Надя Лазарева
Перекрёсток, которого не было

В ту минуту, когда вы начинаете делать то, что дйствительно хотите делать, начинается совсем другая жизнь.

Ричард Бакминстер Фуллер

Весна

Снегопад, неожиданный и неуместный, свалился на город после обеда. Позабыв, что на календаре весна, природа щедро швыряла с небес миллиарды кружевных снежинок. Кружась в медленном танце как крошечные балерины, они спускались на землю. Покрывали крыши домов, деревья, тротуары и дороги, превращали город в огромный сугроб. Случись такое в ноябре, это непременно вызвало бы оживление и радость. Малыши под гордыми взглядами родителей лепили бы снеговиков; поклонники зимних видов спорта доставали бы снаряжение, мечтая расписать чистые склоны иероглифами следов; автомобилисты-растяпы судорожно искали бы шиномонтаж, где очередь поменьше; а ленты в соцсетях наполнились бы одинаковыми улыбающимися селфи и фото долгожданного снега. Но в самом конце марта снегопад казался наказанием, а не подарком.

Город уже несколько недель ждал яркого солнца, тепла, птичьего щебета, молодой листвы, первых цветов и того особенного запаха, который появляется в воздухе только весной и вызывает неудержимое нетерпение. Как в детстве, когда ты проснулся ранним утром первого января и точно знаешь, что под ёлкой в соседней комнате ждёт гора подарков, а дурацкий тапочек потерялся где-то под кроватью, и ты никак не можешь его найти.

В ожидании весны уже запакованы были пуховики и шарфы, фитнес-центры наполнились желающими срочно похудеть к лету, а скамейки в парках ждали увлечённых друг другом влюблённых, которые не замечают табличку «Осторожно, окрашено!», и пенсионеров, что всегда предусмотрительно подстилают газетку, даже если никаких табличек нет.

И вместо всего этого счастья случился снег. Автобусы и автомобили уныло буксовали в снежной крошке, водители проклинали «чёртову небесную канцелярию». Печально брели через неправдоподобно зимнюю метель пешеходы, изредка стряхивая снег с непокрытых голов и пряча руки поглубже в карманах. Настроение города стремительно падало.

***

Известно, что самые отвратительные события случаются, когда тебе отчаянно хочется самых простых человеческих радостей. К примеру, вот как сейчас, когда Варе хотелось всего лишь кружку кофе. Большую кружку крепкого вареного кофе с молоком. Сесть с этой кружкой в тёплое и сухое место, и ещё взять в руки книжку, только обязательно бумажную, а не эти бездушные электронные, которые пахнут и то не так, как нужно! Варя не была ретроградом, наоборот, вела даже относительно популярный блог, и коллеги, то ли в шутку, то ли завидуя, называли её «наш инфлюенсер». Но книги, считала Варя, должны быть бумажными, и всё тут!

На работу теперь только в понедельник, а сегодня пятница, и не вечер ещё даже, а всего лишь пять часов. Она так удачно сдала редактору все материалы до дедлайна и свалила домой на пару часов раньше, пока начальство не загрузило на выходные! А теперь складывалось впечатление, что половина города тоже успешно разделалась с трудовыми обязанностями, и поплатилась за это бесконечным стоянием в беспросветной пробке.

Варя пощёлкала кнопочками, выбирая радиостанцию, гневно посигналила нахальному автомобилисту, пытающемуся протиснуться в ряд, не включив поворотника, проехала на полшага вперёд и опять остановилась. Ну ничего, сейчас она доедет до своей деревушки, растопит печку, которая при определённом ракурсе почти похожа на камин, кофе себе сварит, сядет в любимое кресло-качалку, в плед завернется, книгу откроет, выложит фотографию про своё «хюгге» в блог, и начнётся законный уикенд!

***

Этот вечер мог не отличаться от других и показаться кому-то бесконечно скучным. Действительно, что интересного в одиноком ужине, приготовленном с соблюдением принципов правильного питания, и потому приносящим насыщение, но не удовольствие; тщательной подготовке к завтрашнему рабочему дню и обязательном массаже лица на ночь? Но вечер проходил иначе.

И, вот незадача, сидя в насквозь прокуренном кабаке, хотя, казалось бы, курить в заведениях общепита запретили ещё несколько лет назад, глядя на весёлые лица коллег, Алька острее ощущала одиночество. Может быть, оттого, что бухгалтер Леночка упоённо рассказывала о проделках сына, а может быть потому, что рядом, не менее упоённо, украдкой, тискались как школьники архитектор Борис, похожий на учителя физкультуры, и офис-менеджер Катя – в обычных условиях дама строгая и неприступная. И каждого из них, даже завхоза Ивана Васильевича, даже стажёра Кирилла, кто-то ждал дома. То и дело раздавались звонки и фразы «Ну, пока сидим ещё, я позже перезвоню!», «Ну да, можно и в клуб, только я попозже подскочу, занят пока!», «Ну чего ты начинаешь, корпоратив у нас два раза в год!».

Альку дома не ждал никто, и от этого ей, находящейся в центре веселья, было невыносимо тоскливо. В такие моменты она даже допускала мысль о том, чтобы завести смешного плюшевого котенка или лопоухого толстопузого щенка. Но, разумеется, это были только мечты: обрекать на одиночество ещё одно существо Алька не могла, равно как и обеспечить ему внимание и заботу. Дома она появлялась редко: те дни, когда была в городе, почти целиком проводила в офисе, а случались и командировки, где она могла находиться по несколько недель. Аля не была трудоголиком, скорее, осознавала ответственность: перед клиентами и перед теми, кто сидел сейчас рядом с ней, празднуя выигранный тендер и справедливо ожидая прибавки к зарплате или премии.

***

Сизое, как нос пьяницы, ленивое облако неотвратимо надвигалось на город. Снег валил, будто на дворе январь, а не март. Полина расстроилась неимоверно: первое многообещающее свидание за тысячу лет, и на тебе! Снег и слякоть! Все усилия по созданию образа холёной надменной красавицы пошли прахом – вместо этого имеем в распоряжении мокрую помойную кошку, причём состоящую в дальнем родстве с колхозной свиньёй, судя по обилию грязи на щегольских брюках, на которые угрохано почти целое состояние! Остатки состояния были отданы за причёску, от которой остались лишь воспоминания.

С одной стороны, Полина понимала, что такую красавицу, как она, невозможно испортить снегопадом. Он бессилен против чёрных кудрей, огромных карих глаз, чувственного рта, и, особенно, против сисек – размер между третьим и четвёртым, – и талии, так круто переходящей в бёдра, продолжающиеся весьма приличными ногами, – что иногда её спрашивали, не удаляла ли она рёбра. «Удаляла, конечно! – обычно отвечала Полина. – А чего бы не удалить, у меня же всё под рукой, пошли в обеденный перерыв с коллегой в операционную, да и отчекрыжили. Делов-то!».

С другой стороны, в возрасте за сорок найти приличного мужика не просто для секса, а для души (и секса тоже), довольно сложно. А именно такой мужик вроде бы поджидал её на противоположной стороне улицы, в маленьком, но сверхмодном концептуальном кафе. Потому Полине хотелось сначала заглянуть в туалет, а уж потом во всей красе явиться кавалеру.

Она встала на светофоре и перевела дыхание, вспоминая, как следует улыбаться мужчинам. И размышляя, не она ли стала причиной сегодняшнего природного апокалипсиса, решившись на встречу с настоящим, в смысле, живым, представителем противоположного пола? В жизни Полины всегда было много работы и хобби, а вот мужчин гораздо меньше. И не сказать, что её, Полину, это сильно расстраивало, но иногда возникало желание рассказать про тяжёлый рабочий день или новую книжку не только бабушке. Это желание и привело сначала к тратам на наряд и парикмахера, а теперь на небольшой перекрёсток в старом центре города, где снегопад ожидаемо собрал пробку на узких дорогах.

***

Как это обычно и бывает, пробка неожиданно кончилась. С одной стороны перекрестка машины еще стояли плотно, а с другой поджидала почти свободная дорога – вырвавшиеся из плена автомобили, радостно фыркая моторами, устремились по ней вдаль.

Варя устало потёрла переносицу и позволила себе снова помечтать о кофе и книжке. И даже осторожно подумала об ужине, хотя стоило бы отдать его врагу, стоило. Вот только врагов у Вари не наблюдалось, а лишние килограммы, которые как раз присутствовали, вполне успеют пропасть до того, как наступит пора снимать зимние одежки и влезать в легкомысленные платьица. Да, пожалуй, тогда и ужин сегодня тоже будет (хотя в блоге об этом рассказывать не стоит). Она встала на светофоре и счастливо улыбнулась от того, как всё хорошо складывается.

***

Внезапно Альке захотелось домой. В конце концов, сидят с обеда, правила приличия более чем соблюдены. Она решительно сообщила об этом подчинённым, те предсказуемо загалдели:

– Аль, ну ещё часок и все уже разойдёмся! – завхоз Иван Васильевич попытался приобнять ее на правах старшего и, кажется, не самого трезвого в компании.

– Да вы уже разошлись, – засмеялась Алька и аккуратно убрала руку Ивана Васильевича, – а мне завтра утром на тренировку. Не уговаривайте, ухожу!

– Ну вот, – не отрываясь от коленок офис-менеджера Кати, громко расстроился Борис, – сейчас вы, Алевтина Павловна, уедете, и все сразу же разбегутся.

– Что за глупости? Вечер только начинается. И должен продолжаться. Да и голова у меня что-то болит, не стану портить вам настроение.

Разобравшись с возмущением: времени на это потребовалось немного, – всем же ясно, что без руководства вечер и правда продолжится, да веселее прежнего, – Алька расплатилась с официантом. Застегнула пальто, обнялась с теми, кто желал обняться, – а желали, как назло, все, – и вышла из кафе.

В воздухе, несмотря на снегопад, пахло весной – обещанием праздника, ожиданием радости, флиртом и переменами, теми, что непременно к лучшему. Немного подышав этим сумбурным коктейлем, Алька попробовала найти в сумке очки, не нашла, пожала плечами, пожалела, что не вызвала такси, и решила пройтись, благо до дома было всего пара кварталов.

Через несколько метров стоял светофор. Толпа таких же спешащих домой как раз начала марш-бросок по переходу. Вот и Алька поспешила. Светофор горел зеленым.

Она шагнула на дорогу и вдруг поняла, так явно, будто кто-то нашептал об этом прямо в ухо, что сейчас, именно сейчас, случится что-то, что изменит её жизнь. Изменит навсегда и кардинально, но к лучшему ли?

И прежде чем тело взорвалось болью, прежде чем на неё мягко опустилась абсолютная темнота, она успела подумать о том, как сильно устала, и как давно хотела тишины.

***

Долгожданный зелёный соседи по пробке встретили клаксонами, подгоняя замечтавшихся и замешкавшихся. Поток начал рассеиваться, Варя слегка нажала на газ, пересекла перекресток, и в этот момент на дороге прямо перед ней появилась темная фигурка. Резко ударив по тормозам, Варя еще и руль, вопреки всем правилам дорожного движения, попыталась вывернуть влево, – но ровно через секунду не услышала, почувствовала удар. Почувствовала так отчетливо, физически, будто бы это не её маленькая машина только что сбила человека, а она сама, Варя, сделала это. И уже точно не будет теперь ни кофе, ни книги, ни ужина, ни блога, ни прежней жизни.

***

Репетируя ослепительную улыбку, Полина как-то пропустила момент, когда сменился сигнал светофора, и очнулась слишком поздно: другие пешеходы недовольно толкали её со всех сторон.

«Куда ж тебя несёт-то, милая? Дорогу перейти не в состоянии, а всё туда же – кавалеры, понимаешь, свидания! Сидела бы дома, вязала носки! А ну соберись, тряпка! Сейчас будет следующая попытка, ты справишься!» – мысленно расхохоталась Полина.

Машины с обеих сторон двигались не очень быстро, будто тоже устали за неделю. Полина уставилась на светофор, не желая и на этот раз пропустить зелёный. А секунду спустя увидела, как с противоположной стороны на дорогу вышла девушка в тёмном пальто. Она шла очень медленно, будто задумавшись, игнорируя красный. В ту же минуту послышался визг тормозов, звук удара. Маленькую красную машинку и пешехода швырнуло в разные стороны.

«Мать твою! Твою же ж мать! Вот тебе и свидание!» – невесело подумала хирург Полина Сергеевна и, уворачиваясь от машин и пешеходов, побежала к пострадавшей.

– Разойдитесь, да разойдитесь уже, я врач! И скорую вызовите, операторы недоделанные, у вас телефоны для этого, а не для съёмок!

***

Варе казалось, что она видит сон. Очень плохой сон, который неминуемо закончится, оставив капли ледяного пота на лбу и металлический привкус во рту, но закончится. Вот прямо сейчас она проснётся в своей кровати, в своём доме, потрясёт головой, прогоняя кошмар, сварит кофе покрепче, выпьет его, отправится на работу и там расскажет сон коллеге Юльке. Юлька сначала будет в притворном ужасе отмахиваться от истории руками, потом согласится, что они точно заслужили по эклеру, и объявит «Час безудержного бодипозитива». Так они называли посиделки с десертами в офисном буфете, где заедались любые горести.

Варе казалось, что это не она сидит в разбитой машине, нелепо развернутой поперек пешеходного перехода так, что людям, стреляющим злыми взглядами, приходится огибать её по произвольным траекториям. И не может быть, чтобы лежащее чуть наискось тело было человеком, которого Варя сбила пять минут назад.

Реальность вернулась вместе с холодом и звуками: мир снаружи грубо ворвался в салон, когда кто-то открыл дверь машины. Этот же кто-то начал бесцеремонно ощупывать Варю с ног до головы, приговаривая:

– Ты как, живая тут? Меня видишь? Пальцы видишь? Сколько пальцев? Голову закинь слегка. Есть аптечка? У тебя кровь из носа, надо останавливать. Да ты слышишь меня вообще?

– Она сама, она сама, сама, сама, сама! – неожиданно для себя тоненько взвыла на одной ноте Варя и поняла, что не может остановиться.

Не может и всё: так и будет теперь постоянно повторять это «сама», словно заклинание от зла. Мозг отказывался принимать тот факт, что всё это – не сон, она убила человека. Внезапно ее жизнь превратилась в кубик Рубика, который кто-то покрутил в руках ради забавы, смешав в случайном порядке цветные квадратики, но даже если Варе удастся собрать всё заново, как прежде уже никогда не будет.

– Так, здесь нос сломан, и ребро мне не нравится, но скорее ушиб. И шок, вколоть бы чего, но выживет, а у вас что там, совсем плохо? – куда-то в сторону сказал голос, принадлежащий женщине, которая осматривала Варю.

А потом она убрала руки, завершив осмотр, и Варя, потеряв опору, по-дурацки, как кресло-мешок, вывалилась из салона прямо на грязный весенний асфальт.

***

Полина забыла про свидание, как только увидела аварию, и теперь ее телефон разрывался, забитый пропущенными звонками и сообщениями, в которых смешались недоумение, ярость и щепотка озабоченности потенциального мужчины мечты. Отвечать было некогда, и она решила, что разберётся с этим позже. Может, им вообще лучше встретиться летом, когда снега точно не будет.

Сбитая женщина была без сознания. Полина аккуратно её ощупала, стараясь не смещать. Судя по позе, с бедром дела обстояли плохо, лицо сильно поцарапано, даже возраст сложно определить, но одета дорого, это и Полине с её равнодушным отношением к моде было ясно. Без сотрясения не обошлось, однако дыхание было ровным – едва заметным, но ровным. Строго запретив окружающим приближаться к жертве ДТП, Полина кинулась осматривать водителя.

За рулём обнаружилась совсем молодая деваха – пухлощёкая блондинка. Она плавно раскачивалась вперед-назад и смотрела в одну точку. Пока Полина осматривала её, пытаясь сообразить, чем вытереть кровь из разбитого носа, и определить, есть ли сотрясение, та вдруг заладила, как заведённая: «Она сама, она сама, сама, сама, сама!». Совсем рядом послышалась сирена. Машина «Скорой помощи» подъехала через минуту, медсестра узнала Полину и удивлённо ей кивнула.

– Так, здесь нос сломан, и ребро мне не нравится, но скорее ушиб. И шок, вколоть бы чего, но выживет, а у вас что там, совсем плохо? – крикнула Полина и подошла поближе.

– Да смертельного вроде ничего, грузим, везём. С нами поедете, Полина Сергеевна? – спросила медсестра, направляясь к разбитому автомобилю.

И в этот момент дурёха-водитель кулем вывалилась на дорогу. Полина не успела её поймать, потому что как раз сочиняла сообщение второму участнику несложившегося свидания. Она сунула телефон в карман, так и не нажав «отправить», и с усилием подняла деваху:

– Поехали, что ж теперь. И эту давайте заберём, не оставлять же её здесь.

***

Варя пришла в себя в «скорой», но всё происходящее потом пронеслось, как размытые кадры хоррора, в котором у Вари не могло, не должно было быть главной роли. В больнице ей делали снимки рёбер и чего-то ещё, потом усталый усатый пожилой полицейский долго заполнял документы и терпеливо пояснял: несколько свидетелей дали показания, сообщив, что потерпевшая вышла на запрещающий сигнал светофора, а потому Варе, вероятнее всего, никакая уголовная ответственность не грозит, легко отделалась. Но придётся заплатить штраф и, возможно, потерпевшая взыщет за лечение и моральный ущерб, а, может, и не взыщет, он не знает. Полицейскому хотелось домой, а Варя никак не могла понять, почему никто её не забирает в тюрьму. Полицейский злился и всё время называл ее «гражданочкой». И она снова начала плакать, медсестре пришлось второй раз вколоть успокоительное. Потом она сообразила, что не знает, где машина. Машину, оказывается, увезли на стоянку, и нужно было куда-то звонить и уточнять, но сил на это не было, и Варя всё равно бы ничего не поняла.

А потом появилась та женщина, что осматривала её на месте аварии – Варя узнала по голосу. Она положила Варе на лоб прохладную руку и строго сказала:

– Так, ну ты домой-то собираешься?

Варя собиралась домой, но не понимала, как попасть в деревню теперь, когда сама она в больнице, а машина на стоянке и неизвестно даже на ходу ли. Поэтому Варя плакала и плакала. Она плакала, пока Полина уточняла её адрес, пока вызывала такси, сажала её в машину и давала инструкции водителю.

Но ещё сильнее она плакала, когда зашла домой и, не раздеваясь, рухнула в постель. А потом спасительный сон приглушил переживания этого вечера, напрочь лишенного простых человеческих радостей, о которых так мечтала Варя всего несколько часов назад.

***

Алька чувствовала себя странно: звуки и запахи вокруг были непривычными, а веки такими тяжёлыми, что она передумала было открывать глаза, а потом вспомнила. Как ушла из кафе, как решила пройтись пешком, как переходила дорогу. Точно, она попала под машину.

Тогда она медленно моргнула и попыталась осмотреться: это точно была больница, но деталей не разглядеть – всё плыло и не двоилось даже, троилось. Голова кружилась, нечеловечески хотелось пить.

– Здравствуйте, проснулись?

Прямо перед Алькиными глазами возникло усталое, озабоченное лицо очень красивой женщины.

– Пить… – с трудом выдавила Алька и удивилась: голос был похож на карканье вороны, а по горлу будто повозили наждачной бумагой.

– Не могу дать вам попить, извините. Вы попали в ДТП, помните? Вас сбила машина, мы привезли вас в больницу и диагностировали закрытый перелом верхней трети бедренной кости со смещением. Штука не смертельная, но малоприятная. Мы провели операцию, остеосинтез бедренной кости, операция проходит под общим наркозом, и вам пока нельзя пить. Хотите сполоснуть рот? Но, чур, честно выплюнуть воду!

Алька мотнула головой, красивая женщина помогла ей глотнуть из маленькой бутылочки и подождала, пока она сплюнет. От женщины исходила такая уверенность и спокойствие, Альке стало грустно, что сейчас та уйдёт, а сама Алька останется, и она заплакала.

– Так, сырость не разводить, – сказала женщина, – у нас тут в больницах потом то крысы, то тараканы. Шучу. Не переживайте, у вас сотрясение, небольшие гематомы, что и понятно, и перелом, требующий реабилитации, но до свадьбы заживет! Или у вас уже была свадьба? Можем мы кому-то сообщить о вас? Родные, муж?

Алька отрицательно каркнула.

– Тогда я сейчас буквально на несколько минут пущу к вам бравого служителя закона, у него пара вопросов. Не переживайте, я буду рядом. Хорошо?

Полицейский, зашедший в палату, совершенно не выглядел бравым. У него были усталый вид, казенный запах и печально поникшие усы. Он проигнорировал стул и присел на край кровати, неловко втиснувшись рядом с загипсованной Алькиной ногой:

– Гражданочка, здравствуйте! Алевтина Павловна Тарасова, правильно? Давайте мы с вами сейчас заявленьице быстро напишем и будем отдыхать. Да?

– Какое заявленьице? – не поняла Алька.

– Ну как же? Мы установили факт ДТП с пострадавшими. Пострадавшая у нас вы, вы вот в больнице, надо теперь заявление. Мы без вашего заявления не можем дело завести.

– Какое дело? – снова не поняла Алька.

– Ну как какое, гражданочка? Уголовное дело. Вам же ущерб нанесен? Нанесен. Свидетели, правда, есть, что вы на красный свет дорогу переходили, но там пусть суд разбирается. А моя задача простая. Или вы хотите, чтобы виновница штрафом отделалась? Вам того штрафа на лекарства даже не хватит, гражданочка. Так что давайте заявление напишем и отдыхать будем, а виновница пусть отвечает по закону.

– Виновница? – в очередной раз переспросила Алька, чувствуя себя непривычно глупой.

– Виновница, – появилась из темноты Полина, – девчушка, молодая совсем, лет двадцати может. Залила тут слезами приемный покой, да в обмороки все хлопалась. А вы, гражданин начальник, сказали же ей, что она штрафом отделается?

– Так это я сказал, чтобы в бега не подалась. Не с ней мне эти вопросы решать, у нас вон потерпевшая есть.

Полицейский начал всовывать в руку потерпевшей ручку, но Алька брезгливо оттолкнула ее. От возмущения даже голос вернулся:

– Никакое заявление я писать не собираюсь. Я прекрасно помню, что шагнула на красный. Когда шагала, не понимала этого, а когда поняла, было уже поздно. Так что вина здесь только моя. И никакого заявления я писать не стану.

– Но… – начал было полицейский, но тут вмешалась Полина.

– Я, конечно, не в полиции служу, но авария-то не первая на моей практике. У Алевтины Павловны даже повреждения средней тяжести, какое уголовное дело? Вы девчонке жизнь испортить хотите? Вы ее машину видели? Она же старше виновницы раза в два. Что с нее взять? Или реально засадить хотите? Прямо вот на зону, да?

– Я не буду писать заявление, – повторила Алька, – уходите. Я не такая.

– Да как хотите, – возмутился полицейский, медленно собрал бумаги и вышел из палаты.

– А вы прямо такая, как пионер! – тихо засмеялась Полина и поправила Альке одеяло.

– Я не такая, – повторила Алька и закрыла глаза.

– Ну и ладно, ну и хорошо. Тогда вы спать, и я спать поеду. Вам теперь силы восстанавливать, так что не отвлекайтесь, сконцентрируйтесь на этом, и вперёд. Я к вам в понедельник обязательно загляну, слышите? А жалеть себя прекратите, это ж пустяки всё, дело житейское! Вам, можно сказать, даже повезло! Засыпайте!

Дверь тихо закрылась, и Алька осталась в темноте. Только сейчас она поняла, что не одна в палате: сбоку доносился тихий храп, но рассмотреть его источник она не смогла бы при всём желании – малейшее движение головой вызывало сильный приступ тошноты. «Как же это я так?» – удивилась Алька.

Она никогда не расслаблялась: этому не способствовали ни детство, проведённое в детдоме, ни взрослая жизнь, которая, по сути, представляла собой тот же детдом – с правилами и четкой иерархией. Алька всегда рассчитывала только на себя. Ещё совсем маленькой, до того, как пошла в школу, в один из дней она поняла, что у неё никогда не будет мамы и папы. Ей хорошо запомнился этот момент: соседка по комнате расчёсывала ей волосы. Ничего такого, никаких причёсок в детдоме и быть не могло, просто соседке было не всё равно, как она выглядит. Она придирчиво разглядывала в небольшое зеркальце то кусок щеки, то глаз, то рот. Альке было плевать, как она смотрится на фоне других детей, во что одета. Уже тогда ей было ясно, что не в этом счастье. Потому что никакого счастья вообще нет. Иначе никого не возвращали бы обратно из семей, никто не выл бы в подушку по ночам: тихо-тихо, чтобы другие не услышали, не засмеяли наутро.

Ещё Алька понимала, как важно не выделяться. Особенно, если тебе нечем прикрыть тылы. Поэтому она хорошо училась в школе, могла бы на одни «пятёрки», но это грозило проблемами – никто не любит отличниц. А вот в институте – она поступила в архитектурный – «пошла по головам»: была лучше всех, посещала все факультативы, писала курсовые, которым аплодировали преподаватели, максимально проявляла себя на практике, знакомилась со всеми, кто мог ей пригодиться в будущем. Цель у Альки была одна – независимость. От всего и всех. Для этого нужны были деньги и связи.

Алька не была жестокой, она была равнодушной. «Замороженной», как сказал однажды мужчина, с которым она пыталась (правда, пыталась) построить отношения. Отношений она с тех пор больше не строила, а вот с бизнесом всё получилось. Правила бизнеса ей были более понятны, к тому же с возрастом она научилась нравиться людям. Это было не природное качество, а натренированный навык, который она применяла не всегда, а только при необходимости. Её не заботили вопросы морали: она могла переспать с тем, от кого зависело будущее её дела, без угрызений совести переманивала лучшие кадры и заимствовала идеи у более слабых конкурентов. Она много работала и была уверена, что в работе нашла своё счастье.

С недавних пор её успех в сфере предпринимательства и авторитет её компании, которая занималась архитектурным проектированием, разработкой дизайна интерьеров и ремонтно-строительными работами, стал очевиден: у неё брали интервью, её проекты получали награды, клиенты рекомендовали фирму друзьям. Но Алька не расслаблялась, никогда. Или это ей только казалось? Ведь сейчас она лежит в сомнительной палате и окружена посторонними людьми? Ответа на этот вопрос у неё не было, и сил найти его не хватало. Звуки и запахи внезапно будто стёрлись, и Алька заснула.

***

Полина, удивляясь себе, раз за разом возвращалась мыслями к вчерашнему происшествию, внезапно заменившему свидание. Чем-то тронули её сердце обе жертвы аварии, хотя с точки зрения травм видала она и пострашнее. Но так отчаянно рыдала молодая дурёха-водительница, так одиноко выглядела сбитая женщина, и обе они были такими трогательными в своём несчастье, что Полине стало муторно.

Она промаялась половину субботы, а потом собралась и поехала к бабушке, прихватив бутылку коньяка из обширных запасов: благодарных пациентов было много, но фантазии им отсыпали не то чтобы щедро.

Родителей своих Полина не помнила, да и история была мутная. В детстве она часто расспрашивала бабушку, а та всегда отвечала: «Подрастёшь – расскажу!», – но когда Полина выросла, бабуля сменила тактику: то ей с сердцем становилось плохо, как только звучал вопрос, то память подводила. Со временем Полине стало ясно, что ничего она не добьётся, да и желания уже не было. Она была всецело довольна своей жизнью, на все сто процентов.

Мария Семёновна – так звали бабушку, – была необыкновенной женщиной: многим казалось, что Катерину из «Москва слезам не верит» списали именно с неё. Хотя бабуля была ещё круче: всю жизнь работала на заводе и даже в лихие 90-е придумала какую-то хитрую схему по импорту изделий, благодаря чему завод не только выжил, но и снова стал прибыльным предприятием. На пенсию она ушла по собственному желанию, получила приличные бонусы, на которые смогла купить Полине квартиру. Невысокая и округлая, она всю жизнь занималась спортом, сейчас освоила скандинавскую ходьбу, но при этом курила, почти не переставая, предпочитала крепкий алкоголь и крепкие же выражения. Она до сих пор водила автомобиль, но абсолютно не умела готовить и в шутливых молитвах перед ужином благодарила службы доставки ресторанов. Не разбиралась в косметике и моде, предпочитала брюки и джинсы, при случае умела и одеться эффектно, и кружить головы – когда и кому нужно. Но «в любовь» не заигрывалась и очень расстроилась, когда Полина сообщила, что выходит замуж за однокурсника Мишу.

– Ты беременна?

– Нет, бабусечка, я не беременна, я влюблена и счастлива!

– Так люби и будь счастливой, при чём тут государство? Тебе двадцать один, и ты уже хочешь испортить паспорт? Сейчас штамп о браке, через год о разводе, чего ради?

Мария Семёновна ошиблась почти на пять лет. Полина уже и не помнит, ни почему решилась на брак, ни почему решила развестись – было и было. А тогда страдала. Бабушка не успокаивала, не видела в этом драмы и, возможно, поэтому всё и забылось так легко. Полина даже немного радовалась, что сходила замуж. Так же, как когда-то радовалась сданным зачётам. Как бы не совсем пропащая, кому-то пригодилась, да на приличный срок, отстрелялась и зажила дальше.

В медицинский Полина поступила по зову сердца, но бабушка одобрила и как раз успехам в работе радовалась всегда. Радовалась, поддерживала и даже пыталась готовить еду, но чаще совала денег: «Поесть не забудь, эскулап!». Однажды лишь, когда Полина выбирала специальность, ненавязчиво поинтересовалась: не хочет ли внучка стать педиатром, или там гинекологом. Почему хирургия? Но, когда внучка легкомысленно заметила, что все ординаторы в хирургии – красавцы, как-то расслабилась. А Полина слукавила тогда, единственный, пожалуй, раз, была с бабушкой откровенна не до конца: хирурги ей и правда нравились, но ещё сильнее она хотела спасать людей, прямо видела себя в эпицентре очень трагических событий, и она в белом халате, почти как на белом коне, всех спасает, спасает, спасает. Двадцать лет спустя ей даже вспоминать об этом смешно, а тогда всё именно так и представлялось.

Полина стала хорошим хирургом, но не лучшим: ей не хватало то ли мотивации, то ли жёсткости и собранности. Она считала, что достигла идеального work–life balance, но себя не обманывала и знала – та часть, что life, для неё важнее. Она любила долгие прогулки, ходить в кино, читать книги, научилась, в отличие от Марии Семёновны, хорошо готовить, разбиралась в винах, при первой же возможности (а всего за год их бывало две-три) отправлялась путешествовать. Что ещё нужно для счастья?

К коньяку они заказали гору еды из грузинского ресторанчика неподалеку от дома. Полина рассказывала бабушке про вчерашнее, та внимательно слушала.

– И чего я всё не могу их забыть? – Полина ловко резала ножом шашлык: грузины-повара упали бы в обморок, если бы это видели. – Не понимаю! Подумаешь, ДТП. На прошлой неделе, не помню, рассказывала тебе или нет, мальчонку экстренно оперировала, классика – за мячом побежал. Так у меня и имя его в памяти не отложилось, веришь?

– Откровенно говоря, я думала, ты приехала про кавалера рассказывать, а не побасенки свои рабочие. Но верю, чего ж не верить. Если ты моего мнения хочешь, то я думаю, всё станет ясно со временем. Или забудется, или станет понятно, почему не забылось. Подожди, так что, а мне вон ещё того соуса передай, будь добра! – бабушка лихо хлопнула коньяка.

– Ну раз так, значит, подождём. Соус не дам, он острый. Пожалей ЖКТ, не девочка уже! —Полина отодвинула соусницу от недовольной Марии Семёновны.

Они ещё поспорили по поводу соуса и бабушкиного возраста, потом посмотрели кино, и домой Полина вернулась спокойной. Так бывало всегда после разговоров с бабушкой.

***

Варя не хотела просыпаться. Какое-то время она лежала с закрытыми глазами, надеясь, что случившееся вчера-таки окажется сном. Потом снова заплакала и плакала всё время: пока переодевалась, чистила зубы, ставила чайник. В доме было холодно. Не только потому, что Варя не топила печь больше суток. Нет, он словно понимал, что снова пришла беда.

Этот домик в глухой и далёкой, – как тогда, много лет назад, казалось Вариным родителям, – деревне достался им неожиданно. Дальняя родственница, не то троюродная бабушка, не то двоюродная тетушка, которую толком-то никто и не помнил, неожиданно указала в завещании Вариного отца, как наследника. И даже оказалось, что документы оформлены честь по чести, и они, действительно, стали вдруг владельцами загородной недвижимости. «Фазенды», как говорил отец – вся страна всего несколько лет назад с замиранием сердца следила за экзотической жизнью рабыни по имени Изаура, – и иначе кусок земли с покосившейся избушкой называть тогда и не могли.

Земли было много. Участок располагался на самом краю деревушки, и граничил двумя сторонами со сказочным бором, где летом спела крохотная душистая земляника, а осенью появлялись грибы неописуемой красоты, как с картинки. Еще с одной стороны жила местная достопримечательность – вечно хмурый, очень высокий, лохматый и худой алкоголик Панкрат. Жил он там, по свидетельству местных, последние лет сто, а может быть и двести, а всё потому, что был основательно проспиртован. Панкрат пил не постоянно: часть времени работал столяром, но приходилось и плотником, содержал в порядке дом, огород и многочисленных собак, которых не представлялось возможным сосчитать, поскольку они постоянно менялись: кто-то приходил, кто-то уходил, а некоторые рожали, – и среди толпы собак взрослых всегда по Панкратову двору ковыляли разнокалиберные щенки. А потом Панкрат внезапно уходил в запой: его дом будто темнел, огород зарастал сорняком в человеческий рост, собаки бегали голодные и скулили по ночам.

Деревенские говорили, что пьёт Панкрат от большого горя: похоронил давным-давно любимую жену, что умерла при родах вместе с долгожданным первенцем, – и с тех пор топит горе в самогоне.

А он и правда в жизни любил только одну женщину – горячо, преданно любил – свою жену, Анюту. Он приметил её у магазина: стояла в кругу таких же молодых девчонок – самая красивая. И была она такая ласковая, такая скромная: свидания от неё он добивался месяца три!

Зато потом они уж ни с чем не тянули. Быстро поженились, Панкрат дом начал ставить, как раз когда Анюта, смущаясь, сказала, что у них ребёнок родится. Так и шутили, что у каждого своё дело, а закончат в один срок. Панкрат закончил даже раньше, за месяц до родов. Они потихоньку начали обживать дом. Он и люльку уже вытачивал, и всё шло как надо.

А потом, ночью, Анюте стало плохо. Он метался по деревне, созвал и фельдшера, и даже древнюю бабку-повитуху, к которой никто не обращался уже много лет, но ничего нельзя было сделать. Так ему потом сказали: сам-то он в женских этих делах ничего не понимал. И вместо люльки пришлось Панкрату выстругивать гробик, крошечный. Этот гробик, и отчего-то живая Анюта около него, снились ему каждую ночь. Он боялся ложиться спать, а днями ходил по деревне, как медведь-шатун.

Бабка-повитуха пришла к нему однажды и принесла бутыль настойки на травах, наказала пить понемногу. Он и пил понемногу, сначала. Но скоро сквозь алкогольный туман опять начали прорываться сны, выворачивающие душу наизнанку. И он стал пить больше, потом ещё больше, и ещё. И плевать на деревенские пересуды. Дело своё он знал, по-трезвому работал, а потом уходил в запой – и хоть трава не расти! Одичал, ни с кем не общался, кроме как по работе.

Потом соседка его ближайшая померла, и стали поговаривать, что наследники её – городские. Долгое время никто не приезжал, а потом появились двое, молодые муж и жена. Да до того потешные, ходят, озираются. А уж когда он забор взялся ремонтировать, Панкрат бока от смеха надорвал. Вышел потом, помог по-соседски.

И дальше помогать стал, хотя бы потому, что роднили их сплетни, ходившие по деревне: что они «интеллигенты», что он «пропойца», – обсуждалось с одинаковым рвением. А там Варя родилась, и хоть был Панкрат их семье, что нашему забору двоюродный плетень, чувствовал ответственность за всех них, как за родных. Чем-то неуловимо подрастающая Варька напоминала ему Анюту: та тоже была говорливая, улыбчивая, синеглазая, только волосы потемнее.

Городская интеллигенция в лице Вариных родителей поначалу никаких вопросов Панкрату не задавала, только здоровалась издали. Вот только однажды, в самом начале их «землевладельческого строя», Панкрат вышел на крыльцо, посмотрел на Вариного отца, пытающегося починить покосившийся забор, молча зашёл к себе в сарай, вынес оттуда доски, инструменты, и так же молча незаметным движением плеча отодвинул отца, и забор починил, лишь махнув головой в ответ на благодарности. А вечером неожиданно появился на пороге с гостинцами – молоком, творогом и курицей. От ужина не отказался, рассказал, что следует немедленно починить в доме, где покупать в деревне продукты. Посоветовал им завести собаку для охраны. Так и стал Панкрат другом семьи: помогал по хозяйству, отремонтировал дом и присматривал за ним, показывал правильные места с ягодами и грибами. А затем появилась Варя и, с тех пор, как начала ходить, Панкрат сделался ей нянькой. Не по собственной воле: просто однажды родители отвлеклись, а Варя уверенно прошлёпала к Панкрату во двор. Тогда он принёс её обратно. И ещё раз десять терпеливо возвращал, а потом махнул рукой – и в прямом смысле, и в переносном.

***

После выхода на пенсию родители переехали в деревню насовсем, оставив Варю в городе, который она не любила. А потом случилась беда: по осенней дороге, после первого снега, папа с мамой поехали за продуктами в ближайший городок, где открылся большой супермаркет, и попали в аварию. В их старенькой авто въехал какой-то лихач: не справился с управлением, буквально столкнул машину в кювет – обычная история. Родители погибли мгновенно.

Варя плохо помнила те дни: кто сообщил ей о случившемся, как она приехала на опознание, как прошли похороны. А потом она сидела одна в полутёмном деревенском доме, полном воспоминаний, и было сложно дышать: слёзы стояли комом в горле, но никак не получалось заплакать, потому что не верилось в реальность происходящего. Панкрат пришёл с бутылкой водки, налил полстакана, достал откуда-то пару кусков колбасы и пакет сока, и почти силой заставил Варю выпить:

– Пей, не то клизму тебе сделаю.

Варя выпила, в животе стало жарко, а в голове тихо и пусто, и сразу стало ясно, что всё происходящее – правда. Она уткнулась в грудь Панкрату и зарыдала, а он гладил её по голове, как в детстве, словно она ободрала коленку, или мама не разрешила взять в дом ещё одного щенка. Она рыдала от страха перед будущим, от обиды, от злости и непонимания: как жить дальше?

Со временем стало легче. Болеть не перестало, просто Варя научилась упаковывать в ящичек все воспоминания: и хорошие, и плохие, – эмоции, боль – и прятать его подальше. Она тосковала по родителям, по прежней жизни, по ушедшему, как тогда ей казалось, счастью. И как только получила диплом и первую работу – писать новости в городском онлайн-журнале, – сдала городскую квартиру знакомым знакомых, а сама переехала в деревню. Ей казалось, так она будет ближе к маме с папой и к тому счастливому времени.

Почти сразу же после смерти родителей Варя начала вести блог – чтобы не сойти с ума самой и не свести с ума окружающих. Поначалу в нём были только фото из леса: деревья, цветы, ягоды, грибы, рассветы и закаты, и грустные тексты – о том, как Варя скучает по родным людям. Неожиданно стали появляться подписчики, они хвалили фото, утешали и поддерживали Варю, и незаметно стали той частью Вариной жизни, отказаться от которой она уже не могла. Она не думала о заработке на блоге (хотя и не помешало бы) или славе: просто привыкла, что есть кто-то, с кем можно поделиться. Но вчерашним поделиться с подписчиками она бы не смогла. Зато был Панкрат, к нему она и отправилась.

Панкрат слушал, крутил в больших мозолистых руках пластмассовую зажигалку.

– Ох, Варька, вареников тебе в миску! Ну и натворила ты делов. Ты не рыдай, не рыдай, тут слезами-то не поможешь. Думать надо. Давай-ка, вон, обед сваргань, я рыбки с утра наловил. А я перекурю, подумаю.

Может от того, что Панкрат совсем не стал её ругать, а может от того, что занялась Варя привычным, понятным ей делом, стало спокойнее. Она даже плакать перестала и принялась чистить рыбу. Курил Панкрат долго, уха уже тихонечко булькала на плите, а когда вернулся, какое-то время молчал, поглаживая усы.

– Значит так. Сначала давай с машиной разберёмся. Тащи этот свой мобильник, узнаем, где она и как её можно забрать. А про бабу эту ты чего знаешь? Как зовут, сильно ли пострадала?

Варя этого не знала и снова принялась плакать.

– Тьфу ты! Ну чего ты всё рыдаешь-то? Не знает ничего толком, а всё рыдает! Живы все, и то ладно! Ума палата, а ключ потерян! Иди, говорю, за телефоном! Звонить будем.

Потом они долго звонили: сначала узнали всё про машину, потом Панкрат говорил с разными знакомыми. Знакомых оказалось много. В хорошие дни, когда не пил, Панкрат работал плотником, и руки у него были не золотые даже, а платиновые. В числе других заказчиков Панкрата нашелся и юрист, который с профессиональным интересом выслушал историю и деловито предложил компенсировать потерпевшей неудобства. А когда выяснилось, что денег у Вари нет, кредит на машину, содержание дома и расходы на жизнь сжирали и зарплату, и доходы за аренду городской квартиры, посоветовал сначала узнать, что сама потерпевшая хочет, а потом перезвонить.

Остаток дня заняла дорога в город, потом пришлось решать вопросы с машиной, которая оказалась на ходу, только аккумулятор сел, и ещё какое-то время они возвращали её к жизни.

На обратном пути заехали в больницу, и Варя уговорила дежурную медсестру рассказать ей про состояние пациентки, узнала, что ту прооперировали и что ходить она теперь не сможет два, а то и три месяца. А потом медсестра жалостливым шёпотом рассказала, что ни родственников, ни друзей у той пациентки нет, а вот денег, видать, много, потому что в середине дня её перевели в отдельную палату и занималась всеми вопросами секретарша, а не кто-то из близких.

Всю дорогу Панкрат молчал. Только дома сказал:

– Вот что, Варька, раз деньги у неё есть, а у тебя нет, то и предложить ты ей можешь только то, что есть у тебя. Привози её сюда, на ноги бедолагу ставить будем, ухаживать в четыре руки. Ты, главное, так предложи, чтобы она согласилась.

И Варе немедленно стало легко! Так легко, что плакать она совсем перестала и начала думать, как обустроить свободную комнату в доме, чтобы Алевтине Павловне, – имя ей тоже назвала медсестра, – было удобно. Даже хватило смелости сделать фото разбитой машины и рассказать в блоге, что натворила.

На удивление, никто Варю не ругал, ни подписчики, которые, наоборот, её подбадривали и даже помощь предложили, ни Панкрат, который, вернувшись, обнаружил на плите почти выкипевшую уху.

***

В понедельник Полина приехала на работу и первым делом поинтересовалась состоянием пациентки после пятничного ДТП. Медсестра – с удовольствием опытной сплетницы – затрещала:

– А с ней цирк-то какой, Полина Сергеевна! Она в субботу днём, как пришла немного в себя после наркоза, попросила телефон. Позвонила своей помощнице, та прискакала, в руках пачка денег! Оказывается, непростая пациентка-то дамочка! Перевели мы её в отдельную платную палату, нянечкам перепало, медсёстрам, и про хирурга она всё спрашивала. Вас, получается, искала? А сегодня тут как тропа муравьиная: носят и носят цветы, коробки, корзины – и всё к ней. Олигарх, одним словом, или любовница чья-то? Что интересно, посетителей больше не было. Кроме той, что в субботу приходила. Так и лежит одна, ни с кем не разговаривает, – и протянула Полине медкарту, – совсем одна, представляете?

– Понятно. Представляю. А где лежит-то, в какой палате? – у Полины рассказ медсестры вызвал отвращение. Она отвела взгляд, пока та не заметила неприязни.

Узнав номер палаты, Полина поправила халат, взяла медкарту и направилась на этаж выше проведать загадочную пациентку. Двери лифта почти закрылись, когда в проёме вдруг появилась дурёха – пятничная горе-водительница, – о которой Полина думала все выходные. Ловко, бочком, залетев в лифт, она радостно выпалила:

– Здравствуйте, Полина Сергеевна! Меня Варя зовут, помните? В смысле, не как меня зовут помните, а вы в пятницу меня спасли, помните? – и стянула шапку, сжала в руках на груди, как крепостной перед барыней.

– Здравствуйте, Варя. Положим, «спасли» – это слишком громко, седативное вкалывали, помню, царапины йодом смазали, а спасли это не про такое.

Варя согласно, но и нетерпеливо замотала головой и перебросила за спину толстенную светлую косу.

– Да, да, да. Это хорошо, что вы меня помните, потому что у меня к вам очень важный вопрос.

Тут двери лифта открылись, и Варя понизила голос, поспешая за Полиной.

– Я хочу помочь Алевтине Павловне пройти реабилитацию. Мне сказали, что ей некоторое время совсем нельзя будет двигаться, а потом с ограничениями, и так целый год – пока пластину не вытащат. У меня нет денег, совсем нет. Но я могу за ней ухаживать! – руку она так и продолжала держать у сердца, будто клятву давала.

Они остановились у палаты Альки, дверь была приоткрыта, и Варя зачастила шепотом:

– Понимаете, мне ещё сказали, что у неё совсем-совсем никого нет. В смысле вот эти цветы и вот это всё, – она махнула рукой на подоконник и стол около него, заставленные букетами, открытками и коробками с дорогими конфетами, – это работники же её прислали и всякие партнёры деловые, а близких людей у неё нет. Вот я и подумала, что должна, нет, просто обязана помочь ей! Но я хочу увезти её из города, в деревню. Здесь недалеко, всего тридцать километров, ну сорок, там и воздух у нас, и лес, и продукты натуральные.

– Рай у вас там, одним словом, правильно? – скептическим шёпотом поинтересовалась у дурёхи Полина, подняв бровь.

– В смысле обстановки не особенно рай, нет. Ни евроремонта, ничего такого. Но удобства в доме, вы не подумайте! Мне бы просто знать, сколько вы бы взяли за посещение, вы же врач, а других врачей я не знаю. А нам точно-точно понадобится медицинский контроль, или как это называется?

– Простите, но я вынуждена поинтересоваться: вы это делаете ради смягчения наказания? Потому что если вы это делаете ради этого, то лучше найдите и дайте просто денег, что ли, – Полина искренне не понимала: зачем взваливать на себя заботу о постороннем человеке? Или деваха ничего делать не будет, а отдуваться придётся родителям? Так, вроде бы, не похожа на мажорку, даже милая, хотя и глупенькая.

– Да нет же! Не надо мне никакого смягчения! Оказалось, что свидетелей очень много и все видели, как она пошла на красный, а у меня скорость была небольшая. И трезвая я была, и штрафов у меня нет просроченных, да никаких нет – я не злостная нарушительница. Я просто помочь хочу, понимаете? Я точно знаю: она там быстро поправится.

«Точно, – разом поверила Полина, – просто хочет помочь. Идеалистка хренова, куда только родители смотрят?»

– Хорошо, а что сама Алевтина Павловна говорит по этому поводу?

И тут Варя резко покраснела. Полина даже испугаться успела (вдруг давление?), опустила синие-синие глаза, наполнившиеся непрошеными слезами, и сообщила:

– Я с ней разговаривать боюсь, я думала, мы вместе поговорим. Она же сердится на меня, наверное, – и руки у неё повисли вдоль туловища.

– Чего? – поразилась Полина и, кажется, немного повысила голос. – Круто вы, конечно, придумали. То есть это я должна сейчас уговорить пациентку уехать к чёрту на рога, когда сама даже этих рогов не видела?

– Но вы же врач! И вы её не сбивали! Кому из нас она поверит?

– А что мне-то с того, что она кому-то из нас поверит?

– Но…

– Вы обе явно никогда не проводили деловых переговоров, – неожиданно донёсся из палаты спокойный и уже почти не хриплый голос. – Во-первых, вас прекрасно слышно и, хотя детали от меня ускользнули, общее представление о предмете разговора я сложила. Во-вторых, если вы планируете единым фронтом выступать против третьей стороны или чего-то от неё добиться, вам следовало сначала достичь согласия между собой, а налицо если не конфликт интересов, то критическое недопонимание точно. Может быть, вы зайдёте, и мы поговорим? Я не кусалась и раньше, а теперь ещё и не хожу, меня можно не бояться.

Полина бросила негодующий взгляд на Варю, Варя ответила ей умоляющим, – и обе они с видом провинившихся школьниц зашли в палату. В палате было прохладно и тихо, сильно пахло цветами. Перемешиваясь с обычными больничными – хлорки и варёной капусты, – запах был невыносимым.

– Здравствуйте, я Варя! Это я вас сбила, простите, пожалуйста, я не специально! – пропищала Варя.

– А я Полина Сергеевна, я хирург и я вас оперировала. Вполне себе специально и осознанно, чтобы вы могли продолжать ходить, – сердито представилась Полина.

Алька подумала, что этой брюнетке, похожей на французскую актрису, имени которой она не могла вспомнить, удивительно подходит её имя.

– Чудесно. Вероятно, вы обе уже в курсе, что меня зовут Алевтина Павловна и мне следует проверить зрение, раз я не в состоянии отличить зелёный сигнал светофора от красного. Так о чём был спор?

– Понимаете, Алевтина Павловна, – Варин энтузиазм таял на глазах, – я бы очень хотела вам помочь. У меня нет денег, но я готова возмещать расходы, вы не подумайте, я могу вам отдавать часть своей зарплаты. Но не в этом дело. Сейчас же весна, и я вас сбила, и так, понимаете, неудачно, реабилитация будет долгая. Вот я и подумала, давайте поедем ко мне в деревню, а то кто за вами будет ухаживать? А я могу, я умею и Панкрат мне поможет, и нам только в радость. А у меня там и воздух…

– И удобства в доме, – подсказала Полина. Сердиться она перестала и с трудом сдерживала смех.

– Да, удобства в доме! И я…

– Варенька, простите, сколько вам лет? – перебила Алька.

– Мне двадцать четыре. Да вы не подумайте, это я просто сильно волнуюсь. Я когда волнуюсь, всё время так говорю, но это же хорошее предложение! Правда, хорошее, вам будет удобно, и Полина Сергеевна нас навещать будет. Правда же, Полина Сергеевна?

– Полина Сергеевна будет вас навещать, – с преувеличенной серьёзностью подтвердила Полина. – Будет, если такая необходимость возникнет, перспективы-то, конечно, прекрасные: и дом с удобствами, и воздух свежий, и лес даже. Я сама не была, но описание заманчивое…

И тут Варя снова заплакала – сразу навзрыд и отчаянно, вытирая слёзы руками и шапкой, – как маленький ребенок.

– Вот вы смеётесь, а мне не смешно. Это же я человека сбила! И это полный отстой! И я, правда, помочь хочу, и места у нас красивые. Что вы смеётесь? Ой, простите, конечно, Алевтина Павловна, вам хуже, я понимаю. Но физически! А мне плохо, знаете, как плохо? У меня душа болит, я ни спать, ни есть не могу. Хотя, если подумать, это мне даже полезно, не есть в смысле.

– Варя, прекратите немедленно. Пожалуйста. – Алька говорила тихо, но и Варя и Полина вытянулись, будто и впрямь были хулиганами, которых отчитывал директор школы. – Я не дам вам сейчас ответа и, поправьте меня, Полина Сергеевна, если это не так, ответ мой сейчас и не нужен: завтра меня не выпишут, время в запасе есть. Я обещаю обдумать ваше предложение и сообщу о своём решении. Вы мне только номер оставьте, пожалуйста.

– Да, да, да. Хорошо. Конечно, Алевтина Павловна. Давайте я вам сейчас запишу, сейчас, только блокнотик найду вот, – Варя с головой нырнула в рюкзак.

– Спасибо, Варя. Полина Сергеевна, можно просьбу? Удобно ли будет предложить девочкам-медсёстрам цветы? Они так сильно пахнут, у меня голова болит.

– Да, думаю, да. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо. Сегодня намного лучше. Я так понимаю, что мне колют обезболивающие препараты?

– Пока да, послеоперационный период. У вас какие-то опасения или аллергия? – Полина листала медкарту.

– Вот, я записала, записала на листочке. Выздоравливайте, Алевтина Павловна! Я к вам завтра приду! – Варя выскочила из палаты.

– Какая… энергичная девушка, – с непонятной интонацией заметила Аля.

– Боевая! – засмеялась Полина. – Кстати, если хотите моё профессиональное мнение по поводу её предложения…

– Нет, спасибо. Не думаю, что стоит об этом думать, откровенно говоря. У меня достаточно средств, я могу позволить себе квалифицированную сиделку. Домработница у меня уже есть, водитель тоже. Просто расстраивать девочку так сразу не хотелось.

– Да, понимаю вас. Ну, что же, раз вопросов и жалоб нет, я тоже пойду. Про цветы помню, к вам зайдут, заберут. Выздоравливайте!

– Спасибо, – Алька закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Полина тихо прикрыла дверь.

***

Альке снился вечер. Будто бы она отпустила и водителя, и домработницу Лидию, и сиделку, лица которой не видела, а имени не знала.

Она была дома, в своей квартире: той, что побывала на обложках минимум пяти журналов только за последний год. Ремонт в квартире Алька делала примерно раз в три месяца. Как только появлялся новый тренд в дизайне интерьеров, или выпускали интересное покрытие для пола или стен, а сама Алька уезжала в командировку – в квартире начинался ремонт. Поэтому общей концепции не было: так, условная эклектика. Зато можно было демонстрировать заказчикам разные решения.

Квартира была просторная, объединённая из двух, поэтому с двумя санузлами и большой гардеробной – нарядов было много. Алька воспринимала одежду, как сценические костюмы. Поскольку роли ей приходилось играть разные, то в гардеробной можно было найти и косуху, которой позавидовал бы любой байкер, и манто, в котором прилично было появиться на приёме у английской королевы. Деловые «пары» – с юбками и брюками, – вечерние платья, игривые сарафаны, джинсы и спортивные костюмы. А еще обувь, сумки, ремни и коллекция тёмных очков. Словом, любой, кто решил бы встретить Альку по одёжке, признал бы, что одета она всегда уместно. Благо, сидело всё это на ней, – высокой и практически плоской, – отменно.

Она знала, что некрасива: к мальчишеской фигуре прилагалась мальчишеская же стрижка, волосы самого обычного пепельного оттенка, совершенно незапоминающееся лицо. Особенно если над ним не поколдовали визажисты, услугами которых она непременно пользовалась перед презентациями, благотворительными вечерами и прочими публичными мероприятиями. Однако на внешность Алька не жаловалась.

Во сне она была не в гардеробной, а в спальне: лежала в кровати. Рядом с кроватью появился стол, на нём стояла вода, разноцветные соки в бутылочках, лекарства, тут же был ноутбук. На огромной плазменной панели, висящей напротив кровати, мелькали кадры фильма. Почему-то чёрно-белого, хотя в жизни она предпочитала цветные, простые и понятные, без лишнего пафоса и смысла, – ради развлечения. Не различала актёров, не запоминала имена, хотя с некоторыми её знакомили всё на тех же мероприятиях. Алька хотела переключить канал, но не могла найти пульт. Поискала глазами, пошарила вокруг себя и на столе, аккуратно приподнимаясь, насколько это было возможно. Пульта не было. И вообще не хотелось никакого кино.

Квартира внезапно показалась душной. Стены – три одного цвета и одна, как полагается, акцентная, в крупных тропических цветах, – давили. Свет от дизайнерского светильника, привезённого из Франции, резал глаза. Вновь навалилось то чувство, от которого она сбежала – тогда, с корпоратива. Чувство безграничного одиночества и беспомощности.

– Алевтина Павловна, проснитесь! Проснитесь же! – молодая медсестричка встревоженно трясла её за плечо. – Вы кричали. У вас всё в порядке? Болит что-то, врача позвать? Да вы вся мокрая, подождите, я вам промокну лицо.

– Нет, простите. Ничего не болит. А который час?

– Так обед уж скоро, вы давно спите, хотя вам и полезно. Попить?

– Да, спасибо. И дайте мне, пожалуйста, телефон и вон тот листочек, на столе, там номер записан.

***

Провалила Варя задание! Вот и как теперь Панкрату объяснить, что она сделала всё, что могла, но ни врач, ни Алевтина Павловна её стараний и их с Панкратом предложения не оценили, и даже посмеялись над ней. А ведь и правда – хорошее предложение!

Да, у неё, конечно, не роскошный особняк, вроде тех, что начали появляться в деревне лет десять-пятнадцать назад: из кирпича, с красивыми ухоженными лужайками и продуманным ландшафтным дизайном, который едва можно было рассмотреть за высоченными заборами. Но Варин дом был уютным, светлым и пах деревом. Панкрат так хитро его перекроил и перестроил, что из покосившейся избушки получились три, пусть и не особенно большие, комнаты и просторная кухня, совмещённая со столовой, – с настоящей русской печью.

Больше всего Варя любила террасу, тоже деревянную, широкую, с видом на лес. Пол на ней был застелен разноцветными вязаными половичками – она сама вязала; – на внушительном деревянном столе, – тоже Панкратовых рук дело, – весной и летом всегда стоял кувшинчик с полевыми цветами. С одной стороны стола расставлены тяжеленные резные стулья, с другой – удобная скамья со спинкой, заваленная пёстрыми подушками.

Главной достопримечательностью террасы было кресло-качалка. Панкрат подарил его Вариной маме на день рождения. Когда мама погибла, Варя долго не могла садиться в него, а однажды, пересилив себя, села – и почувствовала, что, как в детстве, сидит у мамы на коленях. С тех пор это её самое любимое место. На зиму кресло заносили в дом и ставили у печки. Кресло часто появлялось на фото в Варином блоге и собирало лайков чуть ли не больше, чем селфи самой Вари. Оно и понятно: не «Икея» штампованная, а ручная работа, да какая искусная!

На участке никакого ландшафтного дизайна не было, зато росли раскидистые старые деревья: яблони, вишни, сливы и груши. Был и малинник: малина поспевала крупная, сладкая, так и таяла на языке. Малину нужно было есть со сметаной, которую все знающие в деревне покупали у бабы Светы. Очень уж вкусная сметана (и сливки к кофе, и творог) получалась из молока коровы Зорьки.

А ещё было много сирени, по весне она лезла в дом и пахла так, что аромат можно было консервировать на зиму. А уж сколько желаний загадывалось на цветах с пятью лепестками!

Дорога до Панкрата предстояла долгая, потому что Варя не смогла утром заставить себя сесть за руль и сейчас тряслась в автобусе. Пожалуй, она успеет полистать ленту – аж с пятницы в Интернет не заходила! Телефон нашёлся в закутке на дне огромного рюкзака и внезапно зазвонил. От неожиданности Варя вздрогнула, телефон снова провалился в нутро, и оттуда продолжал голосить, пока она не нащупала его вновь. Номер был неизвестный, Варя ответила и, перекрикивая кряхтение дряхлого автобуса, прокричала:

– Алло? Слушаю! Я вас слушаю, только говорите громче, у меня плохая связь!

– Варя? Здравствуйте ещё раз. Это Алевтина Павловна. Послушайте, Варя, я обдумала ваше предложение и готова на него согласиться. Но есть условия, которые мы обсудим при личной встрече. Когда вы сможете подъехать?

Пара бабушек, сидящих по соседству, подскочили и перекрестились после Вариных «Уииииии! Обалдеть!» и торжествующих жестов, но ей было всё равно, и она прокричала:

– А когда, когда нужно, Алевтина Павловна? Я недалеко совсем уехала, я могу вернуться сейчас! Вернуться? Я могу!

– Нет, Варя, – голос Алевтины Павловны был спокоен, но парадоксальным образом чётко слышен, словно она и помехами управляла. – Давайте встретимся в пятницу, думаю, к этому моменту будут ясны сроки моей выписки.

– Да, да, да! Конечно! Я тогда в пятницу приеду!

– Всего хорошего, Варя.

– До свидания, Алевтина Павловна!

Никогда ещё Варе так сильно не хотелось побыстрее оказаться дома. От остановки не шла даже, бежала, игнорируя весенние лужицы и распугивая купающихся там воробьёв. И, едва свернула на свою улицу, закричала:

– Панкрат! Панкрат! Выходи скорее!

Панкрат показался на пороге дома, поспешил во двор, вид у него был встревоженный:

– Чего орешь-то, тундра ты не электрифицированная! Всех собак мне перепугала!

Это была неправда: собаки скакали вокруг приплясывающей Вари и радостно лаяли, а сама она кинулась обнимать Панкрата, хотя сделать это было непросто – ростом Варя была ему хорошо если по грудь.

– Она согласилась, согласилась! Она сначала отказала, а потом я в автобусе была, а она звонит и соглашается! Панкрат! Прикинь, да?

– Ну дела! Ты давай тут оперу свою сворачивай, готовиться будем. Пандус нужен, и в доме посмотреть надо: что заменить, что подделать, то да сё. Времени-то у нас сколько есть? – лицо у Панкрата сделалось серьёзное и озабоченное: в уме он уже прикидывал, сколько материала потребуется для работы.

– Не знаю, я в пятницу к ней поеду, разговаривать будем. Как же я рада, Панкрат!

– Ты раньше времени-то не радуйся, это ж не щенка приблудного приютить, она живой человек, а какой – мы и знать пока не знаем.

– А мне кажется, всё у нас будет замечательно! Не паникуй, Панкрат! – прокричала Варя и убежала к себе. Собаки затихли и разбрелись по своим делам, а сам Панкрат ещё некоторое время курил, а потом пошёл за рулеткой.

***

В пятницу Варя проснулась чуть свет и отправилась в больницу. На автобусе, потому что заставить себя сесть за руль она снова не смогла. Ей было страшно, так страшно, что она даже в ремонт не отгоняла машину, да и не было денег на непредвиденные расходы. Работу на сегодня она сделала заранее, а ещё предупредила, что ей в ближайшее время потребуется отпуск. Начальство, вопреки ожиданиям, проявило понимание и пообещало отпуск дать. Так что всё и впрямь пока складывалось по оптимистичному Вариному сценарию.

Перед тем как зайти в палату, она отдышалась, стащила шапку, постучала и просунула голову в дверь:

– Доброе утро, Алевтина Павловна! Можно?

– Да, конечно, Варя. Заходите.

Алька нещадно ругала себя за принятое решение. Что за дикая идея? Променять комфортное жильё в городе, привычный уклад – на что? Но потом вспоминала недавний сон и прекращала ругать.

– Вы хотели поговорить? – прервала затянувшееся молчание Варя.

– Да, да. Обсудить наши с вами… «Каникулы в Простоквашино». Люди мы взрослые, со своими привычками, давайте договоримся так: возьмём испытательный срок, скажем, пару недель. Если к тому моменту у каждой из нас ещё сохранится желание продолжать это, оставим как есть. Если нет, расходимся и не держим друг на друга зла. Что скажете?

– Конечно! Если вам не понравится, то я вас держать не буду. Но вам понравится! Живу я одна, мешать вам никто не будет, – Варя улыбнулась, а Алька в очередной раз удивилась её оптимизму и уверенности, потому что сама она сомневалась в затеянной авантюре.

– Ещё я хотела уточнить, есть ли в доме интернет? И ещё мне потребуется какое-то место, комната для переговоров и совещаний. Часть я, безусловно, перенесу в онлайн, но это не всегда удобно.

– Да, интернет у нас есть, очень даже быстрый, я и прямые эфиры веду без проблем, и сериалы смотрю. Вы, кстати, сериалы любите? А комнату мы найдём, можно в столовой организовать!

– Хорошо. Ещё момент: я придерживаюсь правильного питания. Поэтому я, разумеется, буду выделять какую-то сумму на продукты, но подходит мне не всё. Надеюсь, с этим не будет проблем?

Варя чуть не захлопала в ладоши:

– Классно! Мне тоже не помешает, будем вместе на ПП! А я ещё и рецепты буду постить!

Альке Варя напоминала мультяшных принцесс, но не диснеевских, а российских. Был какой-то со смешным конём – её приглашали на презентацию. Героиню звали Забава – вылитая Варя. Среднего роста, чуть пухловата, коса светлая, глаза васильковые, нос с веснушками. И говорила, как Варя, – быстро-быстро.

– Хорошо. Тогда я попрошу домработницу собрать вещи. За ними нужно будет заехать, получится?

– Да, конечно! Я вот только… – Варя замялась, – из ремонта машину заберу, и заеду!

– Давайте лучше так: я попрошу водителя, его зовут Сергей, и он всё привезёт. Договорились?

– Да, только у меня вопрос: а как мы вас повезём? Нужно лёжа, а машина у меня не очень большая…

– Не волнуйтесь, этот вопрос мы с Полиной Сергеевной обсудим. Пока выписывать меня собираются в среду, ближе к обеду можно будет поехать. Успеете подготовиться?

– Конечно! Мы уже с Панкратом, это мой сосед, я вам говорила, готовимся. Он всё оборудует, будет круто-круто!

– Вот и договорились. Спасибо, Варя, это было неожиданное предложение, но я его ценю. Посмотрим, что из этого получится.

– Ой, я так рада, так рада! Точно вам говорю – огонь идея! Я пойду тогда, Алевтина Павловна! Выздоравливайте!

– Спасибо, Варя.

И уже когда дверь за Варей почти закрылась, в спину ей донеслось:

– «Острые козырьки».

– Чего? – удивлённая Варя обернулась.

– Вы спросили, люблю ли я сериалы. Я люблю «Острые козырьки».

– О, да мы с вами подружимся! Это же из-за Томаса Шелби? Горячий пирожок! – подмигнула Варя.

– Посмотрим, – ответила Алька и впервые за последние дни улыбнулась.

***

Новость Полина узнала на следующий день. Одна из медсестёр передала ей просьбу Альки: та просила заглянуть. После приветствий и обсуждения самочувствия пациентка сказала:

– Полина Сергеевна, я решила согласиться на предложение Варвары. Никогда не была даже в деревне: пора постигать новое. А когда, если не сейчас, пока я в таком… неформатном состоянии. Вы, кажется, тогда хотели высказать своё профессиональное мнение, а я вас перебила.

– Ёжкин кот! Вот это новость! Знаете, а я считаю, что это правильно. Я вам как хирург могу сказать: на восемьдесят процентов успех реабилитации зависит от эмоционального состояния пациента. Варвара мне кажется девицей милой и позитивной, как уж у вас там всё сложится, сказать трудно, но идея неплохая. А, может быть, даже отличная!

– Я рада, что вы так считаете. Мне кажется, что я поддалась эмоциям, хотя обычно так не поступаю. Ваш взгляд со стороны мне помог, спасибо. Тогда мне бы хотелось обсудить, как можно заказать услугу транспортировки. И ещё. Знаю, Варя вас спрашивала: сможете ли вы посещать меня? Разумеется, я заплачу, а возить вас может мой водитель.

– Давайте так: с транспортировкой вопрос решим, это не проблема. И по второму вопросу проблем тоже не будет, у меня не лапки, работы не боюсь. Только мне нужно понять, как, когда и сколько раз это делать. Вы же понимаете, большую часть времени вам придётся делать упражнения самой, это очень важно!

– Да, конечно. Но мне будет спокойнее, если вы будете дополнительно приезжать.

– Вот и договорились. Набирайтесь сил, я завтра с новостями загляну!

Вечером Полина позвонила Марии Семёновне и рассказала про неожиданный поворот.

– Ну! И стоило трагически заламывать руки под коньяк? Говорила же, время всё расставит по своим местам!

– Бабусь, ну ты-то у меня философ, а я? Я женщина нервическая, но рада я за них, прямо ух как рада!

– И опять спешишь же, Поля! Поживём – увидим.

– Нет уж, пусть подольше вся эта история продлится, мне к отпуску деньги не помешают!

– И эта девочка когда-то была пионером!

– Пионеркой! Сейчас правильно говорить пионеркой, если хочешь выглядеть прогрессивно!

– Пожалуй, и пионеркам, и пенсионеркам пора спать. Звони, Поль, мне же интересно теперь, как всё пройдёт!

***

А прошло всё отлично. К среде Полина помогла Альке приобрести кресло-коляску – современное и лёгкое, – договорилась о перевозке. Варя уже звонила, отчиталась, что вещи водитель Сергей привёз и спросила, не напоить ли его чаем? Чаем Алька поить запретила и сообщила, что они выезжают вместе с Полиной Сергеевной, вот их можно будет и чаем напоить, и накормить даже.

Панкрат с Варей ждали машину ещё на повороте и сильно нервничали. Но Альку переместили в постель профессионально и быстро.

В дом, даже не разглядев его толком, она влюбилась немедленно и крепко. Той любовью, которой только архитектор и дизайнер может полюбить идеальное место. Его невозможно создать из модных материалов, с использованием новых технологий. У этого места была душа. Ей понравился запущенный сад, небрежно разбросанные по вместительной террасе половички, перекликающиеся цветом с подушками на скамье у гигантского стола. Роскошное кресло-качалка, тёмно-синий шерстяной плед, перекинутый через подлокотник. Светлая столовая, где основным акцентом служила исполинских размеров печь, – привела в восхищение. Комната, в которой ей предстояло жить, была маленькой, но уютной и опрятной. Здесь пахло деревом, свежестью и неизвестными Альке травами. Полы рассмотреть она не успела, стены же были аккуратно обшиты деревянными светлыми панелями и увешаны фотографиями в рамках. Огромное окно с деревянной рамой открывалось на две стороны и выходило в сад. Обстановка была скромной: слева от входа, у стены стояла кровать, рядом с ней – небольшой комод, он же прикроватная тумба. С другой стороны стоял огромный шкаф, упираясь в потолок и занимая по ширине всю стену. На окне висели шторы с мелким цветочным рисунком, из такого же материала было сшито покрывало на кровати. Кресло как раз встало у окна, и Алька подумала, что оттуда что-то предусмотрительно убрали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.