Ненадёжный признак
Лана Аверина

Дизайнер обложки Takashiro

Дизайнер обложки Максим Гурбатов

Редактор Наталья Кулагина

© Лана Аверина, 2024

© Takashiro, дизайн обложки, 2024

© Максим Гурбатов, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0051-0740-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Служебная записка из дела номер NN, архив полиции Стокгольма

Господин комиссар,

довожу до вашего сведения, что закрытие дела о смерти Гуннара Кнудсена кажется мне преждевременным. Мои коллеги склоняются к выводу, что это было самоубийство, однако я считаю, что обстоятельства случившегося расследованы не до конца. В данный момент установлено, что молодой человек погиб вследствие падения с крыши дома, в котором он жил. Нам удалось выяснить, что Кнудсен вылез на крышу через чердачное окно, но зачем он это сделал, остаётся загадкой. Отсутствие понятного объяснения говорит в пользу версии самоубийства, с этим я согласен. Однако ни в доме погибшего, ни в его карманах мы не обнаружили никакой прощальной записки. Ни малейшего намёка на то, что он хотел добровольно уйти из жизни. Что касается эмоционального состояния Кнудсена, то, по свидетельству его семьи, в последнее время он пребывал в хорошем расположении духа, более того, собирался жениться. Его немногочисленные друзья и невеста также в один голос утверждают, что у Кнудсена не было причин прыгать с крыши. Наряду с этими противоречивыми фактами, существует одна деталь, которая не даёт мне покоя. Я прибыл на место происшествия через двадцать минут после того, как тело Кнудсена было обнаружено. Его нашли соседи, пожилая супружеская пара, возвращавшаяся домой после вечерней прогулки. Кнудсен лежал на боку, левая рука была вытянута вдоль тела, правая – отведена под прямым углом, ладонь раскрыта и обращена вверх. На этой раскрытой ладони я увидел кусок обычного черничного пирога. Меня поразило, каким аккуратным он был: ровный треугольник, отрезанный от большого пирога, и никаких крошек или растёкшейся начинки вокруг. Из чего следует, что Кнудсен вряд ли держал его в руке во время своего смертельного прыжка. Пирог выглядел так, будто его осторожно положили на ладонь погибшего уже после его падения. Кто и зачем? Опрос супружеской пары ничего не дал, других свидетелей не нашлось. Пытаясь найти объяснение этому странному факту, я встретился с родственниками Кнудсена. Разговор с родителями не прибавил ясности, а его сестра так расстроилась при упоминании о черничном пироге, что мы успокаивали её всем отделом. Если вынести злополучный десерт за скобки, то самоубийство является наиболее правдоподобным объяснением произошедшего, однако из песни слов не выкинешь, и я прошу разрешения продолжить расследование.

Мортен Хольм,

инспектор полиции,

август 1940 года

2. Доктор Свантесон, Стокгольм, 2018

Я познакомился с Митико в тот пасмурный апрельский день, когда в Королевском саду зацвела сакура. Когда-то здесь находился небольшой огород, где выращивали овощи для королевского стола, сейчас же на этом месте разбили парк, в котором всегда многолюдно. Пообедав неподалёку, я купил кофе в бумажном стакане, устроился на скамейке под деревьями и недолго там побездельничал, глазея на многочисленных туристов, снующих по аллее с камерами и зонтами. Небо хмурилось, но дождь так и не собрался. Допив кофе, я сел в трамвай и через десять минут уже открывал дверь в свой офис. На два часа была назначена встреча с новой пациенткой.

Она пришла минута в минуту, без опоздания. Миловидная девушка, юная, почти ребёнок. Когда тебе много лет, а мне очень много лет, так и тянет называть детьми людей моложе пятидесяти, но Митико действительно выглядела немного по-детски. Круглолицая, темноглазая, в больших очках с оправой из прозрачного пластика – всё чаще вижу такие на подростках с разноцветными, будто акварелью крашенными, волосами: видимо, это очередная новая мода – и на волосы, и на оправы. А ещё Митико, несмотря на свою вполне современную одежду, неуловимо напоминала сувенирную куколку кокэси: такая же миниатюрная и беззащитная.

Мне стало немного грустно оттого, что ей понадобилась моя консультация. Когда видишь подобное создание, хочется верить, что уж у него-то, такого симпатичного, всё в порядке. Но ко мне не ходят те, у кого всё в порядке. Так что я предложил своей хрупкой посетительнице кресло напротив, а сам взял анкету, которую она заполнила перед нашей встречей. Митико Ёсикава, восемнадцать лет, направление от компании Nomokar Inc., страховой полис – «Номокар Стандарт Плюс», твайс-инвиз-процедура – с согласия родителя, регистрационный код Охотника (ого, да это ещё Лукас тогда охотился, давненько же это было), номо-имидж – копия прилагается. Понятно, классическая схема. Что ж, будем разбираться, как из неё, такой классической, теперь выбираться.

Я покосился на Митико. Сложив маленькие руки на коленях, она смирно сидела в кресле и терпеливо ждала, когда я закончу изучать бумаги. Было легко представить её за школьной партой, но ещё легче – изящной кокэси в шёлковом кимоно на каминной полке. Зачем она здесь? У японских кукол не бывает скелетов за бамбуковыми ширмами, их нарисованные улыбки не тускнеют, а розовые цветы в их гладких волосах никогда не вянут. Я ободряюще улыбнулся девушке и спросил, давно ли она живёт в Стокгольме, нравится ли ей здесь, не скучает ли она по дому.

Просторная, залитая солнцем комната с огромными окнами. Ряд стульев вдоль стены, в углу – детский низкий стол с бумагой и пластмассовым стаканом, набитым карандашами. Маленькая девочка подходит к столу, тянется к стакану, вытягивает из него карандаш. Стакан со стуком опрокидывается, деревянные палочки катятся в разные стороны, некоторые падают на пол. Девочка торопливо их подбирает, оглядываясь на человека, сидящего у стены. Это её отец. Он не отвечает на её взгляд, он смотрит в пространство перед собой. Девочка берёт лист бумаги, устраивается за столом и начинает рисовать. В комнату входит человек в зелёном халате, отец вскакивает и быстро подходит к нему. Девочка видит, что отец держит сцепленные руки за спиной, пальцы стиснуты добела. Врач что-то тихо говорит, отец вздрагивает и рук не разнимает, горбится, опускает голову. Так они стоят ещё немного, девочка отвлекается на свой рисунок – это портрет волшебника Хаула, только волосы у него белые-пребелые, будто седые. Когда она поднимает голову, врача уже нет, а отец по-прежнему стоит посреди комнаты. Она подходит к нему, он отворачивается, она забегает вперёд, чтобы увидеть его лицо, наконец ей это удаётся, его лицо красное и совершенно мокрое. Потом отец берёт девочку за руку, садится перед ней на корточки и говорит, что ей нужно ещё немного подождать, а потом они поедут домой. А мама уже дома, спрашивает девочка. Отец начинает часто моргать, но ничего не отвечает. Почему ты плачешь, спрашивает девочка. Отец трясёт головой, будто вода попала ему в уши или будто он щенок. Посмотри, какого Хаула я нарисовала, правда похож, спрашивает девочка, но отец отводит взгляд и не хочет смотреть. Она тянет его за руку, отцовская ладонь снова сжата в кулак, тогда она разжимает его пальцы по одному и пытается заставить взять рисунок. Помедлив, он принимает рисунок, наклоняется над ним, рассматривает, да, отлично получился. Папа, восклицает девочка огорчённо, ты испортил портрет Хаула, ты капнул на него водой! Извини, говорит отец, я нечаянно, и вытирает лицо рукой. Нарисуй теперь Тоторо, ты чудесно рисуешь Тоторо, и мы поедем домой. К маме, спрашивает девочка. Нет, Митико, отец почему-то говорит хрипло, как будто сейчас зима и он простужен, твоя мама умерла.

К сожалению, на первой сессии мы не слишком продвинулись. Митико рассказала, что, когда ей было пять лет, её матери не стало, что отец никак не мог оправиться от потери и полностью погрузился в свою работу и что примерно в это же время у неё появился инвиз. Похоже, в нашу первую встречу ей не особенно хотелось углубляться в подробности своего прошлого, так что я предложил взять паузу и вернуться к разговору в следующий раз. Времени было предостаточно: страховка класса «Стандарт Плюс» предполагает не три консультации, как базовый «Стандарт», а полугодичную терапию, по одной сессии еженедельно. Мы попрощались, и у меня появилась целая неделя на то, чтобы придумать, как получше выстроить нашу беседу.

Мне много лет – я уже говорил об этом? Кажется, говорил, я нынче часто повторяюсь. Весной две тысячи восемнадцатого я не был так уж загружен работой. В сущности, Митико являлась моим единственным пациентом. У Nomokar Inc. есть и другие консультанты, а я у них что-то вроде живой легенды, привета из тех времён, когда номо-терапия делала первые шаги. Позволю себе заметить, шаги на редкость неуклюжие, но что уж сейчас об этом. Теперь компания нечасто направляет ко мне своих клиентов, так что я постепенно отхожу от дел.

Перед нашей второй встречей я решил снова перекусить в центре и заодно проведать аллею сакур в Королевском саду. Вообще-то там две аллеи, одна на солнечной стороне, а другая на теневой. Когда я заходил туда на прошлой неделе, деревья в тени ещё спали, но сегодня и они зацвели. День был ясный, так что мне с трудом удалось найти свободное место на скамейке: казалось, весь Стокгольм решил полюбоваться на розовые облака, тяжело повисшие над землёй. В Японии для этого действия придумано слово «ханами», мои же соотечественники обходятся без специальных терминов, но пору весеннего цветения ценят не меньше. Около меня сидел мальчик с мамой, и она его спросила, на что похожи цветущие деревья. Я невольно принялся тоже подбирать образы и сравнения, но ничего оригинальнее подкрашенной мыльной пены или свежевыстиранных кружевных платьев придумать не смог. Мальчик же нехотя буркнул, что цветущая сакура напоминает сахарную вату на палочке. Или даже попкорн, просыпавшийся из ведёрка, добавил он чуть погодя. Что ж, подумал я, вполне резонно. Хотя попкорн розовым не бывает – по крайней мере, не бывал раньше. Улыбнувшись своим временным соседям, я поднялся и отправился на трамвайную остановку. Трамвай не заставил себя ждать, так что до офиса я добрался быстро.

В этот раз я был настроен решительно. Поэтому подождал, пока Митико снова сядет напротив, раскрыл папку с её анкетой, достал копию номо-имиджа, положил её на стол перед собой и попросил Митико рассказать про её инвиза. Девушка смотрела на кусочек картона, но видела ли она на нём то же, что и я, поручиться не могу. На меня с картонки смотрел белоголовый мальчишка лет семи, с белыми ресницами, светлыми глазами и лукавым выражением лица. Наверное, так в детстве выглядел волшебник Хаул из миядзаковского мультфильма; правда, Хаул не был альбиносом. Было видно, что мальчишка – тот ещё заводила, но возможно, я просто думаю о своём. Митико всё ещё молчала, и тогда я спросил, как его зовут, хотя правильно было бы спросить, как его звали. Митико подняла на меня глаза и ответила, что его зовут Одуванчик.

– Тсс-с, Одуванчик, папа работает.

Маленькая девочка осторожно ступает босыми ногами по гладким ясеневым доскам, но они всё равно тихонько поскрипывают. За ней по коридору со стенами из матовых решётчатых сёдзи¹ бесшумно крадётся мальчик чуть постарше. Дойдя до раздвижной двери, выкрашенной синим, они останавливаются. Девочка с трудом сдвигает дверь в сторону и заглядывает в мастерскую. Отец в свободных штанах, рубахе и фартуке стоит около рабочего стола и, чуть наклонившись, рисует на листе бумаги.

– Пап… можно мы посидим у тебя тихо-претихо? Одуванчик хочет посмотреть, как ты рисуешь.

Отец оглядывается, коротко кивает и снова возвращается к работе. Дети подходят ближе, вдвоём забираются в кресло около стола, долго там возятся, устраиваясь.

– Митико, аккуратнее, ты качаешь стол.

Отец бросает быстрый взгляд на карандашный набросок, прикреплённый к стене, и наносит мелкие светло-зелёные мазки в центре листа. Девочка смотрит затаив дыхание. Сравнивает набросок и цветную работу. На листе нарисовано зеленоватое облачко, более тёмное по краям, бесформенное и даже отдалённо не напоминающее набросок.

– Подожди, Одуванчик, ты сейчас увидишь, мой папа умеет колдовать. Он сейчас наколдует нам… – девочка смотрит на набросок, прищуривается, – домики. Папа наколдует нам узкую улицу, и старые домики с красными крышами, и белого кота, и…

– Митико, ты качаешь стол.

Девочка затихает и целых пять минут сидит не шевелясь. Отец мешает гуашь на фарфоровом блюдце, добавляет белила. Широкой кистью наносит щедрые мазки – около зеленоватого облачка появляется квадрат цвета охры с неровными краями. Девочка вылезает из кресла и направляется к книжным стеллажам у стены. Там она садится на пол, с нижней полки достаёт журнал с ярким рисунком и крупными иероглифами на обложке.

– Иди сюда, Одуванчик, посмотри, это всё мой папа нарисовал! Это манга про Синего Кролика. Видишь, здесь много картинок, их нужно смотреть одну за другой, и они будут складываться в историю. А ещё здесь есть подписи, видишь? Правда, я пока не умею их читать.

Мальчик подходит к ней, садится рядом, и они вместе листают мангу. Тем временем отец девочки подравнивает контуры дома и зелёного куста рядом с ним, берёт тонкую кисточку и начинает прорисовывать крышу, черепица к черепице, угловой скат, водосточную трубу. На подоконнике появляется цветочный ящик, кисть набирает густые белила и сажает рядом пушистую кляксу – будущего кота.

– Пап, Одуванчик говорит, ему нравится твой Синий Кролик!

– Да-да, Митико, не отвлекай меня. Пожалуйста. Иди лучше поиграй в саду, ладно?

День клонится к вечеру. В мастерской на полу около книжных стеллажей – горка раскрытых журналов. Тихо, только на полке равномерно тикают часы. Человек в фартуке всё ещё работает. Рисунок почти закончен – над крышами старых домов плывут белые облака, а где-то неподалёку как будто шумит море.

Рассказывая об отце, Митико садилась прямее, иногда замолкала на полуслове, стараясь подобрать точное определение. Я не торопил её, наводящие вопросы тоже скоро перестали быть нужны. Ей хотелось поговорить о своём детстве.

Это известная, в общем-то, вещь: рассказывая о своей проблеме подробно, мы постепенно находим для неё решение. Митико искала решение методично, и я не мог пожаловаться на недостаток информации. Судя по всему, дочь и отец были похожи друг на друга, и поэтому потерю любимого человека они компенсировали схожим образом: у Митико появился инвиз, отец погрузился в работу. Однако через пару лет, когда Митико пришла пора идти в школу, выяснилось, что она панически боится общаться с другими детьми, а её инвиз не горит желанием помочь ей в этом. Напротив, он всячески её отговаривал, убеждая, что они оба могут замечательно учиться не выходя из дома.

– Лето перед школой было ужасным, – Митико смотрела в окно за моей спиной. – Я без конца ссорилась то с отцом, то с Одуванчиком, который упрямился и не хотел даже слышать о школе. В конце концов отец решил проконсультироваться у детского психолога, а тот, узнав об Одуванчике, посоветовал не тянуть время и обращаться сразу в Nomokar Inc.

Я вздохнул. Я мог представить себе этот разговор, будто при нём присутствовал. Он был долгим и утомительным, а окончательный вердикт – не в пользу белоголового друга Митико.

– Ненастоящий?! – девочка, сжав кулаки, наступает на отца. – Это ты ненастоящий! Это ты воображаемый! Да ты со мной почти не разговариваешь! «Митико, не сейчас, Митико, давай позже, Митико, дай мне закончить»! А Одуванчик всё время рядом!

– Малышка, послушай меня, просто послушай, ладно? – Отец берёт девочку за руку, пытается разжать маленькие пальцы, и у него это почти получается. – Одуванчик был с тобой всё это время, но сейчас нужно с ним попрощаться, понимаешь? Это только твоё воображение, ты же дочь художника, моя дочка, а значит – умеешь придумывать яркие образы. У некоторых людей есть такая необычная способность, они умеют оживлять свои фантазии. Это как мультфильм, который ты сама себе придумываешь и сама себе показываешь, понимаешь?

Девочка смотрит на отца недоверчиво. Поворачивается к белоголовому мальчику, который сидит с хмурым видом на полу неподалёку. Мальчик глядит на девочку, отрицательно качает головой, одними губами говорит «нет». Она переводит взгляд на отца.

– То есть Одуванчик – мультфильм в моей голове? – Детский голос немного дрожит.

– Ну… – Нельзя сказать, что отцовский голос звучит уверенно. – Вообще-то такие существа называются инвизами. Нет ничего плохого в том, что у тебя есть инвиз, Митико. У некоторых других детей тоже есть подобные воображаемые друзья. Но… Проблема в том, что ты не дружишь с настоящими детьми, понимаешь? И школа…

– Никакой он не инвиз! – девочка загораживает собой мальчика на полу, забыв о том, что отец его не видит. – А… а если я пойду в школу и буду дружить с детьми, Одуванчик может остаться с нами?

Белоголовый мальчик презрительно фыркает, резко встаёт и выходит из комнаты.

Я потёр переносицу. Чем больше я погружался в её историю, тем больше подробностей моего детства всплывало в памяти. А я-то, старый дуралей, был уверен, что раз и навсегда научился абстрагироваться от переживаний своих пациентов. Без этого умения в нашей профессии не выжить. Надо постараться взять себя в руки.

– И вы начали ходить в школу?

Митико кивнула. Мы немного помолчали, а потом я объявил, что на сегодня достаточно. Не знаю, как Митико, но я сейчас точно не был готов вспоминать школьные годы – ни свои, ни чужие. Так что, если она не возражает, мы прервёмся ещё на неделю. Она не возражала.

Всю неделю я крутил ситуацию так и этак, пытаясь придумать, как помочь этой девушке, но ничего, кроме классических схем, в голову не приходило. В любом случае на данном этапе терапии я мог только слушать.

В день нашей третьей встречи дождь лил как из ведра, и традиция пить кофе в Королевском саду оборвалась, едва успев появиться. Не люблю менять заранее намеченные планы, поэтому всё же поехал в центр и недолго постоял в аллее, сплошь усыпанной полупрозрачным розовым конфетти. Отцветающие сакуры напоминали стаю гигантских фламинго, печально нахохлившихся под пасмурным небом. Под порывами ветра они роняли свои перья на тротуар, где их тотчас подхватывали потоки холодной воды. Ручьи стремительно уносили смятые лепестки прочь, к чугунным решёткам водостоков, где осыпавшаяся красота недолго кружилась в воронках, а затем бесследно проваливалась в тартарары.

Вернувшись в офис, я сразу же занялся приготовлением чая, и не зря: Митико пришла изрядно озябшая, так что горячее питьё оказалось как нельзя кстати. Специально для этого случая я купил молочный улун и крохотные чашечки. Чашки, правда, оказались китайскими, но Митико сказала, что это ничего. В кабинете я повернул своё кресло к окну, мы немного посидели молча, потягивая терпкий, чуть сладковатый чай и глядя на медные крыши домов, над которыми по-прежнему висела сплошная пелена ливня. Небо не желало светлеть, и разговор пришлось начинать под энергичное стаккато дождевых капель по стеклу.

В школе у Митико не заладилось с самого начала. Они с отцом договорились, что она не будет рассказывать про Одуванчика одноклассникам и по возможности не будет брать его с собой на занятия. Однако именно в школе стало понятно, что инвиз – это не мультфильм, который можно поставить на паузу. Одуванчик не хотел оставаться дома один, а на занятиях ему было так скучно, что однажды он целый урок, все долгие сорок минут, во всё горло распевал какую-то длинную песню, и Митико ни слова не слышала из того, что говорила учительница. Учителя начали поговаривать, что девочке недостаёт внимательности и она усваивает материал с трудом.

А однажды вышло и вовсе скверно: соседка по парте, у которой с Митико никак не налаживались отношения, толкнула её на перемене так, что Митико отлетела к стене, как шарик для пинг-понга. Вернувшись, соседка обнаружила, что её тетрадь с домашним заданием разодрана в клочья. И хотя никто не видел, чтобы Митико до этого входила в класс, на неё стали смотреть косо.

– А как вы думаете, кто порвал тетрадку? – не удержался от вопроса я.

Митико слабо улыбнулась.

– Понимаете, доктор… Я же знаю, какой ответ будет засчитан как правильный. Я могу пожать плечами и ответить, что у моей соседки отношения были натянутыми не только со мной. Или опустить глаза и смущённо пробормотать, что не сумела справиться со своим гневом и действительно сделала это, как все и подумали. Проблема в том, что тетрадку уничтожил Одуванчик. Понимаете? Он разозлился. Он хотел меня защитить!

Я понимал. Поэтому заварил новую порцию улуна, и мы продолжили.

– Пожалуйста, не сердись на меня! – девочка в школьной форме умоляюще смотрит на мальчика.

Мальчик, отвернувшись от неё, сидит на высоком мостике через пруд и болтает ногами. В бурой воде изредка показываются толстые спины больших красных рыб.

– Кто сказал, что я сержусь? Просто говорю как есть. Я тебе больше не нужен, тебе со мной скучно. Тебе этих подавай! – мальчик раздражённо кивает в сторону стадиона неподалёку.

Со стадиона слышен детский смех и стук отскакивающего от покрытия мяча. В садике для уединения, устроенном на самом краю школьной территории, тихо. Плакучая ива, кривая сосна, высокая трава, пруд с мостом, пара скамеек и ограда из сетки. Из школьного здания доносится звонок.

– Одуванчик, это не так! Мне никто, кроме тебя, не нужен! Мне не бывает с тобой скучно, просто… Просто мне действительно нужно ходить в школу и учиться. Пожалуйста, давай пойдём на урок. У меня и домашка готова, я же вчера целый вечер на неё потратила…

Девочка оглядывается – школьный двор стремительно пустеет. Когда она поворачивается снова, мальчика на мосту нет. Вокруг вообще никого нет, только какой-то прохожий с фотокамерой в руке идёт вдоль ограды по дорожке для велосипедистов.

Митико замолчала, вглядываясь в тот далёкий день. Когда наше молчание стало тягостным, мне пришлось его прервать.

– А что было дальше?

– Дальше? Я сначала не поняла, что произошло. Я думала, он так обиделся, что решил не появляться день-другой. Знаете же, как это бывает. Они приходят сами, их нельзя позвать, их нельзя прогнать, они совершенно самостоятельные существа, эти инвизы.

Слово «инвизы» Митико произнесла с горечью. А по-моему, вполне нормальный термин. Какая, в принципе, разница, каким словом обозначать явление, которое меняет твою жизнь раз и навсегда? Любого слова будет недостаточно.

– Я прибежала домой, надеялась, он забрался в домик на гинкго в саду и дуется там. Домик был пуст. В тот день отец взял выходной и сводил меня в океанариум, где я впервые увидела кораллы ошеломляюще ярких, фантастических, будто неоновых расцветок. Я без конца повторяла, что хочу показать их Одуванчику, а можно, мы ещё раз сюда сходим вместе с Одуванчиком…

– А ваш отец?

– Отец… Он отмалчивался, как обычно. Он не слишком разговорчивый человек.

Митико покрутила миниатюрную чашку в руках, рассматривая блики на поверхности остывшего чая.

– Прошло ещё три дня, я начала плакать. Я винила себя в том, что не смогла объяснить Одуванчику, как он важен для меня. Через неделю, когда стало ясно, что я никак не могу унять слёзы, отец пришёл поговорить со мной. Он сказал, что я не должна винить себя в том, что Одуванчик исчез. Он сказал, что Одуванчик никогда не вернётся. Он сказал, что после истории с тетрадкой он подписал бумаги на твайс-инвиз-процедуру.

Девушка подняла на меня глаза. Возможно, она ожидала слов поддержки, но меня будто в морозилку сунули. Мой профессионализм испарился, как не было. Проклятье, я работаю в этом кабинете уже больше полувека, знаю все трюки своей профессии, и вот вам, пожалуйста, такой срыв. Похоже, на папке с записями о случае Митико придётся написать большими буквами: «Последний пациент доктора Свантесона». Ржавая дверь в кладовку с детскими воспоминаниями приоткрылась, и узкой щели оказалось достаточно для того, чтобы призраки прошлого полезли оттуда, как пенка на закипающем молоке. А у вас молоко убежало. Ах, батюшки, молоко убежало! Постойте, но у меня нет никакого…

Довольно.

Я захлопнул воображаемую дверь и вернулся к Митико.

– Да, – глухо произнёс я, – многие родители подписывают бумаги после подобных случаев. Наверняка вашему отцу объяснили в Nomokar Inc., что не все инвизы безопасны для своих хозяев.

Митико вздрогнула и отвела взгляд. Я знал, что сейчас ей больше всего хочется шваркнуть чашку об пол, чтобы фарфоровая крошка брызнула во все стороны. Но – девочка повзрослела. Она держалась, а я продолжил.

– К сожалению, это правда. – Я старался, чтобы мой голос звучал уверенно. В своё время я потратил уйму времени, чтобы поверить в эту правду, – откуда эти сомнения сейчас? – Дело в том, что компания ведёт самый детальный учёт всех историй об инвизах, до которых только может дотянуться. Раньше статистикой занимался целый отдел аналитиков, теперь этим занимается искусственный интеллект. Долговременные наблюдения показывают, что инвизы действительно могут разрушить жизнь тех, к кому приходят. Я уверен, ваш отец хотел вам добра.

Девушка, сидевшая напротив, посмотрела на меня удивлённо, будто я ляпнул величайшую глупость на свете.

Девочка в школьной форме и с ранцем за плечами неслышно идёт по коридору со стенами из матовых решётчатых сёдзи. Дойдя до раздвижной двери, выкрашенной синим, она оглядывается, будто боится, что за ней кто-то следит. Осторожно, стараясь не шуметь, отодвигает дверь, осматривает пустую мастерскую. Рабочий стол отца, заставленный стаканами с кистями, баночками с красками, стопками белых фарфоровых блюдец, которые отец использует в качестве палитры. У окна ещё один стол, где лежат готовые работы. Девочка проскальзывает в комнату, подходит к большому столу у окна. Несколько плотных листов, расчерченных на рамки разной величины. В каждой рамке отдельная сцена и подпись. Персонажи, обведённые по контуру тонкой линией. Каллиграфически прописанные диалоги. Девочка внимательно разглядывает картинки. Синий Кролик сидит у себя в офисе и курит огромную сигару. Крупно – мерцающий оранжевый огонёк. Подпись: «В тот день Синий Кролик не знал, чем себя занять». Следующая рамка: настороженное ухо Синего Кролика. Следующая рамка: на стеклянной двери в офис виден силуэт какого-то забавного зверька в бейсбольной кепке и с удочкой в лапе. Подпись: «Тук-тук». Мельчайшие, подробно нарисованные детали. Картотека с выдвижными ящиками, на каждом – табличка с чёткими иероглифами. Ботинки второстепенного персонажа с затейливой шнуровкой, с облупленными носами, каждая трещинка прорисована. Узорчатый панцирь черепахи, на которой главный злодей едет по тропическому лесу с мухоморами под каждым деревом. На такой лист у отца уходит до недели работы, зато его можно рассматривать часами. Девочка снимает ранец и достаёт литровую бутылку воды. Открывает её, переворачивает и тщательно поливает водой все листы, лежащие на столе. Синий Кролик расплывается в огромную кляксу с чёрной каймой. Ботинки второстепенного персонажа наползают на черепаший панцирь и мухоморы в горошек. Лужа растекается по столу, цвета перемешиваются, теперь на столе плавает разноцветное месиво. Девочка слышит скрип двери за спиной. Она оборачивается, держа пустую бутылку в руке, и короткое время смотрит на отца, не опуская глаз. Засовывает бутылку в ранец, забрасывает его на плечо и выходит из мастерской, чуть задев человека, застывшего в дверях.

Я молчал не потому, что мне было нечего сказать, а потому, что в эту секунду в этом не было никакой необходимости ни для меня, ни для моей пациентки. Кладовка с воспоминаниями есть не только у меня. Митико открыла свою настежь, выпустила всех её обитателей наружу, и теперь мы должны были аккуратно рассортировать их, разложить по полочкам, успокоить злобно ощерившихся и поддержать добрых, но слабых. Собственно, именно сейчас и начиналась моя работа. Я глубоко вдохнул, обдумывая свою следующую фразу, но Митико поднялась.

– Уважаемый доктор, – девушка церемонно поклонилась, – я благодарна вам за то, что вы меня выслушали. Мне стало легче, но теперь я хочу сделать перерыв в терапии.

Видимо, я выглядел несколько озадаченно, так что она прибавила:

– Нет, правда, спасибо. Вы мне очень помогли. Я позвоню вам, когда буду готова продолжать.

Мне не оставалось ничего, кроме как улыбнуться, кивнуть, заверить её в том, что я уважаю её решение и буду ждать её звонка. Мы вежливо, хоть и чуть скованно, попрощались. Митико ушла, а я повернулся к окну, чтобы в очередной раз посмотреть на медные крыши Васастана. Пейзаж, который сопровождает меня всю жизнь. Какого чёрта я снимаю офис в этой части города, кто бы мне объяснил? Не знаю. Может быть, я остаюсь здесь, чтобы не забывать. Или чтобы ждать в обычном месте. А может, я остаюсь здесь, чтобы извиниться. Извиниться? Так, на этой карусели я уже катался, не хочу начинать сначала. К тому же сейчас меня слишком интересовал вопрос, удастся ли Митико, последней пациентке доктора Свантесона, справиться с призраками из её кладовки.

3. Частный сыщик Тадзири, Стокгольм

Господин Ёсикава позвонил мне в субботу утром. Я говорю «позвонил», хотя на самом деле он связался со мной по скайпу. Интересно, почему для звонков по скайпу не придумали какое-нибудь особое слово, обозначающее именно этот вид связи, – скажем, не «позвонил», а «поскайпил»? Нет, так не говорят. Сейчас вообще со словами сплошная засада. Слишком много новых изобретений, которые требуют новых названий. И часто бывает, что название худо-бедно вроде придумали, а изобретение – бац, и нету его, не прижилось. И всю сопутствующую лексику можно скормить крабам на пляже. Ха! Я представил себе пляж, заваленный ненужными словами, по которым, как по камешкам, большим и маленьким, снуют ловкие многоногие крабики с глазами на стебельках. Не хотел бы я там оказаться!

В общем, да, я болтун ещё тот, надо иметь это в виду. Мои сёстры, а у меня их четыре, утверждают, что это защитная реакция на большую семью. Если хочешь, чтобы тебя услышали, приходится тараторить много и быстро. По-моему, это ерунда. Просто люди все разные, и кому-то нравится трещать без удержу, а кому-то – помалкивать. Я из разговорчивых, но, если нужно, запросто затыкаю фонтан и слушаю, что говорят мне.

Между тем мои недюжинные коммуникативные навыки совсем не помогли в разговоре с господином Ёсикавой. Начнём с географической причины: где господин Ёсикава, а где я. Между нами миллион световых лет, он звезда, а я его поклонник с семизначным порядковым номером. Эй, я сейчас не про то, какой он большой, а я маленький, я только про расстояние между нами во вселенной, причём в его вселенной. Так уж получилось, что я прочёл все манги, которые создал господин Ёсикава, а он, как мне казалось, даже не подозревал о моём существовании. На моё поле он всяко не ходок, так что здесь по нулям.

Собственно, это было первым, что пришло мне в голову, когда я увидел, кто звонит: я отлично знаю этого чела, но откуда он знает меня? С монитора смотрел неулыбчивый мужчина в очках и в своей знаменитой круглой шапочке, на сей раз почему-то зелёной и в мелкую дырочку. Не могу не заметить: без вопроса о шапочках господина Ёсикавы не обходилось до сей поры ни одно интервью с ним. Он относился к этим вопросам спокойно и в сотый раз пояснял, что убирает волосы под шапочку во время работы. Ему, мол, так удобнее. Несмотря на это, среди фанатов ходило множество абсурдных сплетен о коллекции головных уборов знаменитого мангаки, ему же эти кривотолки, я подозреваю, были до фиолетовой звезды. Он появлялся на публике в разноцветных шапочках и ярких банданах, а иногда и с непокрытой головой, но если, скажем, вы пожелали бы косплеить господина Ёсикаву, без шапочки вам было бы не обойтись. Это была его фишка, его фирменный знак. В общем, я знатно завис, когда увидел его на мониторе, и вряд ли забуду это своё ощущение, настолько оно было клёвое, – сидишь такой в субботу утром, смурной и невыспавшийся, мрачно пялишься на тему курсовой, которую сдавать в понедельник, а у тебя там ещё конь не валялся, и тут вдруг дзынь-брынь, с вами желает поговорить господин Ёсикава – серьёзный, в очках и в зелёной (офигеть!) шапочке. Коню (тому, который не валялся) понятно, что курсовая, радостно насвистывая, сразу идёт лесом.

Вообще-то здесь, в Стокгольме, я не только студент, я ещё немножко сыщик. Это что-то вроде хобби. Студент я скорее для мамы, отца и моих четырёх, временами весьма ехидных, сестриц. Но в душе я сыщик, хотя мне больше хотелось быть супергероем вроде Синего Кролика, которого, собственно, и придумал господин Ёсикава, художник, рисующий мангу.

Прикольно, я говорю: «художник». А между тем в Японии эта профессия называется «мангака», и это гораздо более точное слово, не такое общее, как «художник». Но когда живёшь в Европе и слушаешь лекции на английском, надёжный остров родного языка постепенно погружается в текучие воды чужих наречий и на плаву остаётся только самая его верхушка. Так что «мангака» иногда заменяется «художником».

Кстати, моя третья по счёту сестра полагает, что я сделал ошибку, выбрав своим будущим занятием архитектуру. Ей кажется, что если я не дурак поболтать, то и учиться мне нужно было на филолога. Ха! С тем же успехом я мог пойти на актёрский, или есть ещё клёвая профессия – сэйю, это люди, которые озвучивают аниме. На сэйю нужно учиться не меньше, чем на архитектора, это ведь абсолютно самостоятельная и уважаемая профессия в Японии. Я бы пошёл учиться на сэйю, если бы у Синего Кролика до сих пор не было голоса. Уж его бы я озвучил на все пять баллов! Но здесь я опоздал на десять лет: первое аниме, снятое по манге «Синий Кролик и Абрикос Удачи», вышло на экраны, когда я ещё в школе учился. Синий Кролик теперь – отныне и навсегда – говорит голосом одного из самых известных наших сэйю, так что шансов на эту роль у меня никаких. Буду лучше архитектором!

Я опять отвлёкся. Так вот, про моё сыщицкое хобби. Поскольку я не могу написать на визитке «Тадзири Дзиро, частный супергерой», я написал там «частный сыщик», но суть занятия осталась прежней. У Синего Кролика есть суперсила – его рубиновый глаз, который он обычно закрывает пиратской повязкой. Этим глазом Синий Кролик может видеть прошлое, и это сильно помогает ему в тех передрягах, в которые он без конца попадает. У меня, понятное дело, такого глаза нет, но я тоже люблю помогать людям, хотя моя вторая по счёту сестра считает, что я люблю совать свой нос в чужие дела. Пф-ф! Я не согласен в корне.

Кстати, буду-ка я называть своих въедливых сестриц по порядковым номерам, чтобы не путать никого, поскольку я, по правде сказать, и сам в них иной раз путаюсь. Да и кто бы не запутался! Как говорится в одной русской пословице (да, я в детстве много читал!), что за комиссия, создатель, быть братом четырёх сестёр. Русские всегда бьют прямо в точку, такие молодцы.

Вот и получается, что господин Ёсикава связался со мной после того, как наткнулся на мою страничку в Сети. Ему нужно было разыскать кое-кого в Стокгольме, а тут такая удача – агентство «Ледяной кристалл» и сыщик, говорящий на японском. Только не спрашивайте, почему вдруг «Ледяной кристалл». А хотя – ладно, спросите! Я расскажу, мне не жалко. Название мы придумали вдвоём с Четвёртой. Сначала она предложила назвать агентство «Снежинкой», но я решил, что название должно быть более сильным. Ледяной кристалл – прозрачный, с острыми краями, никакой хрупкости. И звучит загадочно.

К сожалению, портфолио агентства пока не слишком впечатляет: сейчас у меня в активе только симпатяга йоркширский терьер, точнее, его растяпа-хозяйка. Йоркшира я нашёл в парке, где готовился к зачёту. Ну, то есть как «нашёл»: я просто сидел на скамейке, читал методичку, а он с потерянным видом семенил по аллее мимо – крошечный, на дрожащих тоненьких лапках, с розовым бантиком в чёлке и трогательным пробором на спине. Хей, позвал я, ты кого-то ищешь? Он покосился на меня недоверчиво, но, подумав, всё же подошёл, и мы подружились – после кусочка исикари-набэ² из моего обеда. На следующий день я оклеил весь парк объявлениями, и не прошло нескольких часов, как мне позвонила взволнованная владелица собачки. Конечно, не бог весть какой сыщицкий успех, но, как говорят, первый лист упал – значит, и осень не за горами.

К тому же не все дела можно включать в рекламный блок, среди них есть и конфиденциальные. Скажем, скандал в Богемии. То бишь в Белгравии. Ладно, ладно, шучу. Но не станешь же писать в портфолио, что в детстве был единственной надеждой своей младшей сестры? Четвёртая, наша младшенькая, – да, я не самый младший в семье, а вы что подумали? – вечно забывала, где припарковала свой велосипед. Она у нас большой любитель всякой травки-муравки, ночью разбуди с каким-нибудь ботаническим вопросом – с закрытыми глазами оттарабанит, к какому виду и семейству принадлежит, скажем, камелия, каков её ареал обитания, сколько у неё тычинок и лепестков и почему так удивился император Тэмму, когда ему принесли камелию белого цвета. Так вот, Четвёртая в её десять-двенадцать лет запросто могла поехать в магазин за мармеладками кохакуто на велосипеде, а вернуться с конфетами, пешком и без малейшего понятия, куда делся велосипед. В эти драматические моменты на сцене появлялся ваш покорный слуга со своим врождённым детективным чутьём. Шучу, конечно, но и хвастаюсь (самую капельку!) тоже, а всё оттого, что Вторая меня сейчас не слышит. У Второй свой пунктик: она абсолютно не переносит хвастовства и запросто может отвесить за него чувствительную плюху. Пожалуй, Вторая – единственный агрессор у нас в семье, остальные-то убеждённые пацифисты.

Прикольно, я вроде и уехал не так давно, но уже успел соскучиться по своим. Вчера до ночи болтали с Третьей, так что сегодня утром еле глаза разодрал. Господин Ёсикава, должно быть, позабавился от души, наблюдая, как я изумлённо таращусь на него. Если бы встреча была реальной, я бы, наверное, попросил разрешения его потрогать. Как бы – но вы же мне не снитесь? Именно это я и спросил в конце концов, а он рассеянно кивнул, оставаясь серьёзным. Ещё бы, мало кто может похвалиться, что видел, как он улыбается. Он всегда собранный, сосредоточенный, берут ли у него интервью, вручают ли ему очередную премию. Интересно, а улыбается ли он своим близким? Об этом тоже никто толком не знает, личная жизнь великого мангаки остаётся терра инкогнита. Поэтому я с трудом удержал свою челюсть от падения на стол, когда он попросил меня найти в Стокгольме его дочь.

Натурально, он решил меня доконать. Стараясь оставаться невозмутимым, я откашлялся и спросил официальным тоном, какой информацией господин Ёсикава готов со мной поделиться, чтобы его желание не выглядело как просьба найти нефритовую бусину на дне Токийского залива. В ответ он попросил меня немного рассказать о себе. Да уж, я бы тоже не стал доверять поиски дочки какому-то проходимцу. Я поглубже вдохнул и коротко описал свою семью (мама, отец, пятеро детей, небольшой дом в Кама́куре), потом школа, потом Королевский технологический институт в Стокгольме, ну и частное детективное агентство «Ледяной кристалл». Хм. Почему-то теперь мне стало казаться, что название не самое удачное. Что поделать, как говорится – и обезьяны падают с деревьев. На всякий случай я честно объяснил, что я не профессиональный сыщик, а начинающий любитель. И заверил, что, несмотря на этот прискорбный факт, приложу все усилия, чтобы ему помочь.

Господин Ёсикава слушал внимательно, а в конце моего сбивчивого рассказа – не понимаю, что это на меня нашло! – спросил, почему я решил уехать из дома.

– Э-э-э… Даже не знаю, – промямлил я.

– И всё же, – настаивал он. – Проблемы с родителями?

– Да ну, – энергично замотал головой я, – какие ещё проблемы, у меня сроду не было проблем ни с родителями, ни вообще с людьми. Просто… Просто я хотел какое-то время пожить невидимкой. В месте, где никто меня не знает и никто не оборачивается мне вслед.

– Вот как, – невозмутимо кивнул он. – Думаю, я вас понимаю, Тадзири-сан.

– Ой, лучше называйте меня просто Дзиро, – попросил я.

Здесь мне стало немного неловко, и я с независимым, надеюсь, видом дунул на чёлку, которая вечно лезла мне в глаза. Пф-ф.

В окошке чата замигала скрепка: господин Ёсикава отправил мне какую-то картинку. Я, стараясь не торопиться, создал на компе специальную папку и сохранил файл в неё. Потом открыл его. С экрана на меня смотрела круглолицая девушка в очках. Смотрела серьёзно, без улыбки, это у них, наверное, фамильное.

– Ваша дочь? – уточнил я глуповато, просто чтобы что-то сказать. Не будешь ведь сразу вопить: «Ой, какая няшная!», ещё подумает, чего доброго, что я вроде как юбочник.

– Да, это моя дочь Митико, – просто ответил он.

– Тогда вернёмся к вопросу нефритовой бусины на дне Токийского залива, – деловито предложил я.

Господин Ёсикава снял очки и жестом, знакомым всем очкарикам, потёр переносицу. Ох уж эти мне неспешные беседы! Чего тянуть-то? Вопрос – ответ, вопрос – ответ, раз, раз, раз, быстренько проблему обсудили. А тут вытягиваешь информацию, как рыбку из пруда, я аж заёрзал от нетерпения, но моё болтунское чутьё подсказывало, что подгонять этого человека не стоит. Чуть помедлив, он снова надел очки, а потом (интересно, какая связь?) спросил, знаю ли я, кто такие инвизы. Нормально, да? Спрашиваешь человека о чём-нибудь, а вопрос тут же летит рикошетом в тебя. Ладно, подстроюсь.

– Инвизы, – начал я бодро, пробуя слово на вкус, – кажется, это какой-то геймерский термин, какой-то артефакт, что-то вроде шапки-невидимки?

Он покачал головой отрицательно.

– Инвизы – это что-то вроде воображаемых друзей, – пояснил он. – Правда, не совсем воображаемых и не всегда друзей. Когда моей дочери было десять лет, она потеряла своего инвиза и до сих пор с этой потерей не смирилась.

– Она потеряла воображаемого друга? – переспросил я огорошенно. – Как можно потерять то, чего нет?

Господин Ёсикава бросил на меня цепкий взгляд. Кажется, ему не понравился мой вопрос. Но что поделаешь, иногда я говорю, а иногда – уверенно ляпаю, а после долго и муторно разбираюсь с последствиями ляпнутого.

Однако, даже если мой вопрос не пришёлся ему по душе, он никак этого не показал, только посоветовал проконсультироваться с неким доктором Свантесоном, как бы светилом в области невидимых друзей, который при этом так удачно живёт тоже в Стокгольме. Я записал имя на бумажку и собрался задать ещё вопросиков этак семь-восемь, но господин Ёсикава явно счёл, что сказанного более чем достаточно. Он коротко поклонился, буркнул, что ему было приятно со мной познакомиться, пожелал удачи в поисках и отключился – исчез с моего монитора вместе со своей бомбической шапочкой. А я с открытым ртом и незаданными вопросами остался сидеть перед экраном, с которого на меня смотрела серьёзная круглолицая девушка. Я закрыл рот и подмигнул ей. Хей, Митико-тян, не грусти. Всё будет тип-топ, вот увидишь.

4. Частный сыщик Тадзири, Стокгольм

Первым делом я решил обратиться к мудрости мировой Сети и выяснить, что это за «инвизы» такие. На прямой запрос высыпалась целая гора ссылок, но рано я обрадовался. Большинство из них вело на геймерские сайты, что вполне ожидаемо, ведь способность становиться невидимым – известная фишка во многих онлайн-играх. Пришлось сузить поиск, отбирая статьи, в которых одновременно встречались бы слова «инвиз» и «воображаемый». Куча ссылок заметно просела, и я погрузился в изучение. Через пару часов я потёр занемевшую шею и уставился в потолок, обдумывая прочитанное. По всему выходило, что существование инвизов – не доказанный, а спорный факт. Сам термин был тесно связан со шведской компанией Nomokar Inc., которая предлагала клиентам психологическую помощь на основе некоей специально разработанной методики. Представители же традиционной психологии яростно эту методику оспаривали, считали инвизов «псевдонаучной выдумкой», а компанию называли «сборищем безответственных шарлатанов».

Одновременно на глаза попадались и отзывы благодарных клиентов Nomokar Inc. – люди благословляли день и час, когда обратились туда за советом. Никакого решающего аргумента, однозначно определяющего правоту той или иной стороны, мне обнаружить не удалось. Любопытно, очень любопытно!

Теперь, когда кабинетное расследование завершено, можно и с экспертом пообщаться. Я быстренько пробил в Сети адрес доктора Свантесона – его офис оказался в районе, куда я нечасто заглядываю. Супер, заодно обследую эту часть города получше, сыщик должен хорошо ориентироваться на местности. Натюкал на мобильном номер, подождал семь гудков и хотел уже дать отбой, как на той стороне трубку всё же сняли. Выяснилось, это сам доктор (а куда секретарша делась?), который, как мне показалось, немного удивился моему звонку. Я, особо не рассусоливая, попросил его о консультации, а он, проверив свой календарь (я затаил дыхание, щаз как назначит через месяц) предложил встретиться завтра после обеда. Хей-хо, отличное начало!

На следующий день я распечатал на принтере фотографию, которую мне прислал господин Ёсикава, и положил её в прозрачную папку: кто знает, скольким людям придётся её показывать. Заварил зелёный чай, налил его в видавший виды термос с Тоторо на крышке – он у меня ещё со школы, но выбрасывать жалко, мне его Вторая подарила. Собрал контейнер о-бэнто: рис, омлет тамагояки, квашеный дайкон, немного рыбы. Конечно, можно пообедать в городе, но что, если придётся сидеть в засаде? Шучу! Просто привычка. Термос и о-бэнто положил в рюкзак, туда же – карманный путеводитель по Стокгольму, фонарик, складной перочинный ножик, нераспечатанную пачку сигарет (я не курю, но угостить сигаретой прохожего – хороший повод для знакомства) и всякое другое по мелочи, что может пригодиться при «работе в поле», как говорится у нас, у сыщиков. Повесил рюкзак на плечо и пошёл на трамвай.

Район, где расположен офис доктора, вообще ни разу не деловой, жилые дома здесь стоят вплотную друг к другу, соприкасаясь крышами, прямо хоть прогулки по ним устраивай. Видимо, не мне первому пришло это в голову: пока я искал в Сети адрес доктора, я наткнулся на рекламу турбюро, предлагавшего экскурсии по крышам Васастана. Обязательно схожу как-нибудь, посмотрю на город с высоты. Я побродил по улицам, попутно заглядывая во дворы, поболтал с парочкой местных жителей, выгуливающих чинных собак, зашёл в крошечную кондитерскую, в которой так оглушительно пахло булочками с корицей, что я купил аж две штуки, сел за единственный столик у окна и съел обе, запивая чаем из термоса. Наблюдая за игрой бликов в своей чашке, я раздумывал над фразой господина Ёсикавы, не шедшей у меня из головы. «Не совсем воображаемые и не всегда друзья» – что бы это могло значить? Надеюсь, доктор мне эту фразу расшифрует.

В назначенный час я стоял у подъезда каменного дома. Сбоку от входной двери висел аккуратный список жильцов, табличка с именем доктора Свантесона была в самом низу. Видимо, офис где-то прямо под крышей. Я отошёл на пару шагов, задрал голову и какое-то время придирчиво разглядывал окна надстроенной мансарды. Потом позвонил. Дверь зажужжала приглашающе, я вошёл в подъезд и, чтобы немножко размяться после булочек, понёсся по лестнице вверх, стараясь перепрыгивать сразу через две, а то и три ступеньки. Я – Бэтмен, человек – летучая мышь! На третьем этаже допрыгался и чуть не сшиб с ног почтенную фру с прикольной сумкой-сеткой, я такие только в старом кино видел. Пришлось притормозить и плестись наверх ступенька за ступенькой.

На шестом этаже была только одна дверь, в которую, впрочем, звонить не пришлось. Высокий худой старик стоял на пороге, засунув руки в карманы узких джинсов. Его седые волосы были тщательно уложены, на левом запястье поблёскивал широкий серебряный браслет. Просторная клетчатая рубаха и тяжёлые ботинки на высокой шнуровке довершали картинку. Да уж, не так я представлял шведского эксперта, в эдаком прикиде он был бы звездой даже в Токио. Мы поздоровались (йоу, да я на голову его ниже!), и он пригласил меня в кабинет, где я первым делом рванул к окну, чтобы наконец увидеть, как выглядит Васастан сверху.

– Зачётный вид! – обернулся я к хозяину кабинета, заценив простор за окном.

Доктор кивнул и расплылся в улыбке, будто я похвалил не вид, а его лично; однако сесть мне предложил чуть поодаль, а у окна устроился сам.

Я коротко изложил суть дела. Начал с того, что я, ну, как бы сыщик, и у меня есть важный клиент, у которого дочка потерялась, но сначала она потеряла этого, как бишь его, инвиза. Дочку я найду так или иначе, но вот про инвизов знать хотелось бы поточнее, это может серьёзно помочь в поисках. Доктор, больше похожий на жизнерадостного шведского пенсионера с рекламного проспекта, кивал доброжелательно, но пока отмалчивался. Впрочем, как считает Четвёртая, вставить слово в мою болтовню можно, только если взорвать хлопушку у меня над ухом и воспользоваться секундной паузой сразу после взрыва. Она, кстати, не раз этот трюк со мной проделывала, ну, не с хлопушкой, конечно, зачем такие зверства, но в ладоши она хлопает ничуть не тише.

Доктор бить в ладоши не стал. Он дождался, пока я умолкну, и спросил, что конкретно меня интересует. Хм. Вообще-то, вопрос у меня коротенький: кто такие инвизы и с какого перепугу их можно потерять?

Доктор посмотрел в окно, он вообще часто к нему поворачивался, когда о чём-то задумывался или подыскивал нужное слово. Интересно, что он там видит?

– Хорошо, – чуть помедлив, он перевёл внимательный взгляд на меня, – прочту вам небольшую лекцию.

Я достал из рюкзака блокнот на пружинке и приготовился записывать.

– Если взять официальное определение, – начал он, – то инвизы – это существа, использующие человека для своих целей и в конечном счёте человеку враждебные.

– Как это «существа»? – удивился я. – Мне казалось, инвизы – это что-то вроде самонаведённых галлюцинаций или голосов в голове. Они что же, материальны? Их можно потрогать?

Доктор слегка приподнял седые брови и посмотрел на меня с едва заметной иронией.

– Знаете, господин Тадзири, так мы с вами далеко не уедем. Позвольте, я сначала введу вас в курс дела, а вопросы вы зададите мне позже. Можете, – он кивнул на мой блокнот, – записывать их, чтобы не забыть.

Я пристыженно умолк и переключился в режим внимательного слушателя, хотя от любопытства меня искрило, как кота, которого хорошенько нашампунили, прополоскали, а затем высушили феном.

– Но вопрос ваш резонный, – продолжил он, – многих это свойство инвизов интригует. Да, инвизы вполне осязаемы, если они этого хотят. А теперь давайте по порядку.

И понеслось, только успевай строчить. Моментально выяснилось, что молчуном уважаемого доктора назвать нельзя. В теме он разбирался на пять баллов, излагал понятно, явно не в первый раз, и в наводящих вопросах не нуждался.

Первым делом он рассказал мне о синдроме воображаемого друга. Ну, с этим всё просто, это я легко могу себе представить. Суть в том, что маленькие дети иногда придумывают себе товарищей по играм. Причины тому могут быть разные, но чаще всего это или чувство одиночества, или сильный стресс. Придуманные друзья могут выглядеть как сверстники, как сказочные персонажи или как говорящие плюшевые зверюшки. Доктор привёл пример, который он назвал классическим, в котором маленькая девочка всегда спала на краешке кровати, чтобы её другу Джимми оставалось побольше места. У Джимми были чёрные волосы, зелёные глаза и сабля; во всяком случае, так она говорила своей маме. Мамашу, однако, страшно бесило, что дочка без конца твердит о Джимми. Немудрено, что в один злополучный день бедняга попал под машину и погиб, а через некоторое время у девочки появился новый друг Микки.

Пока я пытался представить себе, как выглядел Микки, доктор привёл другой пример, не столь драматичный, но снова про девчушку. Эта обожала качаться на качелях, привязанных к ветке большого дерева. Она садилась на дощечку, к которой были прикреплены верёвки, и вращалась вокруг себя, закручивая их как можно плотнее. Потом закрывала глаза и отпускала качели, которые раскручивались с огромной скоростью. После такой раскрутки к ней приходили её друзья Клаббе и Брюдде, с которыми было капец как прикольно летать вокруг деревьев и водить хороводы на морошковых полянах. «Н-да, – подумал я, – голова закружится – ещё и не такое привидится!»

Запись в блокноте: Джимми, Микки, Клаббе, Брюдде, каждый съел морошки блюдо.

– Это, – пояснил доктор, – действительно друзья воображаемые. Они существуют только в фантазии детей, другие люди их не видят, и в большинстве случаев, когда дети подрастают и идут в школу, эти фантазии их покидают. Некоторые, правда, дружат со своими вымышленными друзьями всю жизнь, но при этом они превосходно адаптированы в обществе. В подобных случаях это не считается большой проблемой или психическим отклонением. И вообще, синдром воображаемого друга – не самая опасная напасть. С инвизами всё немного по-другому, – заметил доктор и опять загляделся в окно, а я написал в блокноте слово «инвизы» и подчеркнул его двумя волнистыми линиями. – Термин «инвиз» происходит от английского invisible и от английского же visitor, что лишь отчасти отображает суть явления. Приходящий невидимым – да, это про них. Но не это их основная характеристика. По-хорошему, этих существ следовало бы назвать «крадущими волю». Потому что человек, который доверился инвизу, в конце концов теряет способность самостоятельно принимать решения и делает только то, что велит ему инвиз.

Рисунок в блокноте: ручки, ножки, огуречик – получился человечек. Около человечка лежит сумка с надписью «Воля». Рядом сидит мохнатый зверёк и тянет когтистую лапку к сумке. Я оставил человечка схематичным и принялся прорисовывать вороватого зверька. Как я ни старался придать ему злодейские черты, он выворачивался из-под грифеля и оставался милым и пушистым.

Доктор покосился на мою картинку и улыбнулся. Клёвая у него улыбка, между прочим. Открытая и честная.

– Да, господин Тадзири, инвизы вызывают у людей тёплые чувства. Когда у вас появляется инвиз, вам кажется, что у вас появился настоящий друг, который понимает вас, как никто. Он часами с вами болтает, причём о том, что интересно именно вам. Он помогает решать небольшие проблемы, вовлекает вас в захватывающие приключения, а взамен требует только подтверждения своего статуса друга. Часто говорит о том, что он единственный, кто хочет вам добра. Дети, чувствующие себя одинокими, ведутся на это легко.

Кстати, по поводу невидимости: это зависит от характера самого инвиза. Некоторые из них предпочитают оставаться невидимыми большую часть времени, так что их видит только тот, кого они выбрали в качестве своей цели. Другие же частенько показываются окружающим. Если инвизу по каким-то причинам это нужно, то его можно увидеть, или взять за руку, или… – Доктор на секунду замешкался, но закончил предложение вполне бодро: – Или даже угостить тортом со сливками.

Рисунок в блокноте: мохнатый зверёк обнимает огромный, размером с него самого, торт.

– Установив доверительные отношения, инвиз проверяет силу своего влияния на ребёнка и пытается заставить того сделать нечто не вполне правильное, не совсем, скажем так, доброе, и самую чуточку – небезопасное. Если ребёнок не соглашается, инвиз откатывается на первую стадию или вообще прерывает отношения. Если ребёнок поддаётся, то «не вполне правильные» шалости становятся вконец неправильными. «Неправильность» усиливается с каждым разом. Одновременно инвиз старается изолировать ребёнка от влияния его семьи и друзей, повторяя, что ребёнку никто, кроме него, и не нужен. Люди, которые не смогли преодолеть притяжение своего инвиза, становятся затворниками и навсегда остаются одинокими, – невесело подытожил он.

Здесь я не смог больше сдерживаться и поднял руку, как на уроке. Доктор посмотрел на меня озадаченно, а потом улыбнулся.

– Простите, господин Тадзири, я совсем вас застращал. Конечно, спрашивайте, – разрешил он.

Я спросил, что такого «неправильного» может сделать ребёнок, которого подначил его инвиз.

Он хмыкнул.

– Ну… Например, шестилетний мальчишка может налить в резиновую перчатку воды и сбросить с пятого этажа, чтобы посмотреть, как водяная бомба взорвётся на асфальте. Полюбоваться на огромную, быстро сохнущую кляксу. А инвиз может предложить сделать что-то получше. Скажем, смешать воду с фиолетовыми чернилами, наполнить перчатку этой яркой смесью и дождаться, пока внизу появится вредная фру из соседнего подъезда.

Я зажмурился. Мне не хотелось даже представлять, как бы я объяснялся со своим семейством, приди мне в голову такая оригинальная мысль. Брр-р. Конечно, когда дом полон малышни, обязательно что-нибудь «неправильное» нет-нет да и случится. Когда мне было четыре года, мы с трёхлетней Четвёртой раздраконили отцовский бумажник: достали из него самый красивый радужный листок (там ещё штуки три осталось, не таких ярких) и старательно разорвали его на много-много маленьких бумажек. Потом оклеили этими обрывками коробочку от леденцов, и у нас получилась чудесная разноцветная шкатулка. Прикольно, что я хорошо помню мамино лицо в ту минуту, когда мы пришли дарить ей эту шкатулку, но не могу вспомнить, как отреагировал на наше художество отец. Наверняка как-то пошутил, он ужасно любит нас смешить.

– В конечном счёте, – продолжил доктор, – наступает стадия, на которой инвиз полностью контролирует своего подопечного, так что ребёнок делает уже не то, что считает верным, а то, на что его подбивает инвиз. Постепенно личность ребёнка нивелируется, и он превращается в безвольного раба. Поскольку инвизы не люди, то цели их гуманными назвать сложно. Можно сказать, инвизы тяготеют к хаосу. Поэтому действия, которые дети совершают под их влиянием, не вписываются в человеческие понятия о добре и зле, а те, кто имел несчастье подружиться с инвизами, помимо разборок с родителями могут иметь неприятности с законом. В прошлом их просто запирали в психиатрические лечебницы, потому что если твой инвиз невидим, а ты поджёг косички одноклассницы, никто не поверит, что это сделало некое невидимое существо.

Я присвистнул. Фигасе крипота – косички поджигать!

– Кстати, согласно одной неподтверждённой теории, инвизы могут иметь отношение к «маленькому народцу» – троллям, домовым, водяным и прочим фольклорным элементам, существование которых официальная наука попросту отрицает. И это предположение, как вы понимаете, только усиливает недоверие к историям с их участием, – улыбнулся доктор и погладил стилизованное изображение лошадки на своём браслете. (Любопытно, мне только кажется или у зверюшки и правда восемь ног?)

Я улыбнулся ему в ответ, как взрослый человек, отлично понимающий, где реальность, а где сказки. Но если совсем уж по чесноку, моя улыбка не была стопудово искренней. Потому что однажды в детстве я видел, причём довольно близко, водяного каппу, который бумажным сачком ловил головастиков в пруду. Сестрицы мои (все четыре) утверждали, что я выдумал если не каппу, так его бумажный сачок, и я страшно на них обижался.

– Самих инвизов, – продолжил доктор тем временем, – это всегда немало забавляло: ну как же, если в тебя никто не верит, считай, тебе выдали карт-бланш на любые шалости. Или, скорее, пакости.

Он помолчал.

– Да… Возможно, инвизы выбирают детей, потому что они более уязвимы и доверчивы. Взрослый человек вряд ли станет угонять из супермаркета тележку с чужими покупками, чтобы посмотреть, как она с дребезгом несётся по склону навстречу подъезжающему трамваю, – даже если об этом попросит существо, называющее себя его лучшим другом и желающее всего-навсего немножко повеселиться.

Я только головой покачал. Странное какое-то веселье…

– В общем, долгое время считалось, что никак нельзя помочь ребёнку, которого выбрал инвиз. Как правило, пока родители понимали, что происходит, инвиз уже полностью подавлял волю своего подопечного, и отвадить его не было никакой возможности. Редко, но бывало, что ребёнок был устойчив к влиянию инвиза, но тогда тот пропадал сам ещё на стадии, когда его можно было считать воображаемым другом. Противоборство детей и инвизов – с явным перевесом в пользу последних – продолжалось вплоть до 1956 года, когда в Швеции был изобретён прибор под названием «номокар».

Доктор Свантесон поморщился, словно те сухие факты, которые он излагал, по какой-то причине были ему неприятны.

– Может, нам сделать небольшой перерыв, что думаете, господин Тадзири? Что-то мы с вами засиделись.

5. Частный сыщик Тадзири, Стокгольм

Доктор поднялся с кресла, являя весь свой немаленький шведский рост, а я от возмущения сразу не нашёлся что ответить. На самом интересном месте! Ну уж нет, дудки. Нечего тут откладывать! Поэтому я вежливо, но настойчиво попросил его рассказывать дальше.

– Хорошо, – не стал спорить он, – но я и на самом деле засиделся. Давайте глотнём свежего воздуха, прогуляемся наверх, там и договорим.

Я не сразу сообразил, на какой такой верх мы пойдём гулять, но дело быстро разъяснилось. Оказалось, что, помимо офиса на последнем этаже, в распоряжении доктора находилась просторная терраса на самой крыше. Клянусь, при желании он мог бы построить на ней маленький домик! Домика, впрочем, там не было, зато стояла крепкая дубовая скамья и несколько керамических кадок с вечнозелёными деревцами. Вид с террасы открывался такой, что мне прямо поселиться на ней захотелось. Наверное, здесь здорово сидеть в тот короткий «синий час», когда очертания городских башен постепенно растворяются в густых чернильных сумерках, а в домах один за другим загораются квадраты окон, похожие на шлифованные кубики янтаря. А если взять с собой чашку зелёного чая и парочку моти³ с голубикой… Мнямс.

Доктор подошёл к стеклянному ограждению, положил на бортик длинные руки и принялся по-хозяйски обозревать Васастан, раскинувшийся перед ним во всей своей красе. Обширное поле нескончаемых коричневых и чёрных крыш, дымоходы, обитые жестью, купол кирки Густава Васы (это я в путеводителе вычитал), подъёмные краны где-то на границе района и безоблачное июньское небо над ним. Да-а, ради такой панорамы стоило сюда прогуляться.

Решив подкормить свою страничку в mixi, я дважды обошёл террасу по периметру, сделал несколько размытых снимков с тенями и тут же их запостил. Вайфай наверху был чумовой, так что много времени это не заняло. Кстати, я не большой поклонник чётких фотографий. Люблю, когда на картинке не столько объект, сколько его настроение. Настроения на крыше было хоть отбавляй. Доктор изредка посматривал в мою сторону со своей обычной дружелюбной улыбкой, к которой я уже успел привыкнуть.

– Так что, господин Тадзири, с вашим расследованием? Кого вы, собственно, ищете и как это связано с инвизами?

Я сунул мобильный в карман, достал из рюкзака прозрачную папку с фотографией Митико и протянул её доктору.

Он взял снимок, бросил на него взгляд, и его брови, похожие на пушистые перья полярной совы, удивлённо дрогнули. Потом он посмотрел на меня, будто увидел впервые. Я, конечно, начинающий сыщик и неважно читаю европейские лица, но в этот момент мне стало кристально ясно, что, во-первых, доктор Свантесон видел Митико раньше, а во-вторых, его что-то заинтересовало лично во мне.

Я принялся лихорадочно просчитывать варианты. К доктору Свантесону мне порекомендовал обратиться господин Ёсикава. Он же сказал, что его дочь сейчас в Стокгольме. Возможно, он знал, что она поехала туда, чтобы встретиться со светилом в области инвизов. Тогда получается, доктор её знает как свою пациентку. И тогда, учитывая соображения конфиденциальности, доктор не скажет мне о ней ни слова. Я же не из полиции, я пришёл к нему с улицы. Есть малюсенький, прямо-таки микроскопический шанс, что Митико не имеет отношения к его работе. Например, она хотела попасть в музей Скансен – она в городе недавно, ей должно быть интересно – села в нужный трамвай, но не в ту сторону, заблудилась, решила уточнить дорогу у прохожего, прохожим оказался доктор, они разговорились, и он её запомнил, что немудрено: туристов в Стокгольме много, но Митико, она же особенная… Ладно, я слегка увлёкся. Лучше спрошу прямо.

Я вдохнул поглубже и спросил доктора, знаком ли он с этой девушкой.

– Да, – просто ответил он, – но вы же понимаете, я не смогу вам ничего о ней рассказать. Профессиональная этика…

И я остался ни с чем. Доктор вернул мне фотографию и сел рядом со мной на скамью.

– Красивая девушка, – заметил он. – Похожа на куколку кокэси. Что вы знаете о её инвизе?

– Да вообще-то ничего, кроме того, что она зверски по нему скучает, – ответил я, убирая папку с фото в рюкзак. – А… а нельзя ли его как-то ей вернуть? Да-да, я уже понял, что инвизы – поганки ещё те, но если человек так скучает, то, может, лучше пусть, а?

Высокий худой старик пристально рассматривал крытые жестью крыши и не торопился с ответом. А когда наконец заговорил, голос его был скрипуч, будто заржавел от тех слов, которые нужно было произнести.

– Нет, не пусть. И нет, они не возвращаются. Ушли они сами или их затвайсили номокаром – инвизы не возвращаются. Никогда.

– Понятно, – нарочито бодро откликнулся я, хотя на душе у меня кошки скребли, – тогда давайте вернёмся к вопросу о номокаре, которым можно это самое… затвайсить.

– Хорошо, – согласился он, а я приготовил блокнот на пружинке. – Итак. На чём мы остановились… Ах да. Прибор был придуман группой учёных, в которую входили как технари, так и медики. Эти люди основали компанию Nomokar Inc., владеющую эксклюзивными правами на технологию. Первая модель была похожа на классический полароид, у ваших родителей наверняка был такой. Знаете, такая небольшая камера со встроенной кассетой для фотобумаги и реактивов? Наводите фокус, снимаете, и через минуту вам в руки выщёлкивается квадратная фотография, ещё влажная от закрепителя.

Я кивнул. Конечно, я знаю, как выглядит полароид. Мой отец (как и я) обожает фотографировать, и у него в комнате даже есть специальный шкаф для самой разной фототехники.

– Превосходно. Так вот, первый номокар выглядел примерно так же. И пользовались им аналогично. Следовало навести объектив на инвиза, удерживать его в фокусе несколько секунд, а затем из печатающего устройства появлялся номо-имидж с изображением. Должен заметить, я понятия не имею, что конкретно происходит в этот момент. Принцип действия номокара является промышленным секретом компании, и этот секрет охраняется самым тщательным образом. Однако действует номокар безотказно: инвиз, номо-имидж которого удалось получить, исчезает бесследно.

– Это и называется «затвайсить»? – уточнил я, торопливо чиркая карандашом по бумаге.

Рисунок в блокноте: пушистый зверёк, обнимающий огромный торт, перечёркнут жирным крестом. К зверьку крадётся чёрный ниндзя со свирепым лицом и неким навороченным устройством в руках. Это большая коробка, утыканная многочисленными антеннами, которые делают её похожей на квадратного дикобраза. В центре колючего кубика красуется тарелка мини-радара с изображением «Весёлого Роджера».

Доктор заглянул в блокнот и покачал головой. Взял у меня карандаш и в несколько штрихов обозначил обычную фотокамеру.

– Да. В официальных отчётах обычно пишут «пройти твайс-инвиз-процедуру», то есть как бы сделать невидимое невидимым дважды, но на профессиональном сленге это звучит как «затвайсить». Знаете, во времена, когда фотография была только изобретена, некоторые люди отказывались позировать, потому что боялись, что их душа будет похищена. С людьми этого, к счастью, не происходит. А вот с инвизами именно это и случается: от них остаётся лишь изображение на кусочке картона. Иногда смазанное, расплывчатое, иногда чёткое, но качество изображения никак не влияет на результат: инвиз навсегда исчезает из нашей реальности.

Здесь он притормозил, будто что-то припоминая, потом провёл морщинистой, в коричневых пятнышках рукой по своим безупречно уложенным волосам и закончил мысль:

– Так вот… Инвиз исчезает, будто кусочек картона намертво перегораживает ту прореху между мирами, в которую он сначала так легко проскальзывал.

Доктор рассказывал не торопясь, а я открыл новую страницу блокнота и начал снова рисовать. Через некоторое время мне стало ясно, что это набросок профиля Митико, которую я видел только на фотографии и только анфас. Ну, фантазии мне не занимать, справлюсь и с профилем. Кстати, я понимаю, почему доктору показалось, что она похожа на сувенирную куколку: нюансы азиатской внешности для европейцев неразличимы, для меня же её внешность была одновременно и привычной, и милой. «Митико – милая», – подумал я и занялся контуром её лица. Вопросы, впрочем, задавать не забывал. Раз уж доктор сменил гнев на милость и разрешил мне время от времени его перебивать.

– Значит, чтобы избавиться от инвиза, мне нужно купить номокар, подстеречь инвиза, затвайсить его, и дело в шляпе?

Он усмехнулся, на этот раз не слишком весело.

– К счастью, номокары не продаются в магазинах. Любое изобретение, как известно, можно использовать и во благо, и во вред. Номокар – мощная штука. Его действие распространяется не только на инвизов. Скажем, с его помощью можно избавиться и от безопасных воображаемых друзей, и от многих других фантомов, которых создаёт человеческое воображение. Попав в неумелые руки, номокар может натворить немало бед. Фактически под прицелом оказались бы все люди с богатой фантазией. После прецедента Акаму в восьмидесятом компания серьёзно пересмотрела корпоративные правила безопасности. Поэтому все номокары являются собственностью компании, каждый из них имеет свой серийный номер и их использование внимательно отслеживается.

Запись в блокноте: Прецедент Акаму?? Что это та

Грифель хрустнул и сломался. Я достал из рюкзака складной нож и очинил карандаш. Покрутился вокруг, глядя, куда бы ссыпать стружки, вопросительно посмотрел на доктора, тот кивнул на пепельницу в углу террасы. Пока ходил их выбрасывать, обдумал услышанное и решил уточнить для верности:

– Подождите, подождите, я не понял. Но ведь воображаемого друга может видеть только тот, кто придумал его, верно? Вот пусть он сам и решает, нужен ли ему этот друг или лучше с ним попрощаться.

– Не совсем так. Существуют люди, которые могут видеть инвизов, даже если те в режиме невидимости. Они также способны видеть чужих воображаемых друзей, да что там, они видят даже чужие сны. Как вы понимаете, господин Тадзири, людей с такими исключительными способностями крайне мало, но именно в расчёте на них и создавался номокар.

Я поражённо уставился на седого старика, который рассказывал какие-то фантастические вещи, а сам при этом невозмутимо любовался облаками, проплывающими над огромным городом.

– Мало? А примерно сколько?

– Хм… – Он задумался. – Двоих я знал лично, и пальцев одной руки хватило бы, чтобы сосчитать тех, о ком я только слышал. Каждый из них в своё время получил лицензию и работает (или работал) по контракту на весьма выгодных для себя условиях. Таким образом, компания производит номокары и предлагает услуги Охотников, умеющих ими пользоваться.

– Ничего себе системку нагородили! – буркнул я, решив больше ничему не удивляться. Лучше займусь прорисовкой ресниц Митико. На фотографии их не очень видно, но наверняка они пушистые и ужасно милые. Между прочим, от них большего и не требуется. Глупо ожидать от живой девушки, что она будет похожа на воительницу Сейлор Мун с огромными глазищами и ресницами в пол-лица. Хотя… Да нет, действительно глупо.

– Система сложная, но не забывайте: только с момента изобретения номокара у детей и их родителей появился реальный шанс на кардинальное решение проблемы. Жуткий призрак пожизненной изоляции – принудительной или добровольной – отступил навсегда.

– Понятно. Так что же нужно сделать, чтобы избавиться от инвиза?

– Сначала нужно получить подтверждение, что это именно инвиз, потенциально опасное явление для человека. Поэтому первым шагом будет обращение в компанию Nomokar Inc. Юридически процесс похож на развод: сначала вас посылают на консультацию к психологу, далее – на освидетельствование к специалисту, потом вам снова объясняют все выгоды и возможные риски, и, наконец, вы подписываете бумаги: вы должны письменно подтвердить своё согласие с изъятием инвиза. Естественно, в случае с детьми подтверждение подписывают их родители или опекуны. Но, опять же, только после заключения детского психолога.

Я снова прокрутил в памяти все известные мне факты. Господин Ёсикава утверждал, что его дочь потеряла инвиза. Что это именно инвиз, могли подтвердить только в Nomokar Inc. А это значит, никакой потери не было. Инвиза Митико затвайсили чёртовым номокаром! Интересно, что за риски упомянул доктор? Я воспользовался секундной паузой и встрял в его лекцию с вопросом, что может пойти не так в процессе.

– Случается, – пояснил доктор, – что родители слишком поздно понимают, что их ребёнок не просто фантазирует, не просто придумывает игры, пусть даже и немного странные, а находится под влиянием инвиза. Некоторые родители вообще не слышали ни про инвизов, ни про способы борьбы с ними. Поэтому к тому времени, когда они всё-таки обращаются в компанию, у их ребёнка уже бывает сформирована стойкая зависимость от инвиза, и расставание с ним будет болезненным. В этом случае ребёнку может понадобиться дополнительная терапия, расходы на которую покрывает страховка. Стандартная страховка предусмотрена для случаев, когда ребёнок сам понимает, что инвиз ему вредит, и хочет от него избавиться, – скорее всего, терапия ему понадобится в минимальном объёме. Полис «Номокар Стандарт Плюс» используется, если решение за ребёнка принимают родители, и покрывает расходы на полугодовую терапию.

– То есть дети, решение за которых приняли их родители, попадают к вам, не так ли?

– Ну, я уже почти не практикую. Но вы правы, некоторые психологи сотрудничают с компанией и работают с её клиентами, направленными на терапию. Иногда проходят годы, прежде чем человек осознает, что история, приключившаяся с ним в детстве, всё ещё влияет на него. Поэтому случается, что работать нужно со взрослым. В принципе, опытному психологу не обязательно быть специалистом по инвизам и номокарам, достаточно уметь работать с зависимостью. Хотя, конечно, инвиз-зависимость имеет свою специфику.

Ничего себе! Эта история нравилась мне всё меньше. Я отложил в сторону блокнот с незаконченным портретом, встал и отошёл к стеклянному ограждению. Теперь настала моя очередь стоять там, глядя на далёкий подъёмный кран, который медленно поворачивал стрелу с подвешенным к ней грузом. Доктор молча сидел на скамье, и краем глаза я видел, что он наблюдает за мной. Ладно, пробормотал я себе под нос, давай-ка попробуем проиграть эту ситуацию на собственной шкуре. Предположим, в один странный день у меня появился воображаемый друг. Плюшевый и кавайный. Скажем, Чеби.

У нас в семье их целых два: мне папа купил белого (кто бы сомневался!), а Четвёртой – розового. В те годы отделы игрушек ломились от всевозможных чеби всех мастей и размеров. Старшие сёстры утверждали, что они слишком взрослые, чтобы поддаваться чебимании. Ага, так я и поверил. Будто я не слышал, как Вторая ворковала с розовым, пока Четвёртая не видела: «Уруру, чебуращика». Так или иначе, в нашем с Четвёртой детстве Чеби был любимой игрушкой. И если предположить на минутку, что какому-то инвизу захотелось бы подчинить меня себе, лучшего образа и представить нельзя. Чеби был моим героем лет до двенадцати, и лишь позже на смену его детским приключениям пришёл суровый Синий Кролик с его рубиновым глазом. Эх, если бы у меня в друзьях был настоящий, а не плюшевый Чеби, с которым можно было бы разговаривать обо всём на свете! Когда дом буквально набит девчонками, даже самыми клёвыми на свете, иногда хочется, знаете ли, поговорить с кем-то о сугубо мужских делах.

И вот, предположим, тусуюсь я с Чеби, и это настоящая дружба, и он рядом каждый день… И вдруг – трах-бах – он без объяснений исчезает. Просто раз – и нету. Как сильно я бы расстроился? Я прислушался к себе и понял, что я бы не просто расстроился – я бы взбесился, разозлился, всё что угодно, но только не «расстроился». И вряд ли даже страховка «Номокар Стандарт Плюс» помогла бы. А ведь у Митико, я уверен, инвиз был таким же няшным, как мой Чеби, как она сама… Я повернулся к доктору.

– Что происходит после того, как все необходимые формальности соблюдены?

Доктор вздохнул и ответил после короткой паузы, в течение которой мы смотрели друг на друга как люди, которые сидят рядом в очереди на удаление нижней восьмёрки.

– После этого выдаётся лицензия на использование номокара и назначается дата твайс-инвиз-процедуры. Охотник выслеживает инвиза и фиксирует его. Инвиз переходит на номо-имидж и больше никогда не объявляется в нашей реальности. На номо-имидже обязательно указывается серийный номер номокара и регистрационный код Охотника. За этим компания особенно строго следит.

– А куда девается номо-имидж? – Я представил себе горы бумаги, которые сопровождают весь этот процесс. Стеллажи, уходящие под потолок, и тысячи цветных изображений в прозрачных папках.

– Копию подшивают в архивную папку, а оригинал отдают ребёнку, дружившему с инвизом. Это значимый и важный момент. Теперь ребёнку нужно «отпустить» инвиза, попрощаться с ним. И он сам должен решить, что делать с этим изображением. Бывает по-разному: кто-то хранит его в комоде на чердаке, а кто-то предпочитает держать его при себе.

Мы помолчали. Наверное, можно было бы ещё что-то спросить, но я почему-то не мог придумать больше ни одного вопроса. Всё моё любопытство куда-то испарилось, и я думал только о том, что чувствовала маленькая девочка, когда Охотник компании Nomokar Inc. выследил и затвайсил её инвиза. Мне хотелось не просто найти её по просьбе господина Ёсикавы, величайшего мангаки и заботливого отца, – я хотел помочь ей. Возможно, именно это и имели в виду мои сёстры, когда говорили о моём длинном носе, который я сую не в свои дела.

Поблагодарив доктора за исключительно полезную информацию и бесценное время, которое он так щедро потратил на меня, я вежливо поклонился. Он поднялся со скамьи и немного неуклюже поклонился в ответ, добавив, что был рад знакомству и что будет рад помочь, если его консультация понадобится ещё раз. Я снова поблагодарил его и снова поклонился. Потом повернулся и направился к двери лифта. А когда нажал кнопку вызова, он задал мне странный вопрос.

– Скажите, господин Тадзири, – спросил он, – а в детстве вас не называли Одуванчиком?

Я улыбнулся и сделал губами фффух, так что моя лёгкая белая чёлка распушилась во все стороны. Конечно называли! Думаю, всех альбиносов независимо от национальности дразнят то эльфами, то одуванчиками. А мама и сёстры до сих пор иногда зовут меня Снежинкой, это домашнее прозвище такое, и я на них не обижаюсь.

6. Джефф по прозвищу Барабанщик, остров Пайанг, Таиланд

Когда это случилось в третий раз, я сказал себе: ну, хватит. Хорошенького типа понемножку. Полежал чутка, таращась в темноту, как филин, слушая ровное дыхание спящей Кайсы. Потом вылез из постели, натянул штаны и вышел на берег. Была бы дверь – шарахнул бы ею на прощанье. Но двери у нас не было, вместо неё Кайса повесила на входе цветной платок со слонами, купленный на местном рынке. Так я, выходя, запутался в дурацкой тряпке и чуть не своротил хлипкую халабуду. А своротил бы – туда ей и дорога. Домик, етить, на песке.

Вышел, стою, скрежещу зубами – в фигуральном, само собой, смысле. Море рядом катает гальку в прибое. Цикада на пальме заткнулась, наконец. Горизонт светлеет понемногу. Холодно, как на Северном полюсе. И я вместо пингвина – в одних штанах на голое тело. Сдёрнул с верёвки большое полотенце, закутался в него поплотнее. Дождусь утра, и попрощаемся. Может, к утру придумаю, что ей сказать. Хотя что тут скажешь, и так всё ясно. И не на неё я злюсь, а на себя, придурка. Почти тридцатник чуваку⁴, а девчонкам до сих пор верить не разучился.

Слышу, Кайса вроде проснулась. Свет зажгла – на песке тени от слонов заиграли. Вышла, прижалась сзади. Горячая со сна, аж жжётся.

– Ты чего тут? – спрашивает. И ладошкой тёплой – нырь под полотенце.

– Ничего, – отвечаю. Ладошку на пузе у себя поймал, сжал тихонько.

– Приснилось что-то? – И в затылок мне дует.

Тут я не выдержал. Мне́ приснилось? Надо было сразу с ней потолковать, да я всё думал – может, случайность, может, мне показалось. А сегодня разглядел во всех деталях – нет, не показалось. Повернулся к ней, чтобы лицо её видеть, и спокойненько так спрашиваю:

– Кайса, а что за рыжий чувак тебе снится?

Спросил, а сам внутри весь поджался, хорошо хоть не зажмурился. Терпеть не могу, когда люди мне врут. Кайсу на вранье не ловил пока, но сейчас, похоже, придётся.

Смотрю, а девочка моя не занервничала, а только удивилась сильно. Ресницами захлопала, в глаза мне заглядывает. Откуда, спрашивает, я знаю, что ей снится, – она что, во сне разговаривает? Ну, я особо миндальничать не стал, брякнул как есть:

– Нет, спишь ты тихо. Просто я вижу чужие сны. И всегда видел, с самого детства. Такая у меня типа суперспособность.

Бухнул и жду, что дальше-то будет. Злюсь не меньше, но, чувствую, надежда затеплилась, что она вывернется, уж не знаю как. Хорошо бы.

– Вау, – говорит она, а сама вроде как затуманилась. Сон, что ли, вспоминает?

Сон, вообще-то, был невесёлый. Будто идут они вместе по дороге, а потом рыжий этот её обгоняет и уходит всё дальше. Она за ним бежит, а он оглянется и снова от неё шпарит. Три ночи подряд за ним гонялась, так и не догнала.

Ладно, второй подход к снаряду.

– Да не то чтобы прям «вау». Как по мне, я бы лучше без всякого «вау» обошёлся, да только меня не спросили. Так что у тебя с этим рыжим-то, Кайса? Бывший твой, что ли?

Прямо вскинулась сахарная моя. Вижу, чутка разозлилась тоже. В глаза мне глянула, и без улыбки так:

– Да нет, Джефф, не бывший.

Да твою же за ногу! Сердце в яму – у-ух.

– Брат это мой. Старший.

Блин! Сердце в небо – аргх! Брательника я точно пережить могу. Приободрился, но виду не подаю. Не спугнуть бы.

– Не шибко, – гну свою линию, – на тебя он похож вообще-то. Ты ж у меня не рыжая. И не говорила о нём никогда. Он что, это самое… умер?

– Не знаю.

Вот те на, приехали. Ладошку из моей руки аккуратно вытянула, рядом встала. Стоим в ночи, оранжевую полоску горизонта разглядываем, как будто не видели никогда. Хотя видели сто раз. Ну ладно, не сто, но раз пятьдесят точно. Вместе мы третий месяц, спать ночью только недавно начали. До того всё другим по ночам занимались, заодно и рассветы во всех подробностях рассмотрели. Притянул я Кайсу к себе поближе, чувствую – подмёрзла уже. Замотал её в полотенце, обнял покрепче.

– Час от часу не легче. Как это не знаешь, сахарок?

– Не знаю. Он пропал пять лет назад. Ушёл в горы и не вернулся. Теперь снится мне иногда.

– Подожди-подожди, искали его хоть?

– Конечно искали. Мы с отцом, наши соседи. Спасатели на вертолётах. Добровольцы из местных, чуть не вся деревня на поиски отправилась. Вернулись ни с чем. У нас там знаешь какие чащи непролазные?..

– А версии вообще какие были? Зачем он в горы пошёл?

Кайса слабо улыбнулась, не отводя глаз от горизонта.

– Джефф, зимой у нас холодно, а большинство домов в деревне – на печном отоплении. Поэтому основная версия была – Олли пошёл за дровами. Присмотрел, наверное, нетронутый участок сухостоя, прикинул, как вывозить будет, и отправился. Вот только заблудиться в лесу он не мог, понимаешь? Наши мальчишки с детства в горах как у себя дома. В общем… Мы думаем, с ним случилось что-то.

– Основная версия, говоришь, – протянул я задумчиво. – А какие ещё были?

Кайса повернула голову, посмотрела на меня искоса.

– Знаешь, я бы не стала вторую и упоминать, всё же двадцать первый век на дворе. Но если ты видишь чужие сны… Божечки, никак поверить не могу, Джефф! Мне ведь не только Олли снится, мне иногда такое привидится… Мало ли что подсознание отчебучит, откуда картинок надёргает. Некоторые сны и вспоминать не хочется, не то что кому-то показывать!

Вообще-то Кайса – девушка северная, а значит, сдержанная. Но тут она прямо раздухарилась – брови нахмурены, личико сердитое, того и гляди плюху заработаю на пустом месте. Хорошо, что я её в полотенце упаковал.

– Полегче, сахарок, полегче, – поцеловал я её в уворачивающуюся макушку. – Я обычно ночью крепко сплю, твои сны останутся при тебе. Брательника твоего случайно засёк. А не засёк бы, неужто ты мне про него не рассказала бы?

– Ну… Со временем.

– Вот и считай, что время пришло. Так что там со второй версией?

– Понимаешь, – Кайса замялась, будто ей неловко было говорить, – отец считает, Олли в лес не просто так ушёл, а его хюльдра позвала с ней жить.

– Хю… Хюльдра? Эт-то что ещё за хрень такая? – спрашиваю ошарашенно.

– Ну… Это сказочный персонаж такой, наш, норвежский. Лесная нечисть, лесной дух, фольклорный элемент – даже не знаю, как получше объяснить. Выглядит как красивая девушка, но на глаза не всем показывается, а только тому парню, которого себе присмотрела в мужья. Отец, когда неженатый ещё был, от одной такой еле отбился. Понимаешь… Тот, кого хюльдра выберет и в лес уведёт, семью свою позабудет и всю жизнь проведёт, работая на хюльдру. У хюльдр хозяйство большое, они коров держат сотнями – их пасти, обихаживать надо, молоко опять же… А ещё хюльдры детей любят, а родить могут только от людей.

– Ого, – присвистнул я, – мужиков-то ваших в сексуальное, значит, рабство угоняют.

– Вроде того.

– А как же вы различаете, где честная норвежская девушка, а где хюльдра зловредная?

– По хвосту.

– По хвосту?

– По хвосту. У хюльдр есть коровий хвост. Мощный, длинный, с кисточкой на конце, чуть ли не до земли. Но они его подвязывают и под юбкой прячут, так что на этапе знакомства можно эту деталь и не заметить.

Я тут же повернул Кайсу спиной к себе и не без удовольствия проверил, не хюльдра ли она. Хотя после трёх месяцев знакомства и так был в курсе.

– Уф-ф, пронесло! Не хватало ещё в лесную нечисть влюбиться. Хотя если хюльдры такие же классные, как и ты, я бы и с хвостом смирился, – слегка подольстился я к своей сахарной.

– Угу, – улыбнулась Кайса, – теперь я вижу, что твой русский друг был прав. Ты действительно «барабанщик».

Ну, это старая история. Правда, Кайса не знает, что это не друг, а моя бывшая меня так окрестила, и я долго не мог в толк взять почему. Зовут меня не Ринго, на барабанах я отродясь не играл, что́ ей в голову ударило – не понимаю. А русские что – известно, они все немного с прибабахом. Оно и понятно: балалайки и медведи до добра не доведут. Мою вот на барабанах типа заклинило. Только когда время расходиться пришло, она мысль свою на прощанье объяснила. Оказывается, в России, если ты человек лёгкий и к проблемам так же легко относишься, говорят, что тебе «всё по барабану». Фигура речи такая. В общем, с подружкой мы расстались, а прозвище прилипло намертво. Джефф, етить его, Барабанщик, а по-русски я этого слова никогда выговорить не мог.

– А было, – говорю, – что-то ещё в пользу этой версии, кроме воспоминаний молодости папани твоего?

– Хюльдру никто из нас не видел, конечно. Но незадолго до своего исчезновения Олли заговариваться стал. Вроде беседует с кем-то, на вопросы отвечает, а рядом нет никого. Или сидит, скажем, за столом, а потом резко вскочит и из дома выбежит, как будто позвал его кто. В окно глянешь, а он к лесу чешет чуть ли не бегом. Отец только собрался с ним поговорить, да опоздал с разговором-то.

– Жаль, меня там не было, – раздумчиво протянул я.

Кайса резко дёрнулась, так что я от неожиданности руки разжал. Смотрит на меня своими голубыми глазищами, ресницами хлопает.

– Джефф, – говорит, – а ты смог бы хюльдру увидеть?

Эх. Не хотел бы я об этом. Но деваться некуда. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Думаю, смог бы, – отвечаю.

– Тогда… Тогда ты мог бы нам помочь! – И аж подпрыгивает от нетерпения.

Смотрю, раскраснелась моя сахарная, да и то сказать, солнце из воды вынырнуло и попёрло вверх по небосводу – жаркий денёк сегодня будет. Впрочем, как всегда в этих краях.

– Сахарок, я бы с радостью, но как ты себе это представляешь? Даже если я пойду в горы, даже если найду твоего рыжего Олли, даже если увижу захомутавшую его хюльдру – что с того? Сама же говорила, парни свою семью не помнят – чем мне его обратно к людям заманить? Не пойдёт он со мной. Я бы точно не пошёл. От красавицы-жены да от детишек… Сколько он отсутствует, пять лет? Ну, двое уже точно есть, а то и трое. А хвост что – подумаешь, даже прикольно.

– Джефф, я знаю, как с хюльдрой справиться. Я бы и сама могла, но я же этих тварей не вижу! А ты видишь!

– Ладно, – говорю я, слегка офонаревший от такого натиска, – выкладывай.

– В прошлом году появилась у нас с отцом надежда. Мы узнали, что в Швеции есть фирма, которая помогает детям, ставшим жертвами инвизов.

– Блин, ещё и инвизы какие-то, – пробормотал я.

– Неважно, – отмахнулась Кайса, – я потом тебе подробно расскажу. Важно, что прибор, который изобрели для защиты от инвизов, можно использовать и против хюльдр! Он называется «номокар». Мы с отцом, как услышали, сразу рванули в Стокгольм, в штаб-квартиру компании. Но они нам отказали.

– Опаньки, как это? Почему?

– Знаешь, мы провели там целый день, пытаясь это выяснить. Нам сказали, что наш случай исключительный, что про хюльдр уже лет пятьдесят никто ничего не слышал. Но подтвердили, что, скорее всего, номокар подействует на них так же, как действует на инвизов. Потому что, цитирую, «хюльдры – это частный случай инвизов». Они тоже могут навредить человеку.

– Ну и отлично, – говорю я. – За чем же дело стало?

– За согласием моего брата.

Кайса села на песок, как будто её за верёвочку снизу дёрнули. Нашла белый камешек, бросила недалеко. Булькнуло. Потянулась за следующим. Я тронул её за плечо.

– Кайса, не сиди на холодном. Давай-давай, поднимайся. Какого чёрта им нужно согласие, не понимаю. Он же не по своей воле того-этого… хюльдранутый.

Сахарная моя послушно поднялась, отряхнула ладони.

– В этом-то и загвоздка, Джефф. Может, он и вправду влюблён, этого никто знать не может. Компания не хочет брать на себя ответственность. Они работают с детьми, за которых решают родители. Иногда они помогают и взрослым, но в этом случае нужно, чтобы человек сам к ним пришёл и подтвердил, что хочет избавиться от непрошеного гостя. У них там принцип «не навреди» и бюрократия, как в канцелярии китайского мандарина.

– Да уж, согласие твоего брата они вряд ли получат. А если в обход? В заборе, как говорится, всегда должна быть дырка.

– Может, она и есть, но мы с отцом застряли на первой стадии. Мы даже не смогли выйти на Охотника.

– На какого ещё Охотника?

– На человека, который видит тех, о ком другие читают в сказках, – домовых, троллей, инвизов, хюльдр. Без Охотника номокар не имеет смысла. Именно Охотник выслеживает вредоносную тварь и нажимает на спусковой крючок. Или на кнопку, что там у него. Бэнг-бэнг, и нету. Только картинка на память.

Я подивился тому, как решительно настроена Кайса, но задумался над другим. Получается, я такой фриковатый не один. Получается, не я один вижу чёрт-те что. Мохнатый гномик со свиным рыльцем у моей родной тётки в саду – когда мне было шесть лет, я имел глупость рассказать о нём тётушке, и та чуть не упекла меня в психушку. С тех пор я помалкиваю о том, что вижу. А вижу я мир, населённый целой уймой созданий, которые к людям не имеют отношения. К счастью, мы с ними нечасто пересекаемся. Да я и не горю желанием особенно, так недолго и крышечкой поехать.

– Предположим, Охотника ты нашла. Своего собственного, приручённого, – и я тихонечко щёлкнул Кайсу по носу. – Только, так уж случилось, без «бэнг-бэнг». Номокара, или как там его, у меня нет и не предвидится, ты уж прости. И как что-то мне подсказывает, в скобяных магазинах эта штука не продаётся.

– Нет, не продаётся, – Кайса сладко потянулась. – Но «бэнг-бэнг» мы тебе раздобудем. Мы его украдём.

Я посмотрел на свою сахарную с некоторым обалдением. Вот так влюбишься в простую норвежскую девушку, которая обожает арбузный фреш и носит купальники цвета поросячьего уха – да ладно, должны же быть у неё хоть какие-то недостатки, – а потом внезапно оказывается…

– На консультацию в Nomokar Inc. мы пришли чуть раньше назначенного, и парнишка на ресепшене предложил нам скоротать время в музее истории компании. Мы, конечно же, согласились. Там такой, знаешь, небольшой зал, старые фотографии по стенам, отцы-основатели, первые удачные сделки, винтажные рекламные буклеты и всё такое.

Я кивнул, хотя по музеям, честно сказать, не ходок. Тем более по историческим – чего я там не видел?

– В одной из застеклённых витрин лежал самый первый номокар, 1956 года выпуска, – Кайса посмотрела на меня торжествующе. – Это рабочая модель, Джефф! И она лежит там спокойненько, запертая на простой замок, его шпилькой открыть можно!

– Слушай, – спросил я подчёркнуто вежливо, – а ты уверена, что папаня твой от хюльдры действительно отбился? Дочура у него такая красавица, но поведения что-то не шибко примерного, а?

Шутка, видать, получилась не слишком удачная, потому что Кайса смерила меня свирепым взглядом, постелила полотенце и села на него снова камешки в песке перебирать.

– А может, – я упрямо разыгрывал паиньку, хотя уже всё решил, – мне на работу туда устроиться, этим самым Охотником? Возьмут меня, как думаешь? Внедрюсь двойным агентом, дождусь, пока мне выдадут табельный номокар, отпрошусь в отпуск, и всё будет чики-пики.

– Это наш план Б на будущее, – оживилась моя сахарная. – Потому что он сложнее, чем план А. Говорю же, у них там бюрократия невозможная. Нам всё это разъяснили на консультации. Каждый современный номокар имеет свой серийный номер, каждый факт использования строжайшим образом документируется. Кто знает, сколько придётся ждать, пока подходящий случай представится.

– Понятно. А что с охраной?

– Думаю, видеокамеры там есть. Но лазерной сигнальной сетки вокруг витрины с номокаром точно нет. Так что нужно будет подобрать отмычку и сообразить, как обезопасить камеру слежения. Но это детали, Джефф. Ты же понимаешь.

Она подула на белый камешек и бросила в прибой, где он сразу же затерялся среди своих двойников. Я наклонился, поднял ещё один и швырнул его туда же.

– Ладно, – говорю. – Когда вылетаем в Стокгольм?

И тут меня чуть не снесло смерчем по имени Кайса. Удивительно, как быстро человек, сидящий на земле, может подскочить и без разбега, по-кошачьи, прыгнуть на другого, стоящего рядом. Покачнувшись, я устоял, но прижал сахарную к себе покрепче, так что её сердце колотилось теперь ближе некуда. Наверное, я и вправду барабанщик, потому что этот тихий стук волнует меня больше, чем любые слова. Так мы постояли ещё немного, а потом я повернулся и понёс Кайсу обратно в наш дом на песке.

7. Джефф по прозвищу Барабанщик, Стокгольм, Музей истории компании Nomokar Inc

…А в четверг решили – хватит уже готовиться: зелень на исходе, а плана получше у нас всё равно не будет. Я сунул макет в спортивную сумку, проверил молнию – застёжка ходила плавно, не застревая на полпути. Вот и ладушки. А уж макет у Кайсы получился – не отличишь от настоящего номокара, во всяком случае от его изображения на фотке. Конечно, если в руки взять, сразу ясно, что это надувалово, но нам же главное – время выиграть. Если макет хотя бы месяц пролежит в витрине незастуканным, мы успеем и дело сделать, и на место экспонат вернуть. Кайса закинула на плечо свой увесистый рюкзачок, я одну теннисную ракетку в сумке оставил, а другую для понтов тоже на плечо повесил. Типа идём с тренировки, все дела. Ну и отправились.

В холле, как и в прошлый раз, было пусто. На ресепшене скучал какой-то салажонок, который, по-моему, и на мониторы-то не смотрел. Уткнулся в свой мобильный и набирал там кому-то сообщение. Я прямо загляделся, как ловко он это делал. Надо мне тоже так научиться. Я-то тюкаю в мессенджере одним указательным, а этот держался за телефон обеими руками и по кнопкам бил двумя большими пальцами, причём по его довольной физиономии было ясно, что попадал. Никогда не видел, чтобы у человека были такие гибкие большие пальцы. Это, наверное, новая порода людей. Специально выведенная для совместимости со всякими электронными штуками.

Я бы ещё долго таращился на это чудо природы, но тут Кайса громко с ним поздоровалась. Пацан вздрогнул, поднял голову и уставился на нас слегка испуганно, типа «кто здесь?». Я ухмыльнулся, но Кайса посмотрела на меня укоризненно, а салажонку сказала, что нам бы в музей, но мы дорогу знаем, уже здесь бывали. Тот, явно обрадовавшись, что ничего объяснять не надо, кивнул на чёрный проём около лифта. Пошарил где-то под столом, «щас свет вам включу, подождите», щёлкнул – в проёме замерцало. Кайса поблагодарила, и мы пошли туда. У входа я обернулся – пацана снова утянуло в мобильный. Похоже, «барабанщик» почище моего, даже не предложил сумку в гардеробе оставить, ну а нам это только на руку.

Не успели мы с Кайсой войти и толком оглядеться в полумраке, как в дверях замаячил ещё один силуэт. Принесла же нелёгкая, блин. И охота людям с утра пораньше по музеям таскаться, никогда этого не понимал. Невысокая азиатка в очках, сразу видно – в школе отличницей была, да и не факт, что школу закончила. Хотя насчёт возраста у азиаток никогда толком не поймёшь. Видимо, я чересчур на неё засмотрелся, потому что у меня за спиной оглушительно чихнула Кайса. Согласен, некогда пялиться на отличниц, пора приступать к плану с поправкой на обстоятельства: «Видеокамера плюс посетитель». Впрочем, Отличницу мы тоже не шибко интересовали. Она бросила в нашу сторону рассеянный взгляд и направилась к экрану на стене в самом дальнем от нас углу. Надела там наушники и стала смотреть видеоинтервью с первым Охотником, тем самым, из основателей компании. Тут и мы с Кайсой разошлись по своим исходным. Я встал у витрины с номокаром, а Кайса сделала вид, что изучает портрет Наездника.

А чего его изучать, обычный злыдень, по-научному – инвиз. Я теперь эту породу за километр распознать могу, после галереи-то на стене. Длиннющая такая стена, и на ней портреты рядком, по-научному – номо-имиджи. Если таблички под портретами не читать, то в жизни не подумаешь плохого. Вполне себе обычные детишки, ну, может, чутка странноватые. Две девчушки-близняшки, лет семи, с огромными тёмными глазами – стоят в обнимку, мордашки серьёзные, лаковые туфельки блестят, платьица с белыми воротничками. Взъерошенный вихрастый пацан сидит за столом, смотрит в камеру встревоженно, на скатерти – опрокинутая чашка и лужа разлитого чая. Парнишка постарше, в костюме Супермена, у раскрытого окна, с поднятой рукой и сжатым кулаком, вот-вот даст по газам и улетит на свой родимый Криптон.

Под каждой картинкой – табличка с подписью: «Номо-имидж инвиза такого-то, экспонируется с согласия анонимного клиента», а ниже столбиком – список славных деяний злыдня. Черноглазые близняшки свою подшефную до психушки довели, большие любители игры на фортепьянах были, вот она им и играла, не останавливаясь. Стремилась, вишь ты, похвалу от подруженек заслужить, пока за ней санитары не приехали. Супермен дружбана своего простенькую бомбочку смастерить подначил, тот адскую машинку собрал и с навесного моста её на скоростное шоссе скинул – вроде и несильно шарахнуло, но водила от неожиданности фуру в кювет опрокинул, да ещё три машины за ним по тормозам дать не успели. Тот, который взъерошенный, сильно кошек не любил, не повезло кошкам-то, да и бабушке его подопечного тоже не слишком поздоровилось.

Но Наездник однозначно среди местных злыдней – звезда звездецкая. На вид – примерный средневековый ангелочек. Бархатные штанцы, вышитая курточка, в бледной тонкой ручонке – лошадиная башка на палочке, нормальный такой набор юного аристократа. Его номо-имидж висит в галерее наособицу, рядом с его же старинным портретом. Портрет весь покрыт сетью мелких трещин, но ангелочек, видать, недурно себя под этой паутиной чувствует. Таращится оттуда на музейных посетителей, а взгляд у него не из приятных. Смотрит, будто прикидывает, на что ты можешь ему сгодиться. Как я понял, этот лупоглазый шкет несколько поколений подряд душегубствовал в семье каких-то шотландских то ли лордов, то ли пэров. Извёл там целую уйму наследников, паршивец, пока уже в наше время его номокаром не прищучили.

Кайса, вроде как дочитав список под портретом мальца с лошадкой, так же увлечённо принялась разглядывать номо-имидж чьего-то ночного кошмара: чайник, у которого вместо керамического носика – слоновий хобот с жутковатой бахромой из человеческих пальцев на конце. Безобидная, на мой взгляд, штуковина, но, видно, кому-то он сильно досаждал в ночи, вот и допрыгался до визита Охотника.

Чайник у нас с Кайсой был условным знаком, типа – всё, понеслись. Я досчитал про себя до пяти и нажал кнопку на «блюре» в кармане. Классная штука для мелких воришек, тырящих мелочь на бензоколонках, а вот и мне пригодилась. Теперь на видеозаписи примерно с полминуты изображение будет расплывчатым, так что ни черта не разберёшь. Кайса досчитала до шести, её рюкзак как-то сам собой раскрылся, и из него на пол высыпалась пара дюжин теннисных мячиков. Мячики весело запрыгали по гладкой поверхности, Кайса ойкнула и бросилась их собирать. Как и предполагалось, «возможный посетитель» – в данном случае Отличница – волей-неволей к процессу присоединился, а я тем временем взломал витрину универсальной отмычкой.

Прошло без сучка и задоринки: зря я, что ли, в прошлый раз замочную скважину машинным маслом поил? Рядом с номокаром лежал номо-имидж того злыдня, которого нейтрализовали самым первым. Крепкий то ли карлик, то ли лилипут – в общем, из маленьких людей. Маленький-то он маленький, а такие корки отмачивал – будь здоров. Застукали его, видать, на какой-то крыше: плотный человечек в клетчатой рубахе и синем комбинезоне с короткими штанинами стоит около кирпичной печной трубы с презрительным выражением на широком лице. Ну, теперь-то от него одна картинка осталась, не забалуешь. Я зыркнул в сторону Кайсы, которая как раз удачно загнала один мячик под какой-то комод рядом с Отличницей. К моменту, когда эти двое наконец дотянулись до мяча у стены, дело было сделано. Номокар лежал, весь из себя такой компактный, в моей сумке, а макет чин чинарём остался пылиться в витрине. Я подобрал с пола ещё пару мячиков и отнёс их девчонкам.

Мы немножко поболтали. Кайса поблагодарила Отличницу за помощь, та церемонно, как у них принято, поклонилась. Потом мило улыбнулась и спросила, откуда мы. Кайса ответила и поинтересовалась тем же самым. Выяснилось, что Отличница родом из Японии, но английский у неё вполне себе приличный, так что мы без проблем друг друга понимали. Продолжая светскую беседу, обсудили музей. Я с умным видом – будто каждый день по музеям расхаживаю – заметил, что музей первоклассный, а идея с номокаром прямо-таки круть крутецкая. Тут мы все, не сговариваясь, посмотрели на большущую фотографию основателей компании. Женщина, у которой брат погиб из-за инвиза и которая придумала, как должно работать устройство. Первый Охотник, видевший злыдней, – кстати, долго считалось, что он вообще единственный человек, способный их замечать. Ну и тот гениальный чувак, который сконструировал собственно девайс. На старой чёрно-белой фотографии все трое стоят в обнимку, улыбаются, а женщина с торжествующим видом держит в руках номокар. Тот самый, который лежит сейчас у меня в спортивной сумке.

Чисто автоматически я перевёл взгляд с фотографии на сумку и почти сразу же услышал, как Отличница на своём хорошем английском спокойненько так интересуется, что я собираюсь делать с номокаром. Здесь, честно говоря, я немного подзавис. Поднял голову и посмотрел в её безмятежное кукольное личико, на котором был нарисован исключительно вежливый интерес. С таким видом обычно спрашивают, какие у тебя планы на Рождество. Я решил было, что ослышался, но она повторила свой вопрос, и тогда Кайса, всё это время внимательно её разглядывавшая, спросила, не хочет ли она потолковать об этом где-нибудь в другом месте. С превеликим удовольствием, кивнула Отличница, и мы двинули на выход.

8. Джефф по прозвищу Барабанщик, Стокгольм, парк в центре

Далеко мы уходить не стали. Вышли из офиса компании, прочапали пару кварталов и запарковались на скамейке в каком-то сквере: мы с Кайсой рядом, Отличница чуть поодаль. Сумку с потыренным номокаром я поставил на землю перед собой. Мимо нас деловито сновали туристы и местные, а мы сидели на скамейке и жмурились, как коты на солнышке. То есть это мы с Кайсой щурились, а у Отличницы стёкла очочков на улице сразу потемнели, так что она продумывала стратегию переговоров со всем возможным комфортом. Я особо стратегией не заморачивался, не мой это стиль – интриги плести. Я люблю, когда всё ясно-понятно, а для этого не молчать, а разговаривать надо. И для начала – неплохо бы познакомиться. Поэтому я самым светским тоном поинтересовался у Отличницы, как её зовут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сёдзи – лёгкая панель, состоящая из тонкой деревянной решётки, оклеенной специальной бумагой. Может выступать в качестве окна, двери или перегородки между комнатами.

Вернуться

2

Исикари-набэ – лосось, тушенный в бульоне с овощами.

Вернуться

3

Моти – маленькое пирожное, мягкий шарик из рисового теста с начинкой (в данном случае с голубичным джемом).

Вернуться

4

Англ. dude. Перевод речи Джеффа и остальных персонажей адаптирован к русскому языку автором.

Вернуться