Анатолий Берштейн
В поисках сына

Он любил и при этом нашёл себя. А большинство любят, чтобы при этом себя потерять.

Герман Гессе «Демиан»

Предисловие

Источник писательского творчества учителей – их многолетний опыт общения с детьми. Потребность писать – возникающие сомнения и попытка их разрешить. Амбиция – быть прочитанными. Они ничего не утверждают, только делятся. По-разному: в меру щедро, в меру полезно. Но главное, что объединяет таких педагогов, безусловно, не их правота – в большинстве своём проблемы, над разрешением которых мучаются многие учителя – это их собственные, личные проблемы, не имеющие никакого общего значения, а только частное, интересное таким же, как они – важно другое: искренность того, что они делают. Кьеркегор писал: «Вопрос выбора состоит не столько в его правильности, сколько в энергичности, честности и пафосе, с которым этот выбор делается».

Одно из важных различий между родителями и учителями в том, что родители хотят, чтобы их дети побыстрее повзрослели, а учителя нередко наоборот. Родители хотят поскорее, пока есть силы, помочь детям обрести самостоятельность, чтобы ещё пожить немного для себя, и чтобы дети поскорее перестали быть обузой. И ещё родители хотят дождаться, когда их дети достигнут успеха, станут сильными, и тогда появится уверенность, что на старости лет им самим есть от кого ждать помощи и заботы.

Учителя же хотят всё время заботиться о детях сами. Ибо в этом для многих из них и заключается смысл жизни. И вольно или невольно они не хотят, чтобы их ученики взрослели. Наверное, тут и боязнь потерять свою востребованность, свою власть над ними, страх, что вместо благодарности их ждёт забвение и одиночество.

Если же учитель любит в детях только учеников, значит, на самом деле он не любит никого и ничего, кроме своего учительства. (Кстати, есть и учителя, самовлюблённые в детей).

Но бывает, что между учителем и учеником возникает особый тип отношений – родственных. Это не сознательно выстроенные семейные отношения. Они не объявляются, в них не зазывают. Их не превращают в педагогическую модель, да из неё они и не произрастут. Родственные отношения возникают сами собой, индивидуально, органично, на основе долгого общения, привязанности и, в конце концов, глубокого взаимного чувства. Это редкая, счастливая форма человеческих взаимоотношений, отнюдь не являющаяся педагогической целью.

* * *

Это книга о том, как учительство переходит в родительство. Частный опыт преодоления стереотипов и педагогического невроза. История о том, как подлинное чувство побеждает учительскую косность и амбицию.

Когда-то молодой учитель, проработав в школе десять лет, начал писать своего рода педагогический дневник. Так родилась моя первая книжка «Школьный блюз. Автопортрет на фоне профессии».

Потом я ушёл из профессии. Но не ушёл от бывших учеников. Наши отношения переросли в многолетнюю и стойкую дружбу, опыт которой был настолько интересен и необычен, что родилась вторая книжка – «Оставайтесь после уроков».

Казалось, педагогическая рефлексия исчерпалась, все сусеки выскреблены. Но не тут-то было. Отношения с одним из бывших учеников из разряда дружественных перешли в категорию родственных. Отца у молодого человека не было, а у меня не было сына. Так мы и нашли друг друга.

И родилась третья книжка этой трилогии – преодоление педагогической гравитации.

Пролог
«Как отец»

Магия цифр (юбилейное)

Недавно меня поразил неожиданно пришедший на ум ряд цифр. Мне 60 лет. А моему бывшему ученику Косте, с которым я недавно ездил в Киев, – 50. И уже 30 лет исполнилось Русланчику, сыну Рустама, моего близкого ученика выпуска 1979 года, мальчику, с которым совсем ещё недавно я общался как дед с внуком.

Осознать, привыкнуть к этим цифрам – тяжелейшая ломка стереотипов мышления и привычек общения, адаптация к новым измерениям.

Наши отношения уже совсем не те, что были прежде, точнее, мы смотрим друг на друга иными глазами. Мы сами другие. Мы даже выглядим по-другому, что подчас тоже очень важно. Мы находимся в иной плоскости, где каждый из нас уже не занимает того места в жизни другого, что по праву или по обстоятельствам занимал раньше.

То, что мы по-прежнему тесно общаемся и не только по праздникам – большинство близких бывших учеников не поздравляет меня с днём учителя – дань традиции, но и иное содержание отношений: из учительско-ученических они давно превратились в дружеские. Но вот форма этих отношений зачастую осталась во многом прежней. Иногда это как бы совсем не мешает – привычка. Но в какой-то момент несоответствие формы и содержания взрывается яростным протестом, внешне немотивированным конфликтом. Желательно увидеть, «отловить» эту ситуацию заранее и не довести до взрыва.

Проходят годы, и они вырастают, становятся мужчинами и женщинами, отцами и матерями. Проходит время, и разница между нами теперь сугубо историческая. Начинает работать закон малых чисел. Когда я, двадцатидвухлетний, пришёл в шестой класс к двенадцатилетним, то они воспринимали меня как взрослого человека в два раза их старше. Но вот прошла пара десятков лет, и это соотношение изменилось – отныне я всего только на десять лет старше. Помню, когда мне исполнилось пятьдесят, сорокалетний Рустам не выдержал: «Господи, всего-то пятьдесят, только на десять лет нас старше, а как гонял…»

Ведь неслучайно только в классе Шурика я почувствовал себя способным быть учителем-отцом. Потому что теперь я буквально мог сказать, что «гожусь им в отцы».

Никогда, ни один из моих учеников, общаясь со мной десятилетиями, не перешёл на «ты», более того, не сделал такой попытки. Хотя, казалось бы, это естественно, как с родственниками и близкими друзьями. Это разрывает дистанцию, снимает груз историчности отношений, оставляет прошлое в прошлом, делая ценным лишь сегодняшнее наполнение. Но с обеих сторон не было даже попыток. Как сказал один молодой человек, не из учеников: «Вы человек, у которого за именем всегда следует отчество».

Скорее я сам провоцировал их на какую-то большую свободу хотя бы выражаться, специально рассказывая между делом фривольный анекдот, или ругнувшись матом во время совместного просмотра футбола. Я нарушал табу и демонстрировал наше равенство. Но это была именно демонстрация. В этом не было органичности, лёгкости, а лишь некоторый элемент переодевания.

Хотя дело, конечно, не в «ты» да «вы», а чём-то другом, что есть у ряда педагогов от Бога, которые не воспитывают, а действительно проживают с детьми часть их жизни. Чаще всего – большую. Это то, что у меня в дефиците – лёгкость общения вне иерархии.

Но что теперь поделать – мы уже такие, какие есть. И у каждого из нас, из тех, кто избран детьми, есть нечто своё, за что они нас ценят, уважают и любят.

Как отец

Учитель – это перманентная влюблённость. Не любовь к детям вообще, а влюблённость во вполне конкретных детей. Это состояние, перерастающее в стойкое, ответственное чувство. В первую очередь родительской заботы. Между учителем и учеником возникает особый тип отношений – родственный.

«Он нам как отец родной», – говорят дети о таких учителях. Как отец! Кто же может быть «как отец»? Отчим. Эти учителя – отчимы для своих учеников. А те – их приёмные дети. А в основе этих отношений – настоящая человеческая драма.

Таким учителям твердят, что они забывают своё место – в конуре за учительским столом поближе к широкой классной доске. Их подозревают в комплексах и отклонениях от нормы. На них смотрят снисходительно, как на блаженных. Их обзывают дилетантами и гордецами. Их пытаются обидеть, напоминая об отсутствии, порой, собственных детей. Их обвиняют в безответственности и вмешательстве в чужие судьбы. Их оскорбляют, подозревая в корысти и низменных инстинктах.

А они всего лишь любят этих неродных родных детей. Всякий раз комплексуя, испытывая чувство неполноценности, требуя подтверждения родительской аккредитации, боясь нарваться на неожиданное и жестокое: «А какое вы имеете право?» Постоянно оговариваясь: «Конечно, я понимаю, что не родной отец…» или «Может быть я, действительно, не имею права?» Но тут же добавляя, по меньшей мере, про себя: «Но это моё дело!» Ведь как отчимы они поражены в правах, но не в обязанностях, не в любви.

Они не подменяют родителей. Они просто выполняют за них черновую работу.

Приёмные родители

Писатель Юрий Нагибин после смерти матери узнал, что его родной отец – не тот, кого он считал таковым, а совершенно другой, незнакомый человек. После того как Нагибин узнал правду о своём появлении на свет, на вопрос, кто его истинный отец, он ответил однозначно: тот, кому он «обязан жизнью в силу его сознательного и великодушного решения, а не по физиологическому разгильдяйству».

Отчим и мачеха. Два пугающих слова, обозначающие людей, вольно или невольно ставших приёмными родителями. Правда, архетип «мачеха» – почти всегда строго отрицательная фигура (вспомним «Золушку»), отчим же – как-то в тени и отнюдь не злодей (вспомним «Неточку Незванову»). По всей видимости, матери, вынашивающей своё дитя, гораздо труднее принять и полюбить чужого, чем мужчине. Тем не менее, вопреки расхожему мнению, что мать никогда не расстанется со своим чадом, у традиционных народов до сих пор распространён обряд: если в семье нет собственного ребёнка, а в другой их много, один из новорождённых отдаётся бесплодной женщине. Младенец кладётся женщине между ног, после чего остаётся у неё и воспитывается как собственный ребёнок.

Что же касается самих детей, то также вопреки мифу о том, что они недоверчивы и даже враждебны к чужим взрослым и по-настоящему признают только кровных родителей, общеизвестно, что дети часто фантазируют или на самом деле считают самих себя или своих родителей не родными. Это тоже архетип человеческого сознания. Подкидыш – излюбленная тема. Достаточно вспомнить хотя бы легенду о рождении Моисея. А у Туве Янссон, например, Муми-папа тоже пишет в мемуарах, что его нашли в красивой корзинке в расшитых пелёнках. На самом же деле он был просто завёрнут в газету.

Множество историй посвящено и различным предсказаниям гибели родителей от своих сыновей, и попыткам последних избавиться от законнорождённых, после чего чудом спасшиеся дети вполне «по-родственному» воспитывались в семьях чужих людей.

Ах, этот всесильный архетип, который, по мнению многих, не более, чем сбой в компьютере. Некий «глюк». Человеческий мозг любит возвращаться к излюбленным темам, на самом деле уже давно, а может быть, и никогда не имеющим ничего общего с реальностью. Просто человеческой психике не свойственно обсуждать идеи квантовой механики и теории относительности, хотя с удовольствием обсуждается – похож или не похож ребёнок на своих родителей. В отношениях родителей и детей всегда присутствует некоторая подозрительность, любовь и ненависть одновременно, ревность и страх, что от тебя хотят избавиться.

На протяжении известной нам части человеческой истории кровнородственные отношения, хотим мы или нет, медленно и болезненно отмирают. Я не хочу сказать, что детей можно купить в магазине, что первый крик младенца пустой звук для матери. Конечно, хорошо собираться большой дружной семьёй за одним столом и пить за здоровье прадедушки. Но буквальные кровные узы сегодня интересуют, пожалуй, лишь бабушек у подъезда. Духовное родство людей, уважительно относящихся друг к другу, – вот что всё более значимо.

Так что вопрос: кто же истинный «родитель»? – тот, кто дал жизнь, или кто воспитал – по существу риторический. Тот, кто дал ребёнку любовь и жизненное пространство. И не важно – одна ли кровь течёт в их жилах. ДНК и гены – это для криминалистов и мистиков.

У той же Туве Янссон семья Муми-троллей – не только семья их родного сына. У Муми-троллей находят приют и тепло самые разные «малявки», подчас невыносимые и странные. Именно там они отогревают свои маленькие, но сложные души, именно там их настоящий дом и подлинная семья.

Пролог-2
В поисках отца

Когда я начинал писать о наших с Шуриком взаимоотношениях, то уже знал общий заголовок: «В поисках сына». Ведь действительно – это были по существу поиски одиноким человеком, да ещё и учителем, своего сына и ученика, чтобы воспитать его, как хочется, чтобы было о ком заботиться, и кому заботиться о тебе в старости. И, конечно, – дань Прусту.

Я открыл «Word» и крупно написал заголовок: «В поисках сына». Кликнул «печать», и из принтера вышел титульный лист. Я взял его, чтобы положить поверх стопки с набранными текстами и увидел, что на нём напечатано: «В поисках отца».

Да, это была классическая оговорка по Фрейду. Думая о сыне, я на самом деле думал об отце. Мне хотелось, в первую очередь, чтобы любили меня, заботились обо мне, чтобы мне давали советы, которых я сам был лишён; чтобы это в мою жизнь вмешался отец – поддержал, наказал, ободрил, поговорил по душам. Я ведь всегда обижался на своего отца за невмешательство, и мне всю жизнь его не хватало.

Но не всё было так однозначно. Я думал и о себе в качестве отца, желавшем дать своему сыну всё то, что недополучил сам; и о том, что мне надо ещё научиться стать отцом, то есть научиться думать не о себе, а заботиться и любить другого.

Я хотел, чтобы меня воспитывали

Смерть моего отца в 82 года была очень неожиданной. Казалось, что он будет жить вечно и вечно работать. Но он умер. Тихо. Не на работе. Дома. В своей постели. Безболезненно. Во сне. Как всегда, заснув, смотря телевизор. Что-нибудь «нетяжёлое».

После смерти мамы последние годы я прожил с отцом. И в эти семь лет мы виделись гораздо чаще, чем за предыдущие мои и его сорок. Но, правда, ничего существенного в нашей с ним жизни не изменилось: он работал, после работы заходил в магазин, покупал еду, приходил домой, ел на кухне, укладывался на диван в своей комнате, включал телевизор и смотрел любимый футбол, новости, или что-нибудь из старых фильмов и «нетяжёлых» боевиков. (Обожал цыганщину). Я тоже работал, после работы иногда заходил в магазин, покупал что-нибудь из еды, приходил домой, ел отдельно в своей комнате, укладывался у себя на диван и смотрел свой телевизор: те же новости, футбол, американские телесериалы-боевики. Частенько, правда, ко мне заходили гости. Потом до глубокой ночи я читал. (Ночь – моё любимое время суток. Ночью хорошо думается, мечтается, читается, плачется. Во всё остальное время не до этого).

Разговаривали мы с отцом редко. Ссорились, особенно в последнее время, тоже редко. Наверное, я всю жизнь обижался на папу. Наверное, как минимум, семь последних лет он обижался на меня. И причина наших обид друг на друга одна и та же – недостаток внимания.

Я лично всю свою жизнь мечтал, что в какие-нибудь долгие-долгие вечера мой папа будет мне о чём-то рассказывать: например, как он воевал, как любил, как в детстве хулиганил; мне кажется, что в отличие от многих сверстников я хотел, чтобы меня воспитывали. Отец воспитывал. Не случилось.

Я ничего не узнал, и ничему фактически от него не научился. Хотя, наверное, некоторым интеллигентским манерам, например, раскланиваться с соседями и работниками жэка, я научился у отца. И ещё есть ножом и вилкой. И, пожалуй, честно работать. Я знал, как мой папа трудился. Как его уважали на работе. Как ценили. И ещё одно подтверждение этому я получил, когда папу хоронили. Я фактически принимал участие в траурной процессии. Хоронили патриарха газовой промышленности, честного труженика, орденоносца, интеллигентного, порядочного человека. А ещё, по совместительству, на четверть ставки, моего отца.

На могильном камне две фотографии моих родителей: 40-летней мамы и 80-летнего папы. Такими они мне и запомнились. Я напрочь забыл стареющую, худеющую, дряхлеющую, больную маму. И помню её только в эти замечательные сорок лет, когда мне было лет пятнадцать. А папу помню только дедушкой. (У меня и чувство было, когда папа умер – не стало моего дедушки). Совершенно не помню его в возрасте взрослого мужчины – отца. Но ведь его и не было, когда я впервые пришёл домой пьяный, когда в драке мне так разбили лицо, что нужно было идти в больницу зашивать, когда срочно вызывали родителей на педсовет, когда к нам домой ввалился ненормальный папаша моего одноклассника, с которым до этого я повздорил в школе, и кричал, что разорвёт меня как лягушонка, когда я тяжёло переживал: будь то детский бойкот или первую любовь, или первые педагогические неудачи.

Материнское и отцовское

…Об этом писал Эрих Фромм в «Искусстве любви».

Родитель, как садовник: если посадил растение, то ухаживай, поливай, расти – пусть цветёт и глаз радует. Это и есть основная родительская функция, и главная корысть. Но материнская любовь и отцовская – не одно и то же. Отец ещё и Учитель. Он будет удовлетворён не только, а часто и не столько, когда его ребёнок счастлив, но когда тот стал настоящим Учеником. «Любовь отца – это любовь на определённых условиях. Её принцип: «Я люблю тебя, потому что ты оправдываешь мои надежды, потому что ты исполняешь свой долг, потому что ты похож на меня».

В «обусловленной» отцовской любви, как и в «безусловной» материнской, можно найти и отрицательную, и положительную сторону. Отрицательная сторона именно в том, что отцовскую любовь надо заслужить, что её можно потерять, если не оправдаешь ожиданий. …Когда тебя любят за какие-то твои достоинства, когда ты заслуживаешь любовь, всегда возникают сомнения: а вдруг я почему-то перестану нравиться тому, чьей любви я добиваюсь; всегда есть страх, что любовь может исчезнуть. Кроме того, «заслуженная любовь» может оставлять горькое чувство, что тебя любят не ради тебя самого, а только потому, что ты нравишься; что тебя, если разобраться, вообще не любят, а используют».

Рассматривая старые фотографии, я обнаружил незнакомую: на ней маленький мальчик детсадовского возраста снят, по всей видимости, на каком-то утреннике. На голове у меня маска, одетая как фуражка, похожая на заячью. А на оборотной стороне фиолетовыми чернилами полу печатными буквами выведено: «Я волк папуля». Я даже и не представлял, что в детском саду уже мог писать. И что ещё более удивительно – подписывал фотографии. И кому? Не маме, которую всегда любил и помню, а отцу. Может быть, уже тогда мне хотелось, чтобы он – такой большой и сильный – принял меня в свой элитный мужской клуб? Стоит такой зайчик и блеет: «Я волк… я тоже сильный… я достоин…»

Тир на катке

Единственный случившийся в моей жизни бойкот я пережил из-за того, что не пришёл играть за двор в хоккей. А как я мог признаться, что не умею кататься на коньках?! Ведь, когда мы толкались на пятачке у школы, я и обводил, как надо, и бросал, дай бог каждому, а с правой руки, что называлось «лопатой», так и вообще шайба долетала аж до второго этажа. А на коньках, значит, не умею?! И кому рассказать, что это при живом родителе – чуть ли не мастере спорта по русскому хоккею, который ещё до войны играл за первую мужскую «Динамо».

Мы ходили с отцом пару раз на каток в Измайловский парк. Он надевал длинные «ножи» – «норвежки», а я нелепые «гаги». Далее он оставлял меня где-нибудь в «ледовом лягушатнике» пыжиться что-то изобразить на льду на прямых ногах с вывернутыми ступнями. А сам, элегантно заложив одну или обе руки за спину, наматывал с молодыми парнями широкие круги вдоль большого катка. И тогда, не дожидаясь отца, я твёрдой походкой в треклятых «гагах» топал по снегу в тир, что находился рядом, и остервенело стрелял по всему, что движется или просто вызывает охотничий интерес. «Ну, давай», – напутственно говорил мужик, выдающий пульки по две копейки. И я выдавал – «под обрез и по центру»: через мгновенье кабаны падали наповал, подстреленные утки летели вниз головой, а белки начинали крутиться, как сумасшедшие. А я ещё и ещё раз, с силой, резко, без дожатия переламывал винтовку пополам, перезаряжал, наспех запихивая пульку внутрь, и стрелял. И металлический лязг оружия, щелчки от срывающихся мишеней, хлопки от выстрелов хоть немного приглушали музыку, доносившуюся с катка.

Так что стрелять с тех пор я умею: совсем недавно даже выиграл в тире главный приз – большого льва, а вот на коньках кататься так и не научился. И бойкота до сих пор не забыл.

Нарциссы на 9 мая

Как я обижался на моего отца, что он ни разу по-настоящему не защищал меня: у него не было времени, и он не знал, что я нуждаюсь в помощи.

Как я обижался на моего отца за то, что он не давал того, так необходимого, «пинка», когда сам не можешь на что-то решиться, что-то сделать, и нужно, чтобы кто-нибудь подтолкнул, но он же и страховал.

Мне казалось, что молчание отца не просто свойство натуры, а признак неуважения ко мне. Мне не хватало его разговоров, вопросов, рассказов. И я обижался и злился. Хамил. Пытался вызвать хотя бы гнев, ругань, наказание – хоть какое-то неравнодушие.

Долгое время мне казалось, что от отца я ничего стоящего не получил, кроме пресловутой «полоски света из рабочего кабинета». Но почему тогда я помню какую-то книжку про челюскинцев, надписанную отцу, как «лаборанту по истории», то есть лучшему по предмету? Он показывал её мне, что-то говорил о том, как учился и любил историю. А лет через десять я поступил на истфак. Я помню также: затаив дыханье, слушаю рассказ родного дяди, младшего папиного брата, как отец нёс его, уже пацана, на руках с аппендицитом до больницы. И смутные, полулегендарные, скупые истории про арест дедушки в 38-ом, исключение отца из комсомола, разбомблённый санитарный поезд, первый выстрел из пистолета, потерю оружия на каком-то полустанке – всё помню до мельчайшей деталей. Хотя иногда мне кажется, что всё только пригрезилось, и я сам выдумал эти истории.

Я любил гулять с отцом 9 мая. Заставлял его надеть орденскую колодку, которую сам заказал в мастерской, и мы шли по улицам. И мне было приятно, когда с ним здоровались, поздравляли, даже иногда какая-нибудь девчушка дарила цветы. Я хорошо помню, что это были нарциссы.

Дневник на двоих

Мне бы немножко ободрения, немножко дружелюбия, немножко возможности идти своим путём, а ты загородил мне его, разумеется, с самыми добрыми намерениями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.