Елена Майорова
Любовь и страсть Сухово-Кобылина. Трагедия великого драматурга

© Майорова Е.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

…Это не выдумка, а истинное происшествие.

С.Т. Аксаков

Прозвучали и затихли последние слова благородного отца Муромского: «Бежать, матушка, бежать! от срама бегут!» На сцену и зрительный зал Московского Малого театра упала напряженная тишина. В это время элегантный, спортивного сложения мужчина в черном фраке незаметно вышел из ложи. «Я надел шубу, взял шляпу – и ускользнул из ложи как человек, сделавший хороший выстрел, и в коридоре услышал целый гром рукоплесканий. Я прижал ближе к груди портрет моей милой Луизы – и махнул рукой на рукоплескания и публику». Аплодисменты не утихали, будто лавина сорвалась; крики «браво! браво!» неслись отовсюду; весь зал поднялся и аплодировал стоя. Кто-то в экстазе выкрикнул: «Где автор?!» – и весь зал подхватил:

– Кобылина на сцену! Ура! Ура!

– Найти его! Качать!

– Автора! Автора!

Но автор не пожелал выйти поклониться восхищенным зрителям. «Успех, успех – и только! Не стоят они того, чтобы я перед ними поклонился». Отныне это стало его правилом – драматург Сухово-Кобылин не выходил кланяться публике.

А.В. Сухово-Кобылин. Художник В.А. Тропинин

Так 28 ноября 1855 года в Москве прошла премьера пьесы Александра Васильевича Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского». Автор, философ и аристократ, человек, подозреваемый в убийстве доверившейся ему беззащитной женщины, создал великое драматическое произведение.

«Что я? Вытерпел, выжил или страшно много во мне силы? Куда ведет Судьба – не знаю. Странная Судьба. Или она слепая, или в ней высокий, сокрытый от нас разум. Сквозь двери сырой “сибирки”, сквозь Воскресенские ворота привела она меня на сцену Московского театра – и, протащивши по грязи, поставила вдруг прямо и торжественно супротив того самого люда, который ругался мне и, как Пилат, связавши руки назад, бил по ланитам… Публичному позору и клеймению предает честное имя, – и я покорен тебе, судьба, – веди меня – я не робею, не дрогну – не дрогну, если и не верю в твой разум, но я начинаю ему верить. Веди меня, великий слепец Судьба. Но в твоем сообществе жутко…»

Пережитая трагедия, борьба с произволом чиновников, бездушное любопытство светского общества заставили Сухово-Кобылина по-другому взглянуть на окружающее. Оскорбленный в своей дворянской чести, преданный самыми близкими друзьями, он не считал нужным следовать общепринятым правилам, не желал делить с публикой свой успех, выслушивать панегирики профанов.

В этой пьесе было так много личного, наболевшего, выстраданного. Это не могло оставить зрителя равнодушным. С момента премьеры и далее в 50–60-е годы «Свадьба Кречинского» приобретала, подобно грибоедовскому «Горю от ума», все большую популярность «абсолютно как комедия», и комедия гениальная. Более того, из нее возросли еще две пьесы и сложилась необыкновенная триада «Свадьба Кречинского» – классическая комедия, фактически водевиль; «Дело» – трагедия, а «Смерть Тарелкина» – гротеск, фарс. Реплики героев вошли в повседневную жизнь, использовались в фельетонах и пародиях. «Замечательное впечатление свежести и жизненности производит комедия А.В. Сухово-Кобылина…» – написал корреспондент «Нового времени» А.В. Амфитеатров в 1895 году.

И в наше время его пьесы не потеряли злободневности, не утратили актуальности. Но мало кто знаком с захватывающей историей подлинной жизни драматурга, с трагедией, изменившей его судьбу. Перипетии этой истории – настоящий любовно-детективный сюжет, разгадку которого каждый может найти для себя сам.

Богатые и гордые Сухово-Кобылины

Александр Васильевич Сухово-Кобылин вовсе не был профессиональным литератором. Хотя литературными занятиями не гнушались представители дворянства и даже высшей знати – достаточно вспомнить Константина Романова, – все же сочинительством зарабатывали на хлеб насущный все больше разночинцы: Чернышевский, Добролюбов, Белинский… А Сухово-Кобылин принадлежал к одной из самых благородных фамилий государства Российского, занесенных в «Бархатную книгу»[1]. Его дальний предок Андрей Кобыла стал предтечей множества родов русских государственных деятелей: Лодыгиных, Колычевых, Коновницыных, Кокоревых, Неплюевых, Боборыкиных, Образцовых, Кошкиных, Захарьевых, Юрьевых, Шереметевых, Епанчиных, Ляцких… Более того, он – прародитель Романовых, более трех веков правивших Россией.

Переписка императора Петра I и Степана Андреевича Колычева, изданная в XVIII в.

Один из потомков Андрея Кобылы Степан Андреевич Колычев, стольник и первый герольдмейстер Российской империи, утверждал, что пращур – сын «короля прусского» Гланды Кабилы, который после ожесточенной войны с тевтонскими рыцарями вынужден был покинуть родовые земли на южном берегу Балтийского моря и пойти служить к Александру Невскому. В имении Сухово-Кобылиных – Кобылинка Мценского уезда Тульской губернии – сберегались семейные реликвии, свидетельствовавшие о немаловажной роли их предков в истории России. Недаром Александр впоследствии гордо заявлял, что «принадлежит к одному из древнейших родов русского дворянства».

Отец будущего драматурга Василий Александрович (1784–1873), сын Александра Васильевича Сухово-Кобылина и Авдотьи Ивановны Мусиной-Пушкиной, происходил из семейства, связанного родством и свойством со знатнейшими фамилиями Российской империи, в том числе с родом Яковлевых, к которому по отцу принадлежал Александр Герцен, и с богатейшим родом Огаревых, что впоследствии создало круг общения его детей.

Происхождение предопределяло направление дальнейшей деятельности молодого дворянина, обусловливало выбор государственной службы – гражданской или военной. Большинство русских дворян по традиции готовили сыновей к военной карьере и предпочитали ее гражданской службе. При этом руководствовались они мотивами чести, долга, престижности и привилегированности положения военного человека над штатским. Большей частью российского дворянства военная служба рассматривалась в качестве единственного достойного занятия. Поэтому в России действовало много соответствующих учебных заведений: военные училища, гимназии, кадетские корпуса и пр. Военная служба представлялась дворянину настолько естественной, что препятствовать ей могли только болезнь, физический недостаток или же фамильные связи в дипломатическом мире.

Пятнадцатилетним подростком Василий Сухово-Кобылин был произведен в офицеры гвардейской конной артиллерии и с тех пор в течение шестнадцати лет вел походную жизнь, принимая участие в кампаниях и во всех генеральных сражениях с Наполеоном. В чине полковника артиллерии участвовал в Битве народов под Лейпцигом, проявив незаурядное мужество и находчивость, неоднократно бывал ранен, но не покинул поле боя. В сражении при Аустерлице он потерял глаз. Командуя конноартиллерийской ротой, громил из своих орудий Париж и 19 марта 1814 года вступил в него в авангарде русской армии под начальством графа Палена. Его доблесть неоднократно отмечалась отечественными и иностранными орденами, в том числе – орденом Святого Георгия 4-го класса.

Сражение при Аустерлице. Художник И. Ругендас

Несмотря на проявленную в боях храбрость, в мирной жизни был он характера робкого, склонного к религиозному чтению и миросозерцанию, а «образования малого». Впрочем, это не помешало Василию Александровичу стать предводителем дворянства Подольского уезда Московской губернии, где он владел селом Воскресенским (Поповка)[2], и отлично проявить себя на этом поприще.

Но в своем собственном доме он «смолоду был зрителем». Его старшая дочь Елизавета Васильевна впоследствии досадовала, что у главы семьи Сухово-Кобылиных «характера нет ни на грош», что на Василия Александровича «рассчитывать нельзя». Не глава семьи, а его супруга была «всемогуща в семействе Сухово-Кобылиных, она – всё».

В 1814 году он женился на Марии Ивановне Шепелевой. Старинный русский дворянский род Шепелевых на протяжении всей истории Российской империи служил Отечеству. Он не отличался такой знатностью, как Сухово-Кобылины, но тоже числил в своих предках некоего Облагиню – вымышленного при составлении в конце XVII века Бархатной книги прародителя группы столбовых дворянских родов, которые в допетровское время не занимали видных мест по службе. Облагиня якобы прибыл в 1376 году «из немец из Свейского королевства в Польшу к королю Ольгерду», где крестился с именем Георгий и откуда вскоре перешел на службу к великому князю московскому Дмитрию Иоанновичу Донскому. Старший сын его, Петр, прозывался Шепель, отчего уже сыновья последнего именовались Шепелевыми; а от второго сына, Нестера, пошли Нестеровы. В роду Шепелевых присутствовали и Собакины, родичи одной из жен Ивана Грозного, Марфы, знаменитой своей необыкновенной красотой.

Отец Марии, Иван Дмитриевич, бригадир и предводитель дворянства Перемышльского уезда Калужской губернии, был женат на Елизавете Петровне Кречетниковой, дочери Петра Никитича Кречетникова, боевого генерала, губернатора Астрахани времен Екатерины Великой. Особой благосклонностью императрицы пользовался его брат, известный вельможа, граф Михаил Никитич Кречетников. Однако самым примечательным родственником Марии был ее дядя Дмитрий Дмитриевич Шепелев, родовитый дворянин, генерал-аншеф, тоже герой войны 1812 года. Хотя он и не являлся прямым предком нашего героя – всего лишь двоюродным дедом, но Александр называл его дядей – его история заслуживает упоминания.

Императрица Елизавета Петровна «для охраны лесов от истребления» распорядилась закрыть ряд заводов на расстоянии двухсот верст от Москвы. В этот список попали и предприятия известных «железных заводов промышленников» Андрея и Ивана Баташевых, и братья были вынуждены отправиться на поиски новых мест. Окрестности Выксы в то время идеально подходили для создания нового металлургического производства. Богатые залежи железной руды, близость к важной транспортной магистрали – реке Оке – и соседство со знаменитой Нижегородской ярмаркой стали для Баташевых определяющими факторами. Спустя два года после переселения, в 1757 году, начал выпускать чугун первый на новых землях – Унженский – завод Баташевых, расположенный во Владимирской губернии. Освоение берегов Выксы и Велетьмы началось в 1765 году, и уже через год выпускалось почти 5 тыс. тонн чугуна – значительный по тем временам объем. В 1782 году Иван Баташев женился вторым браком на Елизавете Осиповне Москвиной, происходящей из старой, богатой и просвещенной московской купеческой семьи. Вероятно, под влиянием жены Иван Родионович потребовал у старшего брата раздела имущества, тем самым смертельно его обидев. Андрею Родионовичу досталась Гусевская группа предприятий во Владимирской губернии, Ивану Родионовичу – Выксунская группа в Нижегородской губернии.

Смерть Ивана, сына Ивана Родионовича, и его жены, сгоревших от чахотки, сделала наследницей всего огромного состояния Баташевых его единственную внучку – «маленькую барышню» Дарью Ивановну. Сказочно богатую Дарью весьма нуждающийся в деньгах Шепелев рассматривал как идеальную кандидатуру в супруги. Генерала отличали любовь к роскоши и увеселениям, чрезмерная расточительность, отсутствие чувства меры, а также неумение сосредоточиться на одном деле продолжительное время. Но чтобы заполучить наследницу, Дмитрий Дмитриевич «сосредоточился» и разработал хитрый стратегический план: втерся в доверие к деду, завел знакомство со слугами. А в один прекрасный день, проезжая мимо дома Дарьи, получил увечья (оказавшиеся несерьезными) от сломавшегося возка. Тут-то и произошло романтическое знакомство с наследницей. На момент свадьбы жениху было 36 лет, невесте – 14. Старый Баташев не испугался, что зять пустит семью по миру (шла за ним по пятам слава мота!): «Я даю за моей внучкой в приданое семнадцать тысяч крепостных душ, полтора миллиона чистого капитала и металлургические заводы; даже если он и захочет, не сможет всего промотать».

Он назначил генерала управляющим имением и заводами. Зять повел дело умело; при нем кричный способ плавки металла был заменен на прогрессивный пудлинговый, на заводах были установлены паровые двигатели. Однако после смерти тестя в 1821 году Шепелев, любитель приемов, о которых говорила вся Москва, умудрился быстро промотать все огромное состояние Баташевых. К середине 1850-х годов от приданого Дарьи Баташевой не только ничего не осталось, но все дела Шепелева пришли в такое расстройство, что над личностью и имуществом недавнего миллионера пришлось назначить правительственную опеку. Но не только безалаберность Шепелева стала тому виной: ухудшение конъюнктуры железного рынка, истощение естественных ресурсов горного хозяйства (истребление лесов, обмеление водных систем, оскудение запасов руды), злоупотребления заводского управления вызвали ослабление экономической основы заводов.

Новыми владельцами Выксы – селения, расположенного южнее древнего города Мурома, к юго-западу от Нижнего Новгорода, стали дети Дмитрия Шепелева. Но они оказались неспособны управлять производством и усадьбой, что привело к практически полному разорению их имения. В 1845 году Шепелевы были удалены от управления заводами.

К тому времени мужская часть семейства Шепелевых сильно поубавилась. Шепелевы сами попросили сделать опекуном от правительства над Выксунскими заводами Василия Александровича Сухово-Кобылина, полковника в отставке, председателя Опекунского совета, «известного своей кристальной честностью и принципиальностью». Он управлял заводами в течение десяти лет (1847–1857).

Семья Василия Сухово-Кобылина поселилась в усадьбе с огромным парком во французском стиле, по образцу Версаля. Главная липовая аллея заканчивалась трехэтажным барским домом-дворцом с многочисленными службами. Имелся здесь и значительный крепостной театр с приглашенными иностранными балетмейстерами и артистами, так что театральные представления рано вошли в жизнь Александра.

Богатые, гордые своей принадлежностью к старинному знатному роду и придерживающиеся великосветских традиций, Сухово-Кобылины не чуждались просвещения, умели воспитать свои вкусы и взгляды, а жизнь вели сообразно положению – на широкую ногу.

Мать будущего драматурга, прекрасная Мария Ивановна (1789 – 8 июля 1862), была женщина энергичная, властная, порывистая. Личность многогранная, хотя не лишенная противоречий, человек неординарных способностей, которые проявлялись буквально во всем, она помогала проявлению врожденных талантов своих детей и становлению их как явление культурной жизни общества.

Имея обо всем собственное мнение, Мария Ивановна кормила всех пятерых детей сама, а потом, «отнявши дитя от груди, долго клала его спать около себя, примащивая к большой своей постели маленькую, назначенную для ребенка». Воспитывала она свое потомство тоже самостоятельно, в «руссоистском духе». Дети боготворили мать, уважая в ней не только властность, твердость убеждений, но и просвещенность. Ее таланты и образованность, мастерское чтение, которым заслушивались домашние и гости дома, в основном ученые, литераторы, актеры, сделали ее хозяйкой знаменитого в Москве салона – не только светского, но и литературного. Здесь происходил живой обмен мыслей, развивались оригинальные идеи, велись жаркие споры.

Литературные салоны, как правило, объединяли единомышленников. Эти литературные сообщества оказали большое влияние на развитие русской культуры. В них создавались литературные кружки, объединения, впервые читались вслух произведения, которые при существовании царской цензуры появлялись на бумаге много позже (например, «Горе от ума»). Центром притяжения такого салона чаще всего являлась незаурядная просвещенная женщина.

Александр Васильевич вспоминал позже о своей матушке с восхищением: она была «женщиной среднего и даже малого роста, но эта малость была кажущаяся и происходила от необыкновенной пропорциональности тела… Она имела очень черные волосы, проницательные глаза, прекрасный правильный нос и несколько толстоватые губы. Она была очень хороша собой!!! Ее храбрость была неустрашимость мужчины. Она ничего не боялась и никогда не пугалась». Ее старшая дочь Елизавета Васильевна Салиас рассказывала: «Матушка любила одеваться по моде, танцевала замечательно прелестно, любила театр и не упускала случая потанцевать и взять ложу». Современник характеризовал Марию Ивановну как «кряж и кремень», вспоминая, что «она и в зрелые лета сохранила своеобразную красоту и способность очаровывать, в девичестве же просто слыла красавицей, но в обе поры имела характер мужской: с возрастом пристрастилась к сигарам, а в юности объезжала лошадей и любила ружейную охоту».

Крестьянин родового поместья Кобылинка Прокофий Пименов, который состоял у Александра Сухово-Кобылина в кучерах, хранил крепкую память о его маменьке: «Дралась сильно. Крепостные ее ненавидели; бывало, выедет из ворот, поскачет по пожити, так говорят вслед: “Ну, едет татарка!..”» «Более странного сочетания образованности и самых диких крепостнических привычек не случалось мне встречать на моем веку», – писал Е.М. Феоктистов и далее рассказывал, как, нахлестав по щекам гувернанток, надавав оплеух горничным и лакеям, «она закуривала сигару и усаживалась на диван с французским переводом Шеллинга в руках».

В семье Сухово-Кобылиных было двое сыновей и три дочери. После первого ребенка, умершего во младенчестве, родилась дочь Елизавета, затем 17 сентября 1817 года – герой нашего повествования, старший сын Александр. Он появился на свет не в Москве, как часто пишут в биографических справках, а в имении Сухово-Кобылиных – селе Воскресенском Московской губернии. В 1819 году родилась Евдокия, а следующим стал Иван Васильевич (1820–1842), «больной ребенок», о котором почти нет упоминаний в семейной переписке и документах – по-видимому, он был умственно отсталым. Последней, младшей дочерью стала Софья (1825 – 25 сентября 1867). Прекрасная мать, Мария Ивановна тем не менее относилась к детям по-разному. «Я не была любимая дочь, – горько констатировала Елизавета Васильевна, – она любила без памяти особенно сыновей, поменьше сестру мою Душеньку», жалела слабую здоровьем Сонюшку.

Александр, безусловно, был светом в окошке для Марии Ивановны. Рожденный в сентябре, под созвездием Девы, он оказался типичным представителем земной стихии. Главным качеством, присущим представителям этого знака, является любовь к порядку и системности, аналитический склад ума, четкое планирование не только своего дня, но и всей жизни. Эти качества вполне проявлялись в Александре и делали его невероятно целеустремленной личностью. Он не прощал ошибок и оплошностей не только другим людям, но и себе. Как всем, родившимся под созвездием Девы, ему был важен комфорт, он ценил роскошь и достаток, хорошую еду, удобства, одежду; его восхищал материальный прогресс. К сильным чертам, дарованным ему звездами, можно отнести интеллектуальность, последовательность и верность своим идеалам – это очень ярко проявилось в характере Сухово-Кобылина впоследствии. Родившиеся под созвездием Девы способны принимать важные решения и брать на себя ответственность. Они очень тяжело переживают собственные неудачи и неспособны смириться с поражением. Их слабой стороной является неумение прощать чужие ошибки. Под этим осенним созвездием появились на свет такие известные личности, как королева Елизавета Английская, Людовик XIV, Савонарола, кардинал Ришелье, Ротшильд, Лев Толстой, Фенимор Купер, Гёте, Метерлинк и многие другие.

Будущий драматург пришел в этот мир в то время, когда Россия залечивала раны нашествия Наполеона, когда еще не успели стереться из памяти события Отечественной войны 1812 года. Пушкину в это время было восемнадцать лет, будущему кумиру Александра Николаю Гоголю – восемь, другому предмету его восхищения, А. Грибоедову, до страшной гибели в Тегеране оставалось двенадцать лет, и еще восемь лет должно было пройти до восстания декабристов. Он жил в эпоху бурных потрясений и перемен – но напрасно было бы искать его имя среди бунтарей и прогрессистов. Во все периоды своей жизни он оставался верным легитимной монархии.

Сухово-Кобылины жили в центре Москвы. Пушкин писал: «Там пребывало богатое неслужащее боярство, вельможи, оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству».

«Дом, доставшийся по наследству отцу моему (Бол. Харитоньевский пер., 8, сохранился поныне), – вспоминала старшая сестра Александра, Елизавета, – был каменный, старинный, с сенями, построенными сводами и каминами нижнего этажа под сводами. Он был темен, комфортабелен, и если бы был отделан по-нынешнему, то считался бы прелестным домом. Он и по-тогдашнему, несмотря на нечистоту стен, весьма обшарпанных… считался барским домом. Он находился в Харитоньевском переулке, близ Чистых прудов. Теперь этот квартал заброшен, тогда он был сен-жерменским предместьем Москвы. Все знатоки фамилий жили близко от Чистых прудов, имели дома на Покровке, Разгуляе, Басманной и Мясницкой. Наш дом стоял посреди огромного двора, из которого в наше время даже в Москве выкроили бы два двора и два сада. Передний двор отделялся от улицы черной решеткой и двумя каменными столбами со львами на веревках; задний двор огромный, он не мог быть запираем и завален огромной конюшней, огромным сараем для экипажей и огромной складкой дров на зиму. Среди него оставалось еще огромное, пустое место, на котором для нас, детей, выстраивали зимой довольно большую ледяную гору».

Прислуживали в доме «10 невинных и полудиких горничных и, по крайней мере, 12 косолапых, совершенно уже диких лакеев». Кроме того, штат прислуги включал экономку, барскую барыню, кухарок, повара, кучеров, конюхов и пр.

Как только начинал таять снег, собирались в подмосковное имение «Воскресенское, отстоявшее от Москвы на 25 верст. Описать Воскресенское трудно. Оно осталось в моей памяти, как оазис в пустыне, как Эльдорадо, как блеск маленького земного райка», – продолжает Евгения Тур. «Попытаюсь описать его вам таким, каким, говорят, купил его мой отец в первый год своей женитьбы, таким, каким я помню это имение в мою молодость и детство. Въезжая в имение, вы ехали по широкому [настоящему из щебня] шоссе, [устроенному моим отцом]. Направо вырисовывалась при самом въезде старинная, белая, небольшая каменная церковь. За нею, отделяя ее от сада, находился зеленый овраг и через него – мост из белого камня. За мостом с одной стороны – деревянный домик с зеленой крышей, больница, а с другой – березовая роща. Потом опять вниз, и по сыпучему песку скатишься к реке… Круча была взаправду круча, и спрыгнуть с нее было небезопасно, несмотря на сыпучий песок. Барский двор стоял в глубине полукруглого двора. За ним тянулся Итальянский сад с липовыми аллеями, темными и сырыми, и с широкой аллеей перед самым домом посредине из берез. Березовая роща, как и весь остальной сад, примыкала к реке. За Итальянским садом направо раскинулся великолепный, веселый, роскошный Английский сад, с огромными лугами и довольно большим длинным прудом посредине[3]. Различные деревья украшали его; на краю сада – огромный серебристый затон, над которым была поставлена зеленая скамья. Вообще скамей было вдоволь. Мать моя любила Английский сад и с особенной любовью занималась им. Он примыкал одною стороною к речке, другою – к оврагу, отделявшему церковь, шедшему к Итальянскому саду и к Воскресенской Швейцарии. С другой, [левой], стороны Итальянского сада находились оранжереи, теплицы и грунты: им не было числа. Я забыла гордость моей матери. У ней поспевали вишни в марте, персики в феврале, ананасы в январе, у ней цвели все растения Юга, громадные кактусы (cactus grandiflora), пионные деревья, магнолии величиною с небольшую березу и [злаки] всех пород; словом, в ее теплицах нашлись бы все редкие растения любого ботанического сада. Если мне поможет память, я скажу, что теплиц и оранжерей было не менее восьми или десяти. Всякий подумает, какое надо состояние, чтобы содержать и развивать все это при русском климате, но в то время думалось иначе: “У меня садовники свои, – говаривала мать моя, – заняты нашим лесом, а [в феврале] к Пасхе я продам фруктов Слоеву (известный купец, торговавший в рядах близ Василия Блаженного фруктами) на верные тысячи рублей и больше (тогда считали еще на ассигнации). Тысячи не безделица, а мы продаем только лишние фрукты и оставляем для себя вволю персиков, и вишен, и земляники”».

Река, лес, телята, жеребята и другая животная детвора окружали маленьких барчуков и барышень. В овраге, отделяющем усадьбу от села Воскресенского, жили барсуки; со сладким ужасом рассказывали, что в лесу водятся волки. Словом, Воскресенское было целым неизведанным, манящим миром.

Неописуемой красоты природа окружала владельцев и в родовом имении главы семьи Кобылинка Мценского уезда Тульской губернии. Привольные степи и знаменитые Тульские засеки – полосы лиственного леса, пересекающие территорию губернии с запада на восток, словно переносили детвору в иной, загадочный мир. «Заросли ягодных кустов – малины, черной смородины, белобокая клубника с мускусными красно-белыми плодами, начиная от Зеленых Ворот, были щедро разбросаны по двум главным оврагам леса, протянувшимся от Серебряного поселка и до поймы чистой светлой реки Плавицы: один – в сторону Кобылинки, другой – к деревне Захлебовке с ответвлением на Кобылинский Хутор и далее – на Ольхи. Детям насыпали ягоды в большие миски и заливали парным молоком, и они дружно работали деревянными расписными ложками. Лесной дух, сосновый либо ольховый, с той полянки, где были собраны ягоды, витал в горнице».

В господском доме было принято хлебосольно принимать гостей, особенно ровню себе, и обязательно подать милостыню нищему: это считалось непреложным и святым делом.

Зимой – снова в Москву, к развлечениям культурным и интеллектуальным. Дом Сухово-Кобылиных, по отзыву Белинского, славился в Москве своей образованностью. Родители были завзятыми театралами, позднее Александр Васильевич вспоминал «посещения оперы в Москве» в детские годы.

В.Г. Белинский. Художник К.А. Горбунов

Передовые Сухово-Кобылины покупали все новые русские книги, выписывали прогрессивные журналы, за которыми критик Белинский признавал большую роль «в распространении серьезных теоретических знаний и новейших научных идей, в обогащении русского языка научной терминологией». Журналы познакомили семейство с современными философскими взглядами Шеллинга.

Мыслящие русские интеллигенты сравнивали немецкого мыслителя с Колумбом, заявляя, что он открыл человеку неизвестную часть его мира – душу. Философия Шеллинга являлась целой энциклопедией, которая шириной охвата, оригинальностью мысли могла пленить всякий, не столько логический, сколько восторженный ум; она была торжественной симфонией, облагораживающей, успокаивающей и поднимающей человека. Немецкий философ отверг противопоставление природы и духа и стал рассматривать природу как бессознательный дух, а дух – как осознавшую себя природу. Признание существования целого мира за пределами сознания означало философскую революцию, совершенную Шеллингом. Мария Ивановна, вспоминая свои ощущения от бешеной скачки на горячем скакуне по своим полям и долам, терпкий запах скошенной травы, прохладный сумрак леса и восторг души, охватывавший ее при единении с природой, вполне понимала немецкого философа и горячо разделяла его воззрения.

Александр, для которого мнение матушки являлось высшим авторитетом, находился под ее духовным влиянием и тоже пристрастился к Шеллингу. Тот высоко ставил поэзию, придавая ей метафизическое значение. Момент художественного творчества, момент вдохновения Шеллинг признавал минутой, когда человек может заглянуть в «святая святых» жизни и поэтически выразить свои чувства. Так возникли романтичные стихи будущего драматурга: «Послание к маркизе Зорь», «Аттестат», «Ктеона», «Ночь на Этне». Позднее, подводя итог сделанному, Сухово-Кобылин числил эти стихи в ряду своих достижений.

Скандал в благородном семействе

В 1830-х годах дом Кобылиных был одним из культурных центров Москвы, весьма популярным во второй столице. Здесь господствовали интересы литературы и просвещения, обсуждались новейшие течения в философии, проблемы крови и генеалогии, делались попытки осознать место своей семьи и свое в истории страны. Частыми посетителями в гостиной Марии Ивановны бывали просвещенные представители высшего света, желанными гостями считались университетские профессора – обыкновенно бывал историк и писатель Михаил Петрович Погодин, профессор словесности Степан Петрович Шевырев, видные литераторы и философы, прославленные театральные режиссеры и исполнители, талантливая молодежь. Как яркие экзотические цветы украшали общество красивые модные женщины. Мария Ивановна была обаятельна, тонко чувствовала прекрасное, разбиралась в искусствах и науках. В доме Сухово-Кобылиных каждый из приглашенных мог раскрыть свои способности в полной мере. Литературно-ученый салон Сухово-Кобылиных «в Приходе Харитония в Огородниках» – один из самых именитых в Первопрестольной – заметно выделялся в Москве на культурном ландшафте 1830-х годов.

М.П. Погодин. Художник В.Г. Перов

Московское общество было в то время многочисленнее и разнообразнее петербургского. Тогдашняя Москва была преимущественно дворянским городом. Тут жили зажиточные, независимые семьи, которые не искали служебной карьеры и не примыкали ко двору. Это налагало своеобразную печать на всю московскую жизнь. В ней не было того, что составляло язву петербургского большого света, стремления всех и каждого ко двору, близость к которому определяло положение человека в свете.

В это время Александр особенно сблизился с Николаем Огаревым. Тот, росший без матери, стал у Сухово-Кобылиных не только частым гостем, но родным человеком, а для Александра – другом, которым он (при своем-то независимом, мягко выражаясь, характере) восхищался с той силой преданности, с какой восхищаются только старшими, братом ли или товарищем, и которого никогда не забывал, вспоминая по многим поводам.

К выбору учителей для сыновей и дочерей родители Сухово-Кобылины отнеслись ответственно. Превосходное домашнее образование преподавалось детям высокообразованными выходцами из духовного сословия. Знание русского языка, владение всеми его оттенками было привито ученикам Семеном Егоровичем Раичем (Амфитеатровым) (1792–1855). Лирический поэт, знаток и переводчик античной и итальянской поэзии, ранее он обучал Ф. Тютчева, затем М. Лермонтова. Воспитанная им любовь к слову предопределила литературное будущее двух старших детей – Елизаветы и Александра.

Федор Лукич Морошкин (1804–1857) – профессор гражданского права в Московском университете, тоже попович, самостоятельно взошел на высоты образованности, куда неуклонно увлекал и своих воспитанников. Особые отношения связывали его со старшим сыном Кобылиных, в котором он разглядел сильный характер и богатые дарования. Сохранились его наставления питомцу: «До вступления в университет, Александр, ты должен знать: географию и статистику, историю и словесность, чистую математику и механику, физику, естественную историю и ботанику, философию, богословие и церковную историю, языки: латинский, французский, немецкий».

Гротесковый человек, более двух метров росту и «косой сажени в плечах, он бы мог поднять легко несколько пудов. Сила его огромная, и он знал ей цену. Бывало, разозлится и спустит с лестницы кого-нибудь или разобьет одним ударом кулака любую крепкую мебель», – впоследствии делилась впечатлениями о Морошкине Елизавета Сухово-Кобылина. Его житейская «припадочность», «странность», точно сохраненная и переданная в мемуарах Елизаветы, через непосредственное общение и прозорливые страстные сочинения заразила ученика и впоследствии пустила корни в его эпистолярии, публицистике, известной узкому кругу лиц, но самое главное – причудливо проросла в его драматических сочинениях.

С большой теплотой и признательностью о Морошкине вспоминали его бывшие воспитанники: С. Соловьев, К. Бестужев-Рюмин. Б. Чичерин, К. Аксаков.

Ф.Л. Морошкин

Благодаря Морошкину, который, как кажется, был наиболее любимым и авторитетным для Александра учителем, подросток стал вести дневник. Дневники являлись обычным жанром поместно-дворянского круга той эпохи, литературной традицией. Их вели в то время почти все грамотные люди. Это занятие помогало формировать мысль, обобщать увиденное и прочувствованное. Дневник давал возможность человеку сосредоточиться в его размышлениях о жизни, обязывал к искренности, откровенности, честности с самим собой. В дневнике, как говорил Л. Толстой, «всякая фальшь сейчас же тобою чувствуется». Исповедь как жанр была близка творческой индивидуальности. Лаконические, порою шифрованные заметки, понятные только самому писавшему, сохранялись много лет, отмечая значительные встречи, памятные события. В дневниках и записках Пушкина, Достоевского, И. Тургенева, Л. Толстого и многих других заметно просвечивает личность, что делает их бесценными для биографов.

Привычка своеобразно вести дневник, когда рядом с бытовыми заметками соседствуют выписки из книг, наброски собственных сочинений, сохранилась у будущего драматурга на всю жизнь и в каком-то смысле стала основой его поэтики.

В 1834 году Александр, подготовленный к вступительным экзаменам своими домашними учителями, был принят «своекоштным» студентом на физико-математическое отделение философского факультета Московского университета. 26 августа Елизавета сделала запись в дневнике о том, что Александр сдавал экзамены, и совет университета с восхищением говорил о нем: «…Мне так приятно: …в первый раз от роду я почувствовала что-то такое, что похоже на фамильную гордость».

А. Герцен признавал исключительную роль Московского университета, который «вырос в своем значении вместе с Москвой после 1812 года; разжалованная императором Петром из царских столиц, Москва была произведена императором Наполеоном (сколько волею, а вдвое того неволею) в столицы народа русского. Народ догадался по боли, которую чувствовал при вести о ее занятии неприятелем, о своей кровной связи с Москвой. С тех пор началась для нее новая эпоха. В ней университет больше и больше становился средоточием русского образования. Все условия для его развития были соединены – историческое значение, географическое положение и отсутствие царя»[4].

Молодой дворянин с увлечением изучал математику, физику, химию, астрономию, минералогию, ботанику, зоологию, сельское хозяйство и философию.

Философский салон Марии Ивановны пополнился новыми лицами: товарищами Александра по университету. Это были А.А. Дмоховский, будущий писатель И.А. Гончаров, П.Н. Кудрявцев, А.Д. Галахов. «Под влиянием своего друга детства, впоследствии знаменитого русского эмигранта Герцена, Александр обратился к литературным занятиям, и особенно к философии Гегеля».

Идейным вождем салона стал в это время третий домашний учитель Николай Иванович Надеждин (1804–1856), который готовил Александра в университет и продолжал заниматься с ним и с его сестрами и после поступления юноши в учебу. Сын провинциального священника, воспитанник Рязанской духовной семинарии и Московской духовной академии, он «сделал себя сам» и стал многосторонним ученым-гуманитарием и литературным критиком. С 1832 по 1835 год Надеждин в звании ординарного профессора преподавал в Московском университете теорию изящных искусств, археологию и логику. Он не читал по тетрадке, как профессора того времени: его лекции были блестящими импровизациями, производившими глубокое впечатление на слушателей, хотя некоторые из них, например Константин Аксаков, находили впоследствии в чтениях Надеждина отсутствие серьезного содержания. «Николай Иванович был молодой человек среднего роста, худенький, с вдавленной грудью, с большим и тонким носом и с темными волосами, спускавшимися на высокий лоб, – вспоминал один из слушателей. – Читая лекции, он всегда зажмуривал глаза, точно слепой, и беспрерывно качался, махая головой сверху вниз, будто клал поясные поклоны. И это размахивание гармонировало с его размашистой речью, цветистой и искрометной, как горный поток».

Н.И. Надеждин

Василий Александрович много времени проводил в Выксе, и старший сын – любимец Марии Ивановны – имел в доме большое влияние как единственный мужчина, наследник имени и состояния. Матушка подарила сыну столярный станок, говоря, что по методе Ж.-Ж. Руссо ему надо выучиться работать руками. Озорник и неслух Александр действительно научился столярничать, и простая физическая работа, не чуждая ему с младых ногтей, сильно пригодилась в его непростой взрослой жизни.

Молодой барин рано проявил интерес к противоположному полу. Злопыхатели утверждали, что он беззастенчиво пользовался «правом первой ночи», причем противящихся крепостных-новобрачных собственноручно порол. Впоследствии, как говорится, был удачлив в любви: в свете слыл повесой и пожирателем сердец.

Это не мешало Сухово-Кобылину очень серьезно относиться к занятиям в университете. Впрочем, они чередовались с посещениями театра, светскими удовольствиями, поездками в имения – подмосковное Воскресенское, под Тулу в Кобылинку, в родовые шепелевские Расву и Выксу. Здесь происходили знакомства с соседями-помещиками, некоторые из них перерастали в дружбу, длившуюся всю жизнь. Таковы Четвертинские, Арефьевы, Рембелинские и пр. Среди его светских приятелей, ведущих тускло-жуирское существование, князья Черкасские, молодые Гагарины, Голицыны. Семья Сухово-Кобылиных поддерживала тесные связи с этими знатными дворянскими семействами, в том числе с генерал-губернатором Москвы А.А. Закревским, и состояла со многими из них в различной степени родства.

Надеждин был долгое время страстно влюблен в мать Александра, которая требовала от него объяснений в любви, уверений в преданности, клятв, слез и страданий, в чем домашний учитель и не отказывал. «О! какой рай было открылся в душе моей, – признавался своей даме Надеждин, – когда я узнал вас – узнал ближе. Вы, казалось мне, поняли меня, оценили и дали почувствовать мне самому, что я могу еще что-нибудь значить не для одного себя… О! я не льстил вам, когда уверял вас, что вы воззвали меня к жизни… Это я скажу и на смертном одре моем… Я обязан вам своим воскрешением… Первое искреннее, пламенное чувство мое было к вам».

Мария Ивановна, мать взрослых дочерей, расцветала, читая такие строки. Семья на лето переселялась в Воскресенское, и по решению маменьки учитель должен был поехать вместе с ними. Привольная сельская жизнь, ласковая летняя погода среднерусских краев, чудесная природа…

Но в лице дочери Елизаветы мать встретила соперницу. Оказывается, та уже давно положила глаз на Надеждина и на природе взяла инициативу в свои руки. В усадьбе «на берегу прозрачной Десны, под ласковым летним солнцем вспыхнула ничем потом не закончившаяся любовь между учителем и ученицей». Волевая страстность Елизаветы подмяла податливо-впечатлительную душу Надеждина. Профессор сопротивлялся недолго; начались тайные встречи, признания, клятвы в любви до гроба, обсуждение будущего счастья… Влюбленность их сделалась обоюдной, приняв, как только и могло быть у таких натур, формы самые невинные и самые экзальтированные. Это продолжалось и в Москве, причем активной стороной оставалась Елизавета.

Каково же было негодование Марии Ивановны, обнаружившей тайную любовную переписку между девушкой и ее учителем. Она убедилась в этом, перехватив письма влюбленных, роль почтальона между которыми исполнял ее младший сын Ванюша. Выяснилось, что Елизавета Васильевна уже обещала Надеждину свою руку и даже подарила избраннику в знак любви золотое кольцо. Поднялся скандал, общее мнение было таково: «Бедный профессор ищет богатой невесты». Тем более что Надеждин одно время «испытывал род какого-то тайного отвращения» к Елизавете Васильевне, чего и не скрывал.

По этому случаю Сухово-Кобылин, семнадцатилетний юноша-студент, поколотил сестру и сделал крайне резкие и оскорбительные для Надеждина заявления. «Семинарист и попович Надеждин, хотя и достигший профессорского звания, – говорил он, – не пара молодой, знатной и богатой девушке». В студенческой среде, где Надеждина боготворили, подобные высказывания вызывали бурю дружного негодования.

В довершение всего Сухово-Кобылин в одном из разговоров со своим однокашником и ровесником Константином Аксаковым сказал буквально следующее: «Если бы у меня дочь вздумала выйти замуж за неравного себе человека, я бы ее убил или заставил умереть взаперти». После этих слов приятель поссорился с Кобылиным, напитанным, по его словам, «лютейшею аристократией», «взбесившимся Чацким», европейским азиатом и «Гегелем кабацким». Отец Константина, «незаменимый культурный бытописатель-историк, превосходный пейзажист и наблюдатель жизни природы, наконец, классик языка» С.Т. Аксаков[5] запрещал сыну общаться с этим «злым, избалованным развратником». По отцовскому ли запрету, потому ли, что Александр раздражал демократически настроенного друга аристократическим лоском и чванством родовитого барина, Константин в конце концов разошелся с Сухово-Кобылиным.

Но Александр не изменил мнения о намечавшемся мезальянсе. Более того, он потребовал, чтобы сестру держали в запертой комнате под домашним надзором. Наблюдая Надеждина, Александр едко замечал: «Он спокоен, посещает театры, печатает в “Молве” отчеты об игре Каратыгина, ему и дела мало, что всецело доверившаяся ему девушка переживает тяжкие мучения».

Однако Надеждин тоже мучился – от ложного положения, от подозрений в корысти и от подавляемого, однако весьма сильного нежелания связывать свою жизнь с Елизаветой. Летняя любовь оказалась тяжелой свинцовой гирей, которая давила и не давала дышать свободно. Так что страдал он не меньше, чем узница на Страстном бульваре, в доме 9[6]. Терзания профессора усугублялись еще тем, что он должен был встречаться с Кобылиным в университете. «Соберу все силы, – писал он в дневнике, – я должен буду увидеть Александра и экзаменовать его, это пытка».

Отчасти назло гордецу Кобылину Елизавету Васильевну было решено похитить. Историю «похищения» в юмористическом ключе изобразил А. Герцен в своей эпопее «Былое и думы». Условились, что Надеждин с приятелем Н.Х. Кетчером (причем добрейший чудак Кетчер был в этом предприятии движущей силой) в полночь явятся на Страстной бульвар и будут ждать на лавочке напротив кобылинского дома заветного сигнала. Перенервничавший Надеждин задремал – хорошо известны такие реакции психики на экстремальные обстоятельства – и пропустил появление любимой и неоднократно повторяемые знаки. Может быть, и подсознание сыграло свою роль – не лежала у него душа к нервной, внутренне неспокойной Елизавете.

Похищение не состоялось.

После этого случая, который стал известен всему свету и всюду обсуждался с разной степенью иронии и злорадства, кипевший возмущением Александр Васильевич настоял, чтобы сестру увезли в Крым. Но еще долго в свете потешались над тем, как знатная молодая девица со шкатулкой материнских драгоценностей в руках напрасно ждала на крыльце своего похитителя. История этого семейного происшествия обнаруживается в сюжетной линии «Месяца в деревне» И.С. Тургенева. Позже Елизавета уже как Евгения Тур была дружна с писателем, и именно она подарила ему нестандартный сюжет, основанный на реальных событиях.

В поездке в Крым бедную Лизу сопровождал нуждающийся студент Московского университета, будущий домашний учитель в доме Кобылиных Евгений Михайлович Феоктистов (1829–1898), в то время, можно сказать, «клиент» аристократической семьи. Жизнь его в Москве легкой не была. А в имениях Шепелевых и Сухово-Кобылиных очень молодой Евгений попадал в обстановку беззаботного летнего отдыха среди прекрасной природы. В ней одно особенно приводило его всегда в восторг, «это огромные пруды, настоящие озера, окаймленные лесом». В гостеприимном господском доме собиралось в те годы большое общество, родственники и гости, было много интересных, интеллигентных людей. Очень радовал и приятный молодой круг, который жил весело и дружно, с упоением отдаваясь развлечениям и удовольствиям. Особую поэзию в жизнь молодежи вносили две замечательные юные красавицы, родственницы хозяина: графиня Ида Кутайсова и княгиня Ольга Голицына. О них Евгений Михайлович говорит с большим восхищением. Некрасивый, мешковатый, несветский, он мучительно завидовал тем, кто легко и свободно держался в обществе, пользовался вниманием женщин, в частности блестящему аристократу-красавцу Александру Сухово-Кобылину.

Евгений влюбился в страдалицу Елизавету и пронес это чувство через всю жизнь. Оно видоизменялось, претерпевало переоценку, но никогда он не оставался равнодушным ни к этой незаурядной женщине, ни ко всем талантливым представителям семьи. Богатые знакомые питали не только ум и сердце Евгения. В студенческую пору Феоктистов ввел своего жестоко нуждавшегося друга Лохвицкого в семейство Сухово-Кобылиных. Василий Александрович предложил ему место правителя канцелярии в имении Шепелевых на Выксе.

Трудно было освободиться от очарования этой незаурядной семьи. Кроме интеллектуальной, творческой и душевной привлекательности все отличались физической красотой. На очень нарядном групповом портрете сестер Сухово-Кобылиных – Елизаветы, Евдокии, Софьи – работы модного в свое время художника Пимена Орлова их яркие, «итальянские» лица и элегантные стройные фигуры производят незабываемо-сильное впечатление.

Слухи о неудавшемся похищении, когда делу помешала сонливость кавалера, возобновились после скандального закрытия «Телескопа» за публикацию «Философического письма» одного из ярчайших умов России П.Я. Чаадаева. В письме содержался резкий протест против показного казенного благополучия; автор говорил, что «прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее вовсе нет – вот до чего отчуждение и рабство могут довести». От каждого слова веяло страданием. Журнал был тотчас запрещен, Надеждина арестовали и сослали в Усть-Сысольск. Родители Елизаветы сочли за лучшее, пока новый скандал не уляжется, увезти дочь за границу. Там они выдали ее замуж за французского графа Анри Салиаса де Турнемира (1810–1894), который, по определению Феоктистова, представлял собой самое жалкое ничтожество; это был «пустейший хлыщ, очень кичившийся своим титулом, хотя его захудалая фамилия не пользовалась почтением во Франции; он вступил в брак с Елизаветой Васильевной единственно потому, что имел в виду порядочное приданое». Обиженный Феоктистов злобствовал и передергивал, поскольку брак был заключен по любви или, по крайней мере, по взаимной симпатии, а род Salhias de Tournemire хорошо известен с 1264 года.

А. Салиас де Турнемир

С братом графиня Елизавета оставалась всю жизнь в натянутых отношениях – не могла простить полученные тумаки и разбитую любовь – и отзывалась о нем в большинстве случаев критически.

Семейная жизнь Елизаветы не задалась – муж отличался характером пренеприятнейшим. По ее словам, он, «начав дуться на нее на первой неделе Великого поста, кончал только в Светлое Воскресение». Таким уж нравом наградила его судьба. Но во многом Лиза винила родных. Граф Анри, по настоянию ее отца названный русским именем Андрей, получив солидное приданое в 80 тысяч рублей серебром (четверть миллиона на кредитные билеты), решил в Москве заняться коммерцией. Он вложил средства в производство шампанских вин, обзавелся выписанными из-за рубежа специалистами, открыл магазин. Но дело не пошло: возможно, наши крымские сорта винограда не подходили для этого типа игристого напитка, или какая-то другая причина не позволяла развернуться затее. В результате приданое Елизаветы Васильевны исчезло, а муж после дуэли с таким же пустым человеком сбежал за границу, подальше от гнева грозного шурина. В утешение семье остались две малолетние графини и граф де Турнемир, дети соломенной вдовы Елизаветы. Александр Васильевич, распоряжавшийся всем достоянием рода, отказался выдать сестре дополнительные средства к существованию, полагая, что свою часть наследства она уже получила в виде приданого.

Но нет худа без добра. Графиня Елизавета, имевшая писательский дар, вынуждена была зарабатывать на жизнь литературным трудом и на этом поприще сделала себе довольно громкое имя.

Встреча в Пале-Рояле

История с сестрой не помешала Сухово-Кобылину успешно продолжить занятия в университете. Он, аристократ благороднейших кровей, презирал «веселое товарищество, не справляющееся ни о роде, ни о племени, ни о богатстве, ни о знатности», демократическое равенство как идея было ему глубоко отвратительно. Безразличен он был и к обычным студенческим забавам – массовому срыву лекций неугодного профессора, вольнодумию. Все студенты обязаны были носить студенческие мундиры – и все старались поскорее избавиться от них. Все, кроме Александра. Он носил форменную одежду отменного качества, выгодно подчеркивающую его породистую стать. Этот студент не относился к учащемуся «планктону», для сознания которого университетские знания были вообще недосягаемы. Он учился с большим интересом, даже азартом. «В математическом отделении Московского университета, – писал Сухово-Кобылин в одном из поздних писем, – получил я те основы научного образования, которое… составляет все истинное, т. е. непреходящее содержание моей жизни». Университетский приятель Константин Аксаков звал Александра «безумствующим математиком» за привычку самые тонкие материи выводить в математических формулах.

Учеба в университете пришлась на время, когда разное разрешение вопросов, одинаково мучивших молодое поколение, обусловило его разделенье на разные круги. Сформировались кружки Герцена, Станкевича, Хомякова с Киреевскими… Однако такой неординарный человек, как Сухово-Кобылин, по богатству, рождению и развитию призванный занять в любой среде почетное место, не примкнул ни к либералам, ни к славянофилам. Он уверенно шел своей дорогой. Наверно, именно потому его творчество осталось в тени в советское время, когда школьники изучали исключительно прозу и поэзию бунтарей, много претерпевших от царского произвола. Поэтому его произведения – например «Дело», буквально уничтожавшее чиновничество царской России, – не изучались в школе и практически остались неизвестными широким массам.

В 1837 году Александру была присуждена золотая медаль за представленное на конкурс сочинение на тему «О равновесии гибкой линии с приложением к цепным мостам». «Цепные мосты» – это современные висячие мосты, расчет которых до настоящего времени представляет собой сложную математическую задачу. Известно, что Герцен получил за свою выпускную работу всего лишь серебряную медаль и очень досадовал.

Московский университет в это время, несмотря на относительную демократичность, был поистине элитарным учебным заведением по именам тех учеников, которые получали в нем образование. Вместе с Кобылиным учились Федор Буслаев, Дмитрий Каменский, Михаил Катков, Дмитрий Кодзоков, Николай Ригельман, Юрий Самарин, Владимир Строев и другие. Все они оставили заметный след в научной и культурной жизни России.

Удивительно, что никто из них даже не коснулся в мемуарах истории Сухово-Кобылина. Родственник, свойственник, однокашник, хороший знакомый, он словно невидимкой прошел мимо них. Даже А. Герцен, оставивший воспоминания о самых разнообразных встреченных на жизненном пути личностях, ни разу ни добром, ни худом не помянул нашего героя.

Александр, как большинство из наиболее чутких его современников, увлекался немецкой философией. В 1838 году он окончил курс по второму отделению философского факультета и «за отличные успехи и поведение» удостоился степени кандидата.

К философии правительство относилось весьма неодобрительно. Позже, в 1849 году, она была даже вовсе исключена из учебных программ. Министр народного просвещения П.А. Ширинский-Шихматов объяснил это просто: «Польза от философии не доказана, а вред от нее возможен», – чем очень порадовал императора. Тот называл Московский университет «волчьим гнездом», а бывая в Первопрестольной и проезжая мимо университета, отворачивался и впадал в дурное расположение духа.

Для усовершенствования знаний в области философии молодой Сухово-Кобылин по желанию родителей после университета отправился за границу, где ему довелось много путешествовать. В Германии он в течение трех лет занимался изучением немецкой философии и литературы – слушал лекции обожаемого им Гегеля. Мучительное многословие Георга Вильгельма Фридриха о «невыразимом сверхъестественном начале», некоей всемирной тайне, главенствующей над всем, в том числе и над науками, покорило Европу и странным образом обаяло Александра.

Целый год он жил в Италии, где «на высотах Альбано зачитывался Гоголем до упаду». Александр встречался лично с Николаем Васильевичем, творчеством которого «упивался» и в котором более всего, по его словам, ценил «веселость». «Я ужасно люблю веселых людей, – признавался он одному своему знакомому, – для писателя необходимо быть не только остроумным, но и занимательным». Его мнение о Гоголе сложилось раз и навсегда: в Гоголе он находил «неотразимую силу юмора». «Равных ему я не встречал», – решил будущий драматург.

Финансовое положение семьи позволяло чередовать занятия в Берлине и Гейдельберге с поездками в Москву и Петербург и путешествиями по Европе. Больше всего он любил Париж, этот романтичный старый город, столицу духа, столицу свободы, столицу вкуса. Никого не могло оставить равнодушным его веселье, пестрота, шум. Все оригинальные мысли рождались в Париже, и именно здесь они обретали свою форму. Парижские разговоры, блестящие и вместе с тем глубокие, вначале смущали, сбивали с толку, а потом становились важнейшей частью бытия. Власть творчества парижских мастеров, их вкус и изобретательность завораживали. Привлекали не только знаменитые рестораны, но и те маленькие, скромные по виду ресторанчики, в которых хозяин сам готовит и сам хлопочет об изысканности блюд. Да что говорить! Париж стал, без преувеличения, самым роскошным городом тогдашнего мира.

Особенно часто бывал Александр в Пале-Роял (Palais Royal), Королевском дворце. Столбового дворянина Сухово-Кобылина зачаровывало его попранное, но возрожденное величие. В залах дворца зазвучала музыка, здесь проводились лучшие балы и приемы Парижа, попасть на которые мечтали самые богатые и знатные люди. Литературные вечера, поэтические сборища, встречи с гениальными авторами проходили внутри чудесного здания.

Герцог Орлеанский, впоследствии известный как Филипп Эгалите, открыл королевский парк для посещения всеми желающими и построил на площади величавые колоннады с лавками. Это проявление популизма принесло герцогу расположение самых обширных слоев парижского общества. Скоро тут засияли светом наиболее престижные клубы и кофейни. Николай Карамзин, русский историк, посетивший Париж в 1790 году, считал Пале-Рояль достойным именоваться его столицей. Действительно, это место не могло не удивлять, оно навсегда оставалось в памяти. Огромный, величественный Пале-Рояль, выстроенный из камня цвета охры, с фасадом, щедро украшенным витиеватыми элементами из гипса и мрамора, подавлял своими размерами. Многообразие скульптур и лепнины под сводами серой крыши делали каждый сантиметр стен произведением искусства и памятником культуры.

В 1784 году на месте театра Пале-Рояль, настолько же тесно связанного с творчеством и жизнью Мольера, как английский «Глобус» – с пьесами Шекспира, было сооружено помещение для театра «Комеди Франсез». Этот легендарный репертуарный театр на содержании муниципалитета, один из старейших в истории Франции, стал знаменитым на весь мир. Во время Французской революции он был закрыт, а труппа распущена. Позднее Наполеон Бонапарт восстановил деятельность театра в полной мере.

Здание «Комеди Франсез». Художник А. Мейнье

После свержения монархии Пале-Рояль заполнился игорными притонами, домами терпимости, увеселительными заведениями. Здесь имелось знаменитое так называемое механическое кафе, где посетители, сидя за столиками, посылали заказы через одну ножку стола, а блюда получали через другую. К тому времени, когда молодой русский аристократ Сухово-Кобылин начал наездами изучать парижскую жизнь, был принят закон (1835), запрещающий азартные игры в общественных местах, и началась новая жизнь Больших бульваров. Рестораны Пале-Рояль приобрели респектабельность, отличаясь продуманными интерьерами, изысканной кухней, богатой картой вин. Александр, не стесненный в средствах, часто проводил тут вечера.

Здесь и произошло его знакомство с женщиной, ставшей его судьбой, его роком.

По всей видимости, она принадлежала к обширному племени парижских гризеток. В России подобный тип никогда не существовал. Гризетки были работницы, а не мещанки. Рабочей боевой формой этой армии было простенькое серое платье. За что и прозвали девушек, его носивших, гризетками (grisette, от французского слова gris – «серый»). Селились гризетки в не самых шикарных кварталах. Среди прочего они плотно заселили почему-то не вошедший в городскую черту и оставшийся парижским пригородом холм Монмартр. Впрочем, проживали гризетки и в богатых районах. Не на первых этажах, естественно, а в поднебесье, в мансардах. Их жизнь представляла вполне достойный способ существования женщины в буржуазном обществе. Им были присущи беззаботная веселость, свобода, шалости, но также и чувство самосохранения и чести, чутье опасности и фальши. Добывая себе средства собственным трудом, эти девушки впервые во Франции, да, пожалуй, и в Европе начали строить свою жизнь по собственному разумению и вкусу, в том числе выбирать мужчину – сожителя или супруга. Обыкновенно гризетки становились бескорыстными подругами бедных студентов, художников и поэтов. Зарабатывали эти девушки на жизнь не телом, а делом. Характерно, что Писемский проводил четкую грань между работающими парижанками и девушками «с пониженной социальной ответственностью». Он писал: «Еще в первый мой приезд в Париж были гризетки, а теперь там все лоретки, а это разница большая»[7]. Работали гризетки главным образом цветочницами, модистками и белошвейками и, владея ремеслом, в этом городе выжили. И не просто выжили, а стали одним из примечательных типов блистательного Парижа. У этих барышень водились деньги, поэтому они следили за собой и старались хорошо одеваться. Какое-никакое образование у них тоже было. А хорошим манерам и многому другому они учились в общении с дамами из высшего общества, за обслуживание которых, собственно, и получали свои деньги.

Незнакомка сидела за столиком с пожилой дамой, унылой подругой-наставницей или родственницей-дуэньей, без которой молодым и одиноким особам нельзя было без урона для репутации появляться в общественных местах такого рода. Чрезвычайно привлекательная внешне: белокурая, голубоглазая, стройная, хорошо сложенная, со вкусом одетая, – девушка, разумеется, появилась здесь в поисках богатого покровителя. На фоне живых и пикантных, но чернявых, дурно сложенных француженок она казалась лебедем в вороньей стае.

Возможно, это был ее дебют подобного рода.

Много лет спустя сам Сухово-Кобылин рассказал об этой встрече В.М. Дорошевичу, который тогда же изложил это воспоминание в печати: «Дело происходило при крепостном праве. В одном из парижских ресторанов сидел молодой человек, богатый русский помещик А.В. Сухово-Кобылин, и допивал, быть может, не первую бутылку шампанского. Он был в первый раз в Париже, не имел никого знакомых, скучал. Вблизи сидели две француженки: старуха и молодая, удивительной красоты, по-видимому, родственницы. Молодому скучающему помещику пришла в голову мысль завязать знакомство. Он подошел с бокалом к их столу, представился и после тысячи извинений предложил тост: “Позвольте мне, чужестранцу, в вашем лице предложить тост за французских женщин”. В то “отжитое время” “русские бояре” имели репутацию. Тост был принят благосклонно, француженки выразили желание чокнуться, было спрошено вино, Сухово-Кобылин присел к их столу, и завязался разговор. Молодая француженка жаловалась, что она не может найти занятий. “Поезжайте для этого в Россию. Вы найдете себе отличное место. Хотите, я вам дам даже рекомендацию. Я знаю в Петербурге лучшую портниху Андрие, первую – у нее всегда шьет моя родня. Она меня знает отлично. Хотите, я вам напишу к ней рекомендательное письмо?” Сухово-Кобылин тут же в ресторане написал рекомендацию молодой женщине…»

Так довольно прозаично описал драматург свое давнее знакомство с той, которая стала любовью всей его жизни.

Девушка, которую звали Луиза Симон-Деманш, действительно оказалась модисткой. Все ее состояние составлял небольшой гардероб с недорогими туалетами, 400 франков наличностью и скромное жилище.

Дневниковые записи Александра при всей своей лапидарности более эмоциональны и передают то состояние «электричества», которое всегда так его возбуждало. Он записывал: «Я провожаю Луизу до дому – она меня не пускает к себе. Скорый визит – intimité (близость)». Все по правилам: в первый раз отдаются только женщины легкого поведения; падение откладывается до следующей встречи. Да, похоже, здесь и не было расчета: мог ли не понравиться искушенной парижанке «русский принц» – высокого роста, с горделивой осанкой, темноволосый, смуглый, с красивыми, удлиненного разреза карими глазами.

Обоим было по 20 с небольшим лет, и они сразу ощутили, кроме естественного влечения необычайное созвучие своих душ и желаний. Ничто не имело значения: разность национальности, происхождения, воспитания, образования, культуры, общественного положения – существовали только он и она. Кроме непреодолимого чувственного влечения, обнаружилось еще множество других сильных и сладких притяжений. Они подошли друг другу как смычок к скрипке, как ключ к замку, как клинок к ножнам… Самым важным оказались их молодость и красота, их непреодолимая тяга друг к другу.

Молодые люди жили своей страстью, одухотворенной самой атмосферой Парижа. Александр водил Луизу по своим любимым местам, удивляя ее прекрасным знанием города. Часто они посещали дешевые бульварные театрики, где место в партере стоило всего два франка и где на афишах стояло неизменное добавление: «Шутка, пародия, шарж». Оба они любили эти веселые балаганы, куда приходилось с бою брать билеты в кассах. Привилегированному «Одеону», куда ездили пэры Франции и королевская фамилия, русский аристократ предпочитал шумное веселье Вандомской площади, где каждый вечер под шарманку и фейерверки разыгрывался народный фарс. Влюбленные посещали театр «Жимназ» на бульваре Бон-Нувель, где ставились комедии Эжена Скриба, театры «Гете», «Водевиль», «Варьете» на бульварах дю Тампль и Монмартр, где блистал комик-виртуоз Пьер Левассор и где бесподобный, по мнению Александра, Мари Буффе, рассыпаясь в ужимках и восклицаниях, заставлял толпу в одну минуту рыдать и содрогаться от смеха.

Часы и дни, проведенные вместе, обнаружили такое сходство мыслей, чувствований и взглядов, что казалось, будто русский дворянин и французская простолюдинка буквально созданы друг для друга. Но наступило время возвращаться в Гейдельберг. Дисциплинированный Александр считал необходимым закончить свое философское образование. Расставание было тяжелым для обоих любовников. Оно грозило разлукой навсегда – молодой аристократ должен был вернуться в Россию управлять огромными имениями семейства.

Но только если чего-либо не желают, ищут причины; если хотят – находят способы. Александр желал со всей неудержимостью своей натуры и отыскал способ очень простой и действенный – уговорил Луизу приехать в Россию, обещая устроить ее будущее. Под слезы и уверения в вечной преданности любовники расстались, надеясь на скорую встречу. Не стесненный в средствах Сухово-Кобылин оставил подруге тысячу франков «на дорожные издержки».

Утро любви

Утром 6 октября 1842 года в каюте первого класса парохода «Санкт-Петербург» в столицу Российской империи из Гавра прибыла 23-летняя голубоглазая француженка Луиза Симон-Деманш.

Практичность, свойственная французской нации, у нее была одушевлена авантюрной жилкой. Иначе, получив от возлюбленного немалую сумму, она могла бы некоторое время безбедно существовать на эти деньги или пустить их в рост, а не отправляться в рискованное путешествие в страну снегов и медведей. Но ее вела любовь и, конечно, письма Александра – любовники не могли не обмениваться посланиями, в которых изливали чувства и строили планы на будущее.

Сперва Луиза осталась в новой русской столице. Ее принц все еще находился в Европе, и, чтобы скоротать время до встречи с любимым, девушка устроилась модисткой в магазин портнихи Андрие на Невском проспекте. Наверно, она питала надежду сколотить капитал, торгуя модными шляпками, и обрести некоторую независимость. Но мысли девушки были заняты совсем другим: как пройдет встреча с Александром, не забыл ли он ее, не изменились ли его чувства, – и торговля в Петербурге не принесла ей дохода. В декабре она оставила магазин Андрие и отправилась в Москву.

Луиза остановилась у своей соотечественницы Эрнестины Ландрет, с которой познакомилась в Петербурге. Квартиру для Эрнестины в Газетном переулке снимал брат поэтессы графини Евдокии Ростопчиной (Додо Сушковой) гвардии поручик Сергей Петрович Сушков.

В начале 1843 года примчался на родину и Сухово-Кобылин, окончивший к тому моменту Гейдельберг. В его дневнике запись: «Зима. Первое сладостное свидание с Луизой. Я ее посадил в сани и… какая досадная эта зима – эта шуба… Мы пробыли часа два в маленькой гостинице».

Александр был безмерно обрадован встречей с Луизой. Иначе невозможно объяснить, почему он сразу снял француженке квартиру в центре Москвы, в Брюсовом переулке, в доме графа Гудовича, напротив Страстного монастыря. Здесь сдавались богатые квартиры внаем, жила мать декабристов Муравьевых. Сюда приходили друзья и родственники декабристов, чтобы получить весточку от ссыльных[8]. Квартира была расположена поблизости от особняка Сухово-Кобылиных на Страстном бульваре. Покровитель записал девушку в московские купчихи – теперь она стала Луизой Ивановной Симон-Деманш – и снабдил капиталом в 60 тысяч рублей серебром.

Предполагаемый портрет Луизы Симон-Деманш. Неизвестный художник

Сначала Александр «не спешил поступить на службу, увлекшись светской жизнью». Он стал завсегдатаем великосветских развлечений, да и в доме его родителей собиралось лучшее московское общество. Среди приятелей в его дневнике называются: А.П. Оболенский, Михаил Лобанов, Загряжский, Засецкий и другие представители так называемой золотой молодежи. Впоследствии Сухово-Кобылин считал эти годы жизни пропавшими, о чем заявил устами своего героя Кречинского.

Семья смирилась с существованием любовницы-француженки не сразу. У главы семейства было очень развито понятие о превосходстве племени, аристократические притязания на чистоту крови. Он поначалу отказал сыну в содержании. Однако Александр поступил на службу в канцелярию московского губернатора, чем порадовал отцовское сердце. Возможно, он дал обещание своему богобоязненному отцу, что его славный род не продолжится бастардами. И все же Василий Александрович испытывал неловкость от связи его единственного сына с французской модисткой.

Женская часть семьи, как ни странно, оказалась более терпимой. Во многом под влиянием жены и дочерей постепенно наладились отношения отца с сыном, тем более что сын проявил себя как прекрасный организатор работы в запущенных имениях отца и семейных золотых приисках, занимался строительством стеаринового завода и параллельно продолжал изучение немецкой философии. Он был прощен и произведен в управляющие всеми отцовскими делами.

Это дело требовало твердой руки, современных приемов управления. Петровская модель организации промышленности уже не выдерживала конкуренции с европейской фабричной системой. Александр, путешествуя по Европе, ознакомился со всеми новациями и широко внедрил в производство новые машины и технологии. Он сделался едва ли не самым энергичным и прогрессивным промышленником России. Один за другим возводил он в своих имениях заводы – винокуренный, конный, свеклосахарный, лесопильный, спиртовой. Он не останавливался ни перед какими затратами – покупал какие-то «редчайшие в мире» ректификационные аппараты и пневматические мельницы, механические пилы и резаки, изготовленные «из лучшей в Европе» стали Зигерланда. Его управляющие чуть ли не каждый день толклись на станции Скуратово Московско-Курской железной дороги, встречая багажные вагоны с механизмами из Франции, Германии, Англии. В скором времени стали ощущаться результаты его прогрессивной деятельности.

На его выступления в Императорском русском техническом обществе съезжались именитые промышленники со всей России и аплодировали, подбрасывали вверх атласные цилиндры, когда он, гордо возвышаясь на трибуне, «с чисто апостольским жаром» расписывал преимущества изобретенного им в Кобылинке «способа прямого получения ректифицированного спирта из бражки». Он приобрел репутацию делового человека, предприимчивого и оборотистого.

С такой же увлеченностью Александр занимался агрономией, выписывал пачками научные журналы из Европы, читал их от корки до корки и прикладывал все новейшие заграничные изобретения «к нераспаханному и неразгаданному неустройству» наследственных земель, в изобилии отпущенных ему судьбой. Урожаи на его тульских землях были самыми высокими в губернии. В своих обширных имениях он завел племенных коров, закупленных в Дании, усовершенствовал скотные дворы и механизированные мельницы «на аглицкий манер», а в селе Воскресенском устроил собственную текстильную фабрику. Рысаки из его конного завода регулярно брали призы на всероссийских бегах и приносили немалый барыш хозяину.

К лесу у него было трепетное отношение: он не пускал свой лес в дело, не торговал им. Он его сажал, любил его и гордился им. Его лесами приезжали любоваться академики. Он был первым в России помещиком, который взялся не рубить, а сажать леса – за что царь удостоил его премии в 1500 рублей серебром и памятной медали с надписью: «Пионеру в разведении русских лесов посадкой». Писатель и лесовод Сухово-Кобылин впоследствии мог гордо сказать о себе: «Я царил среди моих лесов и полей, среди созданной мной местности…»

В этих хозяйственных заботах казенная служба, где, чтобы достичь карьерных высот, приходилось подчиняться и угодничать, становилась обузой. Вспомните Чацкого: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Вскоре молодой дворянин попросил отпуск, который впоследствии неоднократно продлевал. Формально Сухово-Кобылин со службы не увольнялся, но фактически в присутствие не ходил.

Такое поведение родовитого и богатого Александра Сухово-Кобылина чрезвычайно раздражало графа Арсения Андреевича Закревского, которого в 1848 году император Николай I на смену князю Щербатову поставил московским градоначальником. По этому поводу ходил такой анекдот: узнав о назначении, князь А.С. Меншиков, знакомый с манерой управления Закревского, пошутил, что Москва находится теперь в осадном положении. Николай I попробовал урезонить князя за его насмешки. «Ты что ни говори, – улыбнувшись, сказал государь, – а надобно согласиться, что Москва наша истинно православная святая». «И даже с тех пор, как Закревский ее градоначальник, – сказал Меншиков, – она может назваться и великомученицей». Меншиков, внук знаменитого временщика А.Д. Меншикова, мог позволить себе такие вольности – он был одним из трех фаворитов Николая I. Уступая по влиянию на монарха фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу, он с переменным успехом соперничал с А.Ф. Орловым, шефом жандармов и III отделения.

А.В. Сухово-Кобылин в 1850-е гг.

Происходя из мелкопоместных дворян Тверской губернии, Закревский именно усердной службой и в немалой степени удачей сумел добиться столь высокого положения. Он управлял Москвой по-помещичьи, самовластно и грубо, вмешиваясь во все мелочи, вплоть до домашних отношений обывателей. Он создал невозможные условия жизни для московской интеллигенции, особенно для славянофилов. Всю Москву он опутал системой шпионства; не поладил ни с дворянством, ни с купечеством. Жителям Москвы оставалось только утешаться тем, что граф Закревский органически не переносил мздоимства. «Сам не беря взяток, – вспоминал один из современников, – Закревский решительно боролся со взяточниками в своем генерал-губернаторстве».

Однако общий стиль руководства делал графа мишенью злого остроумия Сухово-Кобылина, чьи высказывания доброхотами регулярно доводились до сведения градоначальника, постепенно отрастившего на подчиненного большой зуб.

Но до поры до времени Закревский прятал свое недовольство, поскольку, по выражению англичан, «жил в стеклянном доме». Его ахиллесовой пятой была семья. Император Николай I повелел ему жениться на богатейшей наследнице Аграфене Толстой (Грушеньке). Высокая, статная, смуглая красавица – «медная Венера», – она порхала на балах с молодившимся отцом. На вид капризная, она отличалась безграничной добротой, имела ветреный характер и была хохотушкой, но ее судорожное веселье быстро переходило в истерические рыдания. Аграфена дарила благосклонностью молодых людей, состоявших при графе. Увлечения ее были так же часты, как быстры разочарования. Она ничего не стеснялась, ей приписывали самые рискованные поступки. Очарованный ею Баратынский так возвышенно описывал сексуальную неразборчивость возлюбленной: «Какой несчастный плод преждевременной опытности – сердце, жадное страсти, но уже неспособное предаваться одной постоянной страсти и теряющееся в толпе беспредельных желаний!»

Пока Закревский наводил порядок в Москве, его жена вела веселую жизнь. Аграфена Федоровна собирала около себя молодых людей, обязанных ее покровительству служебными успехами у графа. Московские дамы избегали общества Закревской, что ее, впрочем, мало огорчало. Грушенька всегда любила только компанию мужчин и не умела разговаривать с дамами.

А.Ф. Толстая-Закревская. Художник Дж. Доу

По стопам матери уверенно шла и единственная дочь Закревских Лидия Арсеньевна (30.06.1826 – 1884), полная голубоглаза блондинка. Б. Чичерин в своих воспоминаниях рассказывал: «Градоначальник ее чрезвычайно любил, хотя и знал, что она родилась во время связи его жены с графом Армфельдом, впоследствии статс-секретарем по делам Великого княжества Финляндского. К графу Закревскому ездили на большие балы, но от семейства его устранялись. Толстая, известная своими похождениями графиня Закревская и ее дочь с толпою поклонников, на которых она была весьма неразборчива, представляли мало привлекательного для людей с несколько тонким вкусом».

«Закревский, свежий старик, человек без всякого светского образования, поспешный и иногда грубый, – вспоминал сенатор А. Лебедев, – часто находился под влиянием жены и дочери». В то время, когда Арсений Андреевич пребывал в апогее своего могущества, дочь его вершила судьбами Москвы, ее капризы возводились в закон, возвращали милость опальным, повергали в опалу осыпанных милостями. «Окруженная раболепным вниманием, – писал один из биографов Закревского, – графиня Лидия Арсеньевна была царицей московского высшего общества и походила иногда на избалованного ребенка, часто употребляя свое влияние на отца».

Для сближения фамилий Закревского и Нессельроде двадцатилетнюю Лидию выдали замуж за статского советника графа Дмитрия (1816–1891), сына государственного канцлера и министра иностранных дел Российской империи. Брак был выгоден обеим семьям, чувствами дочери не озаботились. Рождение сына не изменило ее отношение к браку с Нессельроде. На насилие над чувствами Лидия ответила своеобразным бунтом – уехала в Европу лечить нервы. Жила в Париже широко, весело, делая несметные долги, чем приводила в ужас семью.

Ее образ жизни живо обсуждался в обеих столицах.

«В так называемой зеленой комнате Английского клуба, в которой собиралась избранная публика – молодые люди из самых знатных семейств московского дворянства, – Александр в открытую называл Арсения Андреевича “венценосным рогоносцем”. Лица, посещавшие зеленую комнату, были записаны у Закревского в особую, зеленую же, книжечку. И все, что говорилось там, – а говорилось, как свидетельствуют современники, “нараспашку”, – доносили Закревскому».

Так что у градоначальника были основания бояться острого языка Сухово-Кобылина. До поры он проглотил недовольство и затаился, выжидая удобного случая.

Тем временем на имя «купчихи Луизы Ивановны Симон-Деманш», которой было выправлено гильдейское свидетельство, Александр открыл розничную торговлю шампанскими винами со своих заводов, находившихся в селе Хорошеве под Москвой.

Говорящая только по-французски Луиза продавала в розлив шампанское вино, изготавливаемое под началом зятя Александра Анри де Турнемира. По-видимому, это был передовой для своего времени маркетинговый ход, придуманный компаньонами и призванный стимулировать торговлю. К несчастью, и это ноу-хау не сработало. Винную лавку заменил магазин на Неглинной, где изящная француженка ведала продажей патоки, а также муки, меда, сахара и прочих бакалейных товаров, поставлявшихся в изобилии из его родовых имений в Тульской, Нижегородской, Владимирской, Московской и Тверской губерниях.

Вскоре Луиза стала управлять многими коммерческими делами и предприятиями Кобылиных. Она с успехом представляла интересы дворянского семейства в купеческом мире.

Часто Луиза Ивановна выезжала в подмосковное имение Кобылиных – село Хорошево. Там она гостила у соотечественников – семейства Кибер и у Жозефа Алуэн-Бессана, управляющего кобылинскими фабриками шампанских вин. В Москве она часто встречалась со своим духовным наставником – аббатом Кудером, искренне привязанным к милой молодой женщине.

Француженка сумела расположить к себе всех родственников Кобылина, которые, как признавал Феоктистов, «убедились, что ею руководит искреннее чувство, а не какой-нибудь корыстный расчет». Они обнаружили в подруге сына деликатность, ум, приятные манеры, способность сопереживать и мягкое чувство юмора. Феоктистов вспоминал: «Мне случалось встречаться с ней довольно часто. Она была женщина уже не первой молодости, но сохранила следы замечательной красоты, не глупая и умевшая держать себя весьма прилично».

Мать Александра Васильевича и его сестры Софья и Елизавета испытывали к француженке необыкновенную привязанность. Они называли Луизу «доброй и прекрасной женщиной». Для них она была преданным другом, доверенным лицом, приятным и увлекательным собеседником. Без участия и совета авторитетного парижского специалиста сестры Кобылина не делали ни одной даже самой мелкой покупки – сорочки, пелеринки, шляпки… Авторитет Луизы во всех семейных делах был настолько велик, что даже Мария Ивановна, обладавшая неограниченной властью в доме, не обходилась без ее помощи, когда нужно было повлиять на сына. В одном из писем она просила француженку уговорить Александра не оставлять службу в канцелярии генерал-губернатора, которая давала бы ему возможность баллотироваться на пост губернского предводителя дворянства. Но здесь Александр Васильевич был непреклонен: в 1849 году вышел в отставку в незначительном чине титулярного советника.

Сам Сухово-Кобылин впоследствии сообщал, что его подруга питала «глубокое уважение и привязанность» к его матери и сестрам и была с ними в «близком дружестве». Луиза стала поверенной чувств к Николаю Огареву младшей, любимой сестры Александра Евдокии Васильевны, Душеньки. С Огаревым Александр сблизился еще во время учебы в Московском университете. Необыкновенная человеческая привлекательность Огарева, его отзывчивость и такт очень скоро сделали его вместе с Герценом своеобразным центром притяжения студенческого кружка, чаще всего собиравшегося в доме отца Огарева, на Никитской. Здесь нередко бывал и Сухово-Кобылин, который в свою очередь привел Ника (так Огарева звали друзья) в гостеприимный дом своей матери. Там он поразил сердце подростка Душеньки. Но в то время ни о каких лирических отношениях не могло быть и речи.

Теперь Душеньке было далеко за двадцать, и, хотя она слыла первой московской красавицей, годы уходили. Ей суждено было стать вдохновительницей музы Огарева, его идеалом, его Прекрасной Дамой. Именно для Душеньки он в 1841–1845 годах написал цикл из 45 лирических стихотворений под названием Buch der Liebe – «Книга любви». Но в свое время он опрометчиво женился на совершенно чуждой ему по духу женщине, и, несмотря на то что в декабре 1844 года супруги разъехались навсегда, официально женатый Огарев не мог сделать предложение Евдокии Васильевне. Он даже из робости не рискнул признаться ей в любви. Сердцем поэт чувствовал, что девушка к нему неравнодушна. Она действительно долгое время отвергала предложения своих многочисленных поклонников. Получил отказ и Михаил Федорович Петрово-Соловово (1813–1885) – состоятельный молодой человек хорошего рода и отменных личных качеств, полковник Кавалергардского полка. Но Луиза, которой любовь не застила глаза, советовала девушке обратить внимание на этого славного малого, столь преданно в нее влюбленного.

Когда весной 1846 года Огарев вернулся в Россию после окончательного разрыва с женой, его Прекрасная Дама была уже помолвлена с другим. «Директор совести», как звали Ника друзья, не решился препятствовать девушке устроить свою жизнь.

В день рождения Александра Васильевича, 17 сентября 1848 года (Мария Ивановна, боготворившая сына, считала этот день самым счастливым не только для него, но и для всей семьи), Евдокия Васильевна Сухово-Кобылина и Михаил Федорович Петрово-Соловово обвенчались. Душенька ни разу в жизни об этом не пожалела. Вскоре после свадьбы они уехали в Петербург, позже с ними стала жить и младшая сестра Софья Васильевна, поступившая в Академию художеств. Это был уникальный случай: барышня стала учиться в академии. Но Софья Васильевна обладала такими художественными дарованиями, что ее поступление единодушно одобрили авторитеты кисти и холста.

Молодой богатый холостяк, Александр пользовался неизменным успехом у женщин – свидетельство тому многочисленные письма, сохранившиеся в уголовном деле: «Клянусь тебе, нежный и дорогой друг, я твоя навеки. Никакая сила, никакая власть не вырвет из моего сердца любви, которую я посвятила тебе. Никакое сердце не будет биться на моем, ничьи губы не сотрут следов твоих поцелуев, никто не получит тех поцелуев, которые назначены тебе одному». Другая возлюбленная умоляла: «Я спрашиваю вас, любите ли вы другую? Ради Бога, не заставляйте страдать женщину и напишите ей в немногих строках, может ли она, обожая вас, надеяться на ваше расположение?»

Так что позже он со знанием дела писал о победах своего героя Кречинского: «…женский пол – опять то же… Какое количество у него их перебывало, так этого и вообразить не можно! По вкусу он им пришелся, что ли, только просто отбою нет. Это письма, записки, цыдулии всякие, а там и лично. И такая идет каша: и просят-то, и любят-то, и ревнуют, и злобствуют («Свадьба Кречинского», 2, 1).

Но для него эти связи оставались мимолетными: он был глубоко и нежно предан лишь Луизе. Хотя где-то далеко маячила мысль, что «истинное счастие – это найти благовоспитанную девочку и разделить с ней все» («Свадьба Кречинского», 1, 9).

По словам графини Елизаветы Салиас, сестры Сухово-Кобылина, «он устроил себе жизнь по своему вкусу. Мадемуазель Симон более, чем когда-либо, принадлежит ему. Он обедает со своей возлюбленной, он счастлив на свой лад, и она тоже несомненно счастлива».

Действительно, жизнь Луизы была приятной, удобной – можно сказать, счастливой. Шкафы у нее ломились от шикарных дорогих нарядов, ее драгоценностям могла позавидовать любая светская дама, она завела четырех прелестных комнатных собачек, самая любимая – мопс по кличке Дуду; ее стол отличала изысканность, прислуга бросалась угодить… Француженка понимала, что ее императору должно быть удобно и приятно в ее доме, поэтому приложила множество усилий для обустройства этого «приюта любви». Она много заботилась о своем теле, красивых светлых волосах, модной одежде, подчеркивающей ее привлекательность. Возлюбленный неизменно возвращается к ней после всех своих эскапад, еще более влюбленный. Но в обществе с ним она не могла появляться. Вероятно, такое положение ее не тяготило: это современная женщина непременно возмутилась бы, а в то время сословные границы обозначались очень четко, и мало кто дерзал их переступать.

Расставаясь даже ненадолго, любовники обменивались записочками. У них сложился своеобразный тайный язык общения. Александр прибегал к эвфемизмам и иносказаниям, когда приглашал Луизу приехать к нему «пить чай» или обещал «пронзить кастильским кинжалом». Позже это сыграет с ним жестокую шутку.

Охлаждение

В рассказах о творчестве большинства знаменитых писателей, как правило, немалое место уделяется их материальным затруднениям. Даже такие титаны литературы, как Пушкин, Белинский, Добролюбов и множество других, постоянно и остро нуждались. Одним, правда, не хватало роскошного выезда, а другим – пищи насущной. К счастью, Александра Сухово-Кобылина эта невзгода не коснулась – он был богат. Только в подмосковных вотчинах семьи работали более 6 тысяч крепостных (в середине XIX столетия годовой оброк каждого из них был около 50 рублей серебром, так что можно представить себе размер получаемой ренты!). Помимо оброка, взимаемого с крепостных крестьян, семья получала доход от различных торговых предприятий: лесопилен, пасек и пр.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«Ба́рхатная книга» – названная так потому, что имела бархатный переплет, родословная книга наиболее знатных боярских и дворянских фамилий России. Составлена в 1687 г. в связи с отменой местничества (1682) и после прекращения составления разрядных книг. В 1787 г. «Бархатная книга» была издана Н.И. Новиковым под названием «Родословная книга князей и дворян российских и выезжих».

Вернуться

2

Ныне это поселок под названием Птичное Наро-Фоминского района в Троицком административном округе Москвы.

Вернуться

3

До наших дней от старого парка сохранились старые лиственницы, пихты, липовая объездная аллея и один из копаных прудов.

Вернуться

4

Герцен А.И. Былое и думы. Ч. 1, гл. 6.

Вернуться

5

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) – автор биографических книг «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука», а также известной сказки «Аленький цветочек».

Вернуться

6

Сюда Сухово-Кобылины переехали из Харитоньевского пер. В 1997 г. особняк со всеми пристройками, включая флигель, был снесен. Компания «Капитал Групп» построила на его месте офисное здание класса «А» и «воссоздала» особняк, лишь отдаленно напоминающий усадьбу XIX в.

Вернуться

7

Писемский А.Ф. Мещане. 1, 3.

Вернуться

8

Это место знаменито также тем, что связано с гибелью трех красивых женщин. Первой стала Луиза. Отсюда ушла, чтобы покончить с собой на могиле возлюбленного Сергея Есенина, Галина Бениславская. Здесь нашла свой страшный конец – 17 ножевых ран и выколотые глаза – Зинаида Райх, жена заключенного Всеволода Мейерхольда.

Вернуться