Иосиф Моисеевич Фейгенберг
Учимся всю жизнь

Педагогика активности

Существуют люди, которые своими идеями и делами меняют научную картину мира. Именно к числу таких людей относится замечательный психофизиолог и педагог про фес сор Иосиф Моисеевич Фейгенберг. С его именем неразрывно связана концепция о вероятностном прогнозировании будущего, раскрывающая уникальную роль предвидения будущего в целенаправленном поведении человека и животных.

Идея И. М. Фейгенберга о построении вероятностной модели будущего как неотъемлемой черте любой целенаправленной активности родилась в самом начале шестидесятых годов. Она была горячо поддержана создателем неклассической физиологии активности, классиком ХХ в. Николаем Александровичем Бернштейном и великим нейропсихологом Александром Романовичем Лурией. По гамбургскому счету, именно идеи И. М. Фейгенберга о вероятностной модели будущего и Н. А. Бернштейна о модели потребного будущего стали своего рода символом перехода от картины мира, в которой человек представляет собой марионетку, управляемую сигналами из внешней среды, к картине мира, в которой человек сам строит свое будущее в широком круге неопределенных ситуаций, ставит задачи и несет ответственность за принятые решения.

С момента появления физиологии активности Н. А. Бернштейна и связанной с ней концепции вероятностного прогнозирования будущего прошло немало десятилетий. Как и любые еретические идеи, представление о том, что человек приходит в настоящее не прямо из прошлого, а строит свое настоящее как реализацию образа будущего, подвергалось остракизму. Тоталитарному государству, как мы хорошо знаем, всегда мешает видение человека, отваживающегося предвидеть и действовать, оказывать сопротивление окружающей реальности, а не послушно плыть по течению. Но этого государства уже нет, а гонимые ранее идеи физиологии активности и вероятностного прогнозирования все более определяют судьбу таких наук о жизни, как биология, психология и – я имею все основания расширить этот ряд – педагогика активности.

Именно введением в педагогику активности является новая книга профессора И. М. Фейгенберга с символическим названием «Учимся всю жизнь». С этой книги, на мой взгляд, и начинается педагогика активности, в которой ученик овладевает искусством решения задач в проблемных ситуациях; учится, играя; ищет себя; не бежит от ответственности за принятие решений и живет в неклассическом вероятностном мире.

Думаю, что широкий спектр идей, развиваемых в этой книге, будет интересен всем, кто готов и хочет учиться всю жизнь.

Александр Асмолов,

заведующий кафедрой психологии личности МГУ имени М. В. Ломоносова,

Академик Российской академии образования

Предисловие

Эта книга не является последовательным курсом педагогической психологии. Ее составляют отдельные очерки, написанные в разное время и рассчитанные на различную аудиторию. Но все они адресованы тем, кого интересуют вопросы педагогики и примыкающие к ним психологические проблемы. Некоторые очерки носят утилитарно-прикладной характер (вопросы наглядности в обучении, методы контроля результатов обучения); другие посвящены непростым психологическим проблемам, связанным с обучением (в частности, проблеме активности в современной психологии). Поэтому некоторым читателям будет интересно не читать книгу с начала до конца, а сразу приступить к конкретным темам. Учитывая это, при подготовке к печати в некоторых случаях сохранялось повторение в разных очерках какого-либо существенного положения.

Книга может быть полезна студентам, педагогам, преподающим в средней и в высшей школе, а также родителям, заинтересованным в образовании своих детей.

В книге много примеров, взятых из области медицины (поскольку автор ее – медик). Но читатель другой специальности легко «переведет» это на язык своей сферы интересов.

При подготовке книги в некоторые очерки были внесены изменения, небольшие дополнения или сокращения.

Огромную помощь при подготовке книги оказала мне моя жена Инесса Моисеевна Рубина. Сердечно благодарю ее за постоянную поддержку и внимания. Очень благодарен я и членам Иерусалимского междисциплинарного семинара, на котором обсуждались некоторые из вошедших в книгу очерков. Особенно хочется отметить помощь Валентины Лаврик; один из вошедших в книгу очерков написан вместе с ней.

Буду очень рад, если кто-либо из читателей извлечет из этих неоднородных очерков пользу для своей педагогической работы и поделится с автором своим опытом (это можно сделать через издательство «Смысл»).

Проф. Иосиф Фейгенберг

Иерусалим, апрель 2005 г.

Назревающий кризис в образовании

Широкое образование необходимо всем

На протяжении долгих веков образование было делом небольшой части общества – его элиты. Кормили народ неграмотные крестьяне. Защищали страну неграмотные солдаты. Управляла ими маленькая часть народа – его элита. Она же и воспроизводила элиту следующего поколения. Дети шли по стопам родителей, рано осваивали и знания, и профессию. Крестьянский мальчик к 13 годам становился полноценным работником в хозяйстве своих родителей и строил свою жизнь дальше по образцу жизни своего отца. На протяжении нескольких поколений изменения характера жизни были мало заметны. Однако они происходили, только не равномерно, а все более убыстряющимся темпом.

И вот сейчас, в начале XXI в., мы находимся в ситуации, когда время очень существенного изменения характера жизни людей оказалось столь коротким, что уже на глазах одного поколения жизнь меняется до неузнаваемости, значительно возрастает объем необходимых знаний и умений. Человек, «достроенный» современной техникой, обрел огромную силу[1].

Однако такое усиление таит в себе большую опасность, если человек не будет способен разумно управлять этой техникой.

Действительно, в детстве человек увлеченно читал фантастические книги Жюля Верна о полетах на Луну, об удивительном подводном корабле капитана Немо, книгу Алексея Толстого о фантастически мощном оружии – гиперболоиде инженера Гарина. А в зрелые годы этот же человек оказывается свидетелем (а порой и участником в каком-то отношении) явлений и событий, которые превзошли то, о чем мечтали фантасты. Высадка чело века на Луну, мощные подводные корабли, способные автономно преодолевать огромные расстояния, не всплывая на поверхность и все время поддерживая связь с людьми, оставшимися на суше. Овладение ядерной энергией дало в руки человека и практически неисчерпаемые запасы энергии, и средства борьбы с болезнями, и невиданные ранее орудия разрушения – атомное оружие. Стала реальностью возможность из своего дома поговорить по мобильному телефону с другим чело веком, даже не зная, в каком месте планеты тот находится. Жизнь меняется так быстро, что фантастика не поспевает за ее реальными изменениями.

Эта совершенно новая в жизни человечества ситуация ставит новые задачи в области образования.

Если на протяжении многих веков за дача образования состояла в подготовке следующего поколения к жизни в пример но таких же условиях, как условия жизни родителей и учителей, то сейчас развитие цивилизации подошло к тому рубежу, когда следующее поколение надо готовить к жизни в других условиях, более того – к жизни в условиях, которые поколение учителей представляет себе недостаточно ясно.

Широкое и глубокое образование должны получить все. Быстро исчезают те сферы деятельности, которые может реализовать необразованный человек. Сложной техникой достроена рука со временного фермера, обрабатывающего землю, рука солдата, рука домохозяйки (здесь приведены те сферы деятельности, с которыми долгое время раньше справлялся малообразованный человек).

Даже маленький ребенок дома окружен теперь сложной техникой, эффективное и безопасное обращение с которой требует знаний и умений. Компьютер, телевизор, мобильный телефон стали веща ми, без которых современный человек уже не мыслит своей жизни. А разумное пользование всеми этими «достройками» требует от человека знаний и умений. И эти знания необходимы каждому человеку. Сложная техника и компьютеры освобождают человека от выполнения простых операций и оставляют ему решение сложных интеллектуальных задач. А для этого человеку необходимо хорошее образование.

Невозможно все больше увеличивать длительность базового обучения, добавляя в программу обучения материал новых открытий

Оглядываясь назад, легко увидеть, что жизнь человека делилась на две большие части. Одна ее часть – период обучения. Сюда входят и обучение ребенка в семье, и начальное, и среднее, и высшее образование. Формы обучения были различны. Сейчас это разные учебные заведения, раньше было обучение у старших людей, уже овладевших каким-то мастерством или искусством (обучение «в людях» в России, Wanderjahre в Германии и т. п.). Этот этап жизни заканчивался тем, что чело век становился специалистом в какой-то области – ремесленником, художником, лекарем и т. п., и начинался следующий этап жизни – этап зрелости. На этом этапе человек, используя полученные ранее знания, зарабатывает на жизнь себе и своей семье, приносит пользу другим людям, иногда создает что-то новое.

По мере того как увеличивались знания человечества, удлинялся этап обучения. К нашему времени он подошел уже почти к трем десятилетиям. По мере развития науки и техники новые знания в период обучения прибавлялись к старым – и это, естественно, ото двигало тот момент, когда человек становился «зрелым». И эта зрелость удостоверялась аттестатом зрелости, дипломом врача, инженера и т. п. Удлинять период базового обучения больше нельзя – надо оставить время для периода зрелости. А объем знаний, необходимых каждому человеку, растет, и скорость этого роста все увеличивается. К нашему времени система образования уперлась в противоречие: допустимое время обучения не оставляет возможности добавлять вновь получаемые наукой знания к тем, которые уже раньше были включены в образовательную про грамму. От сложившейся практики добавления новых знаний необходимо перейти к существенной перестройке учебных про грамм – и дать новые достижения науки без удлинения периода обучения.

Ярким примером этой ситуации может служить преподавание физики. Среднее образование, заканчивающееся получением аттестата зрелости, в большинстве учебных заведений формирует у ученика картину мира, не многим отличающуюся от представлений И. Ньютона. А между тем бурное развитие науки в XX в. в корне изменило эти представления (квантовая физика, теория относительности).

Похожа на эту и ситуация в преподавании математики. Когда возникла геометрия Евклида, обрабатывающий землю человек знал лишь небольшую часть поверхности Земли, и измерение на земле (геометрия) достаточно хорошо укладывалось в представление об этой поверхности как об участке плоскости, бесконечно простирающейся во всех направлениях. На этой основе возникла планиметрия. И только в XIX в. наука «увидела» неевклидову геометрию (Н. И. Лобачевский, Я. Больяй), поразившую современников кажущимся несоответствием реальному миру. Современный же человек уже в детстве летает на самолете на большие расстояния и отыскивает на карте мира кратчайшее расстояние между двумя отдаленными точками. Он с удивлением обнаруживает, что это кратчайшее рас стояние на плоскости карты выглядит не прямой линией (в противоречие тому, чему его учат в школе на уроках геометрии). Хорошо освоив школьный курс геометрии, человек с удивлением обнаруживает, что сумма углов большого треугольника на поверхности земного шара вовсе не равна 180 градусам, как говорит учебник. Представление о геометрии, отличающейся от геометрии на плоскости, надо дать ребенку достаточно рано, а не добавлять после того, как он уже вжился в плоскую евклидову планиметрию.

Единство мира в представлении человека. Междисциплинарные связи

Мудрецы Античности знали об окружающем их мире не так уж много. Но они смотрели на мир как на единое целое, на целостную систему. Со временем количество знаний о мире росло. Одному человеку стало трудно ориентироваться в этом огромном материале. Каждый кон центрировал свое внимание на какой-то одной стороне дела – специализировался. Для облегчения ориентации в огромном материале люди разложили знания о ми ре по отдельным «полочкам». Так и в преподавании появились отдельные дисциплины – физика, химия, биология, история, литература и т. д. Это дало возможность каждому человеку сосредоточиться на чем-то одном и глубже изучить это «одно». Но такое сосредоточение затруднило видение мира как единого целого. С ростом количества знаний о мире росло и число «полочек», по которым эти знания были разложены. Появились еще более узкие специалисты – по неорганической химии, биохимии, геохимии и т. д.

Мало того, узкий специалист порою терял из поля зрения то, что наука уже знала, но что было «положено на другую полочку». Школьный учитель химии иногда имел недостаточно хорошее представление об истории культуры человечества, а учитель истории или языка – о естествознании. В системе образования стало исчезать представление о мире как о единой системе.

Геометрия («землемерие») формировала «плоское мышление», противоречащее представлению о поверхности шара, формируемому географией («землеописанием»). Представление ученика о геологии было оторвано от его представления о жизни живых организмов (этому учили на уроках биологии), и еще больше – от истории развития человеческой культуры (это проходили на уроках истории и литературы).

Необходимо же построить обучение так, чтобы ученик ясно увидел связь всех этих процессов. Геологические, биологические, культурные процессы не являются независимыми друг от друга, они не сменяют друг друга, а составляют единый ход истории планеты Земля. К геологическим процессам на определенном этапе при соединились биологические, затем к биологическим – культурные, исторические. На каждом новом этапе вступали в действие новые закономерности. Биологические процессы протекали гораздо быстрее геологических, культурно-исторические – гораздо быстрее биологических. Но при этом не прекращалось действие более медленно текущих и ранее появившихся процессов. Биологическая эволюция является продолжением эволюции геологической, а развитие культурного человечества – продолжением биологической эволюции.

У большинства нынешних школьников складывается представление об огромной пропасти между изучением языка (родного или иностранного) и изучением математики. Между тем необходимо дать ученику понять, что математика – не столько наука о счете, сколько язык, с помощью которого удается лучше описать многие явления природы (а в некоторых случаях математика – единственный возможный для такого описания язык). По мере того как человечество открывает новые классы явлений в мире, возникают новые разделы математики для адекватного описания, понимания и изучения этих явлений.

Школьное изучение истории формирует у ученика представление о том, что ключевые фигуры истории – завоеватели, революционеры, реформаторы, открыватели новых земель. Школьник узнает об Александре Македонском, Марате, Наполеоне, Колумбе. Имена же Аристотеля, Галилея, Ньютона, Дарвина, Эйнштейна и многих ученых и мыслителей ассоциируются у ученика только с физикой, математикой, биологией и не связываются с историей человечества. Между тем дела Александра Македонского во многом были результатом того, что его непосредственным учителем был Аристотель. Наполеон сделал бы гораздо больше, если бы послушался совета ученых оснастить флот паровыми машинами; тогда бы прогрессивный переход от парусного флота к пароходам человечество совершило раньше. Открытия физиков в XX в. (начиная с фор мулы Эйнштейна Е = mc²) дали сильнейший толчок к дальнейшему этапу истории человечества – использованию атомной энергии.

Необходимо в процессе обучения связать историю человеческого общества с работой ученых и мыслителей. В старшем классе школы, когда уже пройдены курсы истории и курсы естественных наук, целесообразно провести курс (можно факультативно) «Роль ученых и мыслителей в истории человечества».

Знания и умение решать задачи

Порой педагог считает, что его главная за дача – дать знания ученикам. Для закрепления знаний ученикам предлагается решение задач. Но поскольку главная цель обучения – не подготовка к экзамену, а подготовка к жизни, необходимо прежде всего подготовить ученика к решению задач. Уточним, что под решением задачи мы понимаем принятие целесообразного (сообразного четко осознанной цели!) решения о необходимых действиях в имеющихся налицо условиях. Каждый человек практически ежедневно решает задачи – и профессиональные, и бытовые. От правильности своевременно решенной задачи зависят важнейшие события – и судьба больного от решения задачи врачом, и будущее ребенка от решения воспитательной задачи его мамой.

Если так посмотреть на дело, то становится ясным, что не задачи нужны для закрепления знаний, а, наоборот, знания нужны для решения задач. Но объем знаний со временного человечества огромен. Что же выбрать для этого этапа базового обучения? Мало того, количество знаний очень быстро растет. Таким образом, сколько бы знаний ни вложили в человека в период базового обучения, этих знаний заведомо недостаточно для того, чтобы он смог решать задачи, которые возникнут перед ним лишь через несколько лет, в период его зрелости. Отсюда – надобность в том, чтобы не про сто загрузить память ученика знаниями, а научить его активно искать и находить те знания, которые необходимы и достаточны для решения возникшей задачи.

Из этого вытекают и существенные соображения о том, какого типа задачи нужно давать ученику в период базового обучения. Традиционные учебные задачи таковы, что сначала даются условия – все сведения, необходимые для решения, причем только те, которые достаточны для ее решения. После этого формируется вопрос, на который надо ответить. В реальной жизни это не так: вначале возникает некоторый вопрос, а данных, необходимых для ответа на него, недостаточно. Надо ясно представить себе, что нужно знать для ответа на поставленный вопрос, и активно добыть или разыскать эти данные. Поэтому уже в период обучения нужно давать ученику задачи, в которых недостает данных, необходимых для ответа на поставленный вопрос. Эти данные ученик должен активно искать.

Приближая решение задач к реальной жизни, в число задач следует включить и задачи с избыточными, не нужными для конкретного решения, данными.

Мало того, что в реальной жизни может недоставать необходимых данных для принятия решения, имеющиеся данные могут быть бесполезными для ответа на постав ленный вопрос, они могут быть неточными и даже ошибочными, ведь они (не в задач нике, а в реальной жизни) – это результат чьих-то наблюдений и измерений, сделанных различными методами и в различных условиях. А различные методы измерения допускают различную степень точности. Чтобы подготовить ученика к встрече с такими задачами в жизни, имеет смысл в числе учебных использовать и задачи с противоречивыми данными. Ученик должен быть готов увидеть это противоречие и решить, какому из двух противоречивых параметров отдать предпочтение и принять его при решении задачи. Для этого, естественно, в задаче должны быть указаны методы и условия получения каждого из параметров. Учащиеся должны вы брать из приведенных данных те, которые заслуживают большего доверия, и опираться на эти данные при решении задачи.

В краткой статье нет возможности остановиться на многочисленных особенностях, отличающих задачи в реальной жизни от задач, традиционно принятых в учебном процессе. О некоторых из них можно про читать в опубликованных источниках[2]. На одном из таких отличий, на задачах, допускающих только вероятностное решение, мы остановимся в следующем разделе этой статьи.

Детерминизм и вероятностное мышление

Современная программа средней школы формирует у ученика жестко детерминированное мышление: любое событие имеет причину, причина и следствие представляются ученику однозначно связанными между собою. Если в ответ на поставленную задачу ученик ответит, что ответ «скорее всего» такой-то, то это воспринимается как нежелание или неумение ученика решить задачу. Сложившаяся педагогическая традиция требует от ученика точного ответа, а не предположения о вероятном ответе.

В реальной жизни это не так. Сплошь и рядом в жизни возникают задачи, для точного решения которых недостает необходимых данных и получить их нет возможности, или точный ответ на вопрос требует большой затраты времени, а дать его нужно очень быстро, и быстрый приблизительный ответ значительно ценнее слишком поздно полученного точного ответа. С необходимостью вероятностного решения в жизни сталкивается врач, когда при тяжелом состоянии пациента и еще неполной ясности представлений о при чинах этого состояния («вероятнее всего, причина в том-то») необходимо решиться на немедленную операцию или избрать иную тактику действий. В похожем положении оказывается судья в сложной ситуации: вероятнее всего, картина право нарушения выглядит так-то, но адвокат не согласен с этим, и полностью опровергнуть его соображения нельзя. В подобных случаях человек (в приведенных при мерах врач и судья) вынужден принять определенное решение о действиях, имея лишь вероятностную характеристику на личной ситуации. От немедленного принятия решения о действиях невозможно уклониться, невозможно и отложить принятие решения: «подождать и пока ничего не делать» – это тоже принятие решения о действиях и столь же ответственное, как любое другое. Совершенно ясно, сколь ответственно такое решение военачальника при некоторой неопределенности его представления об имеющейся ситуации. В жизни подобные ситуации встречаются очень часто.

Следовательно, среди задач, предлагаемых для решения ученикам, должны быть задачи, допускающие лишь вероятностное решение. К этому типу задач примыкают и задачи с резким ограничением времени решения.

Начинать использовать такие задачи надо уже в младших классах, где ответ будет формулироваться так: «скорее всего» или «вероятнее всего». В старших классах нужно уже ввести понимание того, что степень вероятности может иметь количественное выражение и должна быть выражена числом.

Такие задачи формируют у ученика вероятностное мышление. Его значение у современного человека не ограничивается приведенными выше случаями, в которых недостаток информации или времени вынуждает ограничиться лишь вероятностным решением. Современная наука выявила такие классы явлений, в которых вероятность выступает как не посредственная характерная черта самого естественного процесса, а не как способ описания явления при недостатке информации (как это было в термодинамике). Вероятностный детерминизм характерен для самой природы и не зависит от описания ее человеком. Яркие примеры тому дает квантовая механика. В этом классе явлений, например, траектория движения частицы может быть предсказана только вероятностно и к тому же зависит от способа наблюдения. Похожие вероятностные процессы имеют место и в работе нервной системы человека и животных[3].

Детерминизм явлений в природе оказался не жестким, а вероятностным.

Наглядность в обучении

Со времени Яна Амоса Коменского (ХVII в.) педагогика требовала при обучении сделать все наглядным. Разумность этого требования представлялась несомненной. Действительно, мир, который был доступен знанию человека в то время, проявлялся для него только теми сторонами, которые даны в непосредственном восприятии через органы чувств. В XIX в. математика по дошла к возникновению неевклидовой геометрии. Ее объекты не поддавались наглядному представлению и казались столь «противоестественными», что даже создатели неевклидовой геометрии не сразу решились опубликовать полученные ими результаты. Небывало бурное развитие науки в XX в. привело к возникновению таких ее разделов, в которых наглядное представление результатов оказалось принципиально невозможным. Мало того, всякая попытка наглядно представить изучаемый объект оказывается не просто неполной (с этим еще можно было бы мириться!), она оказывается ложной в том смысле слова, что содержит неверные данные, тем самым дезинформируя учащегося. Ярким примером этого может быть планетарная модель атома, рисунок которой нередко приводится в учебниках. Рисунок создает у ученика ложное представление, что каждый электрон в каждый момент времени находится в совершенно определенной точке своей орбиты и, стало быть, отсутствует во всех иных местах этой орбиты. На самом же деле электрон в каждый момент времени может быть с определенной вероятностью обнаружен в любой точке орбиты. Двойственная корпускулярно-волновая природа света не поддается выражению наглядным рисунком.

В современной науке возникло много областей, в которых наглядное представление невозможно, порою просто недопустимо. Такие понятия современной науки, как принцип неопределенности, принцип дополнительности или искривление трех мерного пространства вблизи больших тел с огромной массой, противоречат здравому смыслу, тому, что человек может себе наглядно представить. Здравый смысл чело века формировался в эволюции на протяжении многих тысячелетий под влиянием того, что было доступно восприятию с помощью естественных органов чувств. До строив свои органы чувств, современный человек проникает в такие уголки окружающего его мира, в которые прежде он и бегло заглянуть не мог. А протекающие там процессы не похожи на те, наблюдение которых было доступно раньше – когда и формировался здравый смысл человечества. Это и недоступный ранее микромир, изучаемый квантовой механикой, и макро мир, в тайны которого проникает человек, «достроенный» современными телескопа ми, выведенными за пределы мешающей наблюдениям атмосферы Земли.

В создавшейся к нашему времени ситуации уже невозможно следовать старому принципу – стремлению все сделать наглядным. Нужно опасаться того, чтобы в стремлении облегчить восприятие учебного материала наглядностью не ввести в сознание ученика ложной информации. На конкретных примерах необходимо дать ученику понимание того, что в мире есть вещи, наглядно представить себе которые в принципе невозможно.

Аттестат зрелости имеет срок годности

Сколько бы знаний ни вложили в ученика в период базового обучения, этих знаний не хватит для решения тех задач, которые возникнут перед ним в зрелые годы. С этим человечество остро столкну лось в наше время (об этом говорилось выше). Срок годности «аттестата зрелости» оказался короче человеческой жизни. Разделение жизни человека на пери од обучения и период зрелости потеряло смысл. Чтобы остаться на нужном уровне в своей профессии, не отстать от уровня быстро развивающихся науки и техники, человек должен продолжать учиться всю жизнь.

Раньше других, кажется, это было четко осознано в медицине – в некоторых странах было введено обязательное (!) усовершенствование врачей через определенные интервалы времени. Была создана система институтов усовершенствования врачей, а потом и институтов усовершенствования школьных учителей.

Любой специалист, чтобы остаться таковым, должен следить за новым в своей области по специальным журналам, которые должны приспособиться к наилучшему выполнению этой педагогической роли. Дело в том, что обучение должно быть активным. Одного только чтения статей о новом недостаточно, чтобы это новое было применено читающим при решении стоящих перед ним профессиональных задач. Замечательный педагог Д. Пойа[4] писал, что научиться решать задачи можно, только решая задачи.

Журналы, которые читают заинтересованные люди (инженеры, врачи, родите ли маленьких детей и другие), должны не только информировать читателя о новом, но и предлагать ему активно решать задачи и лишь после решения читателя сообщать ему наилучшее решение и обоснование правильности такого решения. Наличие такого раздела повысит и интерес читателей к этому журналу, и эффективность непрерывного обучения и совершенствования читателей в своей области деятельности.

Не упустить возможности раннего детства. Семья

В ранние детские годы ребенок жадно впитывает впечатления от всего, что его окружает. Такой интенсивности получения знаний и такой любознательности, такого количества вопросов «как?» и «почему?» уже не встретишь, когда ребенок повзрослеет. Между тем именно этот период иногда оказывается нелегким для семьи. Родители заняты своими делами, и заботы о ребенке сосредоточены на том, чтобы накормить его, одеть, позаботиться о его здоровье. Таким родителям кажется, что школа потом даст ребенку нужное образование, а пока – был бы здоровенький. Им кажется, что они отложили образование до лучших времен. На самом деле они не отложили, а безвозвратно упустили время, когда ребенок мог хорошо освоить родной язык, элементарные основы взаимоотношений между людьми, умение логически мыслить. То, что упущено в раннем детском возрасте, очень трудно, а отчасти и невозможно восполнить потом. Заниматься ребенком с самого раннего возраста может и должна семья. Это и ее забота о будущем своего малыша, и ее долг перед следующим поколением. Роль родителей-педагогов чрезвычайно важна и в интересах их ребенка, и в интересах всего общества.

Реальная же ситуация такова, что родители часто оказываются не в состоянии выполнить эту важнейшую роль, они не подготовлены к этому. Учебные заведения готовят людей к различным профессиям – педагогов, врачей, инженеров и т. п. А ведь самой распространен ной «профессией», да и очень важной для всего общества, является «профессия» родителей-педагогов, и к ней должна под готовить уже средняя школа. В старшем классе школы нужен курс, готовящий к жизни семьи, он должен включать и педагогическую работу родителей.

Очень важно освоение родного языка с раннего детства – инструмента, с по мощью которого человек будет получать дальнейшие знания, осваивать способ общения с другими людьми.

В занимательной для ребенка игре надо научить его элементарному счету, элементам логического мышления; на примере классификации окружающих его вещей познакомить с принципами классификации[5]. Необходимы хорошая разработка и массовый выпуск увлекательных обучающих игр для разных возрастов.

На примерах интересной ребенку жизни членов его семьи надо познакомить его с историческими событиями, в которых эти люди участвовали. Это можно хорошо сделать только в семье. И потом, проходя в школе систематический курс истории, знание истории своей семьи поможет человеку почувствовать себя и плодом истории своего народа, и – в перспективе – творцом будущей истории.

Осторожно – школа!

Эта статья посвящена некоторым из тех вопросов, которые требуют существенных изменений в системе образования. Одна ко нельзя упускать из вида, что система образования – весьма важная для жизни общества, но очень хрупкая система. Резкие вмешательства в ее работу могут дезорганизовать ее, даже если они сделаны с самыми добрыми намерениями. Изменения в системе образования должны быть сделаны не революционным, а эволюционным путем. Новое должно быть испытано и проверено в отдельных школах, а на другие школы перенесено толь ко после экспериментальной проверки, и принимать его должны только те школы, педагогический коллектив которых одобряет это новое и готов справиться с ним.

С чего начинается история[6]

Я до сих пор помню стихотворение, которое мы учили в первом классе школы:

В нашем мире, ребятишки,
В очень давний век
По лесам бродил, скитаясь,
Дикий человек.
Без жилья и без одежды
Круглый год он жил,
Спал под небом, где придется,
Пищи не варил.
Но природу понемногу
Стал он понимать,
Научился постепенно
Быт свой улучшать.
Вот дикарь уж теплой шкурой
От дождей укрыт,
И костер, кремнем зажженный,
Весело горит.
Вот из веток, палок, глины
Сделал он жилье,
А из камня для защиты
Выточил копье…

Когда это было? Малыш представляет себе – очень, очень, очень давно. А позже школьник узнает об Александре Македонском, о Юлии Цезаре, о Наполеоне…

Все это было где-то, когда-то и к нему, к школьнику, имеет лишь косвенное отношение. А каково его, школь ника, отношение к истории? «История» – это то, что надо «пройти» в школе, а потом «сдать» на экзамене. При таком подходе он, ученик, стоит как бы в стороне от истории. Она – лишь объект его изучения. Вроде как астрономия – что-то далекое, от меня не зависящее и на мою жизнь вроде бы не влияющее. У многих ли учеников школы это вызывает живой интерес, ощущение причастности себя к тому, что «проходят» на уроках?

А что вызывает интерес у маленького ребенка? То, что рядом с ним и имеет отношение непосредственно к нему. Люди, которые рядом; игрушки, которыми он играет; вещи, которые «живут» рядом – в одной с ним комнате, доме. Малыш видит небольшой мирок вокруг себя и себя – в центре этого мирка. Радиус этого мирка увеличивается с возрастом ребенка, в нем появляются новые люди, новые отношения, новые вещи и события. Но обо всем этом прежде всего хочется узнать – что они значат «для меня». Люди – добрые или злые ко мне; вещи – интересные и полезные или опасные для меня; пищевые продукты – вкусные или невкусные мне…

Традиционный – очень логичный, последовательный – курс истории от древности до недавних времен глушит присущий ребенку интерес к миру, в центре которого стоит он сам, ребенок. А может быть, лучше не глушить, а использовать этот интерес ребенка?

Тогда разумно начинать знакомство с историей задолго до школы, в семье. Маленький ребенок – член семьи. А его семья – это те, кто рядом, мама и папа, брат и сестра; хорошо, если рядом еще есть бабушка и дедушка. А когда малыш подрос, семья в его сознании расширяется: в другом городе живет дядя, у него есть дети – мои двоюродные сестры и братья. Становится старше ребенок – и семья расширяется не только в пространстве, но и во времени: у дедушки тоже был папа.

Вот его фотография, он жил в другой стране, носил другую, не современную одежду.

В доме сохранились вещи людей, уже ушедших из жизни, свидетели другого жизненного уклада. Сохранились их письма кому-то, письма им от кого-то. Это все в сознании подрастающего человека – его семья. А вот медаль, которой был награжден тот, кто участвовал в войне за независимость страны, в которой живет ребенок, моей страны. Независимость отстоял народ, частью которого является моя семья – и, стало быть, я сам. Ребенок растет. И знакомится с вершинами культуры, созданными Праксителем, творцами Библии, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Сервантесом, Рембрандтом, Бетховеном, Львом Толстым, Ньютоном, Эйнштейном. Эти творцы жили в разные века, принадлежали к разным народам. Они – часть человечества и его истории, к которым принадлежит и мой народ с его историей, а тем самым, и моя семья, и я сам.

При таком воспитании «Я» оказывается не в стороне от истории, а ее, истории, продуктом, а все люди – и я тоже – участники истории, ее творцы, творцы будущего моей семьи, моего народа, моего человечества. И стало быть – ответственные за это будущее, ответственные перед моей будущей семьей, моим будущим народом, моим будущим человечеством.

В сознании многих школьников «историческая личность» – это завоеватель, военачальник, деятель революции, реформатор. Но прадед нашего школьника – солдат, участвовавший в войне и, может быть, погибший на ней, – тоже участник и творец истории. И школьный учитель, воспитавший десятки людей следующего поколения, – тоже участник истории. И те члены семьи, которые погибли в гитлеровских или сталинских лагерях, в Катастрофе, – тоже участники истории. И тот член семьи, кто участвовал в основании того поселения, в котором я живу, – тоже участник истории. И тот, кто осушал малярийные болота на той земле, которая сейчас нас кормит, – тоже участник истории. Это перечисление можно долго продолжать. В каждой семье – участники истории. И если ребенок будет знать о них – он и себя почувствует и продуктом, и участником, и – пусть в будущем – ответственным творцом истории.

Начало такому воспитанию должно быть положено в семье. Не только потому, что его надо начинать рано, до школы. Но и потому, что его надо развивать в конкретной семье, частью которой чувствует себя ребенок. А школьный учитель не может достаточно глубоко знать семью каждого своего ученика. Это должны делать родители и обстановка, атмосфера семьи. И родителям должны помогать вещи, хранимые в семье, – материализованная память семьи. Старые фотографии; медаль, полученная кем-то (кем-то конкретным из своей семьи!) за участие в значительных событиях; письма со старыми (отражающими эпоху) марками или без марок – треугольничком со штампом «Проверено военной цензурой»; даже старая керосиновая лампа или старый утюг, в который клали раскаленные угли. А уж о ценности чьего-то старого дневника или кем-то написанных воспоминаний, книги (пусть и в рукописи) – и говорить нечего.

В наше время, когда перемещение людей – порой вынужденное, порой по доброй воле – стало таким массовым, «материализованная память» истории семьи стала разрушаться, исчезать. При переездах пропадают старые вещи, теряются старые фотографии и фонограммы, старые письма. И нужны осознанные усилия, чтобы сохранить их для будущих поколений.

В старину в аристократических семьях составляли и хранили генеалогическое дерево. Теперь, в пору всеобщей грамотности, генеалогическое дерево стоит иметь в каждой семье. Если сейчас, скажем, в какой-то семье помнят ее историю не дальше, чем поколение дедушек или прадедушек, то хорошо бы, чтобы в следующих поколениях эта «нижняя граница» памяти уже не смещалась, остановилась – и, тем самым, увеличивалась бы глубина семейной памяти.

Обеспечить это может, прежде всего, сама семья. А школа должна подготовить старшеклассников к выполнению этой важной (не только для семьи, но и для народа!) задачи. Быть родителями – это самая распространенная и очень важная и ответственная, но и требующая больших сил и умений «профессия». И подготовить к выполнению этого – одна из важнейших задач старших классов школы. Это и важнее, и труднее, чем добиться знания всеми школьниками бинома Ньютона.

Итак: пусть каждый почувствует себя членом своей семьи (с ее историей), которая часть его народа с его историей, который часть человечества с его историей; почувствует себя не только свидетелем, но и продуктом истории, ее участником, ее творцом – ответственным за будущее своей семьи, своего народа, своего человечества.

Экзамены – школярские и жизненные (ответить на вопрос или решиться на поступок)

Среди добрых и умных стихов Галины Каган есть такие строки:

Нетрудно сдать экзамены по химии на «пять»,
По физике, по алгебре могу экзамен сдать,
Всего немного надо – чуть-чуть чтоб повезло,
И вот – уже награда, неведомо за что.
Но вот непросто (тут держись!)
Сдавать экзамены на жизнь,
За все в ответе сам.
……………………

Предметов здесь не перечесть,
Сдаем экзамены на честь,
На дружбу, верность и любовь,
Порой сбивая в кровь
Ладони, души и сердца….

Г. Каган «Песенка про экзамены»

В чем же разница между школярскими экзаменами по химии или алгебре и жизненным экзаменом? Вопрос совсем не праздный: ведь истинной целью обучения и воспитания является не подготовка к школьным экзаменам, а подготовка к жизни. Разница огромная. Школьные экзамены – это ответы на вопросы, которые экзаменатор задает, а ученики «сдают» экзамен; в случае неудачи иногда «пересдают». Жизненные экзамены – это поступки, их не сдают, а совершают и в случае неудачи иногда серьезно расплачиваются; «перепоступить» невозможно – возможно только решиться на новый поступок в уже изменившейся ситуации.

На школьном экзамене в интонации ответа ученика (а иногда и в самой формулировке ответа) звучит оттенок неуверенности: «скорее всего…», «мне кажется…», «я думаю…». При оценке ученика традиционно учитывается лишь совпадение его ответа с правильным; степень уверенности ученика в правильности его ответа учитывается очень мало. В жизни же надо не просто высказаться о возможных действиях, но и решиться на их выполнение, на поступок. Прогноз возможных последствий чаще всего носит вероятностный характер. Если прогноз последствий однозначен, то выбор действий не представляет трудностей, а просто требует точного расчета. Но в жизни прогноз будущего (включающего и результаты собственных действий) – лишь вероятностен. И вот, имея лишь вероятностный прогноз будущего, человек должен решиться на вполне определенное действие. Можно рассуждать о том, какова вероятность выздоровления больного в случае операции и в случае консервативного лечения. Но нельзя этого больного «скорее всего» оперировать. Его можно либо оперировать, либо не оперировать, а лечить консервативно. Итак: прогноз успеха каких-либо действий – вероятностный. И тем не менее принятие решения о действиях – однозначное, определенное. Чем неопределеннее прогноз результата, тем труднее решиться на определенные действия, на определенный поступок.

Каждый человек на всем протяжении своей жизни стоит перед необходимостью принимать решения, порой очень важные и нелегкие, чреватые серьезными последствиями. Мать решает, как разумнее распорядиться делами ребенка в сложной ситуации, и от ее решения зависит будущее ребенка. Учитель решает вопрос о воспитании своих учеников – и от этого зависит, каким будет следующее поколение. От решения, которое принимает врач, зависят здоровье, а порой и жизнь человека. И каждый раз, принимая решение, человек берет на себя ответственность за его последствия. А ведь во многих жизненных ситуациях невозможно однозначно предвидеть, к какому результату приведет осуществление принятого решения. В нашем сложном мире возможно лишь вероятностное прогнозирование, которое основывается на прошлом опыте.

Принимая решение, человек берет на себя ответственность перед законом, перед людьми, перед совестью, перед Богом (если он религиозен). Нередко возникает желание уклониться от принятия решения, снизить свою ответственность. Конечно, не всякий выбор из нескольких возможных действий стоит называть принятием решения. Если, например, я взял одно из яблок, лежащих на столе, – это тоже выбор, но я не назову это принятием решения. Будем называть принятием решения только такой выбор, за которым неотвратимо следует ответственность.

Стремление уйти от принятия решения (и от ответственности!) довольно широко распространено (хотя и не всегда осознается). Проиллюстрирую это примером. Я преподавал в Москве в Центральном институте усовершенствования врачей. На кафедре психиатрии планировался цикл лекций для профессоров – заведующих кафедрами психиатрии в мединститутах. Решили осветить те разделы психиатрии, по которым в современной науке существуют различные точки зрения. Во время одной из лекций, которую я читал на этом цикле, слушательница – профессор Н. – перебила меня своим замечанием: «Вам невдомек, что три дня назад профессор К. на лекции на сходную тему говорил нам совсем другое». Я ответил, что так и задумано – разные лекторы излагают раз личные существующие точки зрения. «Ну и какая же точка зрения правильна?» – недовольно спросила слушательница. Я ответил, что только дальнейшее развитие науки покажет, где лежит истина. «Что же нам читать студентам? Всю эту кашу?» – вопросила она, не скрывая нарастающего раздражения. Я ответил, что студентам не стоит подробно излагать все теории, имеет смысл сказать им о наличии нескольких теорий и подробно изложить ту, которая данному преподавателю кажется более убедительной и аргументированной. «И что же это будет: в одном институте студентам будут излагать одно, а в другом – другое?» – моя оппонентка готова была согласиться с любой точкой зрения, но не хотела принимать на себя решение вопроса о том, какую трактовку она будет предлагать студентам. Она стремилась переложить на кого-либо другого (в данном случае – на меня) принятие этого решения и ответственность за возможные последствия.

Однако попытки переложить на кого-то принятие решения – это иллюзия, самообман. Ведь это не чье-то, а мое решение поступить так, как кто-то мне посоветовал (или даже приказал). Стало быть, я (или в том числе и я) несу ответственность за последствие своих действий. Принятие решения невозможно переложить на кого-то другого. Это, впрочем, не значит, что не нужно следовать чужим советам. Надо только помнить, что ты сам принял решение, чьему совету следовать, и сам отвечаешь за это решение.

Другой распространенный вариант попытки уклониться от принятия решения – отложить его. У врача тяжелый больной, случай необычный, сложный. Врач в волнении, каждый приходящий ему в голову вариант действий сулит обнадеживающий результат, но и чреват серьезными осложнениями. И вдруг вроде бы «спасительная» мысль – ничего не будем делать, подождем до утра, к тому времени, может быть, ситуация как-то прояснится. И на душе становится легче – пока можно не принимать решения. Но и это – иллюзия, самообман. Ведь это он, врач, принял решение ждать до утра. Ответственнейшее решение. Может быть, спасительное. Но, быть может, и катастрофическое – утром будет уже поздно что-либо делать. Бездействие – тоже вариант действия, и притом такой же ответственный. Принятие решения невозможно отложить.

Так как же быть в ситуации, когда необходимо принять ответственное решение? Собрать коллег и принять решение коллективно?

Когда я был студентом-медиком, мне пришлось слышать замечание одного из наших профессоров, В. Ф. Зеленина, о врачебных консилиумах. Он говорил: «Чем больше голов – тем меньше умов». Мне, студенту, не нравились эти слова. Мне виделось в них высокомерие маститого академика, пренебрежение мнением коллег. И только с годами я увидел в этих словах другой смысл.

Вот случай из жизни. На судебно-психиатрическую экспертизу поступил человек, обвинявшийся в преднамеренном жестоком убийстве девушки. Он не отрицал своей вины, говорил, что примет любое возмездие, но при этом не вступал в контакт со следователями и врачами, не отвечал на их вопросы, заявляя, что все происшедшее – его личное дело и других не касается. Эти странности поведения и послужили основанием для назначения судебно-психиатрической экспертизы.

А убийство имело широкий общественный резонанс. Погибшая девушка была известной спортсменкой, членом команды, готовившейся к Олимпийским играм. В этой сложной – и в медицинском отношении, и по общественной реакции – ситуации ответственный за судебно-психиатрическую экспертизу М. решает пригласить на экспертную комиссию двух крупнейших тогда в Москве профессоров-психиатров – К. и П. Профессор К. уверенно сформулировал свое мнение: «Шизофреник, невменяемый». Мнение П. было тоже четко сформулировано: «Психопат, вменяемый». Прийти к единому мнению не удавалось, и отложили принятие решения на две недели, продолжив обследование. Через две недели М. вновь собрал экспертную комиссию, но приглашен для участия в ней был только профессор П. Теперь уже не было противоречивых авторитетных мнений, комиссия вынесла однозначное решение. Кто определил это решение комиссии? Профессор П.? Нет, решение предопределил М., подбиравший состав комиссии. Повторное заседание экспертной комиссии было нужно ему только для того, чтобы свою персональную ответственность за принятие решения подменить общей ответственностью.

Коллективно принятое решение (принятое по голосованию большинством) может оказаться хуже, чем решение любого участника этого голосования, если бы он был один и сам чувствовал бы полную ответственность. Вот оно, зеленинское «Чем больше голов – тем меньше умов»! Такая попытка принятия «коллективного решения» ведет к коллективной безответственности: любой участник голосования может разрешить себе не чувствовать на своих плечах полный груз ответственности.

Но возможен другой тип консилиума. Лечащий врач, невропатолог, вырабатывает план лечения сложного больного, но понимает, что гарантии успеха нет. Для уточнения плана лечения ему интересно знать мнение эндокринолога. И он решает пригласить на консультацию доктора Н., суждениям которого доверяет. Важно в этом случае и квалифицированное мнение диетолога – приглашается также диетолог М. Лечащий врач выслушивает их, вносит поправки в собственные планы. И сам принимает решение о необходимых действиях, беря на себя полную ответственность за принятое решение. Задача участников консилиума – изложить свои соображения и аргументацию. Задача руководителя консилиума – принять решение. Такой совет, такой консилиум полезен.

Именно таким был знаменитый военный совет в Филях во время нашествия Наполеона на Россию в 1812 г. После кровопролитной Бородинской битвы пытаться добивать французов значило для русской армии понести новые большие потери. Кутузов склоняется к решению без боя сдать противнику Москву. Война же, полагал он, все равно будет выиграна. Однако вряд ли Кутузов считал, что при такой тактике победа обеспечена стопроцентно; ведь если бы это было так, то и Наполеон осознал бы это и не стал бы входить в ловушку. Принимая решение, Кутузов брал на себя колоссальную ответственность – перед историей, перед народом, перед Богом. И фельдмаршал собирает генералов на военный совет. Он выслушивает мнения и, взвесив их, принимает решение – знаменитое «Приказываю отступать!». Ответственность за это решение он целиком взял на себя.

И в науке, и в экономике, и в политике наилучшие решения далеко не сразу получают всеобщее понимание и одобрение и легко могут быть отвергнуты большинством голосов. Иногда разумно большинством голосов не решение принимать, а выбирать того, кому можно доверить и поручить поиск и принятие наилучшего решения.

То, что голосование может предпочесть не лучший из предложенных советов, довольно очевидно. Гораздо менее очевидно, что голосованием может быть принят еще худший вариант – такой, с которым не согласится ни один из участников голосования. Это особенно опасно, когда решение принимается не целиком, а по частям.

Рассмотрим такую ситуацию. Нужно выбрать наилучший из трех возможных вариантов действия – А, В и С. В принятии решения участвуют три эксперта.

Первый эксперт считает, что вариант А лучше, чем вариант В; вариант В лучше, чем вариант С; в этом случае, естественно, А лучше, чем С.

Второй эксперт считает, что В лучше, чем С; С лучше, чем А; В в этом случае, конечно, лучше, чем А.

Третий эксперт считает, что С лучше, чем А; А лучше, чем В; С в этом случае лучше, чем В.

Голосование идет по частям – сравниваются пары возможных тактик:

«А лучше, чем В» – проходит (двое согласны, один не согласен);

«В лучше, чем С» – проходит (с тем же счетом);

«С лучше, чем А» – тоже проходит.

Получается: А лучше, чем В, В лучше, чем С, а С лучше, чем А. Но с таким решением не согласен ни один из экспертов, участвовавших в голосовании: оно противоречиво и бессмысленно.

Принятие решения по большинству голосов не гарантирует разумного решения.

То, о чем мы говорили, это лишь частные примеры. В более общем смысле речь идет о принятии человеком любых важных решений, о его жизненной позиции. Я думаю, читатель понял это, читая статью. Как говорили древние, sapienti sat – умному достаточно.

Готовя человека к жизни (со всеми ее сложностями и превратностями), необходимо подготовить его к умению принимать решения о поступках с ясным осознанием ответственности за них.

Целенаправленность творческой активности[7]

Активность (в широком смысле слова) – важнейшее свойство не только человека, но и животных. Долгое время животных рассматривали как реактивные системы, действия которых являются ответными реакциями на различные внешние стимулы-побудители. При этом выживают те организмы, которые лучше приспособились к окружающей среде.

Однако сейчас все большее внимание привлекает другая точка зрения. Она состоит в том, что живые организмы не просто приспосабливаются к среде обитания, пассивно реагируя на ее воздействия, а активно преодолевают противодействие среды, изменяют эту среду соответственно своим потребностям и целям, которые могут быть врожденными и приобретенными и реализовываться на базе как видового, так и индивидуального опыта. Это направление в науке получило название «физиологии активности»[8] и было развито замечательным ученым Н. А. Бернштейном[9]. Физиология активности, по определению Большой советской энциклопедии, «положила начало развитию новых принципов понимания жизнедеятельности организма».

Активность всегда целенаправленна. В ее основе лежит «образ потребного будущего» – представление о том, что должно получиться в результате действий. Активность состоит в поиске действий, которые превратят существующую, наличную ситуацию в искомую, нужную, то есть в ту, которая соответствует удовлетворению потребности или достижению цели.

Одним из важнейших выводов физиологии активности является то, что любой вид двигательной активности – от элементарнейших действий до цепных рабочих процессов, письма, артикуляции и т. п. – направляется и определяется прежде всего смыслом двигательной задачи и предвосхищением искомого результата ее решения. Пути же достижения этого результата могут быть различными. Так, например, упражнение по овладению новым двигательным навыком состоит в постепенном отыскании оптимальных приемов, ведущих к решению двигательной задачи. Правильно поставленное упражнение повторяет раз за разом не то или другое средство решения двигательной задачи, а процесс решения этой задачи, постепенно изменяя и совершенствуя средства. Принцип активности подчеркивает детерминацию поведения (действия) потребностью, целью, «моделью потребного будущего». Конечно, будущее в буквальном смысле не может влиять на настоящее. Но образ потребного будущего предшествует действию. Можно сказать так: действие определяется прошлым опытом, экстраполированным на будущее и тесно связанным с настоящим. Экстраполяция прошлого на будущее составляет основу вероятностного прогнозирования.

Человек обладает огромными возможностями преобразовывать окружающую среду сообразно поставленным целям. Опираясь на знания и память, далеко выходящие за пределы индивидуальной жизни, человек способен ставить перед собой и цели с отдаленной перспективой.

Творческая активность человека всегда целенаправленна, она характеризуется ясным представлением о цели и поиском пути достижения этой цели, поиском целесообразных (сообразных цели!) действий. Иногда «творческими работниками» называют людей искусства и науки. Но творческая активность вовсе не исключительный удел этой категории людей. Всякую работу можно делать творчески. Исполнитель работы, задуманной другим человеком, тоже может сделать свой труд творческим, проявить не только исполнительность (работать по заданному алгоритму), но и инициативу, осознавая цель, активно искать пути ее достижения.

Чем дальше видит человек свою цель, тем лучше идет работа. Точно так же, как лучше и ровнее едет автомобиль у водителя, просматривающего дорогу далеко вперед, а не смотрящего «под колеса».

Никакое дело не может быть доведено до конца, если у того, кто его делает, нет ясной цели. Бывают случаи, когда цель направляет активность, не будучи четко осознанной и сформулированной. Подобная ситуация порою таит в себе опасность.

Однажды в разговоре со студентами мне пришлось услышать от них отрицательную оценку одного преподавателя. Студенты говорили, что он ведет занятия примерно так: «По этому вопросу надо сказать: во-первых то-то, во-вторых то-то, в-третьих то-то. А если будете отвечать доценту, не забудьте сказать еще то-то – доцент очень любит это». Картина стала ясной: целью, которая реально направляет работу этого преподавателя, является натаскивание студентов к ближайшему зачету (кстати, меня порадовало, что это не нравится студентам). Если бы я после разговора со студентами сказал преподавателю, что его цель – подготовить студентов к ближайшему зачету, он бы не согласился и сказал (субъективно – совершенно искренне!), что его цель – под готовить квалифицированных специалистов. Думаю, что это тот случай, когда преподаватель не дал себе труда продумать и осознать цели своего преподавания. И место больших и важных целей заняли мелкие, сиюминутные.

Конечно, надо готовить студентов и к ближайшему зачету. Но сдача зачета не цель, а этап на пути к более важной цели – овладению соответствующей учебной дисциплиной. Ну а эта цель – уже «настоящая»? Рассмотрим данный вопрос на примере медицинского образования.

Если кафедра глазных болезней даст студентам хорошее знание глазных болезней, кафедра акушерства – знание акушерства и т. д., то в сумме еще не получится врач. Ведь к глазному врачу на прием придет не больной глаз, а человек, в чьем организме много еще других органов и систем, часть из которых в порядке, часть – нет. Как лечить болезнь глаз, не вредя, скажем, нервной системе? Мало того. У больного есть свой взгляд на болезнь, свое отношение к ней – то, что терапевт Р. А. Лурия назвал «внутренней картиной болезни». И эта картина оказывает большое влияние как на течение болезни, так и на ее лечение. Какая кафедра должна учить разбираться во всем этом? Или, например, на какой кафедре будущий врач должен научиться взаимоотношениям (иногда очень непростым) с больным и его окружением, научиться умно щадить психику и без того страдающего человека? Очевидно, преподавая глазные болезни, акушерство и любую другую дисциплину, педагог должен иметь перед собою более высокую цель, чем дать знания по своей дисциплине, – воспитание врача. А может быть, еще более высокую цель – формирование Человека.

Иногда приходится слышать и такое: у нас мало часов, мы едва управляемся со своей дисциплиной, где уж тут ставить более высокие цели! С таким подходом к делу никак нельзя согласиться. Жизнь показывает: чем выше поставленные перед человеком цели, тем легче он реализует частные задачи.

В одном техническом вузе был проведен такой эксперимент.

Из большого потока студентов преподаватели отобрали две группы, по возможности одинаковые по уровню подготовки и способностям. В этих двух группах один и тот же преподаватель провел занятия на одну и ту же тему, по-разному построив лишь вводную часть.

В первой группе, объявив тему занятия, преподаватель как бы между прочим сообщил студентам, что только что встретил профессора и узнал, что тот собирается через несколько дней провести со студентами коллоквиум по материалу этого занятия. Поэтому, сказал преподаватель, он советует студентам быть особенно внимательными. После такого введения началась лекция.

Во второй группе краткое введение было иным. Объявив тему занятия, преподаватель сказал, что почему-то этот материал не включен в экзаменационные билеты и темы коллоквиумов. И у него даже мелькнула мысль использовать эти два часа для изучения следующей темы. Но материал этот будет очень важен студентам года через три, когда они уже станут инженерами. Поэтому преподаватель все же решил провести занятие по теме. Но он советует студентам не стараться запомнить все детали, а лишь следить за логикой изложения, стараясь выделить самое главное. И когда спустя годы им понадобятся более детальные сведения, будущие специалисты смогут найти их в соответствующих справочниках, общее же понимание проблемы поможет им ориентироваться. Затем было проведено занятие.

В дальнейшем обе группы были «обмануты». Студентам первой группы на следующем занятии сказали, что профессор уехал в командировку и коллоквиума не будет. А еще через некоторое время со студентами каждой группы провели беседу по темам нескольких занятий. В ходе этой беседы опытный педагог старался мягко, как бы между прочим, прощупать знание студентами материала экспериментального занятия.

В результате оказалось, что учащиеся второй группы помнили материал, включая детали, значительно лучше. Поставленная перед ними цель – понять важный для их будущей деятельности материал – привела к лучшему его запоминанию, чем в случае, когда само запоминание явилось главной поставленной перед учащимися целью.

Таким образом, эксперимент показал, что наличие дальней перспективы у учащихся улучшает реализацию более узкой, подчиненной задачи (в приведенном примере – задачи запоминания деталей).

Иерархию целей необходимо четко осознавать. В противном случае все время и силы могут уйти на «ближайшие» задачи, а «отдаленные» (а они-то порою и самые важные!) окажутся невыполненными. Но важно не только осознать задачи разного уровня, но и сформулировать их себе, выразить словами, назвать их. Подыскание нужных слов помогает четко определить задачу, выделить в ней главное. Хорошо, метко найденное определение поможет в дальнейшем не отклониться от пути.

Мелкие задачи поглощаются бо́льшими, эти – еще бо́льшими и т. д. Чем более высокого ранга задачи ставит перед собою педагог, подчиняя им более мелкие, тем целенаправленнее и успешнее будет идти дело.

Вопросу об иерархии целей и задач в педагогической литературе уделяется неоправданно мало внимания. Однако очень хорошо пишет об этом К. С. Станиславский в книге «Работа актера над собой» – в главах «Куски и задачи», «Сверхзадача. Сквозное действие», «Подсознание в сценическом самочувствии артиста». Он показывает, как изменится постановка «Гамлета» в зависимости от выбора формулировки сверхзадачи. Если определить сверхзадачу как «хочу чтить память отца», то потянет на семейную драму. При сверхзадаче «хочу познать тайны бытия» получится мистическая трагедия, в которой человек, заглянувший за порог жизни, уже не может существовать, не разрешив вопрос о смысле бытия. Сверхзадача «хочу спасать человечество» дает еще одну интерпретацию трагедии.

Станиславский говорит о людях, у которых были очень большие задачи – сверх-сверхзадачи, и приводит в качестве примеров Достоевского, Толстого, Чехова. Сверхзадачу Чехова Станиславский видит в борьбе с пошлостью, с мещанством, в стремлении сделать жизнь лучше. Думается, что этой сверхзадаче были подчинены его и писательские, и врачебные задачи. Именно эта сверхзадача помогла Чехову стать не только великим писателем, но и хорошим врачом. А когда Чехов на время оставил и литературную, и врачебную деятельность и поехал на Сахалин для проведения переписи населения, та же сверхзадача направляла его общественную деятельность.

Более мелкие задачи должны выстраиваться в стройный ряд, подчиненный сверхзадаче, которую никогда не следует терять из виду. Стремление к сверхзадаче должно быть сплошным, непрерывным.

Станиславский иллюстрирует это таким образом:

Рис. 1

Не организованные сообразно сверхзадаче частные задачи типа

Рис. 2

как бы они ни были прекрасны, не образуют «сквозного действия», существуют сами по себе, не нужны целому.

Опасность увлечения частной задачей с забвением главной общей задачи Станиславский иллюстрирует таким примером. Ребенок вертит над собой камень, привязанный к веревке. Веревка наматывается на палку, к которой она привязана. В конце концов камень стукнется о палку. Но если кто-то подставит тросточку на пути веревки, то она начнет наматываться на эту тросточку. И в результате груз попадет не на палочку мальчика, а на подставленную тросточку, а мальчик потеряет возможность управлять движением камня.

Иерархия осознанных целей не должна ограничиваться легко достижимыми целями. И не беда, если на ее вершине будут стоять цели, недостижимые в одиночку или в кратких пределах индивидуальной человеческой жизни. Реально достижимые человеком цели будут выполнены лучше, если он ясно осознает, каким более высоким целям они подчинены. Думаю, что именно в этом смысле нужно понимать слова Бетховена: «…с какими бы трудностями это ни было связано, следует всегда стремиться к недостижимой цели…» «Не ставьте перед собой слишком легких задач!» – писал Эйнштейн. Осознанное ясное представление о цели является в любой деятельности «рабочим инструментом», от которого в огромной степени зависят и протекание, и результат деятельности.

Разберем это на примере обучения врача, сравнив две ситуации. (Я нарочно выбираю «крайние» ситуации, так как в них нагляднее проявляется влияние осознанных целей.)

Первая ситуация.

Студентам читают курс военно-полевой хирургии в то время, когда идет война. По окончании института бо́льшая часть сегодняшних студентов окажутся хирургами полевых подвижных госпиталей. Как читать им курс?

Предположим, что курс читает очень опытный хирург, очень эрудированный профессор. И строит изложение примерно так: «Ранения такой-то области. Известная хирургическая школа А рекомендует такую-то хирургическую тактику. Вот их доводы. А это статистика их результатов – неплохая статистика. Другая известная хирургическая школа В рекомендует при таких ранениях иную тактику. Рассмотрим их доводы и их статистику (тоже неплохую). Существуют возражения школы А школе В. А это возражения школы В школе А». Если есть и третья школа, изложение станет еще более сложным.

Представим себе умного, способного, добросовестного и прилежного студента. Он окончил институт и стоит у операционного стола в полевом подвижном госпитале. На столе – раненый. Хирург вспоминает школу А и школу В, взвешивает все обстоятельства и в результате находит разумные доводы в пользу того, что в данном случае лучше следовать школе А. Он хорошо проводит операцию, но все это занимает слишком много времени – и погибает другой раненый, ожидавший очереди на операционном столе. Но может быть, этой дорогой ценой оплачен успех лечения первого раненого? Вряд ли. Ведь лечение во фронтовых условиях поэтапное. Из полевого подвижного госпиталя раненого эвакуируют для дальнейшего лечения в тыловой госпиталь. Там другой хирург, и он склоняется к лечению, предлагаемому школой В. Смешение методов лечения, рекомендуемых разными школами, даст худший результат, чем следование любой из них.

Поэтому-то массовая подготовка военных хирургов для работы в условиях войны ведется не по новейшим диссертациям, монографиям и журнальным статьям. Она ведется по четким указаниям и наставлениям по военно-полевой хирургии и в соответствии с единой военно-медицинской доктриной: «Если ранение такое-то, то поступай так-то». Опытный хирург, крупный ученый, читающий курс, знает, что есть другие – и очень неплохие – варианты лечения; знает, что есть возражения против рекомендуемой единой доктриной тактики и отвести эти возражения не так-то легко. Кроме того, ему не очень симпатичен такой «рецептурный» стиль преподавания, а значительно больше нравится другой, когда учащиеся рассуждают, думают, сопоставляют разные точки зрения. Но что делать, для цели массовой подготовки военно-полевых хирургов в ситуации войны нужно (целесообразно) такое «рецептурное» преподавание. Только оно обеспечит возможность успешно справиться с теми задачами, которые жизнь ставит перед фронтовыми хирургами.

Вторая ситуация.

В институте готовят научных работников-исследователей. Профессор читает курс биохимии. Ему очень легко поддаться соблазну прочитать курс красиво, «кругленько», так, чтобы все части курса были хорошо пригнаны одна к другой, чтобы не оставалось неясных мест, чтобы излагаемая наука выглядела красивым и законченным сооружением. Но если так прочитать курс, то из учащихся не выйдет ученых-исследователей. А если выйдет, то не благодаря такому обучению, а несмотря на него. Ведь задача ученого – давать людям новые знания. А чтобы добывать новые знания, недостаточно лишь хорошо знать то, что уже добыто другими учеными. Нужно видеть, где еще недостаточно знаний, понимать противоречия существующих концепций, видеть свою науку не красивым законченным зданием, а недоделанным сооружением, в котором нужно еще строить и строить, а многое из того, что уже сделано, перестраивать. Надо, чтобы учащийся чувствовал, что сам мир бесконечно богаче сегодняшней научной картины мира. «Не знаю» должно быть частым ответом на вопросы учащихся (а как боятся такого ответа многие преподаватели!). При этом бывают различные «не знаю». Бывает: я не знаю, но я ведь не могу знать все, давайте поищем, где найти эти знания. А бывает: я не знаю этого, но знаю, что этого еще никто не знает; значит, надо спросить у самой Природы. Вот тут-то и начинается планирование исследования: четкая формулировка того, что мы хотим спросить у Природы, и продумывание той формы вопроса, при которой Природа «поймет» нас и ответит на языке, нам понятном. Это и есть, в сущности, планирование научного исследования.

Изложенное выше касалось целей лектора, педагога и их влияния на результаты обучения. Но на результативность учебного процесса влияют и цели второго участника этого процесса – слушателя, учащегося. У него тоже имеется иерархия целей, от которой в большой мере зависит результат обучения. Чем выше в иерархии уровень целей, осознаваемых учащимся, тем лучше идет обучение. Мы видели это уже на примере описанного выше эксперимента.

Педагогу нужно знать истинные мотивы своих учащихся, уметь влиять на них, формировать и поднимать на более высокий уровень. Для повышения эффективности учебного процесса целесообразно вначале сформировать у учащихся положительное отношение к изучаемой дисциплине, к педагогу, который будет вести эту дисциплину.

Цели, которые педагог (лектор) ставит перед учащимися, должны быть выше по рангу, чем те, которые ставят перед собою учащиеся. Но мало поставить более высокие цели, надо, чтобы учащиеся приняли их. А это произойдет в том случае, если цели, которые ставит педагог перед аудиторией, не слишком сильно отрываются от имеющихся у аудитории актуальных целей. Эту мысль можно пояснить такой моделью (рис. 3). На столе лежит железная пластина, и мы хотим с помощью магнита поднять ее на более высокий уровень.

Рис. 3

Если уровень магнита не выше уровня пластины, то пластина не поднимется: магнит не тянет ее кверху а сам мешает ей подняться. Если уровень магнита несколько выше уровня пластины, так что сила притяжения к магниту (F) больше, чем притяжение Земли (Р), прижимающее пластину к столу, пластина поднимется к магниту. Но если магнит расположен намного выше пластины, так что сила притяжения к магниту (f) меньше, чем сила земного тяготения (P), то пластина не поднимется, а останется на прежнем уровне. В этой модели уровень пластины – аналог уровня актуальных, реальных целей аудитории (учащихся). А уровень магнита – целей, которые лектор (педагог) ставит перед учащимися.

Выбор педагогом разумной степени «приподнятости» уровня изложения материала (и тем самым уровня целей, предлагаемого педагогом аудитории) над реальным уровнем аудитории может зависеть от многих обстоятельств. Тут и «притягательная сила» педагога, и «способность намагничиваться» аудитории.

В романе «Доктор Фаустус» Томас Манн, рассказывая о лекциях Кречмара о музыке, пишет:

«…Лектор говорил о вещах, обстоятельствах, о ряде положений искусства, которые находились за пределами нашего кругозора и для нас забрезжили где-то вдали лишь благодаря его затрудненным, прерывистым речам, и… мы не в состоянии были его проверить иначе, как по его же собственной комментированной игре на рояле. Однако воображение наше смутно волновалось, и мы слушали его, словно дети сказку, пусть непонятную, но таинственно обогащающую их трепетные души неясными мечтами и чаяниями. “Фуга”, “контрапункт”, “Eroica”, “сумбур из-за чересчур подчеркнутых модуляций”, “строгий стиль” – для нас все это, говоря по правде, было еще сказочной непонятицей, но мы так охотно ее слушали, так широко раскрывали глаза, совсем как дети, внимающие непонятному, неподобающему с куда большим удовольствием, нежели им знакомому, соответствующему и подходящему. Не знаю, поверит ли мне читатель, но только это самый активный, самый горделивый и, пожалуй, наиболее действенный способ познания – предвосхищение знания, рвущееся вперед через зияющие пустоты незнания. Как педагогу, мне, конечно, не следовало бы это говорить, но я успел убедиться, что юношество, бесспорно, предпочитает такой способ усвоения; пустоты же с течением времени сами собой заполняются»[10].

Как видим, Кречмар позволил себе в лекциях большой отрыв от уровня аудитории. Но вспомним, что это были публичные лекции, которые слушали всего лишь несколько человек – будущий композитор Леверкюн и группа его близких друзей. Намечая степень «возвышения» над аудиторией, педагог должен четко представить себе, какую (количественно и качественно) аудиторию он хочет сохранить.

Задача должна не только быть важной с точки зрения построения курса, читаемого педагогом, но и быть значимой для самого педагога, без этого она не вызовет интереса у учащихся. Педагог должен сделать каждую большую задачу своей собственной, «найти в ней внутреннюю сущность, родственную собственной душе» (К. С. Станиславский). Конечно, у каждого педагога одна и та же задача зазвучит с его индивидуальными оттенками.

Итак, любая творческая активность – процесс целенаправленный и осуществляется тем лучше, чем более четко осознаются его цели и чем более высокие цели стоят во главе осознанной их иерархии.

Может быть, читатель ждет от меня конкретного указания целей, которые лектор должен поставить перед собою? Дать такое указание невозможно. Цели лектора станут полезным рабочим инструментом, если он сам, в каждом конкретном случае, в каждой конкретной аудитории продумает эти цели, сформулирует их себе, осознает их иерархию. Лишь это я могу и хочу сказать читателю, побуждая его к активности, подтолкнув к размышлениям о его собственных задачах.

Знаем ли мы – что знаем и чего не знаем

Wichtig ist, dass man nicht aufort zu fragen.

Albert Einstein

Как-то в одном журнале мне попался на глаза рисунок. Перед бюстом Сократа стоит задорного вида школьник. За его плечами – ранец с учебниками. Руки за спиной, гордо поднятая голова и взгляд, направленный на надпись на пьедестале бюста. Там написано: «Я знаю, что я ничего не знаю». А из уста школьника вылетают слова: «Сам виноват, дедушка. Надо было учиться!»

Этого школьника придумал автор рисунка. А вот однажды непридуманная девушка оказалась за столом рядом с Эйнштейном. Она не знала, кто сидит рядом с ней, и спросила у своего соседа, чем он занимается. Эйнштейн ответил, что он изучает физику. Девушка изумилась: «Как – до такого возраста? А я уже год назад кончила – всю физику изучила!»

Действительно, школьное образование сейчас построено так, что нередко у школьника создается впечатление, будто наука уже познала все основное о том, как устроен мир, в котором мы живем. Что «научная картина мира» мало отличается от истинной картины мира. Даже досадно: все основное уже известно, и на долю молодого поколения остается только уточнение некоторых деталей, до сих пор как-то еще не уточненных наукой. При таком подходе школа воспитывает «эрудитов-всезнаек». А человечество все больше нуждается в исследователях – в людях, которые не только многое знают, но знают также – сколь многого они не знают и как важно было бы познать это еще незнаемое.

Нередко приходится встречаться с представлением, будто с развитием науки человечество все больше узнает об окружающем нас мире и, тем самым, будто бы все меньше остается в этом мире неизвестного человечеству. Такое представление ложно и опасно – оно демобилизует стремление к поиску. На самом деле с развитием науки область неизвестного не только не уменьшается, но, напротив, увеличивается. Точнее: увеличивается область, о которой человечество уже знает, что она (эта область) еще не изучена. Каждое научное открытие дает ответ на какой-то вопрос, но оно также ведет к возникновению нескольких новых вопросов – еще не имеющих ответа и до этого открытия даже не возникавших в сознании людей. А значит, число вопросов, на которые еще нет научных ответов (но сами вопросы уже четко осознаны человеком!), с развитием науки не убывает, а растет. Попробуем проиллюстрировать и развить эту мысль в виде наглядного образа.

Развивающуюся науку можно представить себе в виде все сильнее и сильнее разгорающегося костра на огромном темном ледяном плато, уходящем вдаль во всех направлениях на необозримое расстояние.

Вокруг костра лед растаял. И по мере разгорания «огня науки» зона оттаявшего льда расширяется. Область растопленного льда – это та часть мира, которая освоена наукой. Назовем ее зоной знания. Это достаточно хорошо познанная человеком часть мира. В ней человек получил ответы на интересующие его вопросы и может активно и целенаправленно использовать свои знания.

Но по мере разгорания костра науки и расширения зоны знания увеличивается и освещенная область вокруг оттаявшей зоны. Это – зона, освещенная светом костра, но еще не согретая его теплом. Лед на ней еще не тает, но глаз человека уже различает, что в этой зоне есть что-то не познанное, контуры которого еще не четки. И у человека, сидящего у костра, возникают различные предположения о том, что делается в этой зоне, возникают вопросы, на которые хочется получить ответы. Человек ищет ответы на возникшие вопросы. Назовем эту зону зоной поиска. И эта зона поиска – в которой уже возникли вопросы, но еще не получены ответы на эти вопросы – увеличивается быстрее, чем зона знания. Так что число вопросов, на которые у науки еще нет ответов, не только не убывает с развитием науки, но возрастает. И возрастает быстрее, чем возрастает число ответов на прежде возникшие вопросы. Каждое открытие в науке, давая ответ на какой-то вопрос, порождает ряд новых вопросов, ранее не возникавших. Так, например, открытие генетического кода в биологии порождает много новых вопросов, связанных с возникновением жизни. Открытие «черных дыр» в астрономии порождает новые вопросы, связанные с развитием Вселенной. Именно об этой стороне развития науки сказано в полушуточном стихотворении С. Я. Маршака:

Был этот мир глубокой тьмой окутан.
«Да будет свет!» – и вот явился Ньютон.
Но сатана недолго ждал реванша:
Пришел Эйнштейн – и стало все как раньше.

Конечно, не в том смысле «как раньше», что наука пошла вспять, а в том смысле, что появилось много новых вопросов, на которые еще нет ответов. Человечество узнало, сколь многого оно еще не знает; поняло, сколь многого оно не понимает. Осознание своего незнания – это уже продвижение вперед. Именно это звучит в знаменитом сократовском «я знаю, что я ничего не знаю».

Зона поиска – это та зона, где уже возникли научно поставленные вопросы, где внимание науки направлено на поиски ответов на эти вопросы. Вопросы здесь сформулированы так, что ясно, каким именно экспериментом или наблюдением можно задать этот вопрос Природе и какой из возможных результатов эксперимента (или наблюдения) подтвердит исходную гипотезу исследователя, а какой – отвергнет ее.

Границы между зонами размытые, зоны постепенно переходят одна в другую. И костер науки горит неравномерно. В какие-то периоды он дает не слишком яркое пламя, но много тепла. В эти периоды люди получают много ответов на ранее возникшие вопросы. В эти периоды у некоторых людей возникает иллюзия: «современная наука знает о мире почти все самое существенное». В другие периоды пламя костра выбрасывает вверх высокий яркий язык (как при брошенной в костер большой сосновой ветке). В эти периоды ярко освещается и удаленная окрестность костра – зона поиска в нашем образе. Возникает ощущение: «Боже, сколь многого мы не знаем!» Сократовское ощущение. И хочется подбросить в костер толстые поленья – чтобы и тепло костра дошло до тех мест, недостаточно ясные контуры которых уже различил глаз.

А вокруг этой освещенной зоны поиска – зона темноты, где даже грубые контуры не просматриваются глазом. Как далеко распространяется эта зона, человек не видит. Может быть даже, что она безгранична. В этой зоне нет опоры для постановки человеком различных вопросов, на которые хотелось бы получить ответы с помощью науки. Но человеку все же хочется знать: что там? А разумно, научно поставленных вопросов нет. И тогда возникают мифы, построения, которые человек не может проверить, которые он не может ни доказать, ни опровергнуть. Это зона мифов или зона веры. К науке она отношения не имеет, она лежит за пределами науки. Уменьшается ли зона веры по мере разгорания костра науки и расширения зоны знания и зоны поиска? Я бы затруднился дать на этот вопрос четко положительный ответ. Ведь если эта зона безгранична или даже просто необозримо велика, то невозможно всерьез говорить об ее уменьшении, если какая-то ее небольшая часть переходит в «оттаявшую» и «освещенную» зоны. Зачерпнув в море ведро воды, бессмысленно говорить, что воды в море стало меньше.

Чем же различаются возникающие у человека вопросы в зоне поиска и вопросы в зоне мифов и веры? Первые из них – это научные вопросы, вторые – лежат вне науки.

Научные вопросы можно задать Природе. Планирование естественнонаучного исследования начинается с того, что естествоиспытатель четко формулирует свой вопрос. (Слово «естествоиспытатель» здесь точнее, чем слово «ученый».) Затем следует продумывание того «языка», на котором можно задать этот вопрос Природе, чтобы она поняла и ответила на языке, понятном исследователю. Это и есть планирование эксперимента. А Природа – капризная собеседница. Не на каждый вопрос она готова отвечать. На нечетко поставленный вопрос она может дать столь же нечеткий ответ, допускающий различные толкования. Очень не любит она отвечать на вопросы – как происходит то или иное явление и почему происходит нечто. Природа в своих ответах предпочитает обходиться лаконичным «да» или «нет». Поэтому вопросы, задаваемые Природе, лучше всего задавать в форме: «А не происходит ли это таким-то образом?» или «А не потому ли это происходит, что…?». Иначе говоря, естествоиспытатель, желающий задать Природе вопрос, должен иметь исходную рабочую гипотезу о возможных (с его точки зрения) ответах. Он должен заранее предвидеть возможные результаты задуманного им эксперимента – те результаты, которые подтвердят правильность исходной гипотезы, и те результаты, которые опровергнут правильность гипотезы. Если же быть более точным, то надо было бы сказать не «подтвердят», а «сделают более высоко вероятным». Для увеличения уверенности в правильности (или неправильности) исходной гипотезы нужны дальнейшие эксперименты.

Именно такие научно поставленные вопросы возникают в зоне поиска – в зоне, где видно уже достаточно, чтобы строить гипотезы и искать пути их проверки.

Но человек – существо весьма любознательное, и ему хочется знать, что делается и в третьей, самой удаленной и не освещенной костром науки зоне. И он пытается сказать себе что-то о том, что же там такое. Но эти высказывания не являются научными гипотезами и не могут послужить основой для плодотворного диалога Человека с Природой, так как на их основании не может быть поставлен эксперимент, который либо подтвердит, либо опровергнет их. Это не научные гипотезы, а мифы. Они относятся не к области знания, а к области веры. Именно в этом смысле к области веры, а не знания, относится идея о наличии разумного верховного существа, управляющего миром. Невозможно представить себе такой эксперимент, результат которого опроверг бы эту идею: любой результат может быть истолкован так: «значит, это существо хочет, чтобы было именно так». А принципиальная (априорная) невозможность опровергнуть некоторое утверждение означает и принципиальную невозможность подтвердить его. Динамичность научной гипотезы, понимание ее незаконченности, поиск путей ее проверки и уточнения отличают научную гипотезу от мифа, характеризующегося статичностью, уверенностью в его правильности и отсутствием поиска путей проверки.

Итак, в зоне, не освещенной светом науки, не возникает научных гипотез и поиска ответов, какая из гипотез верна. Это – зона мифов, зона веры. Зона, лежащая вне науки. И возникающие у человека идеи о том, что творится в этой зоне, лежат вне науки: они не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты научным экспериментом. Они могут удовлетворять желание любознательного человека поразмыслить и пофантазировать о том, что делается в зоне, лежащей за пределами освещенной наукой части мира. Но все это за пределами науки.

Из самой отдаленной, не освещенной костром науки зоны человек не получает сколько-нибудь различимых сигналов. И он активно заполняет недостаток информации о том, что творится в этой недоступной его чувствам зоне. Когда молчит «рецепторная составляющая» системы восприятия, включается ее «активная составляющая». Ви́дение сменяется виде́ниями, зрение – призраками. Как в сумерках.

Работа активной составляющей сенсорных систем формируется культурой, в которой живет человек, его личной судьбой, его воспоминаниями и ожиданиями, прогнозами, идеалами и опасениями, надеждами и страхами. Они могут иметь очень личный, специфический для данной личности характер. Иногда у душевнобольного человека они принимают характер бреда, галлюцинаций. Но и в этом случае они порождаются окружающей данного человека культурной средой. Недаром содержание бреда различно в разные эпохи, а в одну и ту же эпоху – у людей, принадлежащих к разным культурным слоям. Так, например, сейчас практически не встречается бред одержимостью «нечистой силой». И соответственно, чаще встречается бред влияния с помощью излучения, бред «вытягивания мыслей» больного с помощью каких-то хитрых электронных приборов. (Подробнее об этом можно прочитать в статье автора «Физиология активности в сенсорной сфере – восприятие, иллюзии, галлюцинации», опубликованной в «Независимом психиатрическом журнале», 1997, № 4, с. 27–31.)

Если сформированные человеком образы, заполняющие зону мифов, таковы, что оказываются созвучными другим людям той же культуры, соответствуют их готовности принять эти образы, они, эти образы, распространяются и становятся образами в сознании широкого круга людей этой культуры. Тогда эти образы – продукты определенной культуры – уже сами становятся существенной частью данной культуры, активно влияющими на жизнь людей, формирующими взгляды следующих поколений, иногда направляющими их жизнь, влияющими на судьбы этих людей, а порой и целых народов. Большую роль они играют в формировании этических и эстетических ценностей культуры. По мере того как удается сделать тот или иной вопрос из зоны веры и мифов объектом научного исследования, он переходит в зону поиска: зона поиска расширяется за счет зоны веры и мифов.

Эрудит – это человек, в поле внимания которого лежит в основном зона знания. Исследователь, естество испытатель – это человек, в чьем центре внимания лежат вопросы, ответов на которые он не знает. Но вопросы эти – научные, то есть такие, которые можно задать Природе и получить ответ. Это и делает исследователь. Область его деятельности – зона поиска. Исследователи расширяют наши знания за счет зоны поиска. А те немногие, которым удается преобразовать вопросы из зоны веры и мифов в научно поставленные вопросы, – это научные гении. Они расширяют зону поиска за счет зоны веры и мифов, они ставят научные вопросы там, где прежде их невозможно было поставить.

Расширение зон – необходимая для науки вещь. А насколько такое расширение окажется возможным, зависит от познавательных возможностей человека и от времени, которое «отпущено» человечеству, способному к познанию.

Расширение зоны знания и зоны поиска не поведет к исчезновению зоны мифов. Но содержание мифов будет меняться. А вера в то, что научное познание сможет прояснить много нового в еще не познанной части мира, является стимулом для дальнейшего развития науки. Подробнее на этом я остановился в статье «Активность и заполнение информационного дефицита» (журнал «Вопросы философии», 2005, № 4, с. 86–92).

Образ с костром для большей наглядности представлен здесь нарочито уплощенно с возможностью удаления от «центра» только по плоскости, в двух измерениях. Реальная ситуация, естественно, многомерна. В ней, по меньшей мере, необходимо принимать в расчет четыре измерения – трехмерное пространство и время (с удалением от «центра» в двух направлениях – в прошлое и в будущее).

Зона знания и зона поиска у разных людей и в разные эпохи имеют различные размеры. Они составляют сферу актуальной среды данного человека или данной группы людей. Под актуальной средой человека мы понимаем здесь те области и свойства среды, о которых человек получает информацию и которые активно использует в своей деятельности.

Для человечества по мере развития науки сфера актуальной среды расширяется.

У людей «близоруких» она меньше. И порой они не видят почти ничего дальше зоны знания – зоны уже добытых знаний. Им кажется, что все в мире ясно и освоено наукой, что наука в основном завершена, что современная им научная картина мира почти полностью соответствует истинной и полной объективной картине мира.

Более «дальнозоркие» люди видят и зону поиска, видят множество еще не решенных вопросов.

Очень «дальнозорким» людям удается рассмотреть и что-то в самой «удаленной» части мира. Этим счастливцам удается даже в неясных контурах, воспринимаемых органами чувств, разглядеть умственным взором то, что потом (!) оказывается реальностью. Так, Лобачевский «разглядел» неевклидову геометрию. Многим казалось, что это плод фантазии, может быть, даже больной фантазии, но по мере расширения зоны знания и зоны поиска стало ясно, что неевклидова геометрия описывает реальность. Ту реальность, которая прежде оставалась в темной, невидимой человеку зоне. Наука не подошла к своему концу. Ей предстоит еще много открытий – в том числе и фундаментальных. И процесс этот не имеет конца.

Один из вопросов, на которые у человечества еще нет ответа (хотя вопрос этот давно волнует умы): есть ли во Вселенной очаги цивилизации, разума еще где-нибудь, кроме нашей маленькой планеты Земля. Попытки найти ответ на этот вопрос предпринимались и пока не дали положительного результата.

Ответить на данный вопрос теоретически невозможно. Дело в том, что развитие сложных систем, в том числе жизни и разума, тесно связано со свойствами микромира. На самых ранних этапах развития нашей Вселенной возникли определенные константы – так называемые фундаментальные физические постоянные. К ним относятся скорость света в вакууме, постоянная Планка, гравитационная постоянная, константы четырех фундаментальных взаимодействий, масса и заряд протона и электрона и еще ряд констант. Каковы эти фундаментальные физические константы на Земле, установлено экспериментально. Но мы не знаем, те же ли значения имеют эти константы в других, удаленных от нас уголках Вселенной. Не знаем и того, неизменны ли эти константы во времени (в космических масштабах времени). Между тем было установлено, что даже небольшое (на 10–15 %) изменение хотя бы одной из этих констант привело бы к невозможности образования атомных ядер, самих атомов, звезд и галактик – а стало быть, и к развитию разумной жизни в известной нам форме. (Несколько подробнее об этом – в статье И. М. Фейгенберга и Р. Е. Ровинского «Информационная модель будущего как программа развития» в журнале «Вопросы философии», 2000, № 5, с. 76–87.) Таким образом, теоретически, исходя из общих соображений, невозможно ответить на вопрос о существовании внеземных очагов цивилизации. Искать ответ на этот вопрос можно только «экспериментально» – пытаясь уловить какие-то сигналы, посылаемые разумными существами из других миров (если они есть), и отправляя в космические просторы некие сигналы, которые предполагаемые разумные существа могли бы получить, понять и ответить сигналами, которые могли бы получить и распознать мы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фейгенберг И. М. Человек Достроенный и биосфера // Вопр. филос. 2006. № 2. С. 151–161.

Вернуться

2

Фейгенберг И. М. Учимся всю жизнь. М.: Смысл, 2008; Фейгенберг И. М., Лаврик В. В. Вероятностное прогнозирование и память в учебной деятельности // Мир психологии. 2001. № 1. С. 174–182.

Вернуться

3

Фейгенберг И. М. Вероятностное прогнозирование в деятельности человека и поведении животных. М.: Ньюдиамед, 2008; Feigenberg J. Wahrscheinlichkeitsprognost izierung im System der zielgerichteten Aktivitat. Butzbach-Griedel: AFRA-Verlag, 2000.

Вернуться

4

Пойа Д. Математическое открытие. М.: На ука, 1976.

Вернуться

5

Feigenberg J. Auf welche beginnt die Geschichte // Вehindertenpädagogik. 2001. № 2. S. 190–193; Feigenberg J. Didaktisches Spiel als Lehrmittel// Вehindertenpädagogik. 1997. № 4. S. 425–428.

Вернуться

6

Впервые: Звенья. 2003. № 1.

Вернуться

7

Впервые в кн.: Фейгенберг И. М. Проблемные ситуации и развитие активности личности. М.: Знание, 1981.

Вернуться

8

См. статью «Физиология активности» (Философская энциклопедия. Т. 5. М., 1970).

Вернуться

9

Подробнее об этом см. в кн.: Фейгенберг И. М. Николай Бернштейн: от рефлекса к модели будущего. М.: Смысл, 2004.

Вернуться

10

Манн Т. Доктор Фаустус. М., 1959. С. 88–89.

Вернуться