свет. Барабанит дождь. С потолка капает, на гнутом линолеуме лужицы, нужно смотреть под ноги. Кое-где плесень на потолке, хотя неприятного запаха нет, есть только приятный. Сандал? Ароматические палочки горят где-то. Или свечки из Икеи, никак не разберу. Белые металлические кровати вдоль стен, разобранные и целые. Жестяные белые умывальники, в них громоздятся пыльные стеклянные бутылки от чего-то медицинского.

– Лидокаин, – бросила девушка, поймав ее взгляд. – Не спрашивай, но тут этих бутылок миллионы просто, и все одинаковые. Все мойки засраны. Бутылки, конечно, пустые. Даже жаль. Пошли, нам вон туда.

Она ткнула пальцем в закрытую двустворчатую дверь. За ней оказалась небольшая комната, стены густо расписаны яркими сочными красками, животные, деревья, полосы радуги, искаженные лица с зубами в зрачках, лиловые осьминоги, какие-то пернатые змеи, южноамериканские индейцы цепочками, негроидные идолы с растянутыми мочками ушей. Пол устлан ковриками, в углу даже надувной матрас. Какие-то книги, немного, впрочем, сумки, несколько дешевых подушек. На матрасе сидит пухлая брюнетка с каре, на ней просторная клетчатая мужская рубашка.

– О, новенькая, – улыбается она. – Проходи, садись.

На матрасе расчистили от листочков и книг достаточно места, Анечка скромно присела на самый край. Девушка с фиолетовыми волосами плюхнулась на подушки напротив и закурила, затем плавно улеглась на пол и принялась рассматривать свою руку с сигаретой, время от времени стряхивая пепел на разобранный кальян, раскинувший хобот среди струящих клейкий дым ароматических палочек.

– Классно тут у вас. Меня Аня зовут, – Анечка повернулась к брюнетке, теперь ее вела не вежливость или робость, а подлинная симпатия.

Та снисходительно улыбнулась:

– Не нужно имен. Это долго объяснять. Не обижайся только. Мы по утрам усталые, а это долго объяснять. Попозже, ладно?

Анечка пожала плечами и вынула телефон. Бесполезно, умер. На часах три тридцать. Ничего себе у них утро. Прислушалась. Как льет, ну что ты будешь делать.

– Ты тут родилась? – спросила брюнетка.

– Она не помнит, приколись, – пробормотала девушка с фиолетовыми волосами. – Здесь, по крайней мере, не рождалась еще.

Эти слова не понравились Анечке – она не любила, когда в ее присутствии говорили загадками. Брюнетка почувствовала это и поспешила исправить:

– Так, ну раз уж ты пришла, то давай я тебя еще кое с кем познакомлю. Пойдем.

Анечка пожала плечами и поднялась с матраса. Они дошли до конца коридора, там в одной из светлых пустых комнат сосредоточенно писал что-то на стене невысокий парень с русой бородкой. Его длинные волосы были перехвачены кожаным ремешком.

– У нас новенькая, – сообщила брюнетка.

Парень бросил сосредоточенный взгляд на Анечку и буркнул:

– Привет, новенькая.

– Привет, – ответила Анечка, хотя тот уже не смотрел в его сторону, он был полностью поглощен работой.

– Как тут у тебя процесс создания смысла, норм выходит? – брюнетка неожиданно взяла Анечку за руку и провела ее в противоположный конец комнаты. – Здесь лучше смотреть, большое видится на расстоянии.

На стене изящным стильным почерком было выведено следующее: «Понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? Ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти…». Парень аккуратно подправлял черточки над «й».

– Глубокая мысль, – выдавила Анечка. – А зачем это?

– О-о-о, нет, это уже без меня, – замахала руками брюнетка. – Поговорите, возвращайся к нам, у нас как-то проще все.

Парень обернулся и укоризненно посмотрел на нее, идущую к двери:

– Это из Достоевского, – обратился он к Анечке. – Мармеладов, маленький раздавленный человек, говорил это Раскольникову. Ты читала в школе Достоевского?

Анечка кивнула.

– Ну и вот, цитаты великих. Это место, – он обвел рукой комнату. – Единственное, куда мы можем приходить безусловно и когда угодно. Знаешь, ты появляешься на свет, взрослеешь, смотришь по сторонам и, такая, не-ет, это не по мне. Я на такое не подписывалась. И рождаешься заново. Здесь. Родильный дом, понимаешь? Ты тут родилась?

– Да вы сговорились, что ли? – парень чем-то нравился Анечке, но в то же время раздражал ее. – Почему ты уже третий здесь, кто меня об этом спрашивает? И имени своего тоже не скажешь?

– Не скажу. Просто это неважно.

Анечка рассердилась.

– Так, все. Извини, но мне пора.

Ну и ну. Больные какие-то. Анечка быстро вышла из комнаты, парень рассеянно посмотрел ей вслед, пожал плечами и вернулся к своей надписи. В коридоре на нее набросилась девушка с фиолетовыми волосами. Веселая, живая, с горящими румянцем щеками, она быстро говорила, не пуская Анечку к лестнице:

– Погоди, погоди, пожалуйста, не убегай еще минутку. Я извиниться хотела. Мне очень грустно стала из-за того, что мы тут все несем бред какой-то, а ты только глаза таращишь и тихо офигеваешь от нас. Мы хорошие, на самом-то деле. Ты тоже хорошая, я сразу поняла, как только тебя увидела. Ты какая-то… своя, что ли. Да погоди, я сейчас все объясню. Про имена. Понимаешь, у нас в России имена скучные, как солдаты на плацу. Фамилия, имя, зачем-то имя отца. А я его не помню даже, ну и что мне с этим делать? Вот на Западе, в тех же Штатах, там можно кому угодно зваться как угодно. Не Вильям, а Билли. И это еще женское имя, ты знала? Потом есть еще куча вторых имен, бери сколько хочешь. И всем срать на то, как звали этого ублюдка, который бросил вас с мамой, когда тебе и года не было. Так зачем нужны имена? Будь тем, кем хочешь. Будь изменчивой, зачем надевать на себя намордник с ошейником? Хотя я знаю, кое-кто такие штуки любит, но не о них сейчас. Ой, да погоди, куда ты все рвешься, останься!

Анечка, в которой гнев уже смешивался с испугом, оттолкнула девушку с фиолетовыми волосами и почти бегом, прыгая через лужи на линолеуме, устремилась к лестнице.

– Пусть идет, не надо! – услышала она голос брюнетки.

Дождь закончился или прошел дальше. Щурясь от солнца, Анечка неумело разматывала скользкую холодную проволоку. Мимо по тротуару прошел сутулый бритый парень, покосился на нее, оскалил желтоватые зубы в ухмылке.

– Че, мужик твой запер?

– На хуй иди, – не глядя, ответила Анечка.

– Овца тупая, – пробормотал он, уходя.

В переполненной маршрутке было душно, пахло плохими сигаретами и бензином. Тучная женщина напротив беспрестанно цыкала, стремясь избавиться от чего-то, застрявшего между зубами. Радио доносило пошлейший шансон. Выйдя на две остановки раньше, Анечка отправилась к дому дальней дорогой. Первые этажи пестрели пивными лавками, люди заходили, выходили, груженые пакетами и баклажками. Проносились визгливые дети на самокатах, матери с постными минами толкали перед собой коляски. Анечку чуть не сбил велосипедист, зло прикрикнул. Солнце садилось, яркое, оранжевое. Плоский как блин, город заворачивался во тьму, обмирая в предчувствии ненавистного понедельника.

– Вот где хочешь, там и покупай себе телефон. Совсем стыд потеряла, – спокойно и холодно отреагировала мать.

Отец ничего не сказал: он, разинув рот, спал на диване перед включенным телевизором.

– Любая другая давно бы нашла работу, а ты все у нас на шее сидишь, – сказала мать напоследок и закрыла дверь.

Анечка осталась наедине с собой в темной комнате. Свет зажигать не хотелось. Она сидела на кровати и смотрела в окно. В глубине квартиры пробудился и заворочался отец. Тяжелые шаги – хлопнула дверь туалета. Надо выбираться отсюда. Хату снимать, хотя на что? Комнату. Работу искать. Куда идти. Куда. В голове ее коты и тигры ходили по радуге, изумлялись индейцы и африканцы, фиолетовые локоны курили сигарету, пахнущую сандалом, иронически улыбалась клетчатая мужская рубашка. Имя. Зачем. «Давай завтра когда-нибудь…»

Вечером в понедельник девушка без телефона и адреса, зато с увесистым рюкзаком провозилась минуты две с проволокой на калитке и юркнула в приоткрытую старую дверь. В расписной комнате на матрасе брюнетка лежала с парнем с русой бородкой. Рыжая стриженая девушка собирала кальян поодаль.

– Привет, – брюнетка не подняла головы, только скосила глаза на вошедшую. – Проходи, будь как дома.

Парень кивнул, глядя в потолок:

– Сюда бы мандалу какую-нибудь зафигачить. Чтобы лежать вот так – и лететь в план Будд, – вялым, слабым голосом проговорил он.

– Я… Я поняла, что мне там, – девушка махнула рукой в сторону улицы и стянула с плеч рюкзак. – Совсем не нравится. Я бы хотела родиться заново. Чтобы все было не так, как со мной делают, а так, как я хочу. Вы можете мне помочь?

– У тебя есть что? – брюнетка спросила рыжую.

– У меня есть что, – ответила рыжая, направляясь к окну.

– Должна будешь, – добавила она, отодвигая в сторону кусок плинтуса.

Кресты

Грешно тащиться на работу, если накануне пил с друзьями, приехавшими из Питера. Сережа сбросил с тумбочки телефон с вопящим будильником и сел на кровати. Какого ж черта, три часа сна – а ведь сегодня весь день с ирландцами по городу ездить. Голова тяжелая, в рту сухо. Подташнивает. Сережа аккуратно встал, качнувшись, и медленно пошел на кухню. Мойка была забита неделю немытой посудой, у мусорного ведра стояли немым укором бутылки. Одно из двух: либо догон был лишним, либо в круглосуточном магазине им продали какой-нибудь контрафакт. Джин, и вправду, был мерзким на вкус даже для джина. Сережа достал из холодильника бутылку минеральной воды, крутанул крышку, зашипело, пузырящаяся газировка полилась на пол. Времени на сборы в обрез. Он щелкнул рычажком чайника и отправился в ванную. После душа стало чуть лучше, прояснились вчерашние воспоминания: утреннее пение птиц – до половины пятого сидели, вроде бы – да еще разговоры. О том, что в Омске ловить нечего, нужно выходить из зоны комфорта и по примеру друзей валить в Питер. Этот город, полный возможностей для гуманитария широкого профиля, манил не первый год. Алкоголь сделал переезд невыносимо реальным. Сережа с кряхтением сел на табурет перед окном и в очередной раз подумал, что слишком уж много он в свои тридцать делает с кряхтением. Да еще колени скрипят. Он через силу пил горячий черный кофе и думал о слове «невыносимо». Хорошее слово. Его можно добавлять к чему угодно для придания обреченности и драматизма. Невыносимо реальный переезд в Питер. Невыносимо душное похмелье. Невыносимо солнечное июньское утро. Невыносимо думать о грядущей работе… но надо.

Сережа был переводчиком-фрилансером. Последние несколько лет он сопровождал ирландские супружеские пары, которые приезжали в Омск для усыновления больных русских детей. Некогда между двумя государствами был подписан договор об иностранном усыновлении, и сережиными клиентами становились, в среднем, пять пар в год. Для Ирландии бездетные супруги – явление чрезвычайно редкое, можно сказать, ненормальное. Однако жизненные обстоятельства складываются по-разному, и семьи соглашаются на приемных детей. Сережа щурился от яркого солнца, глядя в окно маршрутки на проплывающие улицы. Он думал о том, сколько ужасных историй открылись ему за прошедшие годы работы с документами, домами ребенка, педиатрами, инстанциями, судами. По закону, иностранцы не могут усыновлять здоровых детей, только больных, но и это не все. Ребенка им на рассмотрение могут предложить лишь в том случае, если три разные русские пары откажутся от него, о чем подпишут соответствующий документ. Церебральный паралич, пороки сердца, эпилепсия – множество шелестящих тонких листков с синими печатями на страшном диагнозе прошло через сережины руки. Дома ребенка, эти заваленные игрушками зоны отчуждения, где работают святые люди, нянечки, медсестры, педагоги, за оскорбительные гроши дарящие любовь детям, от которых отказался весь мир. Говорили, в Ирландии лучшая в мире восстановительная медицина. Сережа не знал. Но он переводил отчеты после усыновления, которые в течение нескольких лет обязательно присылали ирландские социальные службы, видел фотографии совершенно счастливых и здоровых детей, окруженных сонмом любящих родственников. На обширных фермах, среди белоснежных овец и мохнатых теплоухих коров, в детских садах, в самодельных костюмах на Хэллоуин, перед рождественской елкой, на изумрудном лугу, что дальше сливается с сине-зеленым ирландским морем. Порой супружеские пары привозили усыновленных детей в Омск – таковы рекомендации социальных работников. Сохранение национальной идентичности. Вместо искалеченной еще в утробе девочки, которая не могла ходить и ползала с трудом, Сережа увидел отлично сложенную семилетнюю мисс, смешливую и активную. Она с удовольствием гуляла с родителями, ни костылей, ни иных медицинских устройств, прыгала по плитам на тротуаре, словно по классикам. Маршрутку тряхнуло, Сережа проснулся.

– У Краеведческого музея остановите! – крикнул он.

Прекрасный сетевой отель, белое название в красном квадрате. Блестящие каменные ступени, идеально чистая стеклянная дверь, краткий обмен любезностями с безукоризненно вежливой красоткой за стойкой регистрации. Они заканчивают завтракать, пожалуйста, ресторан направо и прямо, спасибо. Континентальный завтрак, шведский стол, тонко нарезанные колбасы, тосты, яйца вкрутую, сливочное масло брикетиками и апельсиновый сок в стеклянных бутылках.

Вот они, сидят за столом, все трое. Брайан высок для ирландца, Сереже где-то до уха, он работает в дублинской криминальной полиции, серьезен и почти не улыбается, но уж если что найдет смешным – хохочет, словно беззаботный ребенок. Мэри на голову ниже супруга, мягкие черты лица и приятная улыбка, она будто бы и не думает взрослеть, так радуется окружающему миру. Лидия Борисовна, социальный работник, собранная и деловитая, доверенное лицо ирландской четы за все, ответственная и степенная, как старушка-детектив из смутно знакомого телесериала. Лидия Борисовна практически не говорит по-английски, однако пары десятков известных ей слов вполне достаточно, отмечал Сережа, для объяснения иностранцам чего угодно. И тем не менее, сегодня он нужен им весь день: ирландцы захотели экскурсию по городским церквям.

Увидев переводчика, Мэри заулыбались и приветственно помахала рукой. Сережа подошел к столику, поздоровался по-английски и по-русски, пожал руку Брайану. Лидия Борисовна собирала в большую стопку разложенные на ее краю стола кипы бумаг.

– Так, Сереженька, переведите им – я уже сказала, но вы еще раз для верности переведите – что сейчас мы вместе едем в министерство, а потом я еду в суд со всеми документами, а вы – на экскурсию. Вы план составили?

Сережа кивнул и перевел.

– Это чудесно, – воскликнула Мэри. – Надеюсь, в суде все пройдет быстро.

По городу их возил бессменный шофер Коля, немолодой уже, чуть флегматичный, добродушный мужик. Он работал с Лидией Борисовной очень давно и порой проводил весь день с рассвета и до ночи, перевозя людей и документы. Спокойное добродушие объяснялось баснословной по местным меркам зарплатой. За эти деньги он был готов дежурить у крыльца отеля круглосуточно.

– Хеллоу, здрасьте, – прогудел он. – Ну что, Лидия Борисовна, в министерство сейчас?

Та кивнула, пристегиваясь:

– Потом я пешком в суд, а ты вози ирландцев с Сережей по городу. Сережа скажет, куда. У них экскурсия по церквям, ирландцы захотели зачем-то.

– Да ну? И зачем им по церквям… Они что, православные?

Лидия Борисовна молча пожала плечами. Тойота медленно повернула на дорогу, просигналив у перехода молодому клерку, уткнувшемуся в телефон. Доехали быстро. Высотное светло-серое здание, известное в Омске под именем «свечка», вмещало несколько областных министерств. В просторном фойе, кроме ненужного летом гардероба, нашли приют магазинчик готовой еды, книжный киоск и рядок банкоматов. Путь к лифтам, впрочем, преграждал пост охраны с рамкой металлоискателя.

– Здравствуйте, мы к Носовой, в семьсот пятнадцатый, нам назначено – Лидия Борисовна держала наготове паспорт, а ирландцы уже протягивали ей свои: Сережа в очередной раз с удовольствием взглянул на тисненую золотом арфу.

Охранник, не поздоровавшись в ответ, пододвинул стационарный телефон:

– Звоните.

Лидия Борисовна набрала короткий номер, который давно знала наизусть:

– Ольга Викторовна? Да, мы на проходной. Хорошо.

Она передала трубку охраннику. Тот с непроницаемым лицом выслушал указание пропустить – и вот номера паспортов занесены в журнал, четверо гуськом идут через рамку: Лидия Борисовна с поджатыми губами, невозмутимый Брайан, впервые за утро не улыбающаяся Мэри и Сережа, у которого ужасно разболелась голова.

– В сумке что у вас? Откройте, – подал голос второй охранник.

Сережа покорно показал полупустой рюкзак: тонкая папка, пенал, планшет, футляр с солнечными очками, бутылка воды. Брайана попросили открыть барсетку. Сережа перевел. Сержант дублинской полиции взглянул на охранников с вызовом и каким-то профессиональным любопытством, хотя выполнил их требование незамедлительно.

У обоих лифтов скопилась небольшая очередь. Лениво оглядываясь, Брайан пробормотал:

– Мэр Дублина и многие члены парламента ездят на работу и с работы на велосипедах без какой-либо охраны, а тут все строго, как на таможне.

– Русская традиция, – потирая ноющий висок, пояснил Сережа. – Власть напоминает о том, что она власть, демонстрируя соответствующие атрибуты. Кто будет уважать чиновника, к которому можно зайти с улицы просто так, парой слов перекинуться?

– Я бы уважала, – неожиданно подала голос Мэри.

Брайан улыбнулся одними глазами и взял жену за руку.

Ольга Викторовна Носова занимала кабинет на седьмом этаже, где вся обстановка дышала строгостью и превосходством, разве что несколько детских рисунков на стене оживляли интерьер. Сережа был здесь с ирландцами два дня назад, собеседование оказалось скучным, а значит, успешным. Но потом выяснилось, что ирландцы забыли подписать какие-то типовые заявления, и сейчас Ольга Викторовна диктовала Лидии Борисовне стандартный текст, под которым Брайан и Мэри должны расписаться.

– …министерство образования Омской области, – медленно повторила чиновница, равнодушно глядя на панораму города за окном.

– Министерство образования и науки или просто образования? – переспросила Лидия Борисовна.

Носова устало взглянула на нее:

– Образования, образования, – сказала она с легким раздражением. – Науки у нас нет.

Украдкой выпитый цитрамон понемногу действовал, Сережа сидел на стуле прямо, с любезным видом готового ко всему переводчика, но мысли его бродили далеко. Хорошо там, где нас нет. Они приезжают сюда, думал он, как раз оттуда, из волшебной страны зеленых холмов и яблочных туманов, жители изумрудного острова в оправе морей. У этой пары фамилия Бэннон, а до них были О’Ши – вот уж точно говорящая фамилия, пробы ставить негде. Малый народец. Все, до единого, невысокие, коренастые, уютные, осенью и зимой в кардиганах с деревянными пуговицами. А порой бывают семьи с западного побережья, там нет уже ничего, конец известного нам мира, там только океан, и можно сесть на лодку и отправиться на запад, и попасть в земли бессмертных, и остаться там навсегда. Эти западные ирландцы свободно говорят по-гэльски, странный язык, словно камыш шелестит, или какая-то лесная птица. Свиристели. В ирландских народных сказках феи крадут детей из колыбелей, и горе безутешной матери, у которой неблагие отняли родную кровь. Феи не вредят похищенным младенцам, они уносят их в холмы, за непроницаемую для простецов завесу и там растят и воспитывают, обращая в себе подобных. Учат резать руны по красному клену, собирать ночные цветы на тайных полянах, петь о древних племенах и славных битвах и не бояться ничего, кроме холодного железа – творения рук людских.

– Пусть они проставят дату, ниже подпись и имя разборчиво, – велела Ольга Викторовна. – Сергей, переведите.

Освободившись от наваждения, Сережа торопливо заговорил по-английски. Брайан и Мэри слушали, и зеленое море отражалось в их внимательных глазах под одноразовыми контактными линзами.

Наконец, все было улажено. На улице Лидия Борисовна обратилась к ирландцам:

– Ай визит ю ивнинг. Хэв э найс тайм, окей?

Бэнноны поулыбались в ответ, прощаясь с ней, затем устроились на заднем сидении, можно ехать. Коля вопросительно посмотрел на Сережу:

– Ну что, командуй, Серега, куда едем?

– Начнем с Крестовоздвиженского собора.

– Это где такой? – сдвинул брови водитель.

– Церковь на Тарской, знаете?

– А, ну так бы сразу и сказал. По Орджоникидзе поедем, на Герцена только в пробках стоять.

Миновав несколько перекрестков, свернули на тенистую улицу Рабиновича, справа и слева среди раскидистых деревьев виднелась вросшие в землю бревенчатые домики частного сектора.

– Как здесь мило, – заметила Мэри. – Пять минут назад мы были в центре города, а теперь словно на ферме.

– А почему тут не построят современное жилье? – поинтересовался Брайан.

– Ну видите ли, – стыдясь, отвечал Сережа. – Все эти дома – памятники архитектуры, охраняются законом.

– Окей, но почему они в таком плохом состоянии? Неужели ваш мэр не понимает, что с таким отношением к памятникам в центре города его никогда не переизберут?

– Думаю, понимает, – пожал плечами Сережа.

Слева частные дома сменились монументальным трехметровым забором из декоративного кирпича с коваными копьями и листьями. Дорога была в неважном состоянии, Коля ехал аккуратно и медленно, а забор все тянулся и тянулся, ирландцы наблюдали с интересом.

– Это церковная ограда, верно? – поинтересовалась Мэри.

– Н-нет, не совсем. Это… В общем, насколько я знаю, это церковная школа или семинария, а еще там, вроде бы, резиденция епископа, – он забыл, как будет «митрополит» по-английски.

Брайан молча покачал головой.

– О, повезло, – подал голос Коля. – Парковочку вот хорошую организовали.

На обочине дороги, неподалеку от массивных ворот из листовой стали с теми же коваными копьями, чернел свежим асфальтом пятачок на пять автомобилей со свежей белой разметкой. Никаких знаков, впрочем, поблизости не было. Четыре места из пяти пустовали, а подле ворот грелся на солнце вместительный черный ниссан. Рядом курил молодой человек в джинсах и рубашке поло. Темные очки, редкая бородка, длинные волосы собраны в хвост. Увидев, что Коля заезжает на парковку, он бросил окурок на землю, придавил его носком мокасина и решительно направился к тойоте.

– Але, дед, давай выезжай отсюда.

– Чего? – добродушно отозвался Коля, опуская стекло со своей стороны. – Почему?

– Это частная парковка, понял? Тут люди паркуются, – молодой человек как-то особенно выделил голосом слово «люди».

– Да тут и знака нет, – Коля не настаивал и не оправдывался, он даже двигатель не заглушил. – Я думал, это для всех.

– Ты глухой, что ли? Вали отсюда.

– Ладно-ладно, – пряча глаза, Коля начал разворачиваться.

– Что такое? – спросил Брайан.

– Оказалось, это частная парковка. Только для сотрудников… – Сережа помедлил, придумывая. – Сотрудников администрации школы.

– В таком случае тут должен быть специальный знак, – настаивал Брайан.

– Вот этот молодой джентльмен и объяснил нам, что знак похитили хулиганы. Детишки шалят.

Брайан посмотрел на Сережу так, что тому стало не по себе, и пробормотал что-то по-гэльски. Мэри укоризненно посмотрела на мужа.

Припарковались с другой стороны улицы. Следуя за Сережей, Бэнноны пересекли широкий церковный двор, поднялись по ступеням крыльца. Вход им преградила крошечная старушка со шваброй в руках.

– В храм Божий положено в платке, нельзя женщине с непокрытой головой.

Сережа перевел. Мэри с досадой всплеснула руками:

– В отеле оставила, как же я могла забыть?

– Иностранцы, что ли? – старушка сменила тон на чуть более дружелюбный. – Не с Америки, нет?

– Из Ирландии, – холодно ответил Сережа.

– А, ну это ничего тогда, это можно, – она указала на дряхлый полированный стул у двери. – Вот тут платочки есть, гостевые. Возьмите, только верните потом.

На спинке стула действительно было повязано пять или шесть платков, потемневших и лоснящихся. Мэри взглянула на них с ужасом.

– Ну если не хотите, то обождите тут немного, я сейчас вам помогу.

Старушка скрылась на какое-то время за тяжелыми двустворчатыми дверьми и вынесла несколько новых платков в аккуратных прозрачных пакетах:

– Это новые, не надеванные, выбирайте. И цена дешевая.

Мэри повязала серый с волнистым узором платок, и они вошли в храм, оставив довольную старушку натирать шваброй вытертый ковер в притворе. Здесь Сережа тихим голосом начал свою экскурсию, припоминая редкие английские слова церковной тематики, которые накануне специально отыскал в словарях.

– Это небольшое и немного тесное помещение между дверьми храма и основной частью называется притвор. В старину здесь должны были молиться грешники и оглашенные, то есть те, кто готовился принять Крещение. Эти две категории людей, таким образом, заметно отделялись от прочей паствы. Сейчас такое не практикуется. Поэтому в притворе размещают киоски, где можно приобрести свечи, иконы и прочие церковные предметы. Комната отделена от храма как такового, так что это не считается торговлей в храме.

Брайан и Мэри в замешательстве покрутили головами. Сережа проследил их взгляд, и до него дошло, что в здешнем притворе никакого киоска не было. Единственным украшением комнаты служила доска объявлений с расписанием служб и большим плакатом против абортов.

– Я хотела поставить свечу за здравие, – чуть виновато пояснила Мэри. – Мы так делали в восточном храме в Иерусалиме, хотелось бы и здесь. Но, видимо, свечи приносят свои.

Сережа молча развел руками и пригласил их пройти дальше, в среднюю часть церкви.

– Эта часть иногда называется нефом или кораблем, в память о Ноевом… – начал было Сережа и осекся на полуслове. – А вот и киоски со всем необходимым, прямо в нефе, смотрите.

Оба угла справа и слева от входа действительно занимали обширные витрины. Один киоск не работал, зато перед окошком правого образовалась очередь из трех прихожан. Один из них причитал, что в церковной лавке вечно нет сдачи.

Сережа продолжал экскурсию. Он рассказал, что такое царские врата, солея и клирос. Объяснил, по какому принципу расположены иконы на алтаре. Эта старинная церковь, несмотря ни на что, всегда поражала его воображение. В ней не чувствовалась фальшь новодела: по какой-то причине большевики пощадили ее в двадцатые. Бэнноны вежливо и внимательно слушали, изредка задавая вопросы или сообщая что-нибудь в дополнение его слов. Мэри проговорила с улыбкой:

– Русские любят иконы, в точности как итальянцы. В римских храмах тоже очень много икон. А у нас чаще ставят скульптуры.

Брайан покосился на современный радиатор:

– Представляю, как тут холодно, когда у вас минус тридцать на Рождество.

Сережа улыбался их комментариям и старался, как мог. Он поведал вдруг припомненную историю преподобного Александра Свирского, рассказал о почитании Николая Чудотворца, указал на тяжелый металлический оклад старинной иконы с изображением Архангела Михаила с копьем и щитом. Мэри упомянула визит в Кремль, и тогда Сережа переключился на канон предводителю Божьего Воинства, по легенде написанный самим Иваном Грозным. «Молю ти ся, страшный и грозный посланниче вышнего Царя, воевода: весело возриши на мя, окаянного, да не ужаснуся твоего зрака и весело с тобою путешествую» – он ради эстетики момента процитировал по-русски, затем, запинаясь, выдал экспромтом перевод на английский. Холодея, он произнес на современном английском: «Я молюсь тебе, внушающий страх и ужасный посланник верховного Царя, полководец: ты посмотришь на меня, грешника, с весельем, я не испугаюсь твоего взгляда, и я отправлюсь с тобой в веселое путешествие». Его опалило осознанием: как же странно, как же страшно звучат слова русской молитвы, написанные тираном пять веков назад, переложенные на практичный современный английский. Сколько жертв и казней, борьбы и боли, побед и поражений, упрямства и непреклонной веры тает, пропадает без следа под яркими лампами современного, рационального, циничного.

Мэри тактично промолчала, и Брайан спросил:

– Русские молитвы всегда такие пугающие?

– Нет, конечно, – поспешно ответил Сережа. – Время тогда было непростое. Наверное, в этом все дело.

– Здесь так тихо, – видя, как ему неловко, Мэри поспешила сменить тему. – Жаль, что негде посидеть.

– Да, здесь только стоять. Так или на коленях.

У иконы царственных страстотерпцев к ним подошел долговязый молодой священник.

– Прошу прощения, это же ирландцы, я правильно понимаю? – спросил он у Сережи.

– Да, а что?

– Если вам не трудно, спросите их, пожалуйста, не знают ли они такую группу, Мейл Морэ?

– Э, а что они исполняют?

– Просто это моя любимая группа, – замялся священник. – Дум метал, в основном. Гэлик дум метал, если быть точным. Группа из Дублина.

– Ох, не думаю, что они таким интересуются, – вздохнул Сережа, глядя, как Мэри ставит горящую свечу в кандило перед ликом Богородицы.

– Очень жаль… Ну, давайте я вас тогда хотя бы на колокольню проведу, полюбуетесь видом. Впервые в жизни живых ирландцев встречаю, офигеть. Переведите им, пожалуйста. Колокольня у нас высокая, а кресты еще выше. Так вот эти кресты – вы им обязательно расскажите – в старину устанавливали на купол без всякой страховки. Мужики просто залезали – и весь монтаж был на высоте, без веревки, без ничего. Потому что Господь хранит. Переведите, прошу вас. Пусть знают наших.

Стемнело. Усталые Бэнноны решили поужинать в ирландском пабе, расположенном в двух шагах от отеля, и пригласили Сережу. Любезная официантка, расторопная и веселая в предвкушении хороших чаевых, принесла три бокала Гиннесса, заказанные Брайаном. Полицейский взял один из них, в недоумении повертел в руке, понюхал, затем очень осторожно отпил.

– Ну что ж, – сказал он. – Это Гиннесс, настоящий. Только его зачем-то втрое развели водой, притом что он вдвое дороже, чем у нас в Дублине, и не на заводе, а в обычном пабе. Сережа, почему?

– Русская традиция, – в сотый раз за день отреагировал Сережа.

Невыносимо яркое золото крестов в его памяти до сих пор резало глаза.

Ощущение счастья

Митя проснулся за минуту до будильника. Он перевел телефон в беззвучный режим, затем аккуратно и тихо положил его обратно на стеклянный столик. Осторожно, чтобы не разбудить, поднялся с кровати и посмотрел на Катю, свернувшуюся калачиком на своем краю. Все одеяло собрала, гусеничка, подумал он с нежностью. Митя пересек просторную студию и вышел на балкон. Некоторое время он стоял, с удовольствием вдыхая прохладный воздух летнего утра, и наслаждался тишиной. Во дворе ни души: большая часть жильцов, конечно, досматривала сны. Меж блестящих добротных автомобилей не спеша шла Галина Ивановна, в оранжевом жилете и с метлой. Как всегда, самая ранняя, поднимается с птицами. С другой стороны, это ее работа. Полюбовавшись небом и солнечными бликами в окнах еще одного элитного дома напротив, Митя отправился в ванную. Он прикрыл дверь, взглянул на себя в зеркало и широко улыбнулся: день только так и нужно начинать. Ты сегодня супер, ты все сможешь, ты лучший. Он тщательно чистил зубы, расставляя в верном порядке обязательные на сегодня дела. Пробежка, завтрак, Катю в салон, потом встреча с Андреем. Да. Встреча. Это важно.

Перед тем, как выйти из квартиры, Митя еще раз все проверил: ключи, карточка, айвотч со специальным приложением для информации о расстоянии, пульсе и расходе энергии, растянутое сухожилие совершенно зажило с пятницы, славно, можно идти. Михаил Васильевич, старый консьерж, поприветствовал его на первом этаже:

– Доброе утро, Дмитрий Юрьевич! Сегодня во второй половине дня дождик обещали, не забудьте зонтик.

– Здравствуйте, Михаил Васильевич, спасибо. Не забуду!

Славный старик, всегда такой приветливый и безукоризненно порядочный, советской закалки. Казалось бы, сиди и сиди в своем закутке, смотри телек, так нет, он все ходит, старается, цветы на площадках поливает, опрыскивает, пересаживает, а недавно у нас на этаже пару картинок повесил, немецких городских пейзажей, говорит, дочь из Дрездена прислала. Славный старик, надо будет ему коробку конфет подарить. Хотя у него же диабет – ну тогда кофе. Точно, в хорошем магазине купить дорогого кофе – и подарить. Выйдя из подъезда, Митя убедился, что дверь закрылась, и сделал аудиозаметку: «Не забыть купить дяде Мише кофе».

Он вышел из уютного микрорайона, оставив позади клумбы, где уже вовсю хозяйничала Галина Ивановна, пересек улицу по свежей яркой зебре – молодцы, совсем недавно подновили – и отправился к Парку Культуры и Отдыха. Когда под его новенькими белыми кроссовками захрустел крупный красно-бурый песок дорожки, он включил плеер и легко, с удовольствием побежал. В ушах звучал изумительный вокал Шэрон Ковач, ее песня «Run», под которую так здорово начинать пробежку. Митя двигался безукоризненно, внимательно следя за дыханием, и со спокойной симпатией смотрел по сторонам. Вон садовники в синих комбинезонах выходит подрезать траву и кусты, а дальше их коллеги разматывают большую деревянную бобину с желтым шлангом для полива. Девушка в обтягивающем костюме для бега движется навстречу, улыбается и озорно подмигивает, Митя тоже улыбается, но не более того: Катька – это святое. На перекрестке дорожек еще одна симпатичная стройная девчонка, вся в татуировках, готовит к работе аппарат со сладкой ватой, смотрит в сторону, не видит. За Митей со звонким лаем увязался ладный ухоженный корги, комичный толстяк, отдуваясь, спешит за ним с пакетиком и совочком – Рамзесик, ты куда, Рамзесик, фу! Смешной какой, ну кто же называет корги Рамзесиком. А вот пакетик – это ты молодец, чистота в городе начинается с малого, как и все остальное, впрочем.

Митя работал журналистом и специализировался на урбанистике. Он всей душой любил Омск – город, в котором родился и вырос. Именно поэтому, закончив с отличием филфак, он не уехал по примеру амбициозных одногруппников на запад, а остался здесь. Родители поначалу не приняли его решения, но вскоре смирились, предоставив сыну самому определять свою жизнь. Они давно жили в Черногории, где папа по случаю купил скромный домик у моря. В итоге квартира-студия в элитном доме осталась за Митей, и любой подтвердит: чем дальше друг от друга живут дети и родители, тем теплее их отношения. Омская урбанистика была все таким же непаханым полем работы, как в те времена, когда он проходил студенческую практику. С другой стороны, многое было сделано: появились информационные площадки, мероприятия стали регулярными и все более крупными год от года, это внушало оптимизм. Кому такие взгляды чужды – известно: больше всего Митя не любил нытиков и пораженцев, поставивших крест на целом городе, приговорив его к нищете и деградации в ореоле старательно выращенного ими самими мифа о «городе неудачников», «городе без будущего». Можно сидеть на месте и проклинать горькую судьбу, всегда говорил и писал Митя, можно отчаяться и уехать прочь в поисках более теплого уголка для пресловутой самореализации – а можно работать здесь, где мы родились, где нам выпало жить, и общими усилиями изменять город к лучшему, шаг за шагом, от малого к большему.

Подходя к дому, он взглянул на часы: все параметры в полном порядке. Это еще немного улучшило настроение. Катя по-прежнему спала, Митя включил кофеварку и отправился в душ. Через несколько минут в дверь ванной комнаты постучали, и Катя, не дожидаясь ответа, вошла в просторную душевую кабину, доброе утро, любимый. Когда они добрались до кухни, кофе немного остыл.

– Мить, а поехали, позавтракаем в «Лакомке»… или там в «Марципане»?

– Отличная идея! – он и сам хотел это предложить и мысленно поблагодарил ее.

Одевались быстро.

– Ты сегодня до пяти, как обычно?

– Ну да, хотя, может, отпустят раньше. Мы там, знаешь, такой проект замутили: летучий корабль. Одних гвоздик штук пятьсот уйдет. Думаю потом все отфотать, в самый раз для отчета в институте.

– Класс! Покажешь потом?

– Покажу? Милый, я тебя еще замучаю этими фотками! Передай, кстати, маме спасибо: я правда очень благодарна ей, что меня взяли на практику в ее цветочный салон.

– Передам, хотя было бы, за что благодарить. Она в тебе души не чает. Помнишь, как мы ездили все вместе в тот замок?

– А, телячьи филейчики, филейчики, да?

Звонкий катин смех разносится по студии, меж белых стен с офортами, от стола, заваленного эскизами цветочных скульптур, до кухонной зоны с барной стойкой. Митя, в тысячный раз плененный этим смехом, подхватил любимую на руки и поцеловал.

Они спустились во двор, Катя отправилась к машине, а Митя задержался у опрятного шиферного навеса. Бумажный пакет он бросил в большой зеленый бак, а две бутылки из-под пива и высокую стеклянную банку из-под компота аккуратно положил в бак поменьше, специально предназначенный для стекла: не нужно рассуждать об экологии, нужно просто сортировать мусор. Сев за руль, Митя включил старый альбом Арефьевой, любимый еще со студенческих времен, и пежо выкатился со двора, с ходу встроившись в поток деловитых утренних автомобилей. Катя с айпадом в руках проверяла социальные сети, а Митя украдкой смотрел на нее и думал о Фаусте, воскликнувшем: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», и не перед кем извиняться за дурашливую выспренность мыслей совершенно счастливого человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.