Семен Панов
Три суда, или Убийство во время бала. Сборник

Серия «Призвание – сыщик! Лучшие детективы»

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Семен Панов
Три суда, или Убийство во время бала

Часть первая
Суд человеческий

I. Бал

Я уже ложился спать в надежде отдохнуть после нескольких часов непрерывной работы, как кто-то постучался ко мне в дверь.

– Кто там? – спросил я.

– Частный пристав Кокорин! – отозвался голос из другой комнаты.

Удивленный таким поздним появлением лица, с которым я обыкновенно виделся по утрам и только по служебным обязанностям, я предположил, что ему не просто вздумалось побеседовать со мною. Я накинул на плечи халат и отомкнул дверь.

Кокорин вошел с видом человека, сильно озабоченного.

– Уже первый час ночи, – сказал я ему. – Какова причина вашего посещения? И чем могу служить?

– Извините, дело спешное, я являюсь сюда по приказанию полицеймейстера…

– Да прежде скажите, как вы прошли к моей комнате? Я не слыхал звонка.

Привычный, по своей должности, к беспрестанным происшествиям, я не горел особенным нетерпением немедленно узнать, в чем дело.

– Слуга ваш забыл запереть двери…

– Понимаю. Прошу садиться. Вы говорите, вас прислал полицеймейстер?

– Он приказал доложить вам об ужасном происшествии. У Русланова на балу убили дочь его, девицу Елену Владимировну…

– Может ли быть? Когда?

– Полчаса назад.

– Убийца задержан?

– Убийца неизвестен. Все ждут вас. Мы и протокола не составляли. Полицеймейстер распорядился, чтобы никого не выпускали из дома до вашего прибытия. Я приказал заложить экипаж.

Пока я одевался, а секретарь мой собирал в портфель канцелярские принадлежности, частный пристав рассказывал:

– Сегодня у Русланова бал по случаю помолвки его дочери. Гостей собралось много; там сейчас весь город и все уезды.

– Дочь Русланова должна была выйти, кажется, за Петровского? – спросил я.

– Так точно. Он там же. В разгар танцев невеста почувствовала себя дурно и пошла в свою комнату освежиться. Не прошло и пяти минут, как раздался крик. Петровский и многие из гостей бросились к ней… Ее нашли на кушетке умирающей…

– Что она? Отравлена? Задушена?

– Зарезана.

Я пожал плечами.

– И никаких следов?

– Никаких! Насколько я мог понять из слов полицеймейстера, который был на балу, никаких!

Пришли доложить, что экипаж готов, и мы отправились. Скоро лошади остановились в одной из соседних улиц, около подъезда большого дома, из окон второго этажа которого лился яркий свет. Мы заметили лица, прижавшиеся к стеклам: видимо, моего приезда ожидали с нетерпением.

Швейцар отворил двери. Я поднялся по лестнице, богато изукрашенной и уставленной растениями. На верху ее стояли несколько мужчин во фраках. Увидев металлические пуговицы моей форменной одежды, один из гостей быстро удалился, и не успел я дойти до бальной залы, как он возвратился под руку с полицеймейстером, полковником Матовым.

Этот последний, пожимая мне руку, сказал:

– Ну, Иван Васильевич, и голову потеряешь! Что за причина, понять нельзя! Во всем городе тихо и смирно, и вдруг – где же? на балу! – убийство. Среди многочисленного собрания! И концов нет…

– Пока Кокорин за мной ездил, вы ничего не смогли разузнать?

– Ничего.

– А гости не разъезжаются?

– Я просил всех подождать вашего приезда: кто знает, не окажется ли между ними виновный.

Мы шли по зале. Целый рой дам в бальных туалетах мелькал перед моими глазами. Иные ходили взад и вперед, другие сидели или стояли. Мужчины, густой толпой собравшись в кружок, делились друг с другом своими предположениями касательно таинственного происшествия. Музыканты сошли с хоров и чего-то ожидали. На лицах мужчин я видел любопытство, на лицах дам – недоумение и ужас.

Ко мне подошли несколько мужчин, прося освободить дам от тяжелой необходимости дожидаться составления какого-то акта, до которого им нет дела. Я внутренне соглашался со справедливостью такого требования. Но? во-первых, мне еще ничего не было известно, и Матов ничего не сказал мне о сделанных им распоряжениях, кроме того, что все выходы из дома заняты городовыми, а среди гостей, возможно, есть свидетели, показания которых могут иметь существенную важность для начала следствия. А во-вторых, подобное распоряжение входило в состав не моих, а полицейских функций.

Потому я попросил адресовавшихся ко мне гостей обратиться к полицеймейстеру. Но этот последний уже ушел за понятыми, без которых, как известно, осмотры не совершаются.

– Где хозяин дома? – спросил я.

Мне ответили, что он, вероятно, возле трупа. Несколько мгновений я и секретарь мой оставались в недоумении, не видя никого, кто бы показал нам, где находится убитая. Наконец один из слуг указал дорогу. Проходя через гостиную, я заметил девушку, лежавшую в обмороке на кушетке. Это была одна из ближайших подруг покойной, около нее суетились несколько человек.

Пройдя сквозь ряд комнат, мы дошли, наконец, до запертой двери. Комната, в которой мы находились, была совершенно пуста. Слуга объяснил, что следующая комната есть именно та самая, в которой Русланову нашли убитой. Я постучал в дверь, но никто не отзывался. Я повернул дверную ручку.

– Полиция! Боже мой, Боже мой! – раздался слабый женский голос. – Зачем тревожат нас в такую минуту!

Это говорила мать убитой. Бальное платье ее было изорвано и в крови. Она стояла на коленях, прислонившись головою к кушетке. Полнейшее отчаяние выражалось на ее лице.

Кушетка помещалась как раз против двери, в которую я вошел. Комната освещалась слабым светом висячей лампы с розовым колпаком и вся была заставлена диванами, креслами и растениями. Направо и налево было по одной запертой двери. Позади кушетки было растворенное окно, выходившее в коридор. На сажень от этого окна, в самом коридоре, было другое окно, открытое в сад. Других окон, выходящих на улицу или во двор, в этой комнате не было, и днем она освещалась через стеклянный потолок.

Я несколько мгновений оставался в недоумении, куда направиться. Мать убитой указала мне головою на правую дверь. Войдя в нее, я очутился в коридоре, увешанном портретами и освещенном рядом висячих ламп. Слева, почти в самом конце коридора, я увидал старика, лежавшего в кресле. Руки его были скрещены на груди, а голова свешена вниз. Лицо было покрыто смертельной бледностью, седые волосы спускались на лицо в беспорядке. Перед ним была запертая дверь.

Я слегка коснулся его плеча. Мы были знакомы, это был сам Русланов. Он меня узнал и, приподнявшись с кресла, сказал мне укоряющим голосом:

– Наконец-то вы приехали, господин судебный следователь! Посмотрите, что случилось! Боже мой! Боже мой! Вы должны раскрыть это дело. Не жалейте денег на сыщиков, но непременно раскройте злодеяние!

Он зарыдал и снова опустился в кресло.

Я постарался успокоить старика и добиться от него каких-либо практических указаний. Но Русланов только делал угрожающие жесты и клялся отомстить убийцам.

К нам подошел полковник Матов, за которым следовали несколько мужчин.

– Вот, – сказал он, – понятые. Я играл с ними в карты в кабинете хозяина, когда раздались крики. Где убитая?

– Вот тут! – показал старик-отец, толкнув ногою дверь, перед которой мы стояли.

То была комната его покойной дочери. У образов горела лампада. Мебель была в беспорядке. За столом сидел городской врач, подле которого стояли две горничные. Мне указали на ширмы.

– Умерла? – спросил я.

Врач сделал утвердительный жест. Русланов удалился, рыдая.

На постели за ширмами лежал труп, накрытый простынею. Я вместе с доктором приступил к судебно-медицинскому осмотру тела. С трудом я узнал лицо Елены Владимировны. От ее прежней красоты остались лишь необычайной длины белокурые волосы, которые, бывало, волнами и кольцами падали на ее мраморные плечи. Лицо и шея были залиты кровью.

Кровь смыли. Отвратительная рана зияла на шее. Края прореза, вершка в три длиною, были узки. По-видимому, она была зарезана острым ножом. Кроме того, правая бровь ее была наполовину отрезана.

Доктор заключил, что Русланова умерла от перереза сонной артерии. Мне объяснили, что когда прибежали на крик покойной, то нашли ее на той самой кушетке, у которой я застал ее мать. Когда она испустила последнее дыхание, ее перенесли в спальню.

Пока мой секретарь занялся перепискою набело акта, я расспрашивал о подробностях происшествия. Полковник Матов до меня уже старался что-нибудь разведать, но тщетно. Я не был счастливее его. На первоначальные расспросы мои никто ничего не мог разъяснить: никто из гостей ничего не знал.

Кто играл в карты, кто танцевал, кто разговаривал, когда вдруг все услыхали крик и толпою бросились по направлению, откуда он исходил. В комнату, в которой нашли умирающую, разом кинулось много народу из всех трех дверей. Елена Владимировна лежала на кушетке уже в предсмертной агонии и не смогла произнести ни одного слова.

Мне оставалось исследовать комнату, в которой разыгралась кровавая сцена. Туда же я велел принести одежду и обувь, которые были на покойной. Они, впрочем, не представляли ничего полезного для разъяснения дела, платье было в крови – иначе и быть не могло. Я поручил секретарю опечатать вещи.

На мой вопрос, не было ли на покойной каких-либо драгоценностей, мне ответили, что на ней был бриллиантовый убор, который находится в ее комнате. Его немедленно принесли по моему требованию. Убор состоял из бриллиантовой брошки, серег, ожерелья и звездочки. Меня удостоверили, что только эти вещи были на покойной, что все они налицо и что ничего не было похищено убийцей.

Не видя среди окружавших меня лиц жениха, я спросил: где находится господин Петровский, не может ли он разъяснить что-нибудь? Его разыскали. Это был высокий плотный мужчина, белокурый, лет тридцати от роду. Мужественная осанка не гармонировала с растерянным выражением его лица.

Я ухватился за него, как кормчий за руль. Но руль оказался не слишком надежный. Под влиянием сильного волнения Петровский ничего ясно не помнил. Он с кем-то вальсировал, когда крик невесты заставил его броситься к ней на помощь. Выходил ли кто из комнаты, где совершено убийство, когда он в нее прибежал, он не заметил. До моего прибытия он ходил по всему дому, осматривал все углы – нет ли кого спрятавшегося? – и всматривался в лица, думая по их выражению угадать преступника.

– Было ли это окно растворено? – спросил я, указывая на окно, находившееся позади кушетки.

– Да, оно было открыто, да и вообще никогда не закрывалось; по цветам и статуям, которые на нем стоят, вы видите, что, не снимая их, закрыть окна невозможно, – ответил Петровский.

– А в коридоре за окном вы никого не заметили?

– Нет.

– А другое окно, из коридора в сад, тоже было открыто?

– Оно открывалось временами с самого начала бала, для освежения воздуха.

Тщательно осмотрев всю комнату, я ничего не смог найти, никакого вещественного доказательства. Только одна статуя на окне была разбита. Никто не мог объяснить, кто ее разбил. Статуя эта изображала Дон Кихота, рассказывающего о своих подвигах. Многие из гостей удостоверили, однако, что в начале вечера статуя была цела и оказалась разбитой лишь тогда, когда Русланову нашли умирающей.

Нашлись несколько человек, которые утверждали, что спустя мгновение после крика они слышали, как что-то стукнуло, как бы падая. Но звук этот скорее был похож на удар бревна, свалившегося с крыши на мостовую, чем на падение небольшой гипсовой статуэтки. Музыка помешала многим услыхать этот шум. Что бы мог означать этот непонятный звук?

Корнет Норбах объяснил мне, что он танцевал с Руслановой вальс, когда она сказала, что у нее закружилась голова, и ушла из залы. Через минуту после того она закричала. Он тоже побежал к ней и застал ее уже на руках жениха, окруженную густой толпой. Ей многие задавали вопросы, но она не могла отвечать. Ему показалось, однако, что головой она указывала на окно.

Сопоставив этот рассказ Норбаха с известием о слышанном шуме, я попросил Матова пойти осмотреть сад. Сам я отправился в левые двери. За ними начинался новый ряд комнат, но и в них я ничего особенного не нашел.

Гости не разъезжались теперь уже просто из любопытства. Я воспользовался этим, чтобы попросить их занять те места и положения, в которых они находились, когда раздался крик. Я сделал это для того, чтобы по возможности сообразить, насколько у каждого была возможность следить за происходившим, а также и для того, чтобы определить, кто из гостей мог заметить, когда и куда проходило то лицо, которое впоследствии оказалось убийцей.

Многие довольно неохотно исполнили мое требование, однако скоро каждый занял свое место. Музыканты взошли на хоры. Молодые люди стали среди залы, в которой они танцевали; пожилые дамы и мужчины уселись за оставленные ими карточные столы. Сам хозяин встал в зале у входной двери в той самой позе, в которой он прежде наблюдал за весельем своих гостей. Прислуга заняла буфеты и столовые.

Оказалось, что в коридорах и комнатах, непосредственно прилегавших к покою, в котором умерла Русланова, никого не было в тот момент, когда раздался крик. Только в комнате, соседней с той, в которой был мною осмотрен труп, поправляла свой туалет девица Анна Боброва – та самая подруга покойной, которую я видел в обмороке.

Через час я обошел весь дом, в котором было до пятидесяти комнат, и секретарь по моему указанию отмечал имя, фамилию и род занятий каждого из присутствующих. Русланова умерла в двенадцать часов пятнадцать минут ночи. В половине третьего мы закончили нашу работу. Затем я объявил, что не вижу надобности в присутствии гостей. Но почти никто не уезжал, дожидаясь, не откроется ли чего-либо важного.

Полковник Матов между тем вернулся и сказал мне, что у того самого окна, которое выходило из коридора, стояла, по словам прислуги, лестница, всегда находившаяся там на случай пожара. Сейчас он нашел эту лестницу лежащей на земле под тем же окном.

Я сам отправился в сад. Действительно, лестница лежала в том положении, как говорил полицеймейстер. По всей вероятности, ее падение и произвело тот шум, который многие слышали. Несколько смятых железных листов на подоконниках во втором этаже еще более подтверждали это предположение: падая, лестница могла задеть их своим верхним концом.

При свете фонарей мы разглядели на снегу свежие следы сапог одного человека, по-видимому, прошедшего недавно от того места, где лестница упиралась в землю. Следы вели через сад к забору. Кое-где возле них виднелись капли крови. По другую сторону забора, на улице, они совершенно терялись в массе других следов.

Я вернулся в дом, чтобы узнать, не было ли в числе гостей архитектора, и, отыскав его, попросил составить план дома. Он обещал доставить его мне на следующий день.

Гости стали разъезжаться, но между ними не было того веселого говора, с которым люди обыкновенно расстаются после бала.

Признаюсь, пробуждаясь не раз от тревожного сна, в котором я провел остаток ночи, я думал, не было ли все случившееся плодом сновидения, таким необычайным казалось мне совершенное преступление.

II. Диадема

Следующий день принес с собою раскрытие новых обстоятельств, которые на балу не были обнаружены.

Падение лестницы давало повод предположить, что ее мог уронить сходивший по ней человек. Кем же другим мог быть этот человек, как не убийцей Руслановой? Но вот задача: был ли он в доме Русланова до совершения им преступления или же вошел из сада по лестнице, убил Елену Владимировну и затем ушел тем же путем? Узнать это было чрезвычайно важно. Следы крови в саду давали основание предполагать, что бежавший преступник ранил себя, упав вместе с лестницей.

Еще накануне словесные расспросы привели меня к убеждению, что никто из посетителей не уезжал с бала до моего приезда, и все были задержаны по распоряжению Матова. Но нельзя было поручиться, что кто-нибудь не скрылся через окно, тем более что посторонний человек, взбираясь по лестнице, должен был бы знать наперед, что он найдет свою жертву именно в той комнате, которая сообщалась окном с коридором. Я был более склонен предполагать, что убийца находился на балу до совершения преступления.

С десяти часов утра квартира моя начала наполняться людьми, призванными к допросу. И хотя показания их были мне уже большей частью известны, предстояло все-таки допросить их обо всем формально. Я принужден был ограничиться этими расспросами, пока сыщики и полиция не представят каких-либо новых данных.

Самым удивительным и загадочным являлось то обстоятельство, что убийца ничего не похитил, а потому невозможно было догадаться, что могло послужить причиной убийства.

Я уже приступил к допросам, когда мне доложили о приезде Русланова. Я велел просить его к себе.

Старик вошел ко мне не с тем видом, какой имел накануне. Он появился тихо и едва передвигал ногами. Седые волосы его как будто еще более посеребрились за ночь. Он показался мне постаревшим лет на десять.

Я встал со своего места, чтобы помочь ему дойти до кресла, и хотел сказать несколько поддерживающих слов, но старик залился слезами. Долго пришлось мне его успокаивать.

Я боялся, как бы с ним что-нибудь не случилось. Однако, выпив стакан воды, он немного оправился. Тогда я спросил его: что он имеет передать мне?

– Я бессильный, слабый старик, – тихо проговорил он. – На что мне теперь мое богатство? С кем мне им делиться? Кому оставлю я свое состояние?..

Он вновь заплакал.

– Вы имели что-то сказать мне, если не ошибаюсь?

– Да! Вот, я уже и забыл, зачем пришел сюда, хотя имел что-то важное передать вам.

– Не можете ли вы указать мне на какие-нибудь следы? На какую-нибудь вашу догадку? Не имеете ли вы какого-либо подозрения? Чем объясняете вы себе совершившееся преступление, если поводом к нему была не кража?

– Да, вот именно за этим я и пришел сюда. Я сначала думал, как и вы, кажется, полагаете, что никакой кражи не совершено. Но…

Тут он от волнения остановился.

– Но? – переспросил я.

– Мерзавцы похитили диадему. И для того только, чтобы скрыть свою кражу, лишили меня дочери…

– Какую диадему? Вчера мне показывали весь бриллиантовый убор, который был на вашей дочери.

– Вам показали не все, не все! Вчера этого не заметили. А сегодня обнаружилось, что недостает бриллиантовой диадемы, которою, кроме звезды, была украшена ее голова.

Это известие разбило все мои предположения. Или, вернее, оно еще более усложнило дело, хотя и подавало надежду, что впоследствии, с обнаружением бриллиантов, мог быть разыскан и убийца.

– Но уверены ли вы, – спросил я, – что диадема была похищена до смерти Елены Владимировны? Не воспользовался ли кто-нибудь, например, из прислуги общим смятением, чтобы похитить драгоценную вещь и затем свалить кражу на убийцу?

– Нет, за прислугу свою я ручаюсь. Все мои люди служат у меня очень давно, и всех их я хорошо знаю.

– Но поручитесь ли вы также за всех ваших гостей? У вас было так много приглашенных, что немудрено, если вы не всех их одинаково хорошо знаете.

– Может быть. Конечно, за всех ручаться нельзя, хотя, правду вам сказать, мне как-то не верится, чтобы кому-нибудь пришла на ум кража в тот самый момент, когда мою несчастную умирающую дочь переносили в ее комнату.

– Я и сам скорее склонен предположить, что диадема похищена убийцей, однако нельзя останавливаться на этой мысли. С предвзятой идеей легко ошибиться. Но вам нужен отдых. Если вам более нечего передать мне, я потороплюсь записать ваше показание, чтобы вас не задерживать.

Секретарь и Русланов подписали показание. Старик до того был убит несчастьем, что едва смог встать с места и без посторонней помощи вряд ли дошел бы до своего экипажа.

Я принялся было допрашивать одного из вчерашних гостей, как приехал полицеймейстер и сказал мне, что должен сообщить о важном открытии. Мы заперлись вдвоем в кабинете.

– В чем дело? – спросил я.

– Кокорин, – сказал полицеймейстер, – удивительно находчив и расторопен. Он с раннего утра осматривал весь сад, необыкновенно искусно снял слепок со следов и, осматривая лестницу, нашел небольшой лоскут коричневого сукна с куском шелковой подкладки, по-видимому, от сюртука или от пиджака, застрявший в одной из трещин лестницы…

– Где этот лоскут?

– Сам я его еще не видал, как раз еду смотреть. Кокорин распорядился поставить у лестницы часового, чтобы лоскут не исчез.

Я отправился в сад Русланова вместе с полицеймейстером, где нам указали на этот кусок сукна, застрявший в небольшом расщепе правой стороны деревянной лестницы. Кусок был треугольный и, по-видимому, должен был оторваться от платья человека, лазившего по лестнице.

Я, впрочем, несколько недоверчиво отнесся к этому новому открытию.

– Как же, – спросил я, – мы не заметили этого вчера? Мы были здесь с фонарями.

– Я и сам этому удивляюсь, – возразил Кокорин, – но и не такие промахи случаются при осмотрах.

За одно, однако, я поручусь – никто не мог с целью отвода глаз положить эту тряпку на то место, где вы ее видите, потому что всю ночь в саду находились мои караульные.

– Возьмите же этот лоскут. Ваше дело теперь – отыскать то платье, от которого он оторван.

– Если только оно не увезено из нашего города, я вам его представлю.

– Вы слыхали о диадеме?

– Как же. Она состояла из тридцати шести бриллиантов величиною с горошину каждый. За нее заплачено двадцать пять тысяч. Куплена она была в Петербурге, там можно найти модель, по которой ее делали.

– У кого?

– Еще не знаю. Но сегодня же сообщу вам об этом со всеми подробностями.

Мы принялись еще раз самым тщательным образом осматривать местность под окнами и по всему пути, по которому шли следы вчерашнего беглеца. Один из понятых указал на одно место в снегу, на расстоянии двух аршин от дома и как раз под окном. Это место заметили еще накануне. Снег здесь был как будто вдавлен на пространстве около двух вершков – так, будто тут прежде лежал какой-то круглый предмет. Шагах в двух от этого места был другой след, как бы от небольшого продолговатого предмета, там прежде лежавшего. Мы все заключили, что если бросить в снег сложенный садовый нож, то получился бы подобный отпечаток.

Я распорядился, чтобы принесли лопаты. Снег стали разгребать и рассматривать самым тщательным образом. После некоторого времени поиски наши увенчались успехом. Кокорин, который всюду поспевал первым, разглядел своим ястребиным зрением какой-то небольшой шарик. Он поднял его и очистил от снега. У понятых вырвалось восклицание: это был бриллиант.

Я тотчас же показал его Руслановым, и они признали его за один из тех тридцати шести камней, из которых была составлена исчезнувшая диадема.

Проходя по комнатам, мы миновали ту, в которой служили панихиду. Не время было предаваться горестным впечатлениям, когда требовалось полнейшее хладнокровие. В кабинете хозяина я нашел архитектора, заканчивавшего работу над планом дома. Я подождал минут пять, пока он закончит, и забрал с собой переданный им мне сверток бумаги.

Дома у себя я застал человек тридцать бывших накануне у Русланова гостей, явившихся по моему вызову. Я начал формальные допросы и всем предъявлял найденный бриллиант. Из дам очень многие узнали его. Драгоценный головной убор был так редок, что во время бала на него все обратили внимание, и потому неудивительно, что камень был узнан.

Приемная моя все более и более наполнялась свидетелями, и я боялся, что не успею их допросить до восьми часов вечера, а к тому времени я ожидал Кокорина. Поэтому я поручил четырем кандидатам на судебные должности, бывшим в моем распоряжении, записывать показания. Вся квартира моя преобразилась в канцелярию. Во всех комнатах производились допросы.

Результаты их можно было предвидеть. Никто ничего не знал, и заподозрить свидетели никого не могли. Окно в сад, как показала прислуга, было открыто лишь за пять или за десять минут до убийства для освежения воздуха в коридоре, в который гости выходили в промежутках между танцами.

Я долгое время расспрашивал бывшего жениха. Петровский ровно ничего не мог объяснить. Он только строил догадки о том, как мог войти и уйти убийца, но я не этого от него добивался. Единственно, он сообщил информацию, которая впоследствии могла иметь некоторую важность при розыске диадемы: оказалось, убор этот был куплен самим Петровским по поручению отца невесты у петербургского ювелира Фаберже; в том же магазине должна была храниться и его модель. Вообще, Петровский был так взволнован и растерян, что не мог с ясностью говорить о многих подробностях, на которых я настаивал.

Последним я велел ввести корнета Норбаха. Этот, наоборот, очень ясно припоминал все, происходившее накануне, и настаивал на том, что Елена Русланова в предсмертной агонии движением головы указывала на окно. Конечно, это было очень вероятно, особенно при сопоставлении данного факта с упавшей лестницей и найденным бриллиантом. Замечания корнета подтвердили и некоторые другие лица. К несчастью, в момент смерти Елены Руслановой никто не догадался, что означал ее жест, а потому убийца мог свободно скрыться.

Вслед за Норбахом я пригласил к допросу Анну Дмитриевну Боброву, ближайшую подругу покойной Руслановой. Ее появление произвело впечатление на всех присутствующих. Внезапная смерть подруги заметно подействовала на нее, прекрасное лицо выражало сильное внутреннее волнение.

В противоположность белокурой Руслановой Боброва была типом прекрасной брюнетки. Черные глубокие глаза ее были задумчивы, лицо бледно. Она была заметно взволнована. Войдя в комнату, она приподняла вуалетку, закрывавшую ее лицо, как-то неосознанно подошла к зеркалу и, сняв шляпку, поправила рукой свои роскошные волосы.

Я ожидал, пока Боброва успокоится, чтобы начать допрос.

– Извините меня, господин следователь, – сказала она, остановившись передо мною, – я так взволнована, что сама не знаю, что делаю.

Я попросил сообщить мне о вчерашнем происшествии все подробности, которые ей известны. По правой щеке ее покатилась слеза. Она глядела на меня пристально и молчала. Я тоже молча смотрел на нее, улавливая движения губ. Но они не шевелились.

– Вы, кажется, были ближе всех к той комнате, в которой совершилось преступление? – спросил я.

– Да, я была в уборной, но до того перепугана вчерашним происшествием, что ничего не помню. Мне кажется, что я теряю рассудок. Из того, что случилось, я ничего не могу объяснить себе. Припоминаю ужасный крик Елены… Потом мне кажется, что я видела, как засуетилась толпа, как все бросились в ту комнату, где совершилось преступление… Я тоже пошла за ними, непонятный ужас сдавил мне грудь, и я лишилась чувств…

Боброва опять замолчала. Слезы обильно текли по ее прекрасному лицу. Изредка я улавливал на нем судорожные движения, но тщетно старался угадать ее мысли. Она беспрестанно менялась в лице: взгляд ее был то строгим, то как будто насмешливым, и не могу скрыть, что иногда в глазах ее, мне казалось, проглядывало кокетливое выражение. Но главным выражением ее лица, перекрывавшим все другие, была все-таки глубокая печаль.

– Сегодня я не могу дать вам никакого другого объяснения. Я слишком расстроена. Позвольте мне приехать завтра. Я приеду в тот час, который вы назначите.

Анна Дмитриевна опять заплакала, и я проводил ее до дверей.

Эта сцена до того взволновала меня, что я уже не мог спокойно допрашивать остальных свидетелей: грустный, переменчивый, но чудный взор Бобровой постоянно всплывал в моей памяти.

Впрочем, моя механическая работа длилась еще долго: вопросы об имени, о возрасте и, уже в двадцатый или тридцатый раз, все о том же бале.

Часу в восьмом я, наконец, отпустил последнего свидетеля и собрал все протоколы, записанные мною и моими помощниками. Всего протоколов было семьдесят два, и все они ровно ничего не разъясняли.

А между тем ко мне приехали прокурор, полицеймейстер и знаменитый своими полицейскими талантами частный пристав Кокорин.

III. Неудачные розыски

Полицейские чиновники еще ничего не успели разведать, и мы собрались лишь с целью условиться о наших дальнейших действиях, а также передать друг другу все, что нам было известно.

Потом мы развернули перед собой наскоро составленный архитектором план дома и сада Русланова, на котором, однако, все было обозначено с точностью до мельчайшей подробности. Кокорин дополнил план, отметив на нем близлежащие улицы, и передал мне список всех окрестных домов и их жителей. Затем мы точками отметили на плане те места в разных комнатах, которые были заняты гостями, и оставили белыми те, в которых никого не было в момент совершения преступления.

Кокорин придавал большое значение оставшимся на снегу следам; он беспрестанно вертел в руках и рассматривал со всех сторон сделанный им со следов гипсовый слепок.

– Я считаю необходимым предъявить его экспертам, – сказал прокурор, – может быть, они будут в состоянии определить по ним сапожника, делавшего сапоги, и тогда мы узнаем, кому они были проданы.

– Я предвидел необходимость этой экспертизы и, не ожидая приказания, привез сюда двух опытных сапожников, главных мастеров нашего города, – заметил Кокорин.

– Введите их, – сказал я.

В двух вошедших в мой кабинет лицах я действительно узнал двух лучших сапожников нашего города и предложил им рассмотреть слепок. На первых порах оба они не могли прийти к какому-нибудь заключению и попросили позволения послать за своими подмастерьями. Тогда я попросил их удалиться пока в особую комнату.

– Относительно этого лоскута, – сказал я, – мне кажется, нет сомнений в том, что он является частью пиджака или сюртука человека с достатком, судя по шелковой подкладке и качеству сукна. Но иметь значение в качестве вещественного доказательства он может только в том случае, если будет доказано, что он оставлен преступником.

– Что он принадлежит убийце, я не сомневаюсь, – вмешался Кокорин.

– Почему?

– Потому что лоскут этот не мокрый, а сухой. До вчерашнего вечера двое суток шел снег, была оттепель, и лестница вся мокрая. Лоскут же этот найден на ней совершенно сухим – доказательство, что с момента, как он оторвался от платья, до того, как был найден, прошло только часа три или четыре.

Мы согласились, что это предположение небезосновательно, и не могли не отдать должной справедливости тому вниманию, с которым пристав относился к делу. Он же продолжал высказывать свои соображения:

– Находка бриллианта доказывает, что убийца, торопясь слезть, неловким движением сбил лестницу и, падая, выронил из рук диадему, которая опустилась в снег выпуклою стороною. Диадема и оставила те следы, которые были указаны нам понятыми. Там же, вблизи, был след ножа. Вероятно, убийца выронил и нож – тот самый, которым он нанес смертельную рану. Падая, преступник поранил себя. Вот отчего на месте его следов остались капли крови, которые видны и на заборе. Забор я исследовал очень внимательно и нашел на нем ясные следы десяти пальцев, оставленные вследствие усилий, употребленных, чтобы вскарабкаться наверх. Следы эти оставлены кровью, из чего я заключаю, что убийца ранил себе руку…

– Вы очень скоро делаете ваши заключения, – заметил полицеймейстер.

По моему настоянию Кокорину дана была возможность сказать о деле все, что он думает, так как он уже не раз доказывал быстроту своего соображения и сметливость. Его двадцатилетняя практика в большом торговом губернском городе, в котором живет много людей и случается много происшествий, изощрила его в ремесле сыщика.

– Значит, вы полагаете, – сказал прокурор, – что сам убийца поднял диадему и нож до своего побега?

– Непременно. Ясное дело, что грабеж был целью убийства. Он убил, ограбил и убежал…

– Где же он был до совершения убийства? Предполагаете ли вы, что он прятался в доме Русланова?

– Против этого предположения я протестую, – сказал я. – Он не мог находиться в доме до убийства по двум причинам. Первая та, что он не мог остаться не замеченным кем-либо из гостей или многочисленной прислугой. Вторая та, что все положительно удостоверили, от первого до последнего из присутствовавших в доме, что все приглашенные были во фраках или военных мундирах. Это сукно слишком тонко для осеннего платья. Явись кто-нибудь в дом в пиджаке, визитке или сюртуке из коричневого сукна, его бы все заметили. Я скорее соглашусь допустить, что убил кто-нибудь из присутствующих на балу и потом спустился по лестнице. Но тогда лоскут этот не имеет значения…

– Извините, но я не соглашусь с вами, – сказал Кокорин. – Я утверждаю, что убийца непременно был в доме Русланова до убийства и был одет в коричневый сюртук.

– Почему же вы так полагаете?

– Очень просто. В саду только один след – от лестницы к забору. Других следов не существует. В саду этом осенью никто не ходит. Все калитки в нем заперты и заколочены.

– Так неужели же он был в цветном пиджаке на балу и его никто не заметил?

– Нет, он мог спуститься по лестнице с чердака или с крыши, войти в окно и, сделав свое дело, бежать через сад. А вот как он попал на чердак или на крышу – этого уж я не знаю. Он мог до бала, никем не замеченный, подняться по черной лестнице на чердак и с чердака через слуховое окно выйти на крышу. Или он мог каким бы то ни было образом подняться на крышу прямо с улицы, там ведь всего два этажа. Подобные вещи бывают. Помните дело о краже серебра у предводителя дворянства? Вор сознался, что он влез на крышу по громоотводу, а оттуда через слуховое окно перебрался на чердак.

Я взглянул в акт осмотра и убедился в верности соображений Кокорина. Моей рукой в акте было записано, что «в саду были замечены только одни следы, обращенные носками от лестницы к забору».

– Одно меня сбивает с толку, – продолжал частный пристав. – Убийца должен быть необыкновенным силачом, привычным к путешествиям даже по громоотводам, и, следовательно, должен быть из простого звания. А между тем лоскут, оторвавшийся от его платья, имеет шелковую подкладку.

В это время в комнату вошли эксперты со своими подмастерьями.

– Какое же ваше заключение? – спросил я.

– Сапоги, от которых остались следы, сшиты не у нас, и даже не в этом городе, – сказал один из них.

– И вы все придерживаетесь этого мнения?

– Все. Судя по слепку, это должны быть сапоги самой тонкой работы. Высокие скошенные каблуки, очень узкий объем сапога, узкий носок и вогнутая подошва – так шьют только бальные лаковые сапоги. Мы же все сапоги и ботинки делаем с круглыми носками.

– Вы полагаете, что это след именно сапога, а не мужского ботинка?

– Сапога. Работа, должно быть, московская. Здесь мы таких сапог не делаем, потому что люди богатые нам их не заказывают, а выписывают все больше из Москвы.

Я составил протокол экспертизы и отпустил сапожников.

– Как же это ваш простолюдин гуляет в лаковых сапогах? – спросил полицеймейстер у Кокорина.

– Точно так же, как он ходит в пиджаке с шелковой подкладкой! Впрочем, это все одни догадки.

– Прошу вас не дожидаться письменного приказания для проведения розысков, – сказал я Кокорину. – Вы знаете, что нужно делать. Нужно, во-первых, отыскать тот сюртук, от которого оторван лоскуток сукна, и узнать, кто его надевал вчера вечером или кому он принадлежит. Во-вторых, нужно разыскать бриллианты, если они не увезены из нашего города.

– Если эти вещи здесь, они в скором времени будут мной вам представлены.

Кокорин вышел.

Я напомнил полицеймейстеру о необходимости следить за всеми уезжающими из города.

– Еще ночью мной сделаны все необходимые распоряжения, – отвечал мне полковник Матов. – За ловкость и расторопность тех людей, которым я поручил исполнение этого дела, я ручаюсь.

Мы простились.

Оставшись вдвоем с прокурором, мы долго еще беседовали об этом деле. Более всего нас удивляло, что из всех посетителей Русланова никто ничего не заметил, тогда как очень многие находились всего через комнату от того помещения, в котором умерла Елена Владимировна. Убийце надо было войти в окно с лестницы, пройти всю ширину коридора и через открытое во внутреннюю комнату окно нанести удар сидевшей на кушетке Руслановой. А когда она вскрикнула, ему надо было успеть сорвать с ее головы диадему и тем же путем уйти! И совершено это во время бала, когда дом был полон народа, и никто при этом ничего не заметил!

Мы терялись во всевозможных предположениях, но ни на одном из них не могли остановиться.

– Подождем, что покажут розыски, – сказал мне, наконец, прокурор. – Не может быть, чтобы мы не напали на какой-нибудь след. Будем терпеливы.

Мы расстались.

Первой моей заботой на следующее утро было осмотреть чердаки, крышу и громоотвод в доме Руслановых. Но даже самый тщательный осмотр не привел ни к каким результатам.

Чердак никогда не запирался, и туда редко входили. Немудрено поэтому, как отзывались все домашние, если бы кто прошел туда незамеченным и пробыл там хоть двое суток, спрятавшись за сложенной в груду сломанной мебелью. Признаков каких бы то ни было следов не было ни на крыше, ни на чердаке.

Дом с двух сторон имел подъезды, навесы которых были очень невысокими. Могло оказаться верным и предположение Кокорина: убийце легко было взобраться на крышу при помощи этих навесов и громоотвода, тем более что дом угловой и выходит на две улицы.

Возвращаясь домой пешком, я встретил отставного майора Боброва. Я знал его очень мало, встречаясь с ним только в клубе и в других собраниях.

– Здравствуйте! Вы, кажется, не были третьего дня у Русланова? – спросил я у него.

– Да, не был, я ездил в свое имение. Скажите, пожалуйста, что за странное происшествие? Даже трудно поверить тому, что рассказывают.

– К несчастью, убийство действительно совершилось. Слух об этом разнесся уже по всему городу и, наверное, достиг даже Петербурга. Но, извините, мне некогда, тороплюсь. До свидания!

– Да расскажите, по крайней мере, в чем дело. Я сейчас из деревни и положительно ничего не знаю.

– Некогда. До свидания!

Но Бобров настаивал, схватил меня под руку и пошел со мною.

– У меня в доме тоже случилось престранное происшествие. Три дня назад у меня похитили одну вещь. Сегодня приезжаю, а похищенная вещь на своем месте!

– Значит, ее вовсе не похищали. Видно, вы сами или кто другой из домашних переставил или переложил эту вещь на другое место, вот и все.

– Да нет, вовсе нет! Престранное происшествие.

– Что же именно у вас было похищено и возвращено таким необыкновенным образом?

– Ну, что бы вы думали? Деньги?

– Ничего я не думаю. Вот мой подъезд.

– Нет, слушайте только: у меня была похищена бритва!

– Как бритва?

– Да так. Третьего дня утром, собираясь в имение за тридцать верст, я хотел взять с собой бритвы. У меня их две штуки в одном футляре. Одну я отдал править еще на прошлой неделе, другую оставил в футляре. Открываю ящик, беру футляр – он пуст. Что за оказия!

Рылся, рылся – нигде не смог найти. Так и уехал без бритвы. Сегодня приезжаю назад, а бритва на своем месте.

Мне начинала надоедать эта болтовня. Я сказал Боброву:

– Ну, что же тут удивительного? Вероятно, лакей ваш брал бритву, чтобы побриться, и затем положил ее на место.

– Он никогда ничего не трогает, да у него и свои есть.

У моего подъезда стояло много экипажей. Видя, что меня ожидают, я поторопился проститься с Бобровым. Приемная моя была наполнена мужчинами и дамами, и все они просили отпустить их скорее. Всю остальную часть дня я провел в допросах.

Вечером прибыл Кокорин. Он мне передал, что сделаны нужные распоряжения. Между прочим, всем портным было секретным образом приказано немедленно дать знать, если кто принесет к ним для починки коричневое платье с оторванным от полы куском. Кроме того, мне была подана телеграмма, которой петербургская полиция извещала меня, что модель диадемы действительно находится у ювелира Фаберже и будет препровождена ко мне по почте. Утомленный расспросами, я простился с Кокориным и лег спать.

Дня через два мною были окончены допросы гостей Русланова и всех живущих в его доме. Расспросы не привели к новым открытиям, а только подтвердили то, что мне было известно и в самую ночь убийства.

Полицейские чиновники ежедневно приходили ко мне, но, увы, при всем своем усердии они не смогли обнаружить ни одного нового факта.

Слухи в губернском городе распространяются с быстротою молнии и, обыкновенно, с тысячами видоизменений. Когда мною была получена модель диадемы, не знаю, каким образом, но все немедленно заговорили об этом. И у меня дома, и на улице, и в гостях, и в клубе ко мне приставали с вопросами. Правда ли, что нашли диадему? У кого она найдена? Кто убийца? Говорят, его поймали на варшавской железной дороге в то самое время, как он хотел скрыться за границу? Мне до того надоели все эти расспросы, что я заперся у себя дома и никуда не выходил.

День проходил за днем, а дело ни на шаг не подвигалось. Ни следственные осмотры, ни допросы, ни полицейские разведывания и розыски – ничто не помогало. Кокорин все так же ежедневно приходил ко мне, но все предположения его были уже высказаны, обдуманы и обсуждены. Воображение все рисовало ему скрывающегося где-то убийцу с порезанной рукой. Но напрасно расспрашивал он докторов и аптекарей: ни от кого за помощью для раненой руки не присылали.

А между тем как наши усилия оставались тщетными, между тем как я, к ужасу моему, уже предвидел, что дело об убийстве Руслановой будет присоединено к числу нераскрытых уголовных процессов, печать далеко разнесла известие о таинственном событии, случившемся двадцатого октября. В русских, и даже в иностранных газетах появились статьи под заглавиями: «Необыкновенное убийство», «Трагедия на балу», «Адский бал» и тому подобными.

Некоторые газеты постоянно возвращались к этому событию, иронически отзываясь о деятельности наших судебных чинов и полиции, и не упускали заметить, что только в русском губернском городе и могло случиться такое чудо, как убийство на балу, на котором присутствовали несколько сотен человек. Действительно, всего мною были допрошены двести двадцать два человека. И мне уже делали намеки о бездарности следственных чиновников.

Конечно, эти намеки мало меня беспокоили. Более всего я опасался неуспеха как криминалист, как судебный следователь, боясь, что убийца ускользнет из рук правосудия. Но вместе с тем я был уверен, что делу дано энергическое движение и что рано или поздно должен блеснуть луч света.

Бриллианты, без сомнения, были увезены из города. Сбыть их можно было лишь далеко от места убийства, и притом не иначе как в большом городе, а потому одесская, московская и петербургская полиции, согласно моим сообщениям, зорко следили за бриллиантами. Кроме того, я сообщил о том же во все губернские правления для передачи информации полицейским чиновникам.

Старик Русланов часто навещал меня, горя нетерпением узнать что-либо об убийстве дочери. Неудача следствия приводила его в раздражение, и он не скупился на укоры.

– Ну что же делать? – спрашивал я у него. – Что бы вы сделали на моем месте? Посоветуйте, научите меня…

– Это уже ваше дело! На то вы и курс слушаете в университетах, на то вы следователь, чтобы раскрывать преступления. Возможно ли, чтобы такое вопиющее дело оставалось нераскрытым?

Так рассуждал не один убитый горем старик Русланов. Так рассуждали и другие, которые сами не испытали, что значит производить следствие при отсутствии всяких указаний на виновных.

Я терпеливо переносил упреки, полагаясь на время.

IV. Аарон

Прошла пара недель, в течение которых появилось несколько серьезных следственных дел, большей частью успешно мной оконченных. Не то было с делом Руслановой. Оно оставалось все на той же точке. Исчерпав все усилия в напрасных розысках, Кокорин наконец заключил, что виновного не могло быть ни в нашем городе, ни даже в нашей губернии. Обстоятельства дела приобрели слишком большую известность, чтобы убийца мог рисковать оставаться так близко от места преступления. Из других мест также не приходило никаких известий о результатах розысков.

В один вечер в конце января, то есть по истечении трех месяцев после убийства, я собирался уже писать постановление о представлении дела через прокурорский надзор в суд для прекращения следствия до открытия виновного, как ко мне в гости приехал доктор Тархов, тот самый, который исследовал труп убитой Руслановой.

– Как дела? – спросил он, садясь подле меня. – И в особенности как идет дело покойной Елены Владимировны?

– Все идет порядком, кроме дела Руслановой. Я до сих пор знаю о нем то же, что и вы – что она убита острым ножом, перерезавшим ей сонную артерию. И ничего более.

– И ничего более?

– Что делать? Я не всеведущ.

– Но ведь ходили еще какие-то слухи о лестнице, об оторванном лоскуте от платья… Неужели нельзя было наткнуться на какие-нибудь дальнейшие указания?

– Ничего более не знаем. Могу сказать вам, пожалуй, что не подлежит сомнению, что убийца перед балом спрятался в доме Русланова, вероятно, на чердаке; что вышел через слуховое окно на крышу, спустился по лестнице, вошел в окно, так некстати оказавшееся раскрытым в октябре месяце, затем зарезал Русланову, похитил диадему и скрылся. Спускаясь по лестнице, он уронил диадему и нож и упал вместе с лестницей. Вероятно, поранившись ножом, он успел, однако, поднять эти вещи и перелезть через забор. В моих руках лишь одно вещественное доказательство – лоскут сюртука, оставшийся на лестнице. Ищем, кому он принадлежит.

– Ну а бриллианты?

– Бриллианты не найдены.

– Нельзя ли увидеть модель диадемы?

– Отчего же! Вот она, в этом шкафу.

Я принес модель и указал Тархову на тридцать пять искусственных камней и найденный в саду настоящий, который как раз приходился в серебряную оправу.

– Это как в медицине, – сказал Тархов. – Симптомы видим, а болезнь все-таки не знаем.

– Но в медицине вы по наружным признакам из ста случаев можете отгадать, по крайней мере, пять или десять раз, с какою болезнью вы имеете дело. А тут что ни дело, то новая наука.

Тархов задумался.

– Скажите, – спросил он меня, – говорил ли вам что-нибудь Бобров о приключении с его бритвой?

– Говорил, да я, признаться, не обратил на это никакого внимания. Бобров – чудак. Ему хочется уверить всех и каждого, что существует будто бы какая-то связь между убийством Руслановой и тем, что его человеку захотелось побриться бритвой хозяина. Я, по крайней мере, ничего другого не вижу в этом двухдневном исчезновении его бритвы.

– Нет, дело с бобровской бритвой не так просто, как вам кажется… Я видел бритву. На ней запекшаяся кровь с приставшими волосами. Я советую вам обратить на нее внимание. Бобров сохраняет ее тщательно: завернул в бумагу и запечатал.

Разговор наш был внезапно прерван сильным звонком. Вошел слуга и подал мне телеграмму.

Я прочел следующую депешу от петербургской сыскной полиции:

Варшавский купеческий сын Хаим Аарон задержан сего числа в С.-Петербурге с четырьмя бриллиантами. При обыске, произведенном в его квартире, найдены еще двадцать пять камней, принадлежащих покойной Руслановой. Хаим Аарон и отобранные у него бриллианты вместе с дознанием по этому делу препровождаются вслед за сим.

– Доктор! – воскликнул я. – Ваше присутствие приносит счастье. Час тому назад я уже был готов просить разрешения о приостановлении бесполезного следствия, полагая, что все меры к раскрытию преступления были мной исчерпаны. Александр Федорович! – обратился я к своему секретарю. – Пошлите сани за Кокориным.

– Ну, я думаю, что буду только мешать вам своим присутствием, – сказал доктор. – До свидания!

Не успели еще его сани отъехать от дома, как явился Кокорин. Он вошел быстро, как бы имея передать мне нечто важное.

– Бриллианты найдены, – сказал я ему, – радуйтесь. Никто теперь не обвинит вас в неумении производить розыски. Камни были в Петербурге.

Я показал ему телеграмму.

– Это, конечно, вещь немаловажная! Но у меня тоже есть новость, заслуживающая внимания.

И он положил передо мной написанную косыми буквами маленькую записку следующего содержания:

Елена Владимировна! Если вы тотчас же не откажете Петровскому, вы умрете.

Ваш лютейший враг.

Слова эти были написаны на маленьком клочке почтовой бумаги. Почерк был бойкий и, по-видимому, преднамеренно измененный.

– Что вы думаете про эту записку? – спросил Кокорин.

– Пока еще ничего! Где вы достали это письмо? На нем нет числа.

– Жена моя недели три тому назад отдала портнихе, что на Волховской улице, платье для переделки. Вчера портниха принесла примерять платье и спросила жену, не ею ли оставлена в кармане платья маленькая записочка. Жена ответила, что нет. Тогда портниха рассказала, что ученицы ее, подновляя платья, нашли записку и полагают, что она выпала из какого-то кармана. Кому портниха ни показывала записку из заказывающих у нее, все сказали, что никаких записок в кармане не имели. Сегодня жена пошла к портнихе, чтобы заплатить за платье, и та показала ей записку. Когда жена увидела имена Елены Владимировны и Петровского, она опрометью бросилась домой. Не застав меня дома, она пришла в полицейское управление и вызвала меня. Я отправился к портнихе и потребовал записку. Вот она, эта записка. Что вы о ней думаете?

– Я думаю, что это вещь или очень серьезная, или пустая. Может быть, записка имеет отношение к делу, а может быть также, что это просто институтская выходка какой-нибудь из барышень. Если эта записка предназначалась Руслановой, то причиной убийства была ревность, а не грабеж. И как в таком случае объяснить похищение бриллиантов? Во всяком случае, скорей приведите портниху сюда.

В руках моих была, может быть, новая нить к раскрытию преступления. Но как узнать, кто писал записку?

Портниху привезли в слезах. Она клялась и божилась, что ничего не знает, ничего объяснить не может и никогда ни в каких судах и полициях не бывала.

– Успокойтесь, пожалуйста, – говорил я ей, – вас еще никто ни в чем не обвиняет и не подозревает. Мне нужно только вас допросить. Кто вы, как ваше имя, где вы живете и чем занимаетесь?

Портниха сказала, что ее зовут Прасковьей Ивановной Мазуриной, что она живет в доме Ефремова на Волховской улице и работает вместе с сестрами.

– Мы шьем на весь город, – говорила она. – Платья, которые вы видите на балах, почти все из нашего магазина.

– Как попала к вам эта записка?

– Я сама не знаю. Должно быть, она выпала из кармана одного из платьев.

– Давно ли вы ее нашли?

– С месяц тому назад, а может быть, немного более. Одна из наших учениц принесла ее ко мне из рабочей комнаты и сказала, что нашла на полу.

– Отчего вы до сих пор никому не заявили об этой записке?

– Я спрашивала у всех дам, которые приезжали ко мне, не забыли ли они в кармане записку. Все говорили, что нет. Вчера я спросила о том же у госпожи Кокориной, и она пожелала, чтобы я показала ей записку. Я и показала. Если б я могла подумать, что мне придется идти к следователю из-за этой записки, то, конечно, давно бы уже сожгла ее.

– Почему же вы не представили эту записку раньше, мне или в полицию?

– Да зачем же мне было ее вам представлять?

– Из записки вы должны были узнать, что она адресована Елене Владимировне, бывшей невесте Петровского; вы видели, что записка эта угрожает смертью. И вы спрашиваете, зачем вам было представлять записку? Неужели вы будете утверждать, что ничего не слыхали об убийстве Руслановой?

– Я записку не читала. Она была сложена конвертом, и прочесть ее, не раскрывая, было нельзя. Я вовсе не желаю выведывать секреты моих заказчиц, я показывала записку, не развертывая, и никто ее не читал. Сегодня ее в первый раз прочла госпожа Кокорина.

Признаюсь, что такое отсутствие любопытства в хозяйке модного магазина показалось мне весьма сомнительным.

– Как скоро нашлась записка после убийства Руслановой? – снова спросил я портниху.

– Дня через два после бала ко мне привезли много платьев, так что вся квартира моя была ими завалена. Тогда же, вероятно, нашлась и записка.

– Вы и прежде шили на Елену Владимировну Русланову?

– Как же, шила.

– Не могла ли эта записка выпасть из кармана ее платья?

– Нет, потому что уже за месяц до ее смерти я не получала от нее никакой работы.

– Чьи же именно у вас были платья?

– Да я вам могу назвать около двадцати фамилий.

– Назовите, пожалуйста.

– После бала ко мне для исправления прислали бальные платья Комаровы, Ивановы, Боброва, Андриевская, Тетюшевы, Хмельницкие…

И портниха действительно назвала около двадцати фамилий.

– Вы ничего не скрыли, а показали все по сущей справедливости?

– Я никогда не лгу.

– И можете подтвердить свои слова под присягой?

Портниха расплакалась.

– Почему же вы мне не верите без присяги?

– В таком серьезном деле, как решение участи виновного, – объяснил я ей, – суд одинаково от всех требует присяги. Обижаться вам здесь незачем. Напротив, вам скорее можно было бы обидеться, если бы вас как свидетельницу отвели от присяги. Тогда это означало бы опасение, что с вашей стороны возможно клятвопреступление. Потрудитесь теперь подписать протокол и, если угодно, можете удалиться. Должен вам сказать, я очень сожалею, что вы не прочли этой записки ранее.

– Я никогда чужих писем не читаю и читать не буду, – сказала портниха, удаляясь.

– Как хотите, – обратился я к Кокорину, – а как-то плохо верится, чтобы в модном магазине было так мало любопытных! Шьют бальные платья; о чем бы, кажется, им и беседу вести, как не о том, кто за кем ухаживает, кто к кому посватался да кто на ком женится. А тут из кармана бального платья выпадает записка. Да ведь это может быть развязка целого романа… Нет, я не верю, чтобы портниха могла удержаться и не прочитать записку, выпавшую из бального платья.

На следующий день я пригласил к себе экспертов каллиграфии и тех лиц, имена которых называла госпожа Мазурина. Эксперты заявили, что записка написана почерком настолько измененным, что трудно определить даже, кто ее писал: женщина или мужчина.

Дамы, приславшие к Мазуриной свои платья для переделки, полностью подтвердили слова последней. Она действительно показывала им записку, сложенную конвертом. Они ее не читали, не признавая своей.

Кому же, наконец, принадлежала записка? Кто ее забыл в своем кармане? Забыта она была в бальном платье. Следовательно, не хотел ли кто ее подкинуть в спальню Руслановой во время бала?

Я начинал придавать особенную важность этой записке, хотя одно оставалось необъясненным: каким образом она была так небрежно забыта в кармане?

Через три дня я получил дознание петербургской полиции о диадеме. Полиция сообщила всем ювелирам о краже диадемы и обязала их, в случае если бы кто принес бриллианты для продажи, немедленно известить об этом. Вместе с тем наблюдали и за ссудными кассами. Долго полицейские розыски не имели успеха. Тогда, чтобы вызвать продавцов, в «С.-Петербургских полицейских ведомостях» по распоряжению полиции было помещено объявление о том, что «такой-то желает купить несколько бриллиантов и просит продавца обратиться прямо к нему, в П-кую улицу, дом № 18, кв. № 4».

Через несколько дней к покупщику, который был не кто иной, как полицейский сыщик, явился еврей, который принес четыре бриллианта для образчика, предлагая, в случае надобности, доставить еще несколько подобных камней. Пока они уславливались о цене и разбирали качество товара, явились городовые. Еврей был задержан. В квартире его при обыске нашли еще двадцать пять таких же камней.

Ювелир Фаберже, за которым послали, сейчас же признал их проданными из его магазина и сказал, что камни в числе тридцати шести штук были проданы им некоему Петровскому, что ювелир и доказал по своим книгам. Только, объявил он, продал он их вделанными в серебряную диадему. Еврей назвался варшавским купеческим сыном Хаимом Аароном, содержателем ссудной кассы в Москве, где, по его словам, осталась оправа, из которой он вынул бриллианты. На вопрос, как он их приобрел, он ответил, что они были проданы незнакомым ему лицом за незначительную сумму. Кто был этим продавцом, он не знал.

Вот и все, что значилось в дознании.

Прошло два дня. Я сидел у себя в комнате, когда услыхал стук ружейными прикладами о пол в моей приемной. Я растворил дверь и увидал двух конвойных. Между ними стоял высокий, плотный и видный мужчина восточного типа. Это был Аарон.

V. Раненая рука

Не прошло и пяти минут, как арестант уже стоял перед моим письменным столом для допроса.

– Кто вы такой и как вас зовут?

– Я варшавский купеческий сын Хаим Файвелович Аарон, – ответил он бойко.

– Где, когда и кем вы арестованы?

– Меня взяли в Петербурге в квартире господина, которому я предлагал купить четыре бриллианта. Вот уже семь дней, как я содержусь под стражей; арестовали меня какие-то полицейские чиновники.

– За что вас арестовали?

– Этого объяснить не могу. Мне сказали, что бриллианты, которые я продавал, будто бы краденые; повели меня в гостиницу «Рига», где я останавливался, и вынули из моего чемодана еще двадцать пять бриллиантов, принадлежащих мне.

– Где ваше постоянное место жительства? Чем занимаетесь?

– Я живу постоянно в Москве, на Варварке, в доме Быкова, где уже седьмой год содержу контору для ссуды денег под залог. Там же живет и все мое семейство, которое до сих пор не знает, что со мною случилось и куда я пропал. До прибытия моего в Москву я торговал в Варшаве, в рядах, разным товаром. До Варшавы я торговал за границей.

– Сколько всего у вас было таких бриллиантов?

– Всех камней у меня было тридцать пять.

– У вас отобраны сначала четыре, потом двадцать пять. Где же остальные? Недостает шести штук.

– Остальные проданы мною в Москве ювелирам и частным лицам.

– По какой цене вы их продали?

– По восемьсот и семьсот пятьдесят рублей за штуку.

– Вы можете указать кому?

– Это значится в моих конторских книгах. Полиция, если действительно эти бриллианты у кого-либо украдены, лучше бы поступила, напечатав предостережение, чтобы их не покупали, нежели ставить западню невинным людям.

– Расскажите, каким образом вы приобрели бриллианты и от кого? Предостережение полиции, о котором вы говорите, прежде всего остановило бы похитителей, и бриллианты не были бы теперь найдены.

– Двадцать второго ноября нынешнего года, – начал Аарон, – в мою контору пришел молодой человек, который предложил мне купить у него диадему с бриллиантами. Я попросил посмотреть эту вещь. Тогда он предложил мне ехать с ним вместе в гостиницу «Мир», где, по его словам, находилась драгоценная вещь.

– Кто был этот человек?

– Не знаю.

– Опишите его наружность.

– Помню только, что это был человек молодой, высокий ростом, красивый, с маленькой бородкой.

– Только это вы о нем и знаете? Продолжайте ваш рассказ.

– У меня были лишние деньги; я не хотел упустить выгодную покупку, а потому тотчас отправился с этим молодым человеком. Придя в гостиницу, он привел меня к дверям пятнадцатого номера, вынул из кармана ключ, отомкнул дверь, и мы вошли. Он запер за собой дверь, потом достал из дорожной шкатулки диадему и показал мне. Мы скоро сторговались, я решился купить диадему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.