# Радиус поражения

Артем Каменистый

Не жди спасения от армии – армии больше нет. Двери подъездов и квартир тоже тебя не защитят. Мегаполисы превратились в ловушки, кишащие охотниками. Человек был хозяином мира, а стал дичью. И все это произошло за один день. А ведь дальше будет только хуже…

Растерянность, полное непонимание происходящего, страх, горе, боль и ярость тех, кто потерял все. И лишь горстка людей, которые кое-что знают. Знают главное – где найти того, кто должен за это ответить.

Несколько случайных попутчиков. Старое самоходное орудие. Один снаряд, да и тот сомнительный. Орды врагов на пути. Не самые лучшие условия для начала миссии.

## Пролог

> Дети! Последнее время.

> И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаем из того, что последнее время.

> Они вышли от нас, но не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то открылось, что не все наши.

> 1 Ин. 2, 18–19

Апокалипсис – один из самых популярнейших сюжетов, впервые появившись в древнейшие времена, он не потерял притягательности до наших дней. Шумерские писцы, старательно наносившие клиновидные знаки на бруски сырой глины, и писатели индустриального века, стучавшие по клавиатурам своих пишущих машинок, занимались одним и тем же – вели хроники разнообразных вариантов конца света. Что общего между Библией, трудами Платона, поэмой Овидия, легендами полинезийцев и творчеством Герберта Уэллса? В них можно найти описания катастрофических изменений человеческого местообитания, приводящих к столь значительным трансформациям, что можно смело говорить о гибели привычного порядка вещей. Старый человеческий мир, достигнув предсмертного состояния, исчезает, уступая место новому.

Апокалипсисы бывают локальные и глобальные. В первом случае они затрагивают лишь часть мира, иногда географически или ситуационно изолированную от основной части, иногда нет. Во втором случае под удар попадает вся наша планета, Солнечная система, Галактика или даже Вселенная.

Иногда апокалиптические сюжеты основаны на реальных событиях прошлого. Чаще – вымышленные. Реже всего они основываются на реальных событиях будущего. К примеру, локальный апокалипсис – гибель «Титаника» – был предсказан в малоизвестном романе задолго до печального события, причем с совпадением массы деталей, начиная от стартовой ситуации столкновения с айсбергом до схожих размеров и названий погибших судов.

Немногочисленные представители человечества, уцелевшие после потопа, вторжения инопланетян, атомной войны или иного варианта глобального апокалипсиса, вынуждены приспосабливаться к изменившимся условиям. Иногда этот новый мир получается лучше прежнего, но обычно делается гораздо хуже. Во втором случае людям приходится выживать, отчаянно сражаясь не только за свои жизни: умрут они – исчезнет наш род.

Несмотря на избитость темы, она по-прежнему пользуется повышенным спросом. Ведущие кинокомпании мира готовы вкладывать средства, сравнимые с государственными бюджетами небольших стран, в создание фильмов об уничтожении нашей планеты. При этом на ленты, в сюжетах которых главной темой проходит улучшение мира или воспитание в его обитателях полезных для всех нас моральных качеств, выделяются копейки. И это коммерчески оправдано – зритель массово пойдет лишь на первое.

Существуют теории, согласно которым апокалипсис даже полезен – главным образом из-за связанного с ним значительного уменьшения численности человечества. Ученые мужи с умным видом рассуждают о том, что все наши беды вызваны одной простой причиной – нас слишком много развелось. Вполне серьезно называются разные цифры минимально возможной популяции homo sapiens, все, что выше, уже лишнее. По самым щадящим расчетам подобных демографов выходит, что мы уже очень давно перешагнули опасную черту и пора сокращаться.

Экологические экстремисты прославляют вирус СПИДа, жалея лишь об одном: слишком медленно он распространяется. Войны, геноцид, эпидемии, голод – все, что уменьшает население планеты, вызывает у подобных личностей восторг. Нетрудно представить, что будет, если в их руки попадет особо опасный штамм или иное средство массового уничтожения. И найдется немало зрителей, готовых им аплодировать.

А то и помогать.

Откуда вообще в нас эта страсть к вопросу гибели мира? Мы что, втайне мечтаем о конце всего и рады любой картинке с подобным сюжетом? Наш мир и без того не идеален, так почему же мы готовы смаковать сюжеты, в которых он становится гораздо хуже? Если насчет самоубийственной мечты все верно, то это плохая мечта – ведь она может сбыться, как в том странном случае с «Титаником». И тогда наблюдать за гибелью мира придется не из мягкого кресла, и пальцы твои будут поглаживать не запотевшую бутылку пива, а что-нибудь другое.

Например, рукоять автомата. Или подгоревшую резину противогаза. Или даже узел жгута, перетягивающего обрубок твоей оторванной ноги. И тогда, прочувствовав разницу между реальной картиной апокалипсиса и тем, чем ты еще недавно любовался, сидя в удобном кресле, ты будешь неприятно удивлен противоестественностью своих былых пристрастий.

Но будет поздно.

У каждого апокалипсиса есть стартовый момент, с которого ход событий принимает линейно-неотвратимый характер. Марсианские кровососы веками готовятся к вторжению, но все начинается лишь в тот момент, когда их исполинская пушка делает свой первый выстрел, послав к Земле снаряд с десантом и боевой техникой. Это старт апокалипсиса Герберта Уэллса. В данном сюжете о нем было известно всем участникам – земные астрономы замечают угрозу в свои телескопы, хотя первоначально не догадываются об истинном значении наблюдаемого. Выпущенный снаряд уже не вернуть – вторжение началось. В библейском варианте с этим сложнее – там избранные получают исчерпывающую информацию от Бога, для остальных старт потопа становится полной неожиданностью, и первоначально они наверняка не понимали, что происходит. Возможно, даже радовались дождю.

Так же как радовались многочисленные зеваки, наблюдая за печальными последствиями столкновения двух машин. А почему бы и не порадоваться – ведь пострадала дорогая иномарка. Очень дорогая. Такую они себе никогда не позволят. Раз они себе этого позволить не могут, значит, вывод ясен – хозяин черной громадины наверняка вор. А если не вор, то еще хуже, – и это заключение не оставляет простора для оправданий зависти. Поделом ему – пусть теперь сидит в капкане изорванного металла, дожидаясь помощи.

Среди зевак избранных не было: высшие силы не сочли нужным тратить свое личное время на предупреждение этих ротозеев. Никто из них не догадывался, что это не простая авария: это – старт. Старт апокалипсиса. События только что приняли неотвратимый характер – снаряд Уэллса выпущен, причем без помощи пушки. Хотя своя пушка в этом апокалипсисе обязательно будет, но на сцене она появится гораздо позже, когда из этих зевак в живых останутся единицы.

Если вообще останутся.

Грузовик почти не пострадал, а вот роскошный черный автомобиль выглядел некрасиво. Ударом машину вышвырнуло с проезжей части, впечатало левой задней дверью в столб, после чего, отлетев, она смяла крышу о нижнюю раму рекламного стенда. Подушки безопасности помогли лишь отчасти: водителю размозжило голову, три пассажира оказались в ловушке – без помощи инструментов их из салона не вытащить.

Машина дорожной инспекции прибыла к месту событий быстро. Милиционеры в ожидании приезда спасателей сдерживали собравшуюся толпу и повелительно размахивали жезлами, столь сомнительным способом пытаясь остановить рост зарождающейся пробки. Один из стражей порядка, обходя пострадавший лимузин, заглянул в раскрывшийся от удара багажник и вытащил из него автомат.

Толпа зевак разразилась дружным вздохом и десятками комментариев. В банальной аварии появилась интрига. Честные люди с армейским оружием в багажнике не ездят, значит, это точно воры. Поделом им!

Приятное летнее утро – мило светит крымское солнышко, весело щебечут птички, неподалеку волны Черного моря лениво накатываются на берег, усеянный пропеченными телами загорающих. Смотреть на чужую беду, отягощенную интригующими событиями, при такой погодке – полная благодать. Зеваки были в восторге: будет что вечером рассказать приятелям и подругам.

Уже завтра многие из них умрут, а остальные переживут их ненадолго.

Кнопку запуска нажал не марсианин, а уставший водитель, не успевший вовремя вывернуть руль. Но разницы нет – апокалипсис стартовал.

Глобальный.

Хотя, если не придираться к тонкостям, зазевавшийся водитель лишь немного приблизил неизбежное.

## Глава 1

> Возможно, наступит день, когда человек, предсказавший конец света, прославится на пятнадцать секунд.

> Лоренс Питер

> На 1 стакан воды 50 граммов слабительного и 25 граммов снотворного. Выпить залпом после ужина.

> Рецепт коктейля «Спящий за…нец»

Вчера Тоха в компании Лысого и Олега за вечер выпил упаковку из шести двухлитровых пластиковых бутылок пива. К сожалению, горючее закончилось слишком рано – пришлось топать за добавкой пешком, потому что Паша ключи от машины спрятал. Троица пыталась получить доступ к автомобилю, отчаянно взывая к совести непьющего товарища и аргументируя свою просьбу тем фактом, что гаишников здесь со времен Крымского ханства никто не видел. Но этот гнусный урод крепко стоял на своем – пьяному за рулем делать нечего. Всего лишь по четыре литра на нос – да кто здесь пьяный? Увы, он игнорировал все вежливые аргументы, а спорить на повышенных тонах с этим перекачанным быком, помешанным на здоровом образе жизни, бессмысленно и вообще чревато. Зато по пути собутыльники хорошенечко обсудили все особенности характера Паши и его биографии, после чего дружно пришли к нерадостному выводу – Пашка, несомненно, латентный пассивный гомосек.

Добавку нашли легко. Для начала прямо у входа в магазинчик выпили по бутылочке темного, неспешно раздумывая над важными вопросами: что брать, в каком количестве и не поискать ли заодно девок, раз своих пока нет? Решили взять еще одну упаковку тех же двухлитровых и заодно поллитровку водки. Подумав на пороге еще раз (цедя по еще одной стекляшке, но уже светлого), взяли еще одну водку – уже ноль семь. После такого затаривания вопрос о девках вообще перестали поднимать – потащили добычу назад, в логово пансионата.

Лысый, оценив впечатляющее количество спиртного, предложил употребить его утонченно – в виде коктейля «Восхождение на Эверест». Собутыльники идею восприняли благосклонно, да и любопытно им было, что же это за коктейль такой. Раньше Лысого в эстетстве не замечали. Лысый вообще парень простой по характеру, да и внешне… С внешностью у него все максимально просто – в голливудских фильмах с такой мордой актеры обычно играют тупых мелких злодеев, а в медицинских справочниках под схожими фотками ставится пояснение, что носитель данной физиономии является дегенератом. То, что Лысый вообще знал слово «коктейль», уже само по себе было удивительно.

Коктейль оказался несложным в приготовлении, но не без оригинальности. Для начала Лысый налил каждому почти по полной кружке пива, после чего долил водки. Затем он сообщил, что это «базовый лагерь альпинистов» и пора начинать восхождение к вершине. Товарищи выпили по половине кружки, и он опять долил всем водки до верха. Процесс повторился несколько раз – трудности на пути к вершине возрастали, каждый новый шаг давался «альпинистам» труднее предыдущего. Из плюсов следует отметить полное отсутствие проблемы с придумыванием тостов – пили просто за достигнутую высоту, цифры беря с потолка. В итоге еще на середине восхождения «альпинисты» оказались на высоте двенадцати километров[1], что ничуть их не смутило: с географией дружили не все, а тем, кто дружил, все было по барабану. Когда в кружках перестало ощущаться пиво, Лысый торжественно констатировал, что высочайшая гора мира покорена, но оставаться на холодном пике нельзя – пора начинать спуск к базовому лагерю. Теперь в кружки доливалось пиво – с каждым шагом содержание водки становилось меньше и меньше.

Момент возвращения в «базовый лагерь альпинистов» Тоха помнил очень смутно. Он уже слабо понимал, что пьет, и вроде бы закусывал сгущенкой, потому что больше ничего не было: они ухитрились сожрать абсолютно все. Потом он блевал с крыльца домика, а Олег поддерживал его за плечо. Потом он вроде бы поддерживал Олега. И блевали они, похоже, неоднократно. Смутно помнилось, что Олег все время порывался идти куда-то за какой-то грандиозной по убойной силе травой, но его все время что-то отвлекало от этой важной задачи. Откуда появился коньяк и сколько его было, Тоха не знал, но совершенно четко помнил, что коньяк был. Потом…

Потом пришла амнезия.

Пробуждения бывают разными – хорошими и плохими. Сегодняшнее пробуждение было, наверное, самым неприятным в жизни Тохи. Он даже не сразу понял, что проснулся, – это походило на ночной кошмар. Не может человеку наяву быть так плохо – никто ведь не выживет при подобном. Голова… В голове… Нет, лучше даже не пытаться описать процессы, проходящие в голове, – среди цензурных слов нет ни одного достойного подобного описания, а нецензурные слишком скромны для полноты раскрытия картины.

В голове было очень плохо. Очень.

Вчера вроде бы пили не помои, но гадостный привкус во рту неопровержимо доказывал, что Тоха в этом заблуждался: именно помои. А еще, пока он спал, плохо воспитанные домашние животные использовали его ротовую полость в качестве туалета. При попытке открыть глаза правый заклинило – штора не поднималась. Веко оказалось заклеено какой-то подозрительной субстанцией. Отломив от нее кусочек, Тоха провел визуальный анализ, но так и не определил, с чем столкнулся, – походило на подсохшую блевотину, но очень хотелось верить, что это всего лишь остатки пиццы, неисповедимыми путями попавшие ему на лицо.

С трудом подняв организм с холодного линолеума, Тоха, пошатываясь, направился к столу в надежде найти там если не спасительный рассол, то хотя бы остатки томатного сока. Тщетно – банка из-под огурчиков была пуста и, похоже, неоднократно вылизана, а пачку, в которой вчера пребывало два литра сока, кто-то разрезал, чтобы добраться до последних капель, извлечению которых мешали особенности конструкции горловины.

Минералки тоже не было. Это уже серьезно – попахивало неминуемой смертью от обезвоживания. Глаза с трудом сфокусировались на кое-чем интересном – то была пластиковая бутылка с желтым содержимым. Сладкий напиток? Да какая разница – Тоха готов был даже мочу туберкулезника выпить, лишь бы не сильно теплую.

В бутылке оказалось растительное масло. Об этом Тоха догадался лишь после того, как сделал исполинский глоток. С утробным хрипом успел выскочить на улицу, перегнулся через перила, изверг из себя поток чего-то мерзкого, сдобренного проклятым маслом.

Из-за угла показался Паша – почти двухметрового роста белокурый синеглазый перекачанный тип с лицом херувима и душой рваного контрацептива. Он по утрам занимался бегом и от этой собачьей привычки не отказался даже на отдыхе. Из одежды на гиганте имелись лишь ядовито-желтые огромные трусы. Или это шорты называется? Да какая разница – вряд ли он их нацепил для того, чтобы Тоху озадачивать: девкам местным свои трицепсы и разные ягодицепсы демонстрирует. Унылое создание – ему нечем похвастаться, кроме последствий злоупотреблений стероидами.

Паша, оценив происходящее, недовольно заметил:

– Утро доброе, Антоша. А слабо было в параше поблевать, как белый человек? Все ведь здесь загадили, будто свиньи.

– Привет и тебе, мечта гомосека, – хрипло произнес Тоха. – Слушай, друг, принеси лучше водички, а то я тут не только наблюю, а еще и подохну.

Паша, рукой описав щедрый полукруг, указал на море, шумевшее перед носом:

– Вон тебе водичка – пей, не стесняйся.

– Паш, Земля ведь круглая – принеси водички, и добро к тебе когда-нибудь вернется.

Здоровяк упрямо не желал становиться на праведный путь помощи страждущим.

– Ступай к морю, Антоша, ступай. Может, утопишься заодно. И смотри детей по пути не распугай – выглядишь ты как труп на последней стадии разложения.

Толкнув умную речь, Паша, развернувшись, последовал куда-то вдаль, параллельно берегу. Наверное, ищет очередных девок, которые еще не видели его яйцебицепсы. А может, и мужиков – от этого громадного мешка с дерьмом всего можно ожидать. Подождав, когда качок удалится на безопасное расстояние, Тоха пробормотал ему вслед несколько очень нехороших слов и неспешно поплелся к морю. Ему действительно нужна была вода, хоть какая-нибудь, – так почему бы и нет?

Босые ноги увязали в по-утреннему прохладном песке, каждый шаг казался подвигом, а проклятое море будто и не думало приближаться. Тоха уже решил, что не дойдет до него никогда, как тут под ступнями стало влажно. Еще несколько шагов – и вода достала ему до пояса, намочив низ рубашки. Тоха замер, с наслаждением сбросил напряжение в мочевом пузыре. Горячая струя, попав в ловушку мокрых джинсов, приятным теплом обдала пах. Нагнувшись, Тоха зачерпнул воды, затем еще и еще. Она оказалась не столько соленой, сколько неприятно горьковатой. Да и мочи в ней, наверное, хватало. По-хорошему, надо бы отойти от этого оскверненного места – волнения почти нет, ореол загрязнения вокруг него расплывается далеко не мгновенно. Но Тоха и не думал менять места – ему было безразлично. Он зачерпывал живительную влагу вновь и вновь, не обращая внимания на неприятный вкус и глазеющих зевак, несмотря на ранний час оккупировавших пляж. Две какие-то сомнительные парочки с помятыми физиономиями, ленивые рыбаки с длиннющими спиннингами, пацаны, накачивающие резиновую лодку. Кто-то смеялся. Наверное, над ним.

Хорошо бы, если б они все сдохли. Сразу. Все. Мгновенно. Немедленно.

Становилось холодно. Июньское море теплое, но стоять в нем подолгу без движения не получится. Тоха, устало волоча ноги, выбрался на сушу, через силу сделал несколько неуверенных шагов, рухнул на сухой песок. Все – дальше он уже никуда не пойдет. Будет валяться здесь. И правильно – идти к заблеванному коттеджу с вонючими телами Лысого и Олега и вдвойне вонючим Пашкой… Не пойдет он. Если подохнет, то подохнет здесь, а не среди тамошней грязищи.

Но спокойно помереть ему не позволяли.

– Папа, а почему этот дядя лежит в мокрых брюках? – чуть ли не над ухом мерзко вопросил пронзительный детский голосок неустановленной половой принадлежности.

Голос папы оказался не менее мерзким – визгливый, неприятно дребезжащий, действующий на нервы по всей их протяженности:

– Доча, дядя загорает.

– А почему он одетый загорает?

– Ну… чтобы не обгореть.

– А босой почему? Ножки ведь обгорят.

– А у него ножки уже хорошо загорели и не обгорят. Ты когда загоришь вся, сможешь весь день на солнышке бегать. А пока что нельзя – только утром и вечером.

– Папа, а когда приплывут дельфины? Ты обещал дельфинов!

– Скоро, доча, скоро. Им надо сперва кашки покушать. Вот сейчас мы с тобой пройдемся вон до того заборчика – и назад, кушать. Как маленькие дельфинчики.

Каждое слово этой парочки отдавалось в голове Тохи забиваемым раскаленным гвоздем. Выслушивая этот недлинный диалог, он проклял папу и его отродье раз сорок, остро жалея, что мать малолетнего чудовища не сделала аборт на раннем сроке беременности. Когда сверлящий голос этой живой рекламы презервативов затих вдали, Тоха на миг ощутил неземное блаженство. Ему по-прежнему было невероятно паршиво, но изменение обстановки в лучшую сторону сказывалось.

Однако недолго он наслаждался тишиной. Сперва рыбаки подняли многоголосый шум – судя по всему, кому-то из них попалось на крючок нечто интересное. Наверное, иллюстрированный журнал для геев – ничто другое подобных выродков заинтересовать не способно. Затем малолетние прыщи, накачивающие лодку, что-то нехорошее с насосом сотворили – с каждым движением поршня он начал издавать свистящий раздражающий звук, равномерно капая на воспаленные мозги. Будь у Тохи силы, он бы сейчас поднялся и убил всех этих короедов, а их лодку порвал бы, как Тузик грелку.

Рядом на песок плюхнулось чье-то тело. Будь проклято все человечество – пляж, наверное, на сто километров тянется, но этому гомосеку вздумалось развалиться именно здесь. Для таких уродов следовало бы смертную казнь в Уголовном кодексе оставить – они не имеют права жить.

– Ты как? – хрипло поинтересовалось тело.

Голос был смутно знаком. Осторожно активировав участок мозга, отвечающий за память, Тоха вспомнил, что он принадлежит Олегу, и нашел в себе силы ответить:

– Подыхаю.

– Я так и понял. На вот – лекарство.

Ладонь ощутила холод. Раскрыв глаза, Тоха, не веря, уставился на запотевшую банку пива. Господи, ты существуешь! Банка была неполной, но это мелочи – первый глоток был подобен лекарству от всех болезней. Второй тоже неплох, а после третьего в тело Тохи робко заглянула жизнь, размышляя – стоит ли ей начать возвращаться или ну его на фиг. Примерно на пятом глотке она решила – стоит.

Добив банку до дна и вытрусив в рот последние капли, Тоха растянул рот в улыбке дебила, опустил лицо, зарывшись подбородком в песок. Олег, набрав перед его застывшими глазами жменю крупнозернистого песка, выпустил его из кулака тонкой струйкой, заговорил отрешенно:

– Видишь этот песок? В нем нет ничего, кроме обломков ракушек. Он весь состоит из ракушек. Из скелетов ракушек. Эта коса тянется на сто километров с лишним – от Геническа до Керченского полуострова. Шириной она километра два, где-то больше, где-то меньше. И вся из обломков скелетов. Если выкопать яму, то там будут тоже ракушки. На глубине они спрессовываются в ракушечник – из него здесь строят дома и разные сараи. Все это место – сплошное кладбище. Земли нет, камней нет, нормального песка нет – только эти скелеты. Самое большое кладбище в мире. Мы – на кладбище. Офигеть…

Тоха начал подозревать, что трава вчера все же присутствовала: без нее такой бред нести не станешь. Но слушать было не противно – слова больше не пытались жалить мозг. Он даже нашел в себе силы для поддержания беседы:

– Ох, мы вчера и дали газу… Я до сих пор в хлам ужратый.

– Аналогично, – признался Олег. – Как только влезло столько… И не сдохли почему-то… Ты это… ты на станцию поедешь?

– Какую станцию?

– Ну ты дал! Девок же наших встречать надо – они сегодня приезжают.

При мысли о том, что ему придется куда-то ехать, Тоха чуть не заскулил. Он сейчас готов был вслух признать себя закоренелым геем перед всем миром, лишь бы не тащиться за этими проклятыми девками. Правильно поняв его состояние, Олег предложил гениальное решение проблемы:

– А пошли они все!.. Да?! Пусть Паша сам едет встречает. У них небось чемоданов полвагона, так что для нас в машине места не будет. Моя Алка точно тонну хлама с собой тащит – она та еще барахольщица. А твоя подруга как?

– Не понял?

– Крепко же тебе досталось… Наташка твоя как? Много с собой таскает хлама?

При воспоминании о Наташе Тоха поморщился. Отношения у него с ней были непростые. А если правильнее – у нее с ним. Он вообще в их странной паре находился на положении бесправного неодушевленного предмета. Сказать прямо – на положении фаллоимитатора. Наташа – это Наташа. «Я это достала. Я это сделала. Я его сняла. Я его трахнула. Я тебе второй и последний раз говорю – на море я приеду через день, и если я увижу, что вы пили или нашли для своих стручков гонорейных шалав, я тебе оторву яйца». Слишком много «я»… Тоха с ней проучился три года, не воспринимая ее как потенциальную добычу: в роли добычи ее вообразить было невозможно. Хищницей в любой паре будет она – против этого не пойти. Он даже не пытался считать, сколько самцов она за год употребила, – ее личная жизнь не представляла для него ни малейшего интереса. Но пришел миг, когда кошачий взор гиперактивной самки обратился на Антона. Он был снят, трахнут и закабален. И кабала продолжалась почти месяц (хотя казалось, что прошло уже не меньше года). Пара у них была странной. Наташка продолжала трахаться со всем, что шевелится, даже не пытаясь это хоть как-нибудь скрывать от общественности, а Тоха на ее грешное поведение никак не реагировал. Его, правда, подмывало послать ее в края, куда не возят таксисты, но он ленился – трудно решиться на такой серьезный скандал. Да и плюсы от их отношений все же имелись. В постели она была подобна извергающемуся вулкану, у нее имелись какие-то связи в деканате, что ему пригодилось при сдаче последней сессии, и еще денежки у Наты водились. Эта поездка, по сути, профинансирована ею. Целеустремленность и оперативность подруги поражала: захотела на море – вопрос решила в два дня. Тоха бы раскачивался месяц.

– Не знаю я, сколько она барахла таскает. Мы с ней знакомы недавно.

– Странно. А мне показалось – там, у вас когда был, что вы давно вместе. И вообще странно вышло – и ты, и я первые прибыли, без подруг. Они как сговорились. Первый раз у меня так.

Тоха не ответил. Ему не хотелось разговаривать. Тошно и лень. Да и Олег не дурак – должен понимать, что ничего они друг о друге не знают. Познакомились случайно, когда Олег приехал на пару дней в гости к своему дяде, по совместительству соседу родителей Тохи. Приехал на день рождения – как представитель украинской родни, присланный для присутствия на значимом юбилее: дата была круглая. Тоха тоже вынужден был прийти – отношения с соседом у него были запутанными, но не появиться было нельзя. Наташке почему-то вздумалось прицепиться следом – видимо, рассчитывала снять парочку новых членов. А там как-то непонятно они с Олегом познакомились. А когда он расхваливал место, куда намерен поехать на море, вышло так, что Натаху это почему-то заинтересовало. В итоге Тоха сейчас валяется в мокрых джинсах рядом с парнем, о котором почти ничего не знает. Но и Олег в таком же положении – разве что штаны у него сухие. Про Пашу и Лысого Тоха знает лишь то, что они друзья Олега. Про то, что Паша – моральный урод, а Лысый – дегенерат, Тоха догадался уже самостоятельно.

Олег никак не мог угомониться – его подмывало поговорить.

– Алла не одна приедет, с ней еще Джули будет. В смысле, просто Юля. Раньше родаки мои каждый год сюда выезжали – это типа наше семейное место. Понимаешь? Юлькины тоже. Матери наши вместе тогда работали, и ее мама мою сюда первый раз вытянула. Она со странностями неслабыми, эта Юлька, но в принципе нормальная. Алка моя ее, похоже, ревнует ко мне, хотя у нас вообще ничего не было, так что я сам не пойму, почему они вместе едут. Юлька ведь не одна, а с предками здесь будет. Но те на машине, позже приехать должны, а она вот с Алкой зачем-то поехала. Так что сперва мы сюда заявились, потом девки наши, а потом еще родаки Юлькины подтянутся. Вот такой у нас растянутый заезд. Весело в общем. Ты чего молчишь?

– «Санту-Барбару»[2] твою слушаю. Засыпаю под нее помаленьку.

– Э! Ты тут не спи! Сгоришь ведь – белый как сметана! Тут ведь тебе не кацапское солнышко – хохляцкое. Крым здесь. Вали к домику – под навес.

Тоха и его хотел послать в края, недоступные таксистам, но не стал. Во-первых, лень говорить, во-вторых, действительно припекает нешуточно. Штаны, наверное, уже парят. Валяться под такой экстремальной иллюминацией не хотелось. Пришлось поднимать страдающее тело и тащить его к домику. Там часика два еще поваляется – как раз придет в себя к приезду Наташки.

Чтоб ее поезд террористы взорвали…

* * *

Тоха, разумеется, проспал. И проспал капитально. Он не только не успел побриться и переодеться к приезду «любимой подруги», но и вообще не соизволил при этом приезде подняться. Ничего не слышал – блаженная нирвана мертвого сна. Он даже проспал все попытки его разбудить.

В итоге, проснувшись, первым делом понял, что в соседней комнате, по-видимому, проходит банкет. Тоха этому не удивился – вчера в ней тоже пили, значит, место изначально застолбили для конкретной цели на весь период пребывания. Голова все еще требовала медицинского вмешательства. Тем лучше – сейчас он ее подлечит простейшим русским способом. Тоха, даже не расчесавшись, опрометчиво выбрался к людям, позабыв про всех этих Наташек и Юлек.

А зря – все были в сборе. За столом помимо Олега, Лысого и Паши присутствовали три девушки. Крашеная полноватая блондинка с мясистыми губами, жавшаяся к Олегу, наверное, та самая его Алка. Вторая, конопатая крепкая простушка со вздернутым носиком, по-видимому, Юля, которая со странностями. А вон та жестоко заштукатуренная макака-резус в ядовитом топике, обтягивающем гипертрофированную силиконовую грудь, – это «любимая» Наташка. А еще Тоха вспомнил, что он небрит и бос, у него грязные штаны, выпачканные в песке, и некогда белая рубашка, превратившаяся в тряпку. Почувствовав себя крайне неуютно, он коротко обратился к собравшимся:

– Привет.

– Видали? Явление алкаша народу! – привычно визгливым голосом прокомментировала Наташа. – Я тебе что говорила?! А?! Ты какого здесь нажрался?! Даже не встретил! Все ребята как люди, один ты как мешок с анализами тут валяешься!

Решив наглядно продемонстрировать высокие моральные качества остальных ребят, Натаха потеснее прижалась к Паше, хотя и без того сидела чуть ли не на первичном половом признаке этого урода. Тохе хватило одного полувзгляда, чтобы понять: сегодня Пашу трахнут. Оставалось надеяться, что этому нудному гомосеку традиционный секс не понравится настолько, что он наблюет в два раза больше, чем вся пьяная троица. А еще Тоха понял, что о судьбе Пашки догадываются все присутствующие: ловя на себе их взгляды, он с трудом удерживался от желания провести рукой по волосам – нет ли там ветвистых украшений.

Зачем он вообще поехал на это вонючее море?!

Минут на пятнадцать Тоха отключил слух, не желая воспринимать непрекращающийся поток угроз, оскорблений и упреков, исторгаемый Натой в его адрес. Молча цедил пивко, примеряясь к порезанной копченой колбаске, – тянуло на солененькое, вот только желудок при намеке на еду вел себя как-то подозрительно: опасно настораживался.

Когда тема хронического алкоголизма Тохи себя исчерпала, Наташа не унялась – тут же перевела разговор на другую, не потеряв при этом своей доминирующей роли: переговорить ее было невозможно.

– Олег! Ты говорил, что тут вообще пляжи пустые и можно хоть голышом загорать. А я смотрю, что вон – народу полно. Ты обманщик!

– Да нет, все верно, – поспешил оправдаться Олег. – Мы ведь под самым Стрелковым – это последнее большое село на косе. Дальше несколько баз отдыха и все – пустыня безлюдная. На машине чуток отъехать – и вообще никого, до самого горизонта.

– На машине? А когда поедем?

– Да хоть завтра с утра. До озер можно сгонять. В них вода соленая сильно, утонуть невозможно. Прикольно плавать. И людей там нет вообще, только пограничники иногда показываются или браки. В смысле, браконьеры.

– Завтра? – надулась Наташа. – А сейчас что делать будем? Я на солнце выходить не хочу – я ведь почти белая. Если тут начну загорать, следы от купальника останутся на полгода. Мне надо без ничего немного поваляться. Павел, может, отвезешь меня подальше на пару часиков – перед закатом бы позагорала нормально.

– Да без проблем, – запросто ответил Паша, делая вид, что не обращает внимания на ее рогатого приятеля.

Тоха, отхлебнув пива, почувствовал, что голова тяжелеет на глазах: видимо, рога растут ускоренными темпами. Наверное, в алкоголе слишком много кальция. За столом воцарилось напряженное молчание – народ ожидал от опозоренного Тохи какой-нибудь острой реакции на происходящее. Его девушка вульгарно клеилась к парню у него на глазах, – чем же это закончится? Дураки – они не знают, с чем столкнулись. Если Натаха решила – Натаха сделает. И удивительнее всего, что Тоху ничуть не волновали ее аморальные планы. Его немного напрягало лишь то, что его в очередной раз выставляют рогоносцем в глазах народа. И что сделать? Врезать ей? Идея хорошая, только вот она в ответ вырвет его глаза, а потом вставит на освободившееся место яйца. Его яйца. И Паша, наверное, добавит в ухо – он ведь урод. Нет – не нужны Тохе такие мазохистские приключения.

Встав, он прихватил со стола банку пива, невозмутимо проследовал к двери, бросив через плечо:

– На воздухе получше будет – надоел этот вонизм.

– Ты куда это поперся? – взвизгнула Наташа. – Опять напиваться?

– Нет – мастурбировать, – не оборачиваясь, буркнул Тоха.

– Иди-иди! Пинцет не забудь!

На веранде было душновато – опускающееся солнце неплохо здесь все прожарило. Забившись в тенистый уголок, Тоха лениво глотнул из банки, при этом краем глаза заметив, что вслед за ним вышел кто-то еще. Покосился: Юля – простушка с мило вздернутым носиком. Да не такая уж и простушка – чуток подкрасить, и будет ничего. Да и без краски она посимпатичнее трех Наташек.

Девушка, расположившись в противоположном углу веранды, прямо на солнцепеке, оперлась о перила, уставилась на море. Чего это она за ним вышла? Типа знак внимания, или что? А ведь будет здорово, если она на него западет, – Натаха сделается очень недовольна. А он ее пошлет далеко под это дело – достала она его уже. Пора решаться на конкретный скандал: затянул он с этим нужным делом. Прекрасный выйдет развод – пусть теперь этому перекачанному педику на мозги капает.

Если там есть на что капать.

Тоха приступил к упрощенной процедуре ухаживания. Взлохмаченный, шатающийся, с подсохшей блевотиной на лице, в джинсах, похожих на форменные штаны грузчика цементного комбината, и с неполной банкой пива в трясущейся руке он, изобразив что-то похожее на улыбку, направился к девушке. Примерно с трех шагов обдав ее облаком ядреного перегара, почти нормальным голосом начал налаживать отношения:

– Ты, наверное, Юля? А я – Антон, можно просто Тоха. Хочешь пивка?

Девушка, стремительно обернувшись, поприветствовала его резким ударом колена в пах. Тоха, уронив пиво, сложился пополам, поняв, что отношения, похоже, не наладились. Юля, склонившись в самое ухо бесстрастно прошипела:

– Никогда ко мне не подходи!

У нее что, неоперабельная шизофрения?!! А ведь Олег честно предупреждал, что она со странностями. Ну почему у него сегодня все так плохо?! Лелея ушибленные места, Тоха ронял скупые слезы. Ему было очень больно и обидно и не хотелось даже думать, какие сюрпризы ожидают его дальше. Ведь еще две недели – целых две недели отдыха.

Да лучше повеситься, чем так отдыхать.

## Глава 2

> Здравствуйте! Когда вы дочитаете эту надпись до конца, повреждения вашего организма, вызванные ионизирующим излучением, примут необратимый характер.

> Спасибо!

> Текст на предупреждающем знаке

В Бельбеке[3] Рощина встретили по-деловому – без помпы, суеты или проволочек. Хотя совсем без проволочек не обошлось: таможенный контроль вцепился в него, будто стая голодающих энцефалитных клещей в заблудившегося нудиста.

Ему доводилось слышать невероятные истории об особенностях украинской таможни, но столкнулся с ними на своей шкуре впервые. В любом случае это произошло до знакомства с водителем, присланным за российским гостем, так что к самой встрече отношения не имело.

Ехали молча. Рощин не любил вести пустые разговоры со случайными людьми, водитель тоже в душу не лез. Судя по всему, он был не посвящен в дело, иначе бы еще по дороге начал выдавать вводную информацию.

Остановив машину перед зданием характерно казенного вида, водитель сообщил:

– Вот. СБУ[4]. Здесь вас ждут. Вещи куда отвезти?

Вещей у Рощина было немного – кейс и сумка, заполненная дальневосточной корюшкой и бутылками с настоящим армянским коньяком. Собственно, из-за содержимого сумки ему и пришлось задержаться на таможенном контроле – в Украину легче плутоний[5] ввезти, чем спиртное и непотрошеную рыбу. Бродить с такой сумкой по логову законности было бы не слишком удобно. Рощин продиктовал водителю адрес. Предупреждать-звонить не стал – он знал, что по этому адресу его давно уже ждут с нетерпением. Для начала дождутся сумку, а там и сам доберется.

На входе у Рощина потребовали документы. Он беспомощно полез в карман, заподозрив, что здесь произошла накладка и его никто и не думает встречать. Местные служивые наверняка не станут трепетать при виде его корочек. Это тебе не Россия, и что такое Двенадцатое ГУМО[6], здесь знают так же хорошо, как павианы квантовую физику. И куда ему дальше надо продвигаться, вряд ли подскажут. И очень хорошо, если не пошлют подальше, – после незабываемого общения с местными таможенниками он был готов к любым сюрпризам от здешних существ в форме.

Рощин ошибся – служивые, изучив его документы, бурной радости не изобразили, но всеми дальнейшими действиями наглядно доказали, что его здесь все же ждут. Через пару минут появился майор Деверев – тот самый, с которым он общался по телефону перед вылетом. Уже на ходу он сжато проинструктировал важного гостя:

– Здесь у нас власти нет – все основывается на личных контактах. И вообще отношения к нам сложное – верховная власть спит и видит, как бы вывести отсюда наш флот побыстрее, – для НАТО место освободить. Статус у Севастополя, конечно, особый, вот только в этом деле работает СБУ, и мы никаким боком в него влезть не имеем права. Вы представить не можете, что нам пришлось проделать, чтобы организовать вашу встречу со следователем. По закону нам просто надо ждать результатов расследования, но не факт, что дождемся. Здесь ведь волшебная страна – пропадают даже уголовные дела, заведенные по факту убийства, не говоря уже о таких мелочах.

– Мелочах? Если дело мелкое, то почему им СБУ занимается?

– Да тут один интересный тип замешан – на его машине эти ребята разбились. Интересен он как раз для СБУ. Но я вам этого не говорил. И вообще при разговоре держитесь аккуратнее – наверняка все писать будут. Не ляпните лишнего ненароком.

– Эти ваши личные контакты… Реально будет с задержанными пообщаться?

– Будем надеяться. Все, что могли, мы уже сделали. Если вас в чем-то попросят пойти навстречу, рекомендую соглашаться. Взамен отблагодарят чем смогут, здесь о взаимной выгоде не забывают. Сегодня нам припекло, завтра – они на поклон пойдут. Так и живем…

Рощину неоднократно доводилось бывать в кабинетах крупных милицейских чинов и даже шишек из ФСБ. В кабинете представителя СБУ он находился впервые, но разницы не ощутил. Та же специфическая казенщина. И манера приветствовать, не выходя из-за стола, протягивая руку издалека, кое о чем говорила. Эх, ну до чего же был не прав Хрущев, подаривший Крым украинцам! Ведь никак не надавить теперь…

– Грищенко Игорь Анатольевич, – представился хозяин кабинета.

– Рощин Сергей Павлович.

– Не тот ли Рощин, что в Балаклаве прославился по той же атомной части?

Рощин ни на секунду не усомнился, что Грищенко ответ знает, так что к вопросу можно относиться как к элементу стандартного местного приветствия.

– Нет, не тот. И даже не родственник. В России полтора миллиона Рощиных – просто однофамилец.

– Это хорошо, – улыбнулся эсбэушник. – Тот ваш однофамилец плохую там о себе память оставил при ликвидации арсенала. Дел наделал…

– Не он один. Безъядерный статус дался Украине нелегко – все ведь в дикой спешке делалось, на нервах, при давлении с верхов нешуточном.

– Да, естественно. Проблем тогда хватало… как и сейчас… Ну так что – к делу?

– Можно.

– Да вы присаживайтесь. Как я понимаю, вас очень интересуют стволы, которые изъяли у задержанных? Примчались вы быстро – запрос-то этим утром давали.

– Стволы? Мне сообщили об одном пистолете – его номер прошел в запросе от вас. Мы этот пистолет очень давно ищем – если бы не сотрудничество, так бы и не узнали.

– Да, в запросе мы передали только один номер, но пистолетов все же имеется два. Вам, думаю, надо самому на это чудо взглянуть.

Грищенко подвинул к краю стола два пакета с пистолетами:

– Можете развернуть – все пальчики и образцы уже сняты. Даже рекомендую развернуть – сквозь пленку видно хорошо, но без нее вам ЭТО гораздо больше понравится.

Следователь явно пытался Рощина заинтриговать, и у него это неплохо получалось: тот начал ощущать приближение новых сложностей в этом и без того непростом деле. Или, наоборот, мига триумфа. Но во второе верилось слабо.

Развернув первый пистолет, Рощин бегло его осмотрел, удовлетворенно произнес:

– Да, это наш ствол. Номер сходится.

– Вы на второй посмотрите. Хорошенечко посмотрите, – с непонятным намеком попросил Грищенко.

Игнорировать просьбу Рощин не стал. Развернул. Посмотрел. Посмотрел внимательно. С трудом удержал руки на месте – те неудержимо потянулись протирать глаза. Грищенко, добродушно улыбнувшись, уточнил:

– Так что – это тоже ваш?

– Похоже, тоже мой… – растерянно произнес Рощин. – Оба мои. Номера ведь одинаковые. Что за бред – кому понадобилось номер набивать такой же? Я понимаю, когда номера вытравляют, чтобы скрыть происхождение ствола, но это…

– Номер заводской – наши эксперты следов перебивки не обнаружили. Да вы посмотрите внимательно, как я просил. Вот видите царапину на рукояти? А теперь на второй взгляните – та же царапина. И вот это сравните, и здесь вот. Можете разобрать, осмотреть внутренности. Но можете и не разбирать: эти пистолеты – точная копия друг друга, их уже много раз до мелочей осматривали. И дело даже не в номерах – у них все одинаковое. Они полностью идентичны. Царапины, потертости, следы коррозии, даже частицы мусора в механизме и стволах – все совпадает. До молекулы совпадает… наверное…

Рощин, не переставая изучать пистолеты, с каждым мгновением выглядел все растеряннее и растеряннее. К такому он готов не был. Может, «хохлы» решили пошутить над российским «гостем»? Бред – не нужно им это. Тогда что здесь происходит?

Грищенко, озвучивая его мысли, продолжил:

– Вы, похоже, удивлены. Как и мы. Мы, кстати, надеялись, что вы нам проясните, откуда взялись эти пистолеты-близнецы.

Рощин напрягся. Рассказать? Это в общем-то не гостайна, но информация не для всех. Не рассказывать? Тогда вряд ли ему позволят переговорить с задержанными. А без этого разговора он ничего не узнает – местные службисты в таком же недоумении, как и он. Ему не хотелось даже думать, что он станет объяснять по возвращении. Сказку о пистолетах, будто вышедших из-под ксерокса, начальство воспримет негативно. Странная информация и бесполезная – ответов ведь нет. Выслушав столь удивительные новости, озлобленное руководство начнет на практике ему доказывать все плюсы и минусы нетрадиционной сексуальной ориентации. Ему нужно обязательно добиться от местных содействия, значит, придется делиться. Пусть не все, но кое-что рассказать можно.

– Этот пистолет пропал семь лет назад. Пропал с нашего объекта. Если точнее – на объект было совершено разбойное нападение. Погибло несколько наших солдат и офицер. Этот «макаров»[7] был у убитого офицера. При нападении было похищено и другое армейское имущество. С тех пор это дело так и висит – ни малейших следов не нашли. Этот – первый.

– «Макаров»? – хмыкнул Грищенко. – Не думал я, что ваши бойцы охраняют ядерные арсеналы с таким старьем.

– Это был не арсенал. Ядерного оружия или его компонентов на объекте не было. Вспомогательное хозяйство и склады с разным хламом. Но все же это был наш объект. И находился он внутри охраняемого периметра. Солдат убили холодным оружием – те не оказали сопротивления. Простые срочники. Но вот на периметре стояли те еще волкодавы – мимо них не проскочить. Однако они ничего подозрительного не заметили. Также электронные средства охраны не сработали. Незадолго до случившегося объект использовался как пункт складирования компонентов ядерного оружия для дальнейшей отправки на утилизацию – его уничтожали по международному договору. Все это уже прекратилось, но охрана оставалась серьезной. Сами понимаете, что такое ЧП не могло не наделать шума.

– То есть, если бы нападение произошло на полгода раньше, эти ребята могли бы получить доступ к…

– Да, именно так. У них был шанс получить то, с помощью чего, при наличии специалистов и вполне доступного оборудования, можно было сделать взрывное устройство. Очень серьезное устройство. Хотя это маловероятно – материалы находились за вторым периметром, в спецскладе, в тяжелых контейнерах, под усиленной охраной. Но вы должны понимать – это все равно серьезное ЧП.

– Я что-то подобное и подозревал. Вы ведь не из военной прокуратуры и не из конторы. Двенадцатое ГУМО… Что там еще пропало, кроме пистолета? Может, у нас где-то тоже всплывало.

– Ничего серьезного. Но если б всплыло, об этом бы стало известно.

– А все же? Если это не атомные материалы, то, надо понимать, меры секретности в таком деле недраконовские. Вы мне шепнете – я вам помогу. Сами ведь понимаете.

– Понимаю. Но вам это ничем не поможет. К примеру, при том нападении пропал бронетранспортер. Бесследно пропал – семь лет уже ищем, и все без толку.

– Прелестно, – восхитился Грищенко. – И охрана периметра этого не заметила?

– Именно так.

– Из охраняемого бокса в районе склада для хранения частей ядерных боеголовок пропал БТР[8]… Совсем пропал… И в ту страшную ночь даже собака не гавкнула… Теперь я понимаю ваш необычный интерес к этому пистолету…

– Я седьмой год занимаюсь этим делом, сталкивался и с другими подобными случаями, но не на наших объектах. У меня нет доказательств, но я почти уверен, что здесь действует целая шайка. Это профессионалы. Они всех в тупик ставят. Меня в холодный пот бросает при мысли о том, что им захочется украсть у нас что-то по-настоящему серьезное. Мы не понимаем, как им противостоять, – они будто невидимки. Пропадало оружие, боеприпасы, военная техника, документация. У нас, конечно, частенько воруют – куда ж без этого, но здесь не воровство – здесь мистика какая-то. То, что они делают, невозможно. Тот бронетранспортер был похищен зимой. Утром на свежевыпавшем снегу не было следов. На единственной автодороге их тоже не было. Охрана ничего не заметила. Ворота бокса не открывались – пломбы не тронуты, причем эксперт поклялся мамой, что, судя по следам коррозии, никто их не открывал несколько месяцев. Бронетранспортер попросту испарился. А он ведь большой. И тяжелый. Мне было нелегко докладывать об этом начальству…

– Да уж… Сочувствую… Вот взгляните – это номер автомата, изъятого из машины задержанных. Никто из ваших еще не откликался, но, думаю, он тоже может быть из России. Вам про него рассказали?

– Нет, мне сообщили только про пистолет. Один пистолет. Но сейчас проверю.

Рощин полистал записную книжку, уже через минуту удовлетворенно кивнул:

– АК-74М, похищен шесть лет назад при убийстве часового. Судя по почерку, могли работать те же ребята – аналогичные фокусы с бесследным исчезновением с закрытой территории. Я, собирая данные по всем аналогичным случаям, записывал все номера пропавшего оружия и техники. Пистолет еще мог быть совпадением, но в сочетании с автоматом… Думаю, вы задержали тех, кого мы так давно ищем. Вот только бред с двумя «макаровыми» у меня в голове не укладывается…

– У меня тоже, – признался Грищенко. – Да и не только у меня…

– Поговорить с задержанными возможно?

– Вообще-то это как бы нельзя, но… Думаю, и вам и нам совместно провести допрос будет полезно.

– Когда?

– С одним можно прямо сейчас – его уже доставили из клиники. Второй все еще в первой больнице – травматологическое отделение. При нем дежурят наши люди.

– Ранены при задержании?

– Нет, все обошлось тихо. Задержали их вообще случайно. Машина, на которой они ехали, попала в аварию. Разбилась всмятку. Водитель погиб сразу, один из пассажиров истек кровью, не дождавшись помощи, – в салоне его зажало. Двое выжили. Один из них отделался царапинами, врачи уже разрешили его допрашивать. Со вторым дело похуже – остался в травматологии, под охраной. У него сложный перелом ноги и сотрясение мозга. Ну и еще по мелочам. Пока что врачи его нам не отдают.

– Понятно. Ну так что там насчет первого? Поговорим?

– Почему бы и нет. Правила для того и созданы, чтобы их иногда нарушать – для общей пользы. Но, если вам нетрудно, для начала свяжитесь со своими – передайте данные по задержанному. По документам он ваш гражданин, но не знаем, можно ли этому верить. Пальчики его, кстати, в базах не значатся. Думаю, у вас есть способы получить информацию о человеке быстрее, чем по нашим каналам, – так что выручайте. Услуга за услугу.

* * *

Семь лет назад неустановленное количество неизвестных лиц, проникнув на территорию охраняемого объекта неведомым способом, непонятно как похитили вполне определенное количество воинского имущества. При этом погибли военнослужащие. Происшествие было признано самым угрожающим со времен 1991 года (с точки зрения обеспечения сохранности атомного вооружения и компонентов атомных боеприпасов). Случай, разумеется, не попал в прессу и вообще огласку получил лишь в очень узком кругу. Но внимание ему уделяли повышенное, и даже семилетний срок не сильно унял любопытство ответственных лиц. Рощин уже не мог точно сказать, сколько раз за эти невеселые годы ему ставили скипидарные клизмы повышенного литража. Применяли их главным образом из-за того, что в его отчетах было слишком много слов «неустановленные», «неизвестные», «непонятные».

Командование требовало ясности, а Рощин ничем здесь помочь не мог. В итоге клизмотерапия не прекращалась.

Спускаясь в комнату для допросов, Рощин немного волновался. Пока что зловещий призрак двухведерной клизмы не уходил – после отчета о находке чудесным образом клонированного пистолета («неизвестные лица непонятным способом с неведомыми целями создали неустановленное количество точнейших копий похищенного оружия»), в скипидар, пожалуй, добавят мелких гвоздей и патефонных иголок. Но если задержанный прольет свет на загадки этого таинственного дела, возможно, клистир вообще отправят на склад за ненадобностью.

Задержанный Рощина разочаровал. Рощин, годами ломая голову над случаями удивительных похищений тяжелой бронетехники и новейшего вооружения со строго охраняемых объектов, подсознательно ожидал увидеть сверхловкого ниндзя с головой Эйнштейна и бицепсами чемпиона мира по культуризму. Но все оказалось несколько не так.

В школьные годы через парту от Рощина сидел Толик Чугаев. Сейчас таких мальчиков принято называть «ботаниками» или кем-то в этом роде, но тогда все было не так. Толик являлся носителем не слишком гордого прозвища Сопля, и по упрощенной подростковой классификации человечества его относили к низшему классу – «человек морально опущенный» (сокращенно – чмо). И ведь было за что. Постоянно шмыгающий нос, бегающие глаза, патологическая трусоватость, нулевая физическая подготовка. Уличался в случаях стукачества, однажды был застигнут мастурбирующим на стопке матов в спортзале, неоднократно пытался заглянуть в девчачий туалет на втором этаже, используя для этого крышу пристройки (откуда однажды упал, сломав при этом запястье). Ходили невероятные слухи, что в летнем лагере он, как стукач, по приговору «пацанского суда» был, как говорится, «опущен», что не прибавило ему авторитета. Вид у этого порочного пацана был под стать характеру – лицо хорька, щедро усыпанное перезрелыми гнойными прыщами, близорукие глазки крота, кривые зубы, сутулый, болезненно худой, но при этом с выпирающим животом. Мускулатуры не имелось вообще – кожа местами к костям прилипла. Толик был глуповат, хотя и начитан, умел грамотно подлизаться к учителям, вследствие чего не имел проблем с положительными оценками. Злопамятность его поражала, как и неблагодарность. Били его частенько, невзирая на последующие неприятности (стукачом он был неисправимым).

Толик ухитрился дурацки утонуть в теплый летний день, плавая на виду у сотен людей в хорошо прогретом городском водохранилище. Рощин подозревал, что ему в этом помогли «верные друзья» – слишком многие его не любили, а милиция и в те патриархальные годы не старалась копать слишком глубоко.

Но если бы Чугаев не погиб в юном возрасте, он, достигнув отметки сорок пять – сорок семь лет, наверное, выглядел бы точно так же, как этот задержанный. Все как у подростка, только жизнью потаскан чересчур, чуток растолстел и прыщи исчезли (хотя не все). Правую щеку закрывает пластырь, на шее корсет – последствия аварии. Глаза его… Одного взгляда хватило, чтобы Рощин понял: этот человек незаметно пробраться через охраняемый периметр не способен. Стопроцентно. Мелковат душой он для такого дела – обгадится еще на дальних подступах к объекту. Шестерка? Случайно замешан? В любом случае он хоть что-то знать должен. Пусть даже сущую мелочовку – малейшая информация по этому делу бесценна.

Грищенко, включив диктофон, допрос начал гротескно-стандартно:

– Имя, фамилия, отчество.

Задержанный, звякнув цепью наручников, криво усмехнулся:

– У вас мой паспорт лежит – вот там и посмотрите. Или в вашей «самостийной Украине» по-русски уже читать не умеют?

Грищенко спорить не стал – раскрыл паспорт, поморщился:

– Махров Эдуард Витальевич. Уважаемый человек. Известный борец за экологию и права животных. Успешный бизнесмен. Щедрый спонсор многих «зеленых» организаций. В прошлом научный сотрудник, защитил диссертацию по теме «Электромагнитные методы исследования ореолов загрязнения подземных вод с использованием многочастотных сигналов». Кристально чистая биография, если не считать неподтвердившихся подозрений в связях с «экотеррористами»[9]. Спутники ваши, за исключением водителя, люди такие же уважаемые. Как это вас, таких исключительно положительных, занесло в такую грязную историю? Оказались в машине, набитой оружием, с человеком, по которому давно тюрьма рыдает, он ведь на воле надолго не задерживался. Только не рассказывайте мне, что он таксистом подрабатывал и вас в библиотеку подвезти взялся. Вы пистолет скинули, но след оружейной смазки на одежде остался, да и запасную обойму позабыли бросить.

– А я и не отрицаю, – улыбнувшись, ответил задержанный.

– Вы признаете, что пистолет ваш? – оживился Грищенко.

– Да, признаю. Могу расписаться в этом, если ручку дадите.

– Дам. Позже. Скажите – а откуда к вам попало это оружие?

– Из воинской части. Оно российское. Его сняли с тела убитого солдата или офицера. Мы предпочитаем российское или американское вооружение – оно обычно поновее и в хорошем состоянии. Украинский хлам у нас не котируется. Извините за неполиткорректную прямоту – из песни слов не выбросишь.

Рощин насторожился – слишком как-то легко все идет. Этот хорек хладнокровно колется с первых секунд допроса и при этом нагло ухмыляется. Грищенко, наверное, тоже в недоумении – ему небось всю стратегию дознания это прыщавое чмо поломало.

– Это вы убили военнослужащего?

– Я что, похож на убийцу? Нет, конечно. Это сделала обычная элитная свинка. Спецотряд для захвата шаблонов.

– Свинка? Расскажите о нем подробнее. Это кличка?

– Вы что, всерьез можете поверить, что кто-то по кличке Свинка мог убить вооруженного солдата? Свинок у нас много, и рассказывать я о них не буду. Сами все узнаете. Придет время – придут и свинки.

Грищенко покосился на Рощина, качнул головой, изображая сокрушенный жест. Тот и сам стал подозревать, что с головой у задержанного имеются определенные проблемы, но тем не менее он информацию все же выдавал – грех прекращать допрос. А следователь и не помышлял о прекращении:

– Назовите место, где эта ваша свинка совершила нападение на военнослужащего.

– Откуда мне знать? Слишком много таких мест было – я не могу помнить, что и откуда притащили. Где-то в России.

– Махров, не работайте под дурака. Вы уже достаточно наговорили – говорите уже и дальше. Хуже точно не будет.

– Вам свинки неинтересны? Вам интересно только место, где они прихватили эту железяку? Да вы смешны. Этих железяк у меня миллионы – вот что вам должно быть интересно. И не надо меня обвинять непонятно в чем, я действительно не знаю, что это за место было. Некоторые объекты выбирал я, некоторые – другие наши люди, всего не может помнить никто. Свинки оружие разное уже несколько лет таскают. Танки, бронетранспортеры, переносные зенитные ракетные комплексы, крупнокалиберные пулеметы, а уж разных автоматов-пистолетов не сосчитать. Даже гаубица самоходная была и бронекатер. Мы уже начали испытывать нехватку ресурсов – обычного железа не хватает все это нарабатывать. Приходится возиться с некондиционными рудами из ваших отвалов или вообще телепортами хватать породу простую – пусть в ней даже считаные проценты железа. Наладили доступ к железомарганцевым конкрециям на дне океана, миллионами тонн выдираем торф из сибирских трясин. И все это уже далеко не первый год. И вы всерьез думаете, что при таких масштабах я могу помнить, откуда взялся оригинал вот этого несчастного пистолетика?

– Что значит оригинал? – не удержавшись, встрял Рощин.

– В энциклопедии на букву «О» посмотрите – там все написано достаточно подробно и простенько. В расчете на дебилов. Вы, надеюсь, все поймете.

– Считайте, что посмотрел. И «оригинала пистолета» там не нашел.

– Конечно, не найдете – там такого нет. Вы можете копии делать только текста с бумаги, а я могу копировать все – дайте только шаблон и сырье. Мой ксерокс вашим не чета – ему любой предмет по зубам. Ваши технологии и близко к подобному еще не подобрались. Максимум – могут делать бронзовый макет копируемого предмета. Ни о какой внутренней структуре или полной аналогии не может быть и речи. Вам до такой технологии еще не один век расти.

Грищенко, недовольно покосившись на Рощина, перехватил инициативу в свои руки:

– Так вы признаетесь, что замешаны в многочисленных нападениях на военные объекты с целью хищения вооружения?

– Да, признаюсь. Давайте ручку – все подпишу. Будете гордиться моим корявым автографом. Жаль, что недолго.

– Расскажите об остальных членах вашей группы. Сколько их? Фамилии и адреса.

– Сколько? Всего у нас сейчас около шестидесяти серьезно посвященных и еще человек четыреста, которые не знают всего, вроде тех же операторов «глаз». Есть еще сотни три помощников, используемых почти втемную, – знают лишь о мелочах. Ну и свинок у нас миллионов четыреста.

– Не понял?

– А чего тут непонятного? Шестьдесят человек посвящены почти во все, четыреста помощников и опытных техников, сотни три разного сброда, занимающегося сбором информации, составлением алгоритмов обучения и прочими мелочами, и около четырехсот миллионов свинок. – Последнюю цифру задержанный произнес с огромным удовольствием, явно смакуя. – Я вообще-то хотел довести их число до шестисот шестидесяти шести миллионов – знаковая цифра, библейская, но вряд ли это теперь получится. Есть еще и бонус в виде разных грызунов или огненных шагателей, но мы пока не знаем их боевых возможностей. Может, они окажутся бесполезными… Вы ведь меня не отпустите сейчас, после допроса?

– А сами как думаете?

– Думаю, что нет. Раз так, то до библейского числа мне уже не добраться… Пройдет несколько часов – и свинки потянутся к портальным тупикам. Первым умрет Гриша, если уже не умер, потом… потом умрет человечество… Это будет кардинальная санация планеты. Уничтожение… Свинки тоже потери понесут – без этого не обойтись. Не добраться мне теперь до шестисот шестидесяти шести… Гришу тоже жалко – светлая голова. Без него бы всего этого не было. Но он слишком наивен и много ошибается – оставлять его сейчас нельзя… Не туда его заносит… не туда… Вредно для дела… Да и побаиваюсь я его временами – с ним что-то не то. Со всеми, кто слишком много работал с артефактами, что-то не то… Но с ним особенно. Сильное воздействие на психику, а может, и не только на психику. Мне иногда страшно – я ведь тоже слышу голоса. И вижу знаки… Но я сопротивляюсь этому, а он нет. Он почти безумен! И безумен искусственно!

– Махров! Еще раз повторяю – не стройте из себя дурака. Отвечайте по существу. Фамилии и адреса. И адреса мест, где вы держите похищенное оружие. Если вы начали сотрудничать со следствием, не останавливайтесь – это глупо. Сотрудничество вам зачтется – обещаю.

– Я? Со следствием? Сотрудничаю? Смешно. Да я здесь просто развлекаюсь. Странно, но чувствую себя почти как бог. Я ведь знаю будущее, а вы нет. Завтра я буду на вершине мира, а вы все сгниете. Интересная ситуация. Забавная. Не так ли?

В своем безумии задержанный был неподражаем – Рощин, глядя в его глаза, не замечал ничего, кроме подтверждения истинности каждого слова. Махров действительно верил во все, что говорил. Действительно полный псих. Это даже не последствия аварии – на ровном месте такое вдруг не появляется. Но у этого психа была информация. В его бреде присутствовали крохи истины. Особенно Рощина зацепило упоминание самоходной гаубицы. В российской армии воровали много и охотно, но чтобы утащить такую машину прямо с позиции на полигоне – это был нешуточный скандал. Естественно, следов не осталось. Орудие испарилось. Как испарялось все, до чего добирались хитрые руки этой удивительно неуловимой шайки.

– Махров, хватит здесь комедию ломать. Фамилии. Адреса.

– Явки и пароли, – противно прыснул задержанный. – Завтра четыреста миллионов моих свинок наведаются в гости. В гости к человечеству. Они будут повсюду – ни одного уголка не обделят вниманием. Двадцать лет мы собираем информацию по военным объектам – если и пропустили что-то, то немногое или мелочь. Армию накроют сразу – вряд ли более одного процента боеспособных военнослужащих сумеют пережить первый день. А потом возьмутся за города – главные рассадники человеческой грязи. Города за день не уничтожить – с ними повозиться придется. Но ничего, мы ведь никуда не торопимся. Свинки придут в каждый дом, в каждую квартиру. И здесь их тоже будет немало. Придут прямо сюда и поубивают к чертям всех. Кроме меня. Я ведь избранный – они ведь за мной придут. Все, уводите меня отсюда. Устал я на вас смотреть… покойнички. Больше ничего говорить не буду. Скучно стало. Вы – унылые.

– Так мы и развеселить можем – нам это недолго.

– Чем? Пригрозите мне незабываемой ночью, проведенной в камере для гомосеков? Не смешите. Я при аварии головой ударился – мне нужен покой и ласковая медсестра. Если на мне царапина лишняя появится, представляете, какой скандал может подняться? «Украинские фашисты пытают известного эколога и борца за сохранение дикой природы!» Ваше руководство с вами потом такое сотворит, что гомосекам и не снилось. И вообще – все, что я здесь нес, это параноидальный бред искалеченного человека.

– Слишком у вас интересный бред… – Грищенко поднял трубку внутреннего телефона: – Уведите его.

Дождавшись, когда за конвоирами закрылась дверь, повернулся к Рощину:

– Ну как?

– Похож на психа, но в этом деле он замаран по уши. Гаубицу увела та же шайка – с тем же почерком. Я могу даже номер машины дать. Он этот эпизод упоминал. Ну и остальное добро тоже.

– Что – они и танки угоняли в неведомые дали? Он ведь про них говорил?

– Бывало и такое.

– Да уж… дела у вас… Сейчас мы его до вечера помаринуем, а потом я за него серьезно возьмусь. Есть у нас тут один старичок – расколоть кокос об матрас может, дай только пару часиков и подготовленного клиента. Подготовкой займусь. Не слезем с него, пока не пойдет информация. А она пойдет.

– Мне можно будет при этом присутствовать?

Увы, в глазах Грищенко ответ прочитался еще до того, как сорвался с губ. Сотрудничество – это хорошо, но пора российскому гостю и честь знать.

– Нежелательно. Со мной – одно дело, а с дедушкой… Но я вам сообщу, если он начнет разливаться соловьем. А там, наверное, все равно россиянам его передавать придется – запрос, думаю, сделаете. Если на Украине за ним ничего серьезного нет, то он – ваш. Убийства солдат у вас же были. У нас мы можем пришить ему лишь хранение огнестрела – несерьезно.

– Не удивлен, если и на вашей земле они отметились в чем-нибудь похуже, чем хранение оружия.

– Запросто. Надо поднять инфу по пропажам вооружения – может, найдем их следы. Но каково загибает, а? Четыреста миллионов свинок. Мне многое доводилось слышать, но такое… Крут этот Махров – психиатрам очень понравится.

* * *

Игорь Анатольевич Синельников, или в прошлом просто Синий, открыв дверь, стиснул Рощина в объятиях. Дружеских, разумеется, объятиях. И хотя Рощин не видел его уже десять лет, показалось, что не прошло и дня. Изредка бывает, когда между людьми возникает чувство полного единства. Какого-то сродства, не оставляющего места для неловкости в любой ситуации. И все между ними естественно – без глупых стандартных церемоний. Можно не видеться годами, но помнить друг о друге с теплом, звоня не только чтобы поздравить с днем рождения, а и без всякого повода. «Серега! Вечер добрый! Я тут футбол посмотреть решил, но как глянул на игру, от ужаса полез за водкой. Первую рюмаху уже накатил за упокой этих педерастов, что в чистом поле всей толпой мяч найти не могут, а вторую – за твое здоровье пью. Если у тебя что-то есть, а у тебя не может не быть, наливай и себе – чокнемся о трубки. Мы ведь не алкаши сам-на-сам пить?!» Вот так и жили старые друзья – их разделяли границы и тысячи километров, но ощущения разлуки не было. Они не просто поддерживали связь – они оставались вместе.

Но встрече все же были рады безумно.

– Пусти! Отожрался на хохляцком сале, боров! Ребра же трещат! Да и соседи могут увидеть – представляешь, что о тебе подумают?

– Уж соседи меня за педика точно не примут – я ведь о-го-го! От меня не успевают жен, дочерей и даже бабушек прятать! Ведь если найду – то все, не уйдет.

– Десять лет тебя не видел, а врешь все так же. От тебя не то что бабушки сбегут – даже жена ушла. С немцем своим.

– Не ушла она – отпустил! Практически выгнал! Не путай! Освободила мне душу – теперь могу заниматься облагораживанием местной генетики без малейших угрызений совести! Заходи давай, чего стесняешься, будто монашка на панели!

– Да ведь ты сам не пускаешь – небось не хочешь кормить. Не зря про вас, хохлов, говорят, что вы жадные: сам теперь убедился!

– Проходи, сейчас я тебе докажу всю глубину твоих русофильских заблуждений. Ничего для тебя не пожалел – горбушку черствого черного хлеба уже от плесени отчистил, кильку в томатном соусе тоже открыл. Но только ты ее много не ешь – на завтра еще надо оставить.

– Сам ею давись, – уже разуваясь, хмыкнул Рощин. – У меня корюшка есть – полсумки. Не какая-нибудь питерская, в балтийской моче выловленная. Настоящая – дальневосточная, икряная. Йодом отдает – все как положено. Ты, кстати, обещал мне какое-то уникальное пиво. Только мне много нельзя – завтра в СБУ ваше топать опять, неохота туда с термоядерным выхлопом приходить.

– Ха! СБУ? Знаешь, для чего там, на входе, охрана стоит? Чтобы не пропускать бродячих животных и тех, кто без перегара туда ломится. Так что мы сейчас будем доходить до кондиции всерьез – готовься.

Ни Рощин, ни Синельников алкоголиками не были, несмотря на армейское настоящее первого и прошлое второго. Употребляли, конечно, но очень аккуратно и только с поводом. В жизни Синего, правда, был период, когда он пил помногу и что угодно. Было это давненько, еще в армейские его годы. В принципе в том месте, куда он тогда попал, не пить было невозможно. Хорошо, что это не вошло в привычку на всю оставшуюся жизнь. Ну а с Рощиным вообще все просто – с его службой квасить можно начинать, лишь получив генеральские погоны. Раньше нежелательно – чревато. Так что весь диалог друзей был не более чем исконно русским ритуалом завышения своих возможностей и намерений.

Хотя повод сегодня был. Причем неслабый: десять лет не виделись.

Квартира у Синего была маленькой, однокомнатной. Относительно чистая и неплохо обставленная, но женской руки в ней не ощущалось. И вообще единственный след слабой половины человечества, обнаруженный Рощиным, – это кружевные трусы (приличного размера), явно не первый день сохнущие на трубе в ванной. Умывшись, Сергей, вытирая руки, через дверь крикнул:

– Синий, у тебя тут какой-то любовник свои трусы забыл. Размер явно не твой – под пышный зад. Не знал, что тебе толстенькие парни нравятся.

– Хватит подкалывать, кацап-фетишист! Выдвигайся сюда! Я тут уже третий час слюной истекаю!

На столике, для такого случая поставленного в центр комнаты, Рощин не обнаружил обещанного черствого хлеба и кильки, удушенной в томатном соусе. Зато здесь было множество других, истинно мужских блюд. Сало соленое и копченое в глубокой тарелке присыпано ледком, небрежно порезанная колбаса двух сортов, огромная тарелка салата, банка оливок и куча других мелочей вроде кетчупа и горчицы. Главное украшение стола – целый противень отбивных. Ну и без спиртного не обошлось – запотевшая поллитровка водочки и пяток бутылочек обещанного пивка.

Печень нехорошо насторожилась: плохое сочетание.

– К тебе должен в гости прийти табор цыганской родни? – уточнил Рощин. – Если нет, то дело плохо – мы же это за неделю не прикончим.

– Ха! Неделю? Да не нервничай – в морозилке у меня еще снаряды есть. Под такую закуску можно по ведру легко выдуть, и утром будешь как свежий огурчик. Ну или малосольный. Я тут на днях курил на балконе и слышал, как внизу молодежь больная стонет. Выпили, мол, вчера на четверых три пузыря, и им теперь плохо очень. Водка, мол, паленая попалась. Морально и физически опущенное поколение – закусывать водку жареным картоном и запивать газировкой, после чего наивно верить, что утро у тебя будет добрым.

– Картоном?

– Ну, этими… как их. Во! Чипсами! Мать твою – ты что, болтать сюда пришел, или как? Ну, давай тяпнем – за встречу!

Водка была не ледяная – холодная как раз в ту меру, когда ощущается вкус, но отврат еще не вызывается. Занюхав хлебом, Рощин навернул салата и потянулся за отбивной.

– Наша водка, хохляцкая, – жуя, сообщил Синий. – Это тебе не российская сивуха, из опилок выгнанная. Радуйся, кацап, – где бы ты еще настоящей водки попил.

Синельников был таким же украинцем, как Рощин египтянином. Родился, правда, в Украине, здесь, в Крыму. Но еще в нежном возрасте был отсюда вывезен вслед за отцом – тот, будучи военным, постоянно кочевал по тогда еще единой стране. Рощин был больше украинцем, чем он, – благодаря матери, что родом из Тернопольской области. Так что показной национализм Игоря был столь же шуточным, как и большинство подколок в их диалоге.

– Спасибо пану, бедное российское быдло твою милость не забудет: лежа под забором, воздавать тебе хвалу буду. Игорь, как тебе здесь – не тесновато? Не жалеешь, что из двушки съехал?

– Жениться я больше не собираюсь – так на фига мне двушка? В два раза больше уборки. Плюс завтра на тачку глянешь, что за доплату взял, – тебе, пан нищий офицер, такая и не светит.

– Ничего – дотяну до генерала, выкуплю ее у тебя: для личного дворника сойдет.

– Ха! Сережа! Ну не смеши! До генерала! Язык у тебя не шершавый и очко неразработанное – не светят тебе генеральские лампасы при таких раскладах! Так что и не мечтай. И вообще – дергай ты давай оттуда. Хватит в солдатиков играть: набегался уже, не маленький. Пенсия у тебя армейская будет – не пропадешь. Я вот ушел и ни разу еще не пожалел. Надо жить в свое удовольствие. Ты что, жрать сюда пришел? В России вообще кормить перестали? Пора по второй. Пей, кацапчик, покуда пан добрый. Давай – за нашу искреннюю и великую дружбу! Чтоб мы пореже били друг другу морды, чтоб ты почаще давал в долг и мы вообще были не разлей вода!

Вторая пошла еще лучше первой – здоровенные мужики поспешно уполовинили салат, заедая щедрые порции горючего.

– Помидорчики местные, первые, – проинформировал Синий. – Не Турция какая-нибудь магазинная. Ох и хороши! Серега, а ты как – надолго к нам?

– А что?

– Да мне же надо тебе культпрограмму организовать. Море само собой, бабы разнообразные, шашлычок можно легко устроить на диком пляже. Да много чего можно – вопрос сроков.

– Да я и сам не знаю. Дело слишком мутное, и не Россия здесь – трудновато приходится. Завтра, думаю, решать вопрос будем.

– Что же тут случилось, раз ты соизволил сам приехать? У нас тут не Россия, у нас тишина и благодать: муха прожужжит – уже происшествие значительное. Но тебя ведь по мелочам гонять не стали бы?

– Извини, Игорек, если я тебе это расскажу, то вынужден буду потом придушить в туалете – ради сохранения государственной тайны.

– Все, блин, молчу! Не зря ваших долбанутых ребят порядочные бойцы глухонемыми прозвали: время у них спросить – и то не ответят! Ну что – пора наливать. А то едят.

– Не части́.

– А ты на салат не налегай – чай не корова, чтобы за траву так трястись! Для кого я над отбивными полдня корячился?! Вот их и лопай – под них как раз ведро и пойдет легко. Сто лет его не видел, а он – «не части»! Обидеть норовишь…

Бутылка ушла быстро – под хорошую закуску и сумбурный разговор, перемежаемый подколками. На второй бутылке разговор пошел уже нормальный – вдумчивый, без натужного юмора. Мужчины не стали обсуждать своей личной жизни – оба давно холостякуют, все у них одинаково, разве что Синего начальство не гоняет, будто мальчика, через всю страну. Знакомым косточки тоже не особо перемывали – только пару раз вспоминали сослуживцев, раскиданных жизнью по всему шарику. Зато охотно обсудили разнообразные политико-экономические явления, касающиеся их стран. При этом пришли к единому мнению: наверх пробралось слишком много морально-физиологических уродов и откровенной голубизны, и пока их не перевешают на фонарях, порядка не будет.

На третьей бутылке Синий стал намекать, что вешать или расстреливать можно начинать прямо сейчас. Ведь оба они офицеры, причем Рощин действующий – ему все карты в руки.

В начале четвертой бутылки Синий, развивая тему расстрелов, вспомнил, что Рощин не простой офицер – он служит в ведомстве, занимающемся ядерным вооружением. Этот факт существенно облегчит любое мероприятие по зачистке правящей верхушки. Игорь, уже легонько запинаясь, заявил, что если на Киев сбросить крупнокалиберную бомбу, то невиноватые при этом не пострадают. Там, мол, все давно прогнило и подготовлено к выжиганию термоядерной плазмой. Рощин, несмотря на то что «устал с дороги», моментально насторожился и поспешил перевести разговор в другое русло: «во избежание».

Поговорили о футболе. Потом о работе (Игоря работе). О бабах тоже поговорили. Даже промелькнула мысль их найти, причем немедленно. Но как-то сама собой угасла.

Салат прикончили давно, но отбивные еще оставались, как и куча закуски попроще. Рощин, допив последнюю рюмку, прикинул диспозицию и понял – хватит. Не такие уж они алкаши, чтобы четвертую бутылку добивать: завтра об этом могут пожалеть. Он и так маху дал – чуть ли не литр в себя употребил. Что бы ни говорил Синий про ведро – сказки все это. Хорошо бы до утра хоть немного проспаться. Хватит, пора заканчивать.

Рощин, неуверенно закинув в рот оливку, попросил высшие силы, чтобы раньше полудня его никто не побеспокоил. Встанет-то он с утра как огурчик – не пацан ведь с газировкой на закусь, проверено. Но уж очень не хотелось светиться в СБУ с таким жутким перегаром.

Небрежно умылся. Стараясь не разбрасывать деталей гардероба, разделся. Упал на диван. Отрубился.

До начала стадии «Шок» оставалось четыре с половиной часа.

## Глава 3

> Доктор сказал, что во время пребывания в стационаре я не смогу реализовывать свои планы по завоеванию Вселенной.

> Жалкий наивный раб…

> Авторство, к счастью, неизвестно.

На «старые дрожжи» пиво легло недурственно – Тоха дрых чистым сном невинного младенца. Хорошо хоть до койки сегодня сумел добраться – не пришлось опять на линолеуме отлеживаться. В «трапезной», как и положено дегенерату, оглушительно храпел Лысый, в комнатке наверху равномерно поскрипывали пружины – там залег Олег со своей Алкой. Ложе Паши пустовало, да и Наташка отсутствовала – они нашли себе уютный уголок прямо на берегу, неподалеку от пансионатского пляжа. В своем пустом домике тихо спала психованная Юлька. Завтра подъедут ее родители, а пока что ночь коротать девушке придется в одиночку: к такой не то что парень – гадюка побоится ночью заглядывать.


Рощин устроился на диване. Алкоголь приятным теплом разливался по организму, сон полковника был глубоким и правильным. Завтра он встанет почти как трезвенник – только перегар и глаза могут выдать тайну вечерних возлияний. И, возможно, завтра он все же разберется с этим в высшей степени странным делом. Пусть с одним задержанным не слишком пока везло, но ведь имеется второй – рано или поздно врачи к нему следователей допустят. И тогда, вполне вероятно, Рощин подберется на шаг ближе к генеральским лампасам.

Синельников Игорь, или просто Синий, про службу вообще не думал. С этим давно покончено – вольная птица. Он ведь уже не в армии: службу несет в частном охранном агентстве. По сути, простой сторож или, в лучшем случае, мелкий начальник над сторожами. И хватит ему – большего не надо. Живет у моря, крыша над головой есть, офицерская пенсия капает, не голодает, женщинам нравится – зачем ему желать большего? Хорошо бы так и провести остаток жизни и умереть не дряхлой развалиной, а еще крепким мужиком. Идеальный вариант, если сердце прихватит на какой-нибудь отдыхающей барышне, соблазненной нахрапом чуть ли не на глазах лося-мужа. Нравился Синему такой экстрим.

Вместе с Синим спала вся его страна, а вот в стране Рощина и Тохи сейчас почивала лишь западная ее часть – до восточной уже успело добраться солнце. Но этой ночью спали здесь, конечно, не все. Шахтеры ночных смен выдавали на-гора уголь, бодрствовали энергетики и милиционеры, проститутки и машинисты поездов, таксисты и продавцы круглосуточных магазинов. Многие воры тоже не валялись на кроватях. И вообще немало нечестных людей бодрствовало. В принципе по ночам это обычное явление – разнообразные преступные личности традиционно обожают это время суток. Но сегодня в их компании прибавка – появились новые лица. Таких здесь еще не видели. Они пренебрегли сном не с целью совершения кражи со взломом и не ради гоп-стопа в темном переулке. Они торопливо заботились о своих шкурах, но платить за это заставляли других.

Спасая свой маленький мирок, они убивали все, что находится за его границами.

Пальцы порхали по клавиатурам, целиком выделяя бесконечные листы точных координат заранее высчитанных точек. Программа была несовершенна – требовалась масса мелких и серьезных доработок, но времени на них уже не было. Листать вручную, выделять вручную и не забывать в конце кликать мышью по серому прямоугольнику с простой надписью: «Активировать».

– У меня все. Триста тридцатый – четыреста десятый активированы.

– Листы с первого по сто десятый активированы.

– Сто одиннадцатый – двести двадцатый активированы.

– Двести двадцатый – триста тридцатый готово.

– Мы успели?

– Вроде да. Что там с запасными генераторами? С таким делами нас может отрубить в любой момент, а корабельный канал дает иногда сбои.

– Запускают. Заминка там, но минут через пять все будет как надо.

– Махров, зараза… Как же так вышло… И где главный?!

– Да какая теперь разница… Все – закрыть порты теперь можно лишь с той стороны, да и то ненадолго. А мы вообще теперь ничего сделать не сможем без Эдика или Гриши…

– Наши ведь даже еще не все здесь!

– Царство им небесное… Все, кто не успел, тот опоздал… Первая фаза началась.

Все начиналось сумбурно, но вполне логично. Несмотря на панику, сотрудники пока что могли рассуждать относительно здраво и вели себя как нормальные люди.

И так продолжалось до тех пор, пока в операторский зал не вошел ОН.

И вошел не один.

* * *

Июньская ночь тепла, но под утро все же похолодало – лейтенант дорожной инспекции, пряча руки в карманы, начал подумывать, что пора бы перебираться в машину – подремать полчасика. Ночка выдалась так себе – чуть ли не в убыток. И вроде бы место хорошее, не сильно засвеченное, но крупной дичи не попалось. Водители редких автомашин, видимо, все были ортодоксальными мусульманами: ни одного пьяного или даже с намеком на алкоголь. Парочку, правда, раскрутить на «штраф мимо кассы» удалось, но это несерьезно – копейки. Причем копейки рискованные – из-за мелочей в эти жестокие времена можно заработать крутые неприятности. Раньше было проще, а сейчас выкручивайся как знаешь… Вот и мечтал служивый о крупной дичи, но трясущийся алкоголик на лимузине, набитом баксами, идти в сети не желал.

Небо на сереющем востоке озарилось вспышкой, затем целая серия всполохов прошла на юге. Гроза, что ли, приближается? Да какая разница: все – пора прятаться в машину. И напарника надо растолкать – пусть этот крендель постоит, теперь его очередь.

Лейтенант уже развернулся, но вынужден был остановить свой порыв: за спиной загудел двигатель мощной машины и что-то странно залязгало. Фура едет? Бензовоз с волочащейся по асфальту цепью? Полусонный мозг другие идеи выдавать отказался. В любом случае большегрузному транспорту здесь делать нечего – запрещено ему по этой улице гонять. Пусть это и не лимузин с грузом американской валюты, но хоть что-нибудь с него поиметь надо. С паршивой овцы…

Звук приближался – эхо раскатов мощного двигателя загуляло меж темных громадин спящих панельных девятиэтажек. Нарастал и странный лязг, но походил он вовсе не на звон цепи заземления. Для центральной части города звук нетипичный – это ведь явный шум от гусениц. Гусеничной технике строго запрещено ездить по асфальтированным магистралям: ее положено перевозить к месту работ колесным транспортом.

Непорядок…

Надо сказать, с подобным нарушением лейтенант столкнулся впервые. Не было еще в его работе случаев задержания тяжелых бульдозеров, или что там вдали так громыхает. Но все когда-нибудь происходит в первый раз. Он к этому готов. Он разберется.

Первый нарушитель вырвался на простор перекрестка – из-за угла выползла продолговатая носатая туша бронетранспортера. На броне боевой машины, втягивая головы в плечи и уставившись в небеса стволами автоматов, съежились фигурки солдат.

Город, в котором жил и работал лейтенант, был абсолютно штатским. В нем не имелось воинских частей или военных училищ. Были, конечно, военкоматы, – но там боевой техники не держат. Ввиду этого лейтенанту не приходилось сталкиваться с нарушителями на бронетранспортерах, и он был морально не готов к такому событию, из-за чего в первые мгновения сильно растерялся.

БТР на месте не стоял – успел почти поравняться с затаившейся в засаде машиной. Мозг служивого был еще парализован, но рефлексы не подвели – тело, независимо от сознания, начало действовать. Свисток, взмах жезла. А в голове между тем плохие мысли. Слишком мрачно сидят солдатики. Будто не родные пацаны, а фашистские оккупанты пожаловали.

Откуда же они вообще здесь взялись?!

Свет фонаря в удачном ракурсе показал лейтенанту подробности. В подреберье его вдруг образовалась неприятная пустота: солдатики были в противогазах. Да и не солдатики – бомжи какие-то сутулые, в пуховики кутающиеся.

# Примечания

1

Высота Эвереста (Джомолунгмы), по современным данным, – 8844 м.

2

«Санта-Барбара» – в данном контексте речь идет о знаменитом сериале конца XX века. Всего было снято 2137 серий, в которых подробнейшим образом описывались все детали личной жизни героев.

3

Бельбек – гражданский аэропорт в Севастополе.

4

СБУ – Служба безопасности Украины.

5

Плутоний – радиоактивный химический элемент, используется при производстве атомного оружия.

6

12-е ГУМО – 12-е Главное управление Министерства обороны РФ (ранее СССР) – специализированное структурное подразделение Минобороны, занимающееся техническо-ядерным обеспечением. Также обеспечивает безопасность эксплуатации ядерных боеприпасов и их сохранность, организовывает противодействие ядерному терроризму.

7

«Макаров» – пистолет Макарова (ПМ). Состоял на вооружении армии СССР, затем России. В XXI начался постепенный переход российской армии на более современные модели.

8

БТР – «бэтээр», «бэтэр», «броня». Бронетранспортер. Общее наименование многих моделей колесных бронированных боевых машин, состоявших на вооружении армии СССР. Ввиду приличного веса и больших габаритов незаметно похитить подобную машину с охраняемого объекта крайне проблематично.

9

Экотерроризм – радикальные действия «зеленых» организаций, групп и отдельных «экологически озабоченных лиц»: саботаж на предприятиях, загрязняющих окружающую среду (экотаж) и запугивание их сотрудников, уничтожение лесозаготовительной техники, освобождение подопытных животных (в том числе инфицированных и нежизнеспособных), пиар-акции, подкрепляемые терактами, и т. д.