# Медленные пули

Аластер Престон Рейнольдс

Земные катастрофы и межзвездные войны, сегодняшние научные прорывы и завтрашнее высокотехнологичное мракобесие, мечта о бессмертии и встреча с мечтой, после чего остается только умереть… Вселенная Аластера Рейнольдса, кажется, вобрала в себя все популярные субжанры и темы фантастики, и исследуются они с проницательностью и хваткой практикующего ученого. Недаром его называют одним из главных научных фантастов современности, «британским Хайнлайном». В данном сборнике автор знаменитого «Пространства Откровения» предстает перед нами как мастер малой и средней формы – эти рассказы и повести по увлекательности нисколько не уступают прославившим его грандиозным космооперам.

По мотивам произведений «За Разломом Орла» и «Голубой период Зимы» были сняты, пожалуй, две лучшие серии нашумевшего сериала «Любовь, смерть и роботы», спродюсированного Дэвидом Финчером.

Большинство произведений, вошедших в эту книгу, на русском языке публикуются впервые.

В формате a4.pdf сохранен издательский макет книги.

Alastair Reynolds

Zima Blue Collection. Short Stories of Beyond the Aquila Rift Collection

The Iron Tactician (novelette)

Slow Bullets (novelette)


© 2020 by Alastair Reynolds

© А. И. Ахмерова, перевод, 2020

© Д. С. Кальницкая, перевод, 2020

© А. С. Киланова, перевод, 2020

© Е. В. Кисленкова, перевод, 2020

© Е. А. Королева, перевод, 2020

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2020

© Н. В. Кудрявцев, перевод, 2009

© А. В. Новиков, перевод, 2007, 2011

© Г. В. Соловьева, перевод, 2020

© К. Сташевски, перевод, 2020

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2020

© О. М. Степашкина, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

## За Разломом Орла

### Подлинная история

Держа в ладонях пиалу с кофе, я размышляла о том, чем занимаюсь, вернувшись домой. Одно-единственное слово привело меня сюда с Земли – я всегда надеялась его услышать, но почти позабыла о нем за прошедшие семнадцать лет.

Слово это было «дерьмо», и оно более-менее отражало мое душевное состояние.

Гроссарт пообещал встретиться со мной в кофейне «Ленивцы» на среднем ярусе Страта-Сити. Мне пришлось пробивать себе путь к столику на двоих у окна, недоумевая, почему этот столик – явно с лучшим видом – оказался свободным. Скоро я поняла: кафе «Ленивцы» находилось прямо под стартовой площадкой для дайверов и кто-нибудь из них то и дело с треском пролетал мимо окна. Создавалось впечатление, что сидишь внутри небоскреба после краха фондовой биржи.

– Повторить, мэм?

Мохнатый робот-официант преодолел сплетение трубок под потолком, смахивавшее на кишечник, и завис над моим столиком.

Я решительно поднялась с места:

– Нет, спасибо. Я ухожу. Если меня спросит мужчина… Если он спросит Кэрри Клэй, передайте: чтоб ему мочиться против ветра.

– Ну что вы, это ведь не слишком приятно.

Тот самый мужчина возник рядом со столиком, словно призрак. Я взглянула на него, когда он усаживался на свободный стул, а потом вздохнула, покачав головой:

– Боже! Вы бы хоть попытались придать себе сходство с Гроссартом, если уж не в состоянии явиться вовремя.

– Прошу прощения. Вы же знаете, что пунктуальность не для нас, марсиан. Или знали когда-то.

Я возмутилась:

– На что это вы намекаете?

– Ну, вы провели какое-то время на Земле, верно? – Он подозвал щелчком пальцев официанта, который успел двинуться по потолку в обратный путь. – Мы совсем как японцы: никогда не доверяем тому, кто уезжает, а потом возвращается. Пожалуйста, два кофе.

Я вздрогнула, когда мимо окна просвистел дайвер.

– На этот раз сделайте… – начала я, но официант уже удалился.

– Смотрите, теперь вы связаны обязательством.

Я снова бросила оценивающий взгляд на лысеющего мужчину средних лет.

– Вы не Джим Гроссарт. Даже отдаленно не похожи. Я встречала и более убедительных…

– Двойников Элвиса?

– Кого?

– То же самое говорили про Элвиса, когда он оставил затворничество. Что он выглядит не так, как ожидали поклонники.

– Понятия не имею, о ком или о чем вы толкуете.

– Разумеется, не имеете, – сказал он, торопливо переходя на извиняющийся тон. – Вы и не должны. Это моя вина: постоянно забываю, что не все помнят такие давние события. – Он указал на мой пустой стул. – Не присядете, чтобы мы могли нормально поговорить?

– Спасибо. То есть спасибо, нет.

– И я предполагаю, что даже слово «дерьмо» на данном этапе никак не поможет делу?

– Простите, – помотала я головой. – Вам придется сделать гораздо больше.

Слово, конечно, имело значение, однако меня не сильно впечатлило то, что оно известно собеседнику. Я не оказалась бы на Марсе, если бы некто, знавший его, не связался с моим агентством. Проблема состояла в том, что этот человек едва ли был тем, кого я искала.

Все это началось довольно давно.

Я сделала себе имя, освещая важные события на Земле – единственная журналистка, допущенная в Ватикан в период Перезагрузки Папства, – однако до того я считалась на Марсе репортером средней руки. Мною было написано много статей, но больше всего я гордилась одной, посвященной первой высадке – событию, которое с каждым десятилетием становилось все более туманным и все сильнее обрастало мифами. Считалось, что Джим Гроссарт и остальные погибли во время беспорядков, но я доказала, что дело могло обстоять иначе. В конце концов, ни одного тела не нашли. А беспорядки давали шанс легко исчезнуть из поля зрения общественности раньше, чем груз славы сделается слишком тяжким. Нелишне напомнить также, что прорыв в медицине, который и спровоцировал беспорядки, позволил бы любому человеку той эпохи дожить до сегодняшнего дня, пусть даже «Гидра» совершила посадку столетие назад.

Я и тогда понимала, что вероятность ничтожно мала, однако – сознательно опустив один факт, обнаруженный за время расследования, – оставила способ связаться со мной.

– Ладно, – произнес он. – Давайте я посвящу вас кое во что. Первым словом, произнесенным на Марсе, было слово «дерьмо», и на этом мы сходимся, но далеко не всем известно, что я произнес его, потому что на предпоследней перекладине лестницы у меня соскользнула нога.

Я позволила себе движением брови выразить легкое удивление, не более того. Он продолжил:

– При передаче сообщения слово вырезали, получилось совершенно незаметно. Сообщения приходили на Землю с двадцатиминутной задержкой, и никто не обратил внимания на несколько лишних секунд, потребовавшихся цензорской программе. Помните, как запинался Нил Армстронг, читая свои стихи на Луне? Никто не позволил бы вновь случиться такому.

Официант подал нам кофе, цепляясь за трубки на потолке четырьмя задними конечностями, пока длинная пара передних опускала на стол дымящиеся пиалы. Дешевый коричневый мех плохо прикрывал остов робота.

– Только мне кажется, что это Луи сбивался, читая стихи, – сказала я.

– Луи?

– Армстронг. – Я отхлебнула кофе, он имел насыщенный цвет сливочной ириски, как и настоящее марсианское небо. – Первый человек на Луне. Но опустим это.

Он махнул рукой: мол, ошибся, но это ничего не меняет.

– Не важно. Суть в том, или была в том, что все, сказанное на Марсе, передавалось на Землю через «Гидру». Но корабль не просто отправлял сообщения, он еще и сохранял копии, занося их в карту памяти. И туда все записывалось без цензуры.

Я еще раз с опаской глотнула из пиалы. Я и забыла, какие напитки нравятся нам, марсианам: пиво в глиняных кружках, способных впечатлить своими размерами даже викинга, и кофе в посудинах, из которых вполне мог бы прихлебывать кумыс Чингисхан после целого дня кровопролития.

– Расскажите, как мне удалось заполучить карту памяти, – и я, возможно, останусь, чтобы допить кофе.

– Вот этого я не могу знать наверняка.

– Ага. – Я улыбнулась. – Слабое место.

– Нет, просто я понятия не имею, кому Эдди мог продать карту. Но сам я точно продал ее ему. Он растаман, приторговывает всякой раннемарсианской всячиной. Но в последний раз я видел Эдди несколько десятилетий назад.

Все это внезапно перестало походить на совсем уж напрасную трату времени.

– Эдди до сих пор занимается своей торговлей, – сказала я, припомнив запах дури, сочившийся из передвижной лавки старьевщика и разливавшийся по пологим склонам долины Ареса. – Карту он никому не продавал до меня, пока я не занялась расследованием, касающимся «Гидры».

Он откинулся на спинку стула:

– Итак, теперь вы готовы согласиться с тем, что я тот, за кого себя выдаю?

– Я не уверена. Пока еще.

– Но вы настроены менее скептично, чем несколько минут назад?

– Вероятно, – ответила я.

Все это еще предстояло всесторонне обдумать.

– Послушайте, мой внешний вид – не моя вина. Гроссарт, которого вы знаете по своим исследованиям, был мальчишкой, тридцатилетним парнем.

– Но вы, должно быть, прошли курс лечения от старости, иначе мы не вели бы сейчас этот разговор.

– Верно, только это было ничуть не похоже на марсианское лечение. Не забывайте: если бы его можно было пройти запросто, вообще не случилось бы никаких беспорядков. А я в то время был слишком занят, стараясь исчезнуть, чтобы думать еще и о качестве лечения. – Он потер рукой макушку: морщинистая красная кожа в венчике колючих седых волос. – Мой психологический возраст составляет примерно семьдесят лет, хотя я родился сто тридцать два года назад.

Теперь я взглянула на него внимательнее, вспоминая изображения Джима Гроссарта, с которыми ознакомилась много лет назад. Его лицо было настолько лишено индивидуальных черт – чистый холст, – что не было смысла гадать, как он мог бы выглядеть в старости. Но на самом деле ничто в человеке, сидевшем напротив, не противоречило моим ожиданиям.

– Если вы действительно Джим Гроссарт… – Теперь я говорила, понизив голос.

– Никаких «если», Кэрри.

– Какого черта вы ждали семнадцать лет, чтобы со мной встретиться?

Он улыбнулся:

– Вы уже допили кофе?


Мы вышли из «Ленивцев» и поднялись на лифте на шестнадцатый уровень города, к тому месту, откуда прыгали дайверы. Их падение начиналось с мостков, которые выступали на тридцать метров из городской стены и завершались кольцеобразной платформой. Дайверы в ярких костюмах стояли в ожидании на кольце – ограждение было только с внешней стороны, – и время от времени один из них шагал в центр кольца и падал. Иногда они прыгали по двое и по трое; иногда были связаны друг с другом. Из всей амуниции у них имелось лишь дыхательное оборудование и костюмы белок-летяг – ни парашюта, ни страховочного реактивного ранца.

Это сильно смахивало на самоубийство. А иногда им и являлось.

– Должно быть, это весело, – заметил Гроссарт, пока мы уютно сидели в герметизированной смотровой галерее.

– Ага. Если вы клинический сумасшедший.

Мне тут же захотелось взять свои слова обратно, однако Гроссарта они, кажется, не задели.

– Ну, прыжки со скалы не так уж трудны, если вы интуитивно схватываете суть уравнений Навье – Стокса и знакомы с основными принципами аэродинамики. Там даже дают напрокат беличьи костюмы для двоих.

– Даже не думайте об этом.

– Что, высота – это не ваше? – произнес он, отворачиваясь, к моему несказанному облегчению, от окна. – Не очень-то по-марсиански.

Он был прав, пусть мне и не хотелось это признавать. Сила притяжения на Марсе немногим меньше двух пятых от земной – этого недостаточно, чтобы почувствовать разницу при падении со значительной высоты, зато хватает, чтобы марсиане росли, гораздо реже страдая от болезненных столкновений тела с поверхностью планеты, которые жители Земли принимают как должное. Марсиане относятся к высоте так же, как остальное человечество – к электричеству: всего лишь понимают, что это опасно, но никак не чувствуют сосущего под ложечкой страха.

А я чертовски долго отсутствовала.

– Идемте, – сказала я. – Пробежимся по сувенирным лавчонкам. Моя прапрабабушка не простит мне, если я не пришлю ей какую-нибудь пеструю дрянь.

Мы с Гроссартом выбрали один из магазинчиков, которые тянулись вдоль внутренней стены смотровой галереи, и протиснулись мимо стендов с открытками, стоявших по бокам от двери. В магазине было полно народу, но никто не обратил на нас внимания.

– Господи, только взгляните на это. – Гроссарт поднял пресс-папье – заполненную снегом половинку шара с моделью «Гидры», замершей на красном пластиковом основании.

Там был даже Гроссарт: крошечная фигурка в скафандре, лишь немногим меньше самого́ посадочного модуля.

– Простенько, но со вкусом, – сказала я. – По крайней мере, если сравнивать с этим. – И показала ему брелок в виде существа, которого при снисходительном отношении можно было принять за ленивца.

– Нет, это весьма достойный образчик товара. Взгляните-ка. – Гроссарт взял камень янтарного цвета и прочитал написанное на ценнике: – «Лечебный кристалл ленивцев. Этот камень видоизменяет и фокусирует естественные хромодинамические поля тела, обеспечивая душевную и физическую гармонию».

– Но вы же не сможете доказать, что он этого не делает?

– Нет, но, мне кажется, Брэд Тричлер захотел бы донести несколько интересных мыслей до его владельца.

Я приободрилась при упоминании геолога с «Гидры».

– Хотелось бы познакомиться и с Тричлером тоже. И с Мануэлом д’Оливейрой, пока мы здесь. Это возможно?

– Возможно.

– Я имею в виду – здесь и сейчас.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Да, это возможно. В конце концов, все они здесь.

– И вы не возражаете против разговоров о них?

– Нисколько. – Он положил камень на место. – Эти ребята сохранили мне жизнь, Кэрри. Я никогда не забываю о моем долге перед ними.

– В таком случае все мы перед ними в долгу. – Я разговаривала, копаясь на полке с записями якобы музыки ленивцев, причем некоторые композиции были дополнены голосами китов и эскимосским горловым пением. – Произнося эту фразу, понимаешь, как невыразимо тоскливо она звучит.

– Ну что вы! Только из-за того, что я был первым человеком на Марсе? – Он покачал головой. – Догадываюсь, как я, по-вашему, должен себя ощущать. Как Элвис в грейслендском сувенирном магазине, который изучает пластмассового себя, предназначенного для приборной доски. И конечно же, на дворе эпоха белых комбинезонов и гамбургеров.

Я недоумевающе уставилась на него.

– Но я вовсе не испытываю ужаса, Кэрри, – добавил он. – На самом деле это меня здорово забавляет.

Я посмотрела на балахон, выставленный на полке на самом видном месте. На груди красовалась надпись: «Мой лучший друг побывал в Страта-Сити на Марсе, а мне досталась только эта паршивая футболка».

– Чертовски трудно в это поверить, Джим.

– Вы все-таки не понимаете меня до конца. Чего, по-вашему, я хочу? Почестей? Нет. Я прибыл на Марс, чтобы начать колонизацию планеты. Именно по этой причине другие последовали за мной: я сделал этот первый шаг. Он был трудным, уж поверьте, но я все равно его сделал.

Я кивнула. Хотя прошло семнадцать лет с тех пор, как я написала статью о высадке, я помнила все: Джим Гроссарт покинул Землю, отправляясь в оплаченную частным фондом дешевую экспедицию – еще более дешевую, чем кто-либо мог вообразить, – смутно представляя, как будет возвращаться с Марса. Его спонсоры намеревались затем отправлять провизию и новых поселенцев, пока не сформируется колония, способная обеспечить себя. Они планировали снарядить корабль побольше, чтобы забрать тех, кто пожелает вернуться, но предполагалось, что кое-кто захочет остаться на Марсе насовсем. Так оно примерно и получилось, однако путь Гроссарта был трудным абсолютно во всем, как и ожидалось: одних только кризисных моментов хватило бы, чтобы подвести этого человека к грани безумия и, вероятно, даже толкнуть за эту грань.

Тут, как мне кажется, все зависит от того, что вы подразумеваете под психическим здоровьем.

Гроссарт продолжал:

– Знаете, что беспокоило бы меня больше? Планета, которая слишком серьезно относится к своему прошлому. Это означало бы, что нам не удалось привезти с собой кое-что человеческое.

– Что именно? Необъяснимую склонность производить и потреблять безвкусные безделушки для туристов?

– Да, что-то в этом роде.

Тут он приложил к лицу аляповатую пластмассовую маску, и передо мной вдруг предстал тот человек, которого я надеялась встретить в «Ленивцах»: молодой Джим Гроссарт.

– Кажется, здесь вам не о чем беспокоиться, – заметила я.

Гроссарт положил маску в ящик, к сотням других, как раз в тот момент, когда продавец начал недобро коситься на нас.

– Да, думаю, не о чем. А теперь… – Он расплылся в улыбке и потер руки. – Вы ведь знаете, что я собираюсь вам предложить?

Он смотрел сквозь витрину на стартовую площадку дайверов.


Полагаю, на юридическом языке это называется шантажом. Я хотела рассказа (или хотя бы объяснения того, почему Гроссарт связался со мной после стольких лет), а он хотел совершить большой прыжок. Более того, он хотел прыгнуть в связке с кем-нибудь.

– Послушайте, – начала я, – если это так важно, может, вы просто прыгнете, а я посмотрю на вас снизу? Или прямо отсюда?

– А что, если я решу снова исчезнуть? Вы же проклянете себя за то, что позволили мне уйти прямо из-под носа?

– Весьма вероятно. Но по меньшей мере у меня останется понимание того, что я не согласилась на немыслимую глупость.

Мы уже стояли в очереди за беличьими костюмами.

– Да, – сказал он. – Но ведь еще вам придется жить с пониманием того – когда вы начнете работать над статьей, а я знаю, вы начнете, – что вы не сможете включить в текст эпизод, где совершаете большой прыжок с капитаном Джимом Гроссартом.

Я холодно взглянула на него:

– Негодяй!

Однако он был прав: личные страхи – это одно, а испорченный сюжет – совсем другое.

– Но теперь это не важно.

– Просто скажите: вы знаете, что делаете, правда?

– Ну разумеется, знаю. До некоторой степени.

Нам выдали костюмы белок-летяг. Первым делом требовалось надеть дыхательное оборудование и средства связи. Запаса воздуха в каждом костюме хватало на несколько минут, однако этого было достаточно. Сами костюмы представляли собой грязно-коричневые комбинезоны в обтяжку, с мягкой подкладкой и светящимися рекламными лозунгами. Беличьими они назывались из-за складок эластичной ткани, вшитой между руками и ногами, наподобие кожистых складок у белки-летяги, – этой ткани хватало, чтобы удвоить площадь поверхности вашего тела во время падения. Мой комбинезон был всего лишь скромно укреплен на груди и животе, зато у Гроссарта имелась защитная прокладка в пятнадцать сантиметров толщиной. Мы надели шлемы, опустили смотровые щитки и подтвердили, что связь работает.

– Я вас вовсе не заставляю, – заявил Гроссарт.

– Нет, вы лишь играете на том, что я продажная скотина, готовая почти на все ради сюжета. Давайте просто опустим это, хорошо?

Мы протиснулись через шлюзовую камеру, которая вела к площадке для прыжков. Город Страта возносился вокруг нас на сотни метров: здания прижимались друг к другу настолько плотно, насколько позволяла конфигурация стен. Между постройками покрупнее извивались змеями герметизированные переходы; шахты лифтов и лестничные пролеты соединяли уровни города. Прямо над нами, взгроможденные на край каньона, сверкали неоновыми вывесками на фоне ранних сумерек несколько больших гостиничных комплексов: «Хилтон», «Холидей инн», «Лучшая марсианская гостиница».

Затем – понимая, что это, вероятно, не лучшая идея, – я посмотрела под ноги. Город под нами спускался на несколько километров, прежде чем перейти в гладкую и голую стену каньона, которая продолжалась еще ниже, и от этого зрелища ком подкатывал к горлу. Долина Маринер была глубочайшим каньоном на Марсе, и сейчас, когда нижние участки скрывались в тени, я видела на дне только собранные в кучку крошечные брызги далеких огней.

– Ради бога, Джим, надеюсь, вы знаете, что делаете.

На конце платформы распорядитель соединил нас в пару, поставив меня позади Гроссарта. Ноги у меня были связаны, руки неудобно зафиксированы по бокам, и я превратилась в объемный груз за спиной моего спутника.

Другой распорядитель отсоединил наши воздуховодные трубки от устройства в платформе, и теперь мы дышали через костюмную систему. А потом прошаркали вперед и стали дожидаться своей очереди.

Я спрашивала себя, что я делаю. Я познакомилась в баре с человеком, давшим несколько правдоподобных ответов по поводу первой высадки, но у меня нет ни единого доказательства, что я действительно имею дело с Джимом Гроссартом. Может, когда меня отскребут от дна каньона, выяснится, что это просто местный псих, заранее все спланировавший.

– Мисс? – произнес он, когда мы подтащились к самому краю.

– Что такое?

– Наверное, вам стоит узнать это сейчас. Я не Джим Гроссарт.

– Нет?

– Нет. Я командир корабля Мануэл д’Оливейра. Но разве вы предпочли бы кого-нибудь другого для большого прыжка?

Я подумала о том, что ждет впереди – бабочки в животе уже выделывали фигуры высшего пилотажа, – и решила, что он, наверное, сказал правду. Д’Оливейра был пилотом «Гидры», тем человеком, который спустил крохотный посадочный модуль, хотя аэродинамический тормоз был сорван взрывом, случившимся посреди полета. То была не хрестоматийная посадка, но с учетом альтернативы – стать интересным новым пятном в долине Аргира – д’Оливейра справился очень даже неплохо.

– Вы отлично справитесь, командир.

– Зовите меня Мануэлом, пожалуйста. – Он говорил на американском английском почти безупречно, но с легким романским акцентом. – Скажите, как вы поладили с Джимом?

– О, отлично. Он мне понравился. Разумеется, за исключением того, что он все время поминал какого-то покойника по имени Элвис.

– Да. Простите ему эту маленькую слабость. Учитывая все обстоятельства, он не так уж плох. Думаю, нам мог бы достаться капитан и похуже. Джим объединял нас. И до сих пор объединяет. Кажется, уже наша очередь. Вы готовы, мисс…

– Кэрри Клэй. – Было странно представляться заново, но промолчать казалось невежливым. – Да, я готова.

Мы сделали шаг вперед и прыгнули в отверстие в центре платформы. Я посмотрела наверх – хотя меня привязали к д’Оливейре, поворачивать голову я все же могла – и увидела, как кольцо платформы уменьшается вдалеке. Всего два удара сердца – и мы пронеслись мимо яруса с «Ленивцами», а потом полетели еще быстрее. Ощущение невесомости, конечно, не было для меня совсем уж новым, но это вполне компенсировалось осознанием все нарастающей скорости и близости проносившейся мимо городской стены.

– В этом, разумеется, весь фокус. – Д’Оливейра развернул нас животом вниз, раскинув руки и ноги. – У большинства кишка тонка, чтобы держаться так близко к городской стене.

– Да неужели?

– Но отказываться от этого – большая ошибка, – заявил д’Оливейра. – Если хорошо знаешь город, можно лететь вот так близко, и все будет отлично. Главный просчет в том, чтобы отлетать слишком далеко.

– Действительно.

– Ну да. Непростительная ошибка. – Он помолчал. – Гм… Ничего не замечаете? Мы не ускоряемся. Вы снова обрели вес.

– Как глупо с моей стороны. Я… не заметила.

– Через сорок пять секунд достигается равновесная скорость. Пролетели уже четыре километра, но вы бы даже не догадались, верно?

Теперь мы падали в узкий вертикальный каньон, где с двух сторон нас обступали строения, а с третьей – скала. Д’Оливейра принялся читать мне лекцию о равновесной скорости, которая была бы очень интересна в другое время: о том, как нефтеперегонные заводы нарастили атмосферное давление на Марсе примерно до пяти процентов от земной нормы и этого – воздух не сделался достаточно плотным или теплым, чтобы им дышать, – хватило, чтобы человек в беличьем костюме не падал, словно камень, даже если равновесная скорость все-таки составляла одну шестую километра в секунду, отчего волосы вставали дыбом.

Это было кстати примерно так же, как лекция по анатомии человека на помосте гильотины.

Я снова посмотрела вниз и увидела, что мы приближаемся к последним ярусам на окраине города. Однако стена каньона казалась такой же высокой, как и раньше, а огни на дне – такими же далекими.

– Вам ведь известно, как появился этот город? – спросил д’Оливейра.

– Нет… но вы… сейчас… расскажете мне… как пить дать.

– Все началось с геологов, вскоре после беспорядков. – Он немного скорректировал наше положение и изменил угол атаки, так что мы теперь неслись почти вниз головой. – Они искали окаменелости в горных породах. Восьми километров отвесной стены им было мало, поэтому они углубили основание каньона еще на два-три километра, затем покрыли всю вертикальную плоскость строительными лесами. Понаставили прямо на лесах камералки и жилые модули, чтобы не тратить время, мотаясь вверх и вниз.

Громада здания пронеслась мимо так близко, что его можно было потрогать – во всяком случае, так казалось, – а затем мы полетели вдоль шершавой скалы, из которой кое-где торчали редкие постройки.

– И вот наконец обнаружились останки древних ленивцев, здесь, на Марсе, но в другом месте. Геологи никак не хотели этого пропустить и сорвались с места, побросав все оборудование, только пятки сверкали. – Стараниями д’Оливейры мы обогнули похожий на палец скальный выступ, который иначе проткнул бы нас насквозь. – Когда они вернулись, строительные леса уже были незаконно захвачены. В основном молодежью, скалолазами и бейсджамперами, охочими до новых ощущений. Потом кто-то открыл здесь бар, и не успел никто и глазом моргнуть, как место стало центровым. – Последнее слово он произнес с изрядным отвращением. – Но полагаю, для туристов это не так уж плохо.

– Джим, кажется, ничего не имеет против?

– Нет, но он – не я. Я тоже ничего не имею против того, что мы прибыли сюда, и против того, что люди потянулись за нами. Но разве их должно быть так много?

– Вы ведь не можете нормировать жизнь планеты.

– Я и не хочу. Но когда-то добраться сюда было трудно. Месяцы пути в стесненных условиях. Сколько времени заняло это путешествие у вас, мисс Клэй?

– Пять дней на «Гайавате». – Говорить теперь стало легче: то, что еще несколько секунд назад было ужасом, переродилось в нечто сродни удовольствию. – И я не сказала бы, что условия там стесненные. Можно поспорить насчет декора прогулочной палубы, но если не считать этого…

– Я знаю. Видел припаркованные вокруг Марса туристские лайнеры, сверкающие огнями в ночном небе.

– Но если бы вы не прилетели на Марс, мы никогда бы не обнаружили окаменелых ленивцев, Мануэл. А ведь именно эти фоссилии подсказали, как добираться с Земли на Марс за пять дней. Нельзя же получить и то и другое.

– Я понимаю. И я очарован ленивцами, как никто другой. Просто… неужели обязательно узнавать так много и так скоро?

– Ну, лучше бы вам к этому привыкнуть. Поговаривают, между прочим, о строительстве звездного корабля, который будет лететь гораздо быстрее, чем мы можем себе представить.

Поверхность скалы сделалась теперь более гладкой – на самом деле было трудно оценить скорость падения, – и огоньки на дне каньона больше не казались бесконечно далекими.

– Да, я слышал об этом. Иногда мне даже кажется, что я бы с удовольствием…

– Что, Мануэл?

– Держитесь. Похоже, нам пора тормозить.

Существовало всего два традиционных способа затормозить в большом прыжке: один, менее профессиональный, заключался в том, чтобы шлепнуться о поверхность. Другой, более сложный, основывался на том факте, что нижняя часть стены каньона слегка отклонялась от вертикали. Суть была в том, чтобы падать, пока не начнешь скрести по стене под ничтожно малым углом скольжения, а затем использовать трение для уменьшения скорости. Еще ниже стена загибалась, переходя в дно каньона, и, если сделать все правильно, вы попросту катились по ней и останавливались сами, без значительных травм. Звучало просто, однако на деле все было – как сказал мне д’Оливейра – не просто. Главная проблема состояла в том, что люди обычно боялись оставаться слишком близко к стремительно проносящейся мимо стене, когда она становилась гладкой. Не стоит их за это винить: тут нужны железные нервы и точное знание того, когда можно безопасно упасть. Но если держаться слишком далеко от стены каньона, оттягивая момент встречи с нею, получишь не легкий поцелуй, а хорошее столкновение на высокой скорости под неправильным углом.

Зато, уверил меня д’Оливейра, пока дайверы держатся на расстоянии, вид оттуда лучше.

Он деликатно подвел нас к встрече со стеной, и мы понеслись головой вниз. А затем он использовал в качестве тормоза подкладку пятнадцатисантиметровой толщины на передней части своего костюма; и мы покатили, словно на санках, по почти вертикальному склону. Нижняя часть стены была гладкой – тысячи дайверов до нас отполировали ее до идеального зеркала.

Когда все закончилось – когда мы совершили лишенную достоинства, зато обошедшуюся без увечий остановку, – распорядители вывели нас из опасной зоны. Первым делом они распустили ремни, чтобы мы могли двигаться поодиночке. Ноги у меня тряслись, словно желе.

– Ну как? – спросил д’Оливейра.

– Должна признать, что все в порядке. И это было довольно захватывающе. Я даже подумываю…

– Великолепно. Тут есть лифт, который отвезет нас обратно…

– А вообще-то покажите мне, где здесь наливают что покрепче.

Я могла не волноваться: д’Оливейра был рад отложить следующий прыжок. Он заверил меня, что на дне каньона имеется бар с хорошим ассортиментом. Но мы все же задержались ненадолго, глядя вверх, на эту невероятную скальную стену, где далеко над нами мерцали огни Страта-Сити. Город казался огромным, когда я была там, и лишь немногим меньше, когда мы пролетали мимо, зато теперь стал крошечным: тонюсенькая ниточка человеческого присутствия на монументальном полотне каньонной стены.

Д’Оливейра опустил руку мне на предплечье:

– Что-то случилось?

– Просто задумалась. Ничего особенного.

– Дурная привычка. – Он похлопал меня по спине. – Сейчас мы достанем для вас выпивку.


Примерно час спустя мы с д’Оливейрой сидели в купе поезда, направлявшегося из Страта-Сити.

– Можно бы съездить куда-нибудь еще, – сказала я, пока мы сидели в баре. – В конце концов, еще рано, и мои внутренние часы до сих пор показывают полдень.

– Уже надоел Страта-Сити?

– Ничего подобного, нет, но другое место хорошо оттенило бы его. – Я допивала водку, чувствуя, как пылают щеки. – Как вы понимаете, я собираюсь описать нашу встречу.

– Почему бы нет? – Он пожал плечами. – Джим ведь поделился с вами своим мнением о Марсе, так что я тоже имею право.

– Кое-что вы уже рассказали.

Он кивнул:

– Да я могу всю ночь проболтать, если позволите. Слушайте, а не сесть ли нам на поезд до Голомбека?

– Это не так уж далеко, – согласилась я после минутного размышления. – Но вам ведь известно, что там находится?

– Для меня это не проблема, мисс Клэй. И я вообще предложил Голомбек по другой причине. Там недавно открыли для широкой публики пещеру ленивцев. Честно говоря, мне еще не доводилось ее видеть, но очень бы хотелось.

Я пожала плечами:

– А для чего еще придуман счет на представительские расходы, если не опустошать его?

И вот мы спустились на лифте на дно каньона и сели в первый же поезд до Голомбека. Экспресс понесся по плавным холмам марсианской пустыни, пролетая над каньонами по элегантным белым мостам, выращенным из строительной кости. Было темно, пейзаж оставался непроницаемо-черным, если не считать далеких огней поселений и широких, приземистых силуэтов нефтеперерабатывающих заводов.

– Кажется, я теперь понимаю, – начала я, – почему вы связались со мной.

Человек, сидевший напротив, пожал плечами:

– На самом деле это был не я. Это был Джим.

– Ну да, вероятно. Но суть не в этом. Настало время быть услышанным, верно? Время, чтобы восстановить истину. В этом беда исчезновений – люди могут приписывать вам слова, с которыми вы не всегда согласны.

Он кивнул:

– Нас использовали всевозможные группировки, защищая то полную эвакуацию людей с Марса, то создание на нем океанов километровой глубины. И все это чушь собачья, все ложь.

– Но вы ведь, кажется, и друг с другом не были согласны.

– Да, но… – Он умолк. – Мы могли не соглашаться, но это, по крайней мере, было по-настоящему – наши мысли, а не выдумка для оправдания чужих планов. Это, по крайней мере, подлинная история.

– А если подлинная история оказывается не совсем ровной и гладкой?

– Все равно это правда.

Разумеется, он был весьма похож на Джима Гроссарта. Но я не стала бы утверждать, что они с ним выглядели одинаково: д’Оливейра как будто жил в том же обличье совсем по-другому, придавая лицевым мышцам свое собственное выражение. И держался он иначе – в нем угадывалась военная выправка.

Даже к тому времени, когда я закончила статью – с момента высадки прошло больше восьмидесяти лет, – никто так и не понял толком, что же случилось с капитаном Джимом Гроссартом. Все сходились лишь в главном: Гроссарт был нормальным, когда покидал Землю в качестве единственного участника экспедиции на Марс.

Может быть, причиной стал несчастный случай, взрыв в дальнем космосе, который повредил на «Гидре» щиты аэроторможения. Взрыв также привел к временной потере связи, длившейся несколько недель, и лишь когда антенна заработала снова, все удостоверились, что Гроссарт выжил. В следующие несколько дней, когда он начал отсылать сообщения домой, картина понемногу прояснилась. Джим Гроссарт помешался, распался на три личности. Сам Гроссарт был только одной третью от целого, и в его голове поселились еще два, совершенно новых и полностью вымышленных «я». Каждому досталась часть знаний и навыков Гроссарта: д’Оливейра унаследовал способности пилота, а Тричлер превратился в специалиста по марсианской физике и геологии. И – из опасения еще больше повредить человеку, который уже и так перешагнул черту, – сотрудники Центра управления полетами на Земле подыгрывали ему. Должно быть, надеялись, что он восстановится после кризиса – возможно, когда «Гидра» благополучно сядет.

Но этого так и не произошло.

– Вы хоть изредка думаете о том, как все было раньше? – спросила я, сознавая, что ступаю на опасную почву.

– Раньше чего?

– Полета сюда.

Он покачал головой:

– Боюсь, я не из тех, кто живет прошлым.


Голомбек был сверкающим, пестрым скоплением куполов, башен и соединительных труб – куча елочных игрушек, переложенных мишурой. Поезд нырнул в тоннель, затем вынырнул из него и оказался в суматошном подземном торговом центре. Мы вышли и примерно час неторопливо бродили по торговым галереям, прежде чем зайти в тематический бар «Пилигримы». Пол здесь был покрыт фальшивой пылью, а чудовищно дорогие напитки подвозили поставленные на шесть колес пиратские корабли с плоскими палубами, которые то и дело терпели крушение. В итоге платить пришлось мне – как и за билеты на поезд, – но я не возражала. Д’Оливейра, или Гроссарт, или кем он там себя воображал, явно не мог швыряться деньгами. Должно быть, он был почти невидимым элементом марсианской экономики.

– Вы ведь до того сказали мне правду? – спросила я, пока мы катились в вагоне к пещере ленивцев. – Насчет того, что вы, как никто другой, зачарованы инопланетянами.

– Да. Даже если остальные иногда называют меня придурковатым мистиком. Для Джима они просто мертвые инопланетяне, полезный источник новых технологий, не более того. Я же считаю, что все это гораздо глубже, что нам предназначено было их найти, предназначено было зайти так далеко, а затем продолжить поиски, пусть даже кто-то из нас покинет Марс навсегда… – Он улыбнулся. – Может, я просто переслушал их музыки во время больших прыжков.

– А что думает о них Брэд Тричлер?

Он несколько мгновений молчал.

– Брэд не разделяет моего мнения.

– И до какой степени?

– До такой степени, что считает реликты чашей с ядом. До такой степени, что сомневается, стоило ли нам вообще прилетать на Марс.

– Радикальная точка зрения для того, кто рисковал жизнью, стремясь сюда.

– Я понимаю. И спешу заметить, я ее не разделяю.

Я сделала попытку разрядить обстановку:

– Рада это слышать. Если бы вы не прилетели на Марс, не было бы у меня большого прыжка и пришлось бы искать другой способ испугаться до чертиков.

– Да, в первый раз действительно бывает страшно.

– А во второй?

– В большинстве случаев еще хуже. Зато в третий…

– Сомневаюсь, что будет третий, Мануэл.

– Даже если потом хлопнуть водки?

– Даже так.

К этой минуте мы уже подъехали к пещере, настоящей пещере, которую перевезли из другого места, старательно разобрав и вновь собрав. Вероятнее всего, изначально она располагалась под одним из акведуков и была бы затоплена через несколько лет после начала разработки полярных льдов.

Внутри все казалось чересчур знакомым, до странности. Я то и дело напоминала себе, что это настоящие пещеры ленивцев, настоящие изделия ленивцев и настоящие наскальные росписи; что ленивцы действительно жили в этой норе. И все-таки часть моего разума продолжала настаивать, что это место немногим лучше средненького музейного макета или элитного, но все же китчеватого тематического ресторана, например тех же «Ленивцев», просто декор получше.

Вот только ленивцы действительно здесь обитали. В отличие от всех макетов, какие мне приходилось видеть, тут, например, не было пола. Мысль о поле никогда не приходила в их косматые головы, стены сливались друг с другом, образуя перевернутый пещерный свод. Предположительно, они эволюционировали на густо покрытой лесами планете, где ужасные хищники, как правило, обитали внизу, на земле. Должно быть, ленивцы спустились с деревьев в какой-то момент – они не превратились бы в высокоразвитую цивилизацию, целыми днями просиживая задницу на ветвях, – однако неприязнь к земле, похоже, сохранилась в генетической памяти. Как мы, люди, до сих пор боимся темноты, так и ленивцы не любили бывать на земле, просто свисая сверху.

Все это было очень интересно, я с радостью провела бы здесь много часов, но только не за один визит. Мы два часа подряд со школьническим восторгом застывали перед каждым экспонатом, и на ближайшие пару недель я по горло насытилась мохнатыми инопланетянами о шести конечностях.

Мы договорились встретиться в сувенирной лавке рядом с пещерой. Я купила скромную футболку, изящно украшенную орнаментом ленивцев и словами: «Пещера ленивцев. Голомбек. Марс», стилизованными под надписи ленивцев, – выглядело похоже, если вы специалист по ксенолингвистике.

– Что ж, – произнесла я, начиная ощущать легкие признаки усталости, – это было весело. Что дальше?

– Посадочный модуль недалеко отсюда, – сказал д’Оливейра. – Можем взглянуть, если хотите.


Зря я его не отговорила.

Все складывалось очень хорошо, д’Оливейра и остальные изъяснялись, словно три отдельные личности, однако этому красноречиво противоречил крохотный посадочный модуль. Что-нибудь непременно должно было случиться, но я вряд ли могла написать статью, не коснувшись проблемы одноместного посадочного модуля.

Более того, д’Оливейра, кажется, тоже этого хотел.

В очередном вагоне мы добрались до окраины Голомбека. Этот город был первым портом захода для кораблей из космоса и поэтому в любое время суток кишел вновь прибывшими путешественниками с покрасневшими глазами. Большинство магазинов, баров и ресторанов работали круглосуточно, что тоже притягивало туристов. Из всех здешних достопримечательностей «Гидра» была, безусловно, самой старой. Когда-то – задолго до моего рождения – экскурсии действительно выезжали из Голомбека к месту посадки модуля, но это осталось в прошлом. Гора пришла к Магомету: городские окраины со всех сторон вплотную подступали к кораблю.

Мы с д’Оливейрой немного задержались в герметизированной смотровой галерее. По обеим сторонам от нас раскинулся подковообразный город, занимавший половину квадратного километра марсианской поверхности. Посадочный модуль находился посередине: крохотный, перекошенный серебристый конус впечатлял меньше модели, что содержалась внутри пресс-папье, которое показывал мне Джим. Я взглянула на других посетителей и отметила, что они с трудом скрывают свое разочарование. И я не стала бы их за это винить – я помнила, что ощущала сама, когда впервые увидела «Гидру».

«И это все?»

Но теперь я старше и впечатления совсем иные. Да, модуль крошечный; да, у него такой вид, словно он вряд ли переживет очередную пылевую бурю, – но в этом-то и суть. Будь модуль посолиднее, достижение Джима Гроссарта не было бы и вполовину таким великим.

– Хотите взглянуть поближе? – спросила я наконец.

– Вспомнить старые добрые времена?.. Почему бы нет?

Я, конечно, должна была догадаться: его голос прозвучал как-то иначе.

Мы выбрались из галереи на уровень поверхности. Народ стоял в очереди на роботоуправляемые автобусы, которые катились по запрограммированному маршруту вокруг места высадки, – точно так же было в моем детстве.

– Необязательно ехать, – сказал он. – Можно взять напрокат скафандр и пройтись пешком, если хотите.

– До самого модуля?

– Нет, к самому модулю не пустят. Но все равно мы подберемся гораздо ближе, чем на автобусе.

Я посмотрела на площадку и увидела, что там бродят три человека в скафандрах песочного цвета. Один фотографировал остальных на фоне посадочного модуля, явно пытаясь сделать кадр, куда не попали бы городские постройки. Мой спутник был прав: люди в скафандрах находились гораздо ближе к модулю, чем проезжавшие автобусы, но все равно до него оставалось метров сорок или пятьдесят, и никто из этих людей, кажется, не испытывал желания подойти вплотную.

Большинство туристов не могли заморачиваться с арендой скафандров, поэтому мы быстро получили амуницию.

– Кажется, здесь только два размера, – проворчала я, пока мы дожидались в шлюзовой камере. – Слишком маленький и слишком большой.

Он взглянул на меня без тени веселости:

– Этого достаточно.

Тут меня осенило.

– Разумеется, Брэд.

Мы вышли наружу. Над головой было темно, зато место посадки освещалось ярко, как днем, почти лишенное теней. Посадочный модуль стоял в двухстах метрах от нас, окруженный коллекцией грузовых модулей, марсоходов, научной аппаратуры и систем жизнеобеспечения. Он смахивал на потрепанный за многие века кельтский крест, окруженный чуть менее сакральными камнями.

– Что ж, Брэд, – произнесла я. – Я много о вас слышала.

– Знаю, что слышали.

– Знаете?

Мы побрели по песку цвета ржавчины.

– Я знаю, что обо мне рассказывают Гроссарт и д’Оливейра, так что не утруждайтесь.

– Что они рассказывают? Вы были не так уверены в необходимости путешествия на Марс? Но это трудно назвать нападками. Каждый имеет право на личное мнение.

Даже на три сразу, подумала я про себя.

– Они правы, несомненно: думаю, что нам не следовало сюда стремиться, – но если бы они говорили только это…

Он умолк, когда мимо нас проехал автобус со стеклянным корпусом, плавно скользивший на широких шинах по рыхлой пыли. Автобус был набит туристами, однако некоторые из них, кажется, больше интересовались своими бутербродами, а не «Гидрой».

– О чем еще они говорят, Брэд?

– Вы же наверняка знаете, так к чему притворяться?

– На самом деле я не уверена…

– Да о взрыве же, черт побери! О том самом, случившемся на середине пути. О том, который едва не сорвал нам посадку. Говорят, это я его устроил: пытался саботировать миссию.

– Вообще-то, они почти не упоминали о нем, то есть совсем не упоминали.

– О, вы добры, я признаю это.

– Знаю, но я сейчас о другом. Вы ведь никак не могли саботировать миссию… – Но я умолкла, потому что мой довод означал только одно: «Вас тогда не существовало, как не существует и теперь. Джим Гроссарт тогда был одним человеком, был…» И я неуклюже закончила: – Даже если бы вы передумали, не стали бы устраивать ничего подобного.

– Не стал бы. – Голос его теперь звучал мягче, почти доверительно. – Но наверное, стоило бы.

– Не могу согласиться. Марс не был дикой, нетронутой пустыней, когда мы, люди, прилетели, Брэд. Он был ничем: прискорбно пустой и стерильно-чистый холст. Мы ничего не разрушили, ничего не испортили.

Он остановился и огляделся по сторонам, задержав взгляд на многоярусных галереях города, вздымавшегося над нами, словно замерзшая волна.

– Вы называете это достижением?

– По сравнению с ничем? Да.

– А я называю это осквернением.

– Господи, мы здесь всего сто лет. Это наш первый набросок жизни на Марсе. Что с того, что он не лучший из всех возможных? У нас еще будет время улучшить его.

Несколько секунд он не отвечал.

– Вы говорите так, словно согласны с Джимом Гроссартом.

– Нет, я могу прожить без многого, чем так дорожит Джим, поверьте. Возможно, если на то пошло, мне ближе Мануэл д’Оливейра.

Мы снова тронулись с места, приближаясь к площадке с посадочным модулем.

– Этот придурковатый мистик?

– Пусть мистик, пусть придурковатый, зато он, без сомнения, знает, как совершать большой прыжок. – Я помолчала, недоумевая: с чего это я выгораживаю один аспект его личности перед другим? Но д’Оливейра казался таким же реальным, как и любой знакомый мне человек, и так же заслуживающим моей преданности. – К тому же он прав: отказ от миссии на Марс стал бы величайшей ошибкой человечества. И я тоже имею в виду не только фоссилии. Они еще откроют для нас несколько новых дверей, но даже если бы мы прибыли сюда и нашли одну пыль, то все равно поступили бы правильно. Вся разница в том, что Марс дает нам свободу выбора – пространство, чтобы совершать ошибки.

– Нет, – сказал он. – Мы уже совершили громадную ошибку. А я мог бы ее предотвратить.

Теперь мы были недалеко от посадочного модуля, метрах в сорока с небольшим, но я заметила, что остальные туристы не подходят ближе. Шагая бок о бок, мы еще немного приблизились к центру площадки, и тут костюмы предупредили нас, что дальше путь закрыт: на гермошлеме замигали лампочки, в наушниках зазвучал мягкий, но настойчивый голос. Я почувствовала, как мой скафандр немного задубел, – следующий шаг дался с трудом.

– Так заявите об этом вслух, – произнесла я решительно. – Выйдите из подполья. Расскажите всем, что вы думаете. Обещаю, вас услышат. Никто другой не способен смотреть так широко, как вы.

В этом-то и проблема. Выходит, слишком уж широко.

Теперь мы стояли довольно близко к модулю. Должно быть, моему спутнику было трудно и дальше убеждать себя, что в аппарате могли спуститься трое. Я ждала этого момента со страхом, но и с нетерпением, чувствуя мурашки, бегущие по спине, предвкушая дальнейшее.

– Я сделаю так, чтобы вас выслушали, Брэд. Ведь для этого Джим и связался со мной, правда? Чтобы люди услышали его историю, узнали о его взглядах на Марс? И разве он не имел в виду, что все вы сможете высказаться?

– Нет. – Он начал теребить застежку гермошлема. – Потому что с вами связался вовсе не Джим, а я. Джима Гроссарта не существует в реальности, неужели вы не понимаете? Всегда был только я. – Он кивнул головой на модуль, продолжая сражаться со шлемом. – Надеюсь, вы не считаете меня дураком?

Я попыталась отвести его руки от разъемного кольца скафандра.

– Что вы делаете? – прокричала я.

– То, что всегда собирался сделать. У меня ушло семнадцать лет на то, чтобы набраться храбрости.

– Не понимаю.

– Слова теперь уже ничего не исправят. Марсу нужно кое-что покруче. Ему требуется мученик.

– Нет!

Я боролась с ним, но он был гораздо сильнее. В том движении, которым он оттолкнул меня, не ощущалось намеренной жестокости – он сделал все настолько деликатно, насколько позволяли обстоятельства, – но в итоге я осталась лежать в пыли на спине, глядя, как он снимает шлем и делает последний глубокий вдох, впуская в легкие разреженный, холодный воздух Марса.

Он сделал несколько шагов по направлению к модулю – кожа приобретала синюшный оттенок, глаза стекленели, – а затем пошатнулся и вскинул руку, потянувшись пальцами к «Гидре». Потом скафандр, должно быть, одеревенел, лишив его возможности двигаться.

Он стал похож на статую, простоявшую здесь много лет.

Это просто невозможно, повторяла я себе. Должны же здесь быть спасатели, которые не позволяют вытворять подобное, и не только в неподходящей для дыхания атмосфере; должны быть строгие правила, гарантирующие, что прокатные скафандры проверяются и перепроверяются на соответствие; должна быть двойная и тройная защитная система.

Но, подозреваю, те скафандры, которые нам дали, не дотягивали до столь высоких стандартов.


Он умер, однако сейчас это значит даже меньше, чем значило давным-давно. Его достаточно быстро затащили внутрь, и хотя он сильно пострадал от марсианской атмосферы, хотя обнаружились обширные неврологические повреждения, все можно было бы исправить, имея время и – что гораздо важнее – деньги.

– Кстати, кто этот старик? – спросили меня врачи, после того как я договорилась со своей компанией об оплате медицинских услуг, независимо от того, сколько времени потребуется.

Об этом, к слову сказать, пришлось поспорить, особенно после того, как я заявила, что статьи пока не будет.

– Не знаю, – ответила я. – Он так и не назвал своего имени, но был очень интересным собеседником.

Медик улыбнулся:

– Мы проверили генную карту, однако старикана нет ни в каких списках. Конечно, это ничего не значит.

– Верно. Многие люди с криминальным прошлым исчезли за время беспорядков.

– Точно, – сказал медик, уже утратив интерес к теме.

Врачи продолжали называть его стариком, но я поняла причину, как только увидела лежащее в коме тело. Он действительно выглядел гораздо старше, чем казался мне в любом из трех своих воплощений, словно даже соответствие среднему возрасту было иллюзией.

Кома была глубокой, операции по восстановлению мозга проводились медленно и скрупулезно. Поначалу я внимательно следила за успехами, справлялась о нем каждую неделю, затем каждый месяц. Но ничего не происходило: он так и не выказывал признаков выздоровления, и все традиционные методы, способные вернуть разум к жизни, не приводили к успеху. Медики снова и снова предлагали, как они это называли, «назначить день», однако до тех пор, пока от моей компании поступали средства, были не против тратить время впустую.

Я справлялась о его состоянии каждые полгода, затем, кажется, раз в год.

А жизнь, конечно, продолжалась. Я никак не могла придумать достойное завершение этой истории – во всяком случае, пока главный герой остается в коме, – поэтому статья просто лежала в столе и я занималась другими темами. Некоторые были довольно важными, и спустя какое-то время я отправила историю Джима Гроссарта в нижний ящик стола: выстрел наугад, который не достиг цели. И даже начала сомневаться, встречалась ли с ним вообще. А после этого оставалось только окончательно забыть о нем.

Сомневаюсь, что вспоминала его хоть на мгновенье за последние два или три года.


До сегодняшнего дня.

Время от времени я заглядываю в кафе «Ленивцы». Теперь это довольное популярное среди журналистов заведение, место, где можно уловить отголоски слухов раньше остальной стаи.

И он был там, сидел, глядя на дайверов, примерно у того же окна, где и Джим Гроссарт десятью годами раньше. Я увидела выражение его лица, отраженного в стекле: спокойное, критически-беспристрастное, словно у судьи на крупном спортивном состязании.

Лицо молодого человека, которого я узнала, хотя и видела только на фотографиях.

Я долго смотрела на него. Может, это был просто генетический выверт, в результате которого появился человек, похожий на Джима Гроссарта в молодости, но я сомневалась. Дело было в том, как он сидел, в его застывшей, слегка официальной манере держаться. Вот только это не Джим, правда?

Мануэл д’Оливейра.

Я слишком долго смотрела на него, мой взгляд привлек его внимание, и вот мы уже изучали отражения друг друга через весь зал. Он не повернул головы от окна, но спустя несколько мгновений улыбнулся и кивнул.

Бар в тот вечер был полон, и передо мной колыхалось море людей, перекрывая обзор.

Когда они расступились, столик был пуст.

На следующий день я связалась с больницей – прошло уже два года с тех пор, как я делала это в последний раз, – и мне сообщили, что старик наконец-то пришел в сознание. В нем не было ничего необычного, сказали мне, никаких отклонений в психике.

– И что было потом? – спросила я.

– Денег хватило на самые простые омолаживающие процедуры, – ответил врач, будто восстановление молодости было делом настолько же сложным – и примерно таким же интересным, – как наложение шины на сломанную конечность.

И бывший пациент, разумеется, не оставил для меня никаких контактов.

Я понимаю, что в баре мог быть и не он, не Джим Гроссарт, с которым я встречалась: молодой человек из «Ленивцев» мог обладать тем же набором генов, дающих невыразительное и миловидное лицо.

Но оставалось кое-что еще.

Старик вышел из комы за полтора года до той встречи в баре, а омолодили его вскоре после того, как он очнулся. Возможно, это ничего бы не значило, если бы в тот вечер, когда я увидела его, не произошло еще одно событие. Событие, подтверждавшее наверняка, что там был Мануэл д’Оливейра. В тот вечер с орбиты Марса стартовал звездный корабль, тот самый, который строился последние пять лет, тот самый, который отправился через всю Галактику на поиски ленивцев.

Этот корабль носил имя «Капитан Джеймс Гроссарт».

Мне приятно думать, что он отправлялся тогда на корабль. Я, конечно, просмотрела список пассажиров, но там не было ни Гроссарта, ни д’Оливейры, ни даже Тричлера – однако это не значит, что там не было его. Он путешествует теперь под новым именем, даже не представляю под каким. Никто не узнает, кто он: просто молодой человек, который пожелал войти в команду звездного корабля, молодой человек, чей интерес к инопланетянам временами граничит с мистицизмом.

И он, отправляясь дальше, не смог отказать себе в удовольствии в последний раз взглянуть на дайверов.

Может быть, я не права; может быть, подсознание просто сыграло со мной шутку при виде лица незнакомца, обеспечивая финал, которого требовали мои журналистские инстинкты, но, с моей точки зрения, это почти не имеет значения. Ведь я хотела одного – найти завершение для этой истории.

Теперь ее можно поведать.


Переключаясь с рассказов на романы, ты избавляешься от многих проблем, но одновременно создаешь новые. Плюсы заключаются в том, что к тебе теперь обращаются и просят писать для них, и появляются новые рынки – если не распахнутые настежь, то по крайней мере теоретически доступные. Но вместе с тем в договоре-заказе на создание романа указан крайний срок, и ты совершенно внезапно обнаруживаешь, что теперь уже не до рассказов. И твоя плодовитость в нынешнем столетии совсем не та, что была в конце девяностых.

«Подлинная история» – одно из немногих произведений малой формы, написанных мною после двухтысячного года. Предназначавшееся для антологии Питера Краутера «Mars Probes», оно немало лет вызревало на задворках моего разума. А толчком послужил документальный телефильм о людях с расстройством множественной личности. Героиня рассказа, репортер-ас Кэрри Клэй, еще появится в повести «Голубой период Зимы» примерно через тысячу лет. Во Вселенной, где живет Кэрри, сверхсветовые путешествия не просто возможны, а легки, и, как мне кажется, это не самая неуютная Вселенная, особенно если сравнивать с некоторыми другими моими произведениями. Надеюсь когда-нибудь набрать историй о Кэрри на полноценный сборник. Хотя при нынешней скорости их написания – одна в четыре года – не рискну слишком уж обнадеживать читателей.

### За Разломом Орла

Грета стоит рядом, когда я вытаскиваю Сюзи из компенсаторной капсулы.

– Почему ее? – спрашивает Грета.

– Потому что ее я хочу разбудить первой, – отвечаю, гадая, уж не ревнует ли Грета.

Я ее не виню – Сюзи не только очень красива, но еще и умна. Лучший синтакс-штурман в «Ашанти индастриал».

– Что случилось? – спрашивает Сюзи, когда у нее проходят неизбежные после пробуждения слабость и головокружение. – Нам удалось вернуться?

Я прошу ее поделиться последними воспоминаниями.

– Таможня, – отвечает Сюзи. – Эти кретины на Архангеле.

– А потом? Что-нибудь еще? Руны? Ты помнишь, как вычисляла их?

– Нет. – Она что-то улавливает в моем голосе. Может, я лгу или не говорю всего, что ей нужно знать. – Том, еще раз спрашиваю: нам удалось вернуться?

– Да. Мы вернулись.

Сюзи смотрит на звездное небо, нарисованное на ее капсуле светящимися красками – фиолетовой и желтой. Она заказала это украшение на Кариллоне. Правилами такие художества запрещаются – якобы по той причине, что частички краски забивают воздушные фильтры. Сюзи на правила наплевать. Она мне сказала, что рисунок обошелся ей в недельное жалованье, но потраченные деньги стоили того, чтобы придать хоть немного индивидуальности серому «дизайну» корабля компании.

– Странно, мне почему-то кажется, что я провалялась в этом гробу несколько месяцев.

Я пожимаю плечами:

– Иногда и мне так кажется.

– Значит, все в порядке?

– В полном.

Сюзи смотрит на Грету:

– Тогда кто ты такая?

Грета не отвечает. Она лишь выжидающе глядит на меня. А меня бьет дрожь, и я понимаю, что не могу такого вынести. Пока не могу.

– Заканчивай, – бросаю я Грете.

Она делает шаг к Сюзи. Та замечает, но не успевает отреагировать. Грета выхватывает что-то из кармана и прикасается к руке Сюзи. Та мгновенно вырубается. Мы укладываем ее обратно в капсулу, заново подключаем и закрываем крышку.

– Она ничего не запомнит, – обещает Грета. – Разговор так и останется в ее кратковременной памяти.

– Кажется, я этого не переживу.

Грета касается моего плеча:

– Никто и не говорил, что будет легко.

– Я лишь пытаюсь осторожно ввести ее в ситуацию. Не хочу сразу открывать правду.

– Знаю. Ты добрый, Том.

И целует меня.


Я тоже помню Архангел. Именно там все и пошло наперекосяк. Просто мы тогда еще этого не знали.

Мы пропустили первое стартовое окно, когда таможенники обнаружили противоречие в нашей грузовой накладной. Не очень серьезное нарушение, но прошло немало времени, прежде чем они сообразили, что ошиблись сами. А когда поняли, мы уже знали: предстоит ждать на планете еще восемь часов, пока диспетчерская отправит целый флот сухогрузов.

Я сообщил новость Сюзи и Рэю. Сюзи восприняла ее весьма положительно – или настолько положительно, насколько она всегда воспринимала подобные новости. Я предложил ей использовать вынужденную задержку с толком: отправиться в порт и посмотреть, есть ли там новые синтаксические «довески». Нечто такое, что сэкономило бы нам день-другой обратного пути.

– Лицензионные? – уточнила она.

– Мне все равно.

– А как насчет Рэя? – спросила Сюзи. – Он так и будет здесь сидеть и чаек попивать, пока я отрабатываю жалованье?

Я улыбнулся. Эта парочка вечно цапается между собой, балансируя на грани любви и ненависти.

– Нет, Рэй тоже может сделать кое-что полезное. Например, проверить ку-плоскости.

– Они в полном порядке, – возразил Рэй.

Я стянул потрепанную кепку с эмблемой «Ашанти индастриал», почесал лысину на макушке и повернулся к механику:

– Правильно. Тогда тебе не потребуется много времени на их проверку.

– Как скажете, кэп.

В Рэе мне нравится то, что он легко смиряется, когда проигрывает спор.

Он взял комплект инструментов и пошел осматривать плоскости. Я проследил, как он поднимается по лесенке на кран-балку с инструментами на поясе. Сюзи надела маску, длинный черный плащ и растаяла в окутывающем порт влажном тумане. Стук ее каблуков доносился еще долго после того, как она скрылась из виду.

Я вышел из «Синего гуся» и зашагал в противоположном направлении. Надо мной из тумана один за другим выныривали сухогрузы. Слышно их было задолго до появления – сквозь висящие над портом желтые облака пробивались скорбные низкие стоны, похожие на перекличку китов. Когда корабли снижались, показывались темные корпуса, покрытые струпьями и шрамами угловатых выступов синтаксических узоров, со втянутыми перед посадкой кран-балками и ку-плоскостями, с выпущенными шасси, напоминающими когти. Сухогрузы замирали над указанными диспетчером посадочными колодцами и опускались в них под вой реактивных струй. Захваты доковых фиксаторов сразу же стискивали их корпуса скелетными пальцами. Из загонов, медленно переставляя ноги, выбредали динозавры-носильщики – кто-то из них работал самостоятельно, а другими, сидя на загривке, все еще управлял тренер. Когда выключались двигатели, наступала шокирующая тишина, а потом сквозь облака шел на посадку очередной сухогруз.

Мне всегда нравилось смотреть, как прибывают и уходят корабли, даже если они задерживают в порту мой корабль. Я не умел читать синтаксис, но знал: эти сухогрузы прилетели сюда от самого Разлома. Дальше Разлома в созвездии Орла не забирался никто. При средних тоннельных скоростях от центра Локального Пузыря добираться до него нужно примерно год.

Этот путь я проделал только раз за всю жизнь. И, подобно добропорядочному туристу, полюбовался видом, открывающимся с внутренней стороны Разлома. На мой взгляд, я забрался достаточно далеко.

Когда в посадочном конвейере образовалась пауза, я заскочил в бар и отыскал кабинку Администрации скважин, принимающую кредиты «Ашанти». Усевшись в кабинке, записал тридцатисекундное послание для Катерины. Я сообщил ей, что мы уже возвращаемся, но застряли на Архангеле на несколько часов. Предупредил, что задержка может вызвать цепочку других нестыковок на всем нашем пути по тоннелям, в зависимости от того, как сработает АС. Судя по предыдущему опыту, восьмичасовая задержка на планете может обернуться двухдневным ожиданием перед точкой подъема. И попросил не волноваться, если опоздаю на пару дней.

Из кабинки я увидел бредущего мимо диплодока с пристегнутым между ногами грузовым контейнером.

Я сказал Катерине, что люблю ее и с нетерпением жду встречи.

Возвращаясь на борт «Синего гуся», я думал о мчащемся домой послании. Его прогнали со скоростью света по местной системе связи, затем скопировали в буфер памяти очередного уходящего корабля. Вполне вероятно, что этот конкретный корабль не направляется к Барранквилле или куда-нибудь поблизости от нее. АС будет перебрасывать сообщение с борта на борт, пока оно наконец не достигнет пункта назначения. Я могу даже оказаться на Барранквилле раньше его, но на моей памяти такое случилось лишь однажды. Система работает вполне надежно.

Посмотрев вверх, я увидел, что в просвет между сухогрузами вклинился белый пассажирский лайнер. Я приподнял маску, чтобы разглядеть его получше, и в ноздри ударила смесь озона, топлива и динозаврового навоза. Да, я точно на Архангеле. Такой букет запахов не встретишь больше нигде внутри Пузыря. Там четыреста планет, на каждой до десятка портов, и ни в одном не воняет так, как здесь.

– Том!

Я обернулся и увидел стоящего возле дока Рэя.

– Ты уже закончил осмотр плоскостей? – спросил я.

Рэй покачал головой:

– Как раз об этом я и хотел поговорить. Они оказались слегка не выровнены… а раз нам предстояло задержаться на восемь часов… я решил запустить полную перекалибровку.

Я кивнул:

– Поэтому я и попросил их проверить. Так в чем проблема?

– Проблема такова: нам только что открыли стартовое окно. Из диспетчерской передали: мы можем взлетать через тридцать минут.

Я пожал плечами:

– Значит, будем взлетать.

– Но я не закончил перекалибровку. И сейчас настройка еще хуже, чем раньше. Поэтому взлетать прямо сейчас – не очень удачная идея.

– Сам ведь знаешь, как работают диспетчеры. Пропусти два предложенных окна – и можешь проторчать здесь несколько дней.

– Никто не хочет вернуться домой так, как хочу этого я, – сказал Рэй.

– Тогда порадуйся.

– Корабль растрясет в тоннеле. Так что приятного возвращения не получится.

– А нам-то какая разница? Мы же будем спать.

– Да что тут спорить! Мы ведь не можем взлететь без Сюзи.

Я услышал приближающийся стук каблуков. Из тумана вышла Сюзи, на ходу стягивая маску:

– Только зря время потратила на этих портовых обезьян. Все, что они мне пытались всучить, я уже видела миллион раз.

– Ерунда, – сказал я. – Будем взлетать.

Рэй выругался. Я сделал вид, что не услышал.


В компенсаторную капсулу я всегда залезаю последним. Я никогда не забирался под крышку, не убедившись сперва, что загорелся зеленый свет. А это дает мне возможность еще раз все проверить. Каким бы хорошим ни был экипаж, всегда может что-нибудь случиться.

«Синий гусь» остановился возле маяка Администрации, отмечающего точку подъема. Перед нами в очереди стояло еще несколько кораблей вперемежку с обычной стайкой служебных корабликов Администрации. Сквозь прозрачный обтекатель я мог наблюдать, как один за другим стартуют большие суда. Разгоняясь на полной тяге, они устремлялись к ничем не примечательной точке небосвода. Кран-балки у них были широко раздвинуты, а гладкие обводы корпусов бугрились загадочными инопланетными рунами маршрутного синтаксиса. При ускорении в двадцать g создавалось впечатление, что их зашвыривает в небо гигантская невидимая рука. А через девяносто секунд уже в тысяче километров от нас в небесах расцветала бледно-зеленая вспышка.

Я обвел взглядом кабину. Ее опоясывали уменьшенные символы нашего маршрутного синтаксиса. Каждую руну этого алфавита образовывала матрица из миллионов шестиугольных пластинок. Все пластинки, снабженные моторчиками, могли выдвигаться из корпуса и втягиваться обратно.

Спросите кого-нибудь из Администрации, и он ответит, что в синтаксисе теперь полностью разобрались. Это правда, но до определенного предела. После двух столетий исследований созданные людьми машины теперь могут конструировать и интерпретировать синтаксис с низким уровнем ошибок. Если задать им желаемый пункт назначения, они наберут строку рун, которая с большой долей вероятности будет принята и обработана аппаратурой тоннеля-скважины. Более того, они почти всегда могут гарантировать, что желаемый маршрут – именно тот самый, который аппаратура скважины вам обеспечит.

Короче говоря, обычно вы попадаете туда, куда хотите.

Возьмем простой перелет из одной точки в другую – например, рейс отсюда до Хаураки. В этом случае использование автоматических генераторов синтаксиса не будет реальным недостатком. Но на длинных маршрутах, которые могут состоять из шести-семи переходов между узлами в сети скважин, машины теряют преимущество. Решение они находят, но далеко не самое оптимальное. Вот тогда в дело и вступают синтакс-штурманы. Люди вроде Сюзи способны отыскивать синтаксические решения интуитивно. Они эти руны буквально во сне видят. И при взгляде на неудачно скомпонованную строку воспринимают ее корявость, как зубную боль. Она их оскорбляет.

Хороший синтакс-штурман способен сократить путь на несколько дней. А для компании вроде «Ашанти индастриал» такая разница может оказаться весьма значительной.

Но я не был синтакс-штурманом. Я еще мог заметить, когда что-то неладное случалось с пластинками, но во всем прочем у меня не оставалось выбора: я должен был верить, что Сюзи сделала свое дело правильно.

И Сюзи меня не подводила.

Я обернулся. Теперь, когда мы находились в космосе, ку-плоскости развернулись. Удерживаемые в распахнутом положении трехсотметровыми кран-балками, они напоминали половинки огромных клещей. Я убедился, что они полностью выдвинуты и зафиксированы, а все контрольные индикаторы светятся зеленым. Кран-балки относились к епархии Рэя. Он проверял выравнивание похожих на лыжи ку-плоскостей, когда я приказал ему тщательно осмотреть корабль и подготовиться к старту. Никаких видимых признаков разбалансировки я не заметил, но опять-таки, чтобы сделать наше возвращение похожим на езду по ухабам, большой разбалансировки и не требуется. Впрочем, как я уже сказал Рэю, кого это волнует? С легкой турбулентностью в тоннеле «Синий гусь» вполне справится. Его и построили так, чтобы он мог ее выдержать.

Я снова взглянул на точку подъема. Перед нами только три корабля.

Вернувшись к капсулам, я снова проверил, все ли в порядке у Рэя и Сюзи. Рэй украсил свою капсулу примерно в то же время, что и Сюзи. Ее сплошь покрывали изображения, которые Сюзи прозвала БДМ – «блаженная Дева Мария». На всех картинках БДМ изображалась в скафандре и с маленьким Иисусом (тоже в скафандре) на руках. Вокруг их шлемов художник напылил из баллончика золотые нимбы. Все это художество смотрелось дешевкой. Рэй явно поскупился, в отличие от Сюзи.

Я быстро разделся до нижнего белья, забрался в свою ничем не украшенную капсулу и закрыл крышку. Внутрь начал поступать вязкий буферный гель, и секунд через двадцать я ощутил сонливость. К тому времени, когда диспетчерская даст нам зеленый свет, я уже буду спать.

Я проделывал такое тысячи раз. Поэтому не испытывал ни страха, ни мрачных предчувствий. Лишь чуточку сожаления.

Я никогда не видел скважину. Впрочем, ее вообще очень немногие видели.

Все они описывали темный углеродистый астероид в форме бублика диаметром около двух километров. Середина у него пробурена насквозь, а внутреннюю сторону кольца покрывает аппаратура ку-материи – это и есть скважина. По словам очевидцев, эта аппаратура все время подергивается, напоминая тикающие внутренности очень сложных часов. Однако контрольные системы Администрации скважин не засекают вообще никакого движения.

Это технология чужаков, неведомых инопланетян. Мы понятия не имеем, как она работает и кто все это сделал. А если поразмыслить, то, наверное, действительно хорошо, что у нас нет возможности это увидеть.

Вполне достаточно заснуть, а затем проснуться и узнать, что ты уже где-то в другом месте.


– Попробуй иной подход, – говорит Грета. – На этот раз скажи ей правду. Может, она воспримет ее легче, чем ты думаешь.

– Да ведь невозможно сказать ей правду.

Грета прислоняется бедром к стене, одна рука все еще в кармане.

– Тогда скажи хотя бы половину правды.

Мы отключаем капсулу и вытаскиваем из нее Сюзи.

– Где мы? – спрашивает она меня. Потом – Грету: – А ты кто?

Уж не пробились ли из ее кратковременной памяти обрывки последнего разговора?

– Грета здесь работает.

– Здесь? А здесь – это где?

Я вспоминаю то, что говорила мне Грета:

– Мы на станции в секторе Шедар.

– Но мы летели не туда, Том.

Я киваю:

– Это так. Произошла ошибка. Сбой в маршруте.

Сюзи уже трясет головой:

– Руны были в полном…

– Знаю. Ты ни в чем не виновата.

Помогаю ей надеть комбинезон. Она все еще дрожит – мускулы реагируют на движения после столь долгого пребывания в капсуле.

– Синтаксис был хороший.

– Тогда что?

– Ошибку совершила система, а не ты.

– Сектор Шедар… Это выбило бы нас из графика дней на десять, правильно?

Я пытаюсь вспомнить, что было сказано Гретой в первый раз. Мне полагается знать все это наизусть, но специалист по маршрутам у нас на корабле не я, а Сюзи.

– Вроде правильно, – соглашаюсь я.

Но Сюзи качает головой:

– Тогда мы не в секторе Шедар.

Я пытаюсь изобразить приятное удивление:

– Почему?

– Я провела в капсуле намного дольше, чем десять дней, Том. Я это знаю. Потому что чувствую каждой косточкой. Так где мы на самом деле?

Я поворачиваюсь к Грете. Поверить не могу, что все повторяется.

– Заканчивай, – говорю я.

Грета делает шаг к Сюзи.


Знакомо вам это клише: «Едва проснувшись, я понял: что-то не так»? Наверняка вы слышали эту фразу тысячу раз в тысяче баров по всему Пузырю, где парни из экипажей обмениваются байками, потягивая слабенькое пиво за счет компании. Проблема лишь в том, что иногда все оборачивается именно так. Проведя какое-то время в капсуле, я никогда не ощущал себя хорошо. Но до такой степени паршиво мне было всего один раз – после полета к границе Пузыря.

Размышляя над этим, но зная, что ничего не смогу сделать, пока не выберусь из капсулы, я добрых полчаса мучительно освобождался от всех соединений. Ощущение было такое, словно каждый мускул моего тела пропустили через мясорубку, а потом провернули фарш назад. К сожалению, ощущение неправильности происходящего не исчезло и потом, когда я откинул крышку капсулы. В «Синем гусе» было слишком тихо. После броска через скважину нам полагалось отойти в сторону от последнего на маршруте выходного отверстия. Но я не слышал далекого успокаивающего рокота термоядерных двигателей. А это означало, что мы в невесомости.

Хреново.

Я выплыл из капсулы, ухватился за рукоятку и развернулся, чтобы осмотреть две другие капсулы. С колпака той, где находился Рэй, на меня уставился сияющий лик самой большой из БДМ. Все индикаторы жизнедеятельности на панели светились зеленым. Рэй по-прежнему пребывал без сознания, но в полном здравии. Такая же картина с Сюзи. Получается, что некая автоматическая система решила разбудить только меня.

Через несколько минут я вернулся в тот же наблюдательный купол, откуда проверял корабль перед броском через скважину. Сунув голову в прозрачный купол, я огляделся.

Мы куда-то прибыли. «Синий гусь» находился в огромном парковочном ангаре в форме вытянутого цилиндра шестиугольного сечения. Гравитации здесь не было. На стенах размещались обслуживающие машины и механизмы – приземистые модули, змеящиеся заправочные шланги, сложенные рамы свободных посадочных причалов. Куда бы я ни взглянул, повсюду на причалах располагались другие корабли. Всех мыслимых конструкций и классов, с любой возможной формой корпуса, допускающей переход через скважину. Всю эту сцену заливал теплый золотистый свет прожекторов. Время от времени ангар освещали трепетные фиолетовые вспышки электросварки.

Это был ремонтный цех.

Едва я принялся размышлять над ситуацией, как заметил нечто, вытягивающееся из стены ангара. Это был телескопический причальный тоннель, приближающийся к нашему кораблю. Сквозь окошки в его стенах я различил парящие в невесомости фигурки, которые пробирались по тоннелю, отталкиваясь от его стен.

Вздохнув, я направился к шлюзу.


Когда я туда добрался, они уже запустили первую стадию цикла перехода. Ничего плохого я в этом не усмотрел – у меня не было веских причин не пускать кого-либо на борт, – но все же их поведение показалось мне чуточку невежливым. Впрочем, они могли думать, что все на корабле еще спят.

Дверь шлюза скользнула в сторону.

– О, вы уже не спите, – послышался мужской голос. – Капитан «Синего гуся» Томас Гандлапет, если не ошибаюсь?

– Он самый.

– Не возражаете, если мы войдем?

Их было шестеро, и они уже вошли. На всех слегка поношенные оранжевые комбинезоны, украшенные эмблемами разных компаний. Я начал злиться: их бесцеремонность мне очень не нравилась.

– В чем дело? – осведомился я. – Где мы находимся?

– А вы как думаете? – ответил вопросом на вопрос их предводитель, небритый и с кривыми желтыми зубами, что меня весьма впечатлило. В наше время надо немало потрудиться, чтобы заиметь скверные зубы. И мне уже несколько лет не доводилось сталкиваться с чудиками, готовыми на такие жертвы ради искусства.

– Очень надеюсь не услышать от вас, что мы все еще торчим на Архангеле, – сообщил я.

– Нет, вы прошли через врата.

– И?..

– Фокус не удался. Маршрутная ошибка. Вас выбросило из неправильной скважины.

– Господи!.. – Я стянул кепку. – Что-то пошло не так на входе?

– Может быть. А может, и нет. Кто знает, как эти штуковины работают… Нам известно лишь, что вы направлялись не сюда.

– Правильно. И где же мы теперь?

– На станции Саумлаки. Сектор Шедар.

Он произнес это таким тоном, словно уже потерял ко мне интерес и выполнял некую рутинную процедуру.

Возможно, он и потерял интерес. А я – нет.

Никогда не слышал о станции Саумлаки, зато прекрасно знал, где находится сектор Шедар. Звезда Шедар – это супергигант класса «К» у самой границы Локального Пузыря. А всего навигационных секторов в Пузыре семьдесят два.

Я уже упоминал Пузырь?


Вы знаете, как выглядит наша галактика Млечный Путь, – тысячи раз видели ее на рисунках и в компьютерных симуляциях. Яркая чечевица галактического ядра в центре, из него выходят лениво изогнутые спиральные рукава: каждый состоит из сотен миллиардов звезд, от самых тусклых и едва тлеющих карликов до раскаленных супергигантов, балансирующих на грани самоуничтожения во вспышке сверхновой.

Теперь рассмотрим вблизи один рукав. Там, на расстоянии около двух третей радиуса от центра Галактики, находится оранжево-желтая звезда, наше Солнце. Полосы и складки космической пыли окутывают ее на расстоянии в десятки тысяч световых лет. Тем не менее Солнце расположено в центре огромной, диаметром в четыреста световых лет, дыры в этой пыли – Пузыря, внутри которого плотность пыли примерно в двадцать раз меньше среднего значения.

Это и есть Локальный Пузырь. Словно Господь взял и специально для нас сотворил дыру в этой пыли.

Но разумеется, сделал это не Господь. Тут поработала сверхновая звезда примерно миллион лет назад.

Осмотревшись, мы увидим и другие Пузыри, границы которых пересекаются и сливаются, образуя огромную пенообразную структуру размером в тысячи световых лет. Есть среди них структуры Петля-1, Петля-2 и Кольцо Линдблада. Есть даже сверхплотные узлы, где пыль настолько густа, что почти не пропускает свет. Этакие черные мембраны, наподобие облаков в созвездии Тельца или в районе Ро Змееносца, либо сам Разлом Орла.

Расположенный за пределами Локального Пузыря, этот Разлом – самая дальняя точка Галактики, до которой добрались люди. И дело тут не в выносливости или хладнокровии. Просто-напросто способа долететь дальше не имеется – во всяком случае, в пределах сети сверхсветовых скважин. Запутанная, наподобие кроличьих нор, конфигурация возможных маршрутов дальше попросту обрывается. Основная часть конечных пунктов, включая большинство маршрутов «Синего гуся», даже не выведет вас за пределы Локального Пузыря.

Для нас это значения не имеет. Даже в пределах сотни световых лет от Земли вполне хватает коммерческих рейсов. Но Шедар находится как раз на периферии Пузыря, где плотность пыли начинает повышаться до нормальных галактических значений. Отсюда до Земли двести двадцать восемь световых лет.

Повторю: хреново.

– Я знала, что это станет для тебя потрясением, – послышался другой голос. – Но все не так плохо, как ты думаешь.


Я посмотрел на женщину, которая это сказала. Среднего роста, лицо из тех, что называют «миниатюрными», с раскосыми пепельно-серыми глазами. Гладкие платиновые волосы касаются плеч.

До боли знакомое лицо…

– Не так плохо?

– Нет, Том. – Она улыбнулась. – В конце концов, у нас появился шанс вспомнить старые добрые времена. Согласен?

– Грета? – выдавил я, не веря глазам.

Она кивнула:

– За мои грехи.

– Господи!.. Это в самом деле ты?

– Если честно, я не была уверена, что ты меня узнаешь. Особенно через столько лет.

– Зато ты, похоже, меня узнала без труда.

– А мне и не нужно было узнавать. Как только вы здесь оказались, поступил сигнал с вашего передатчика. Он нам и поведал, как называется ваш корабль, как зовут его владельца, кто находится на борту, что вы везете и куда направляетесь. И когда я услышала твое имя, застолбила себе местечко среди встречающих. Но не волнуйся. Ты не сильно с тех пор изменился.

– Прими ответный комплимент.

Я немного покривил душой. Но кому нужна абсолютная правда? Я вспомнил, как она выглядела обнаженной, – эти воспоминания я хранил в памяти все десять лет. Мне даже стало стыдно, что они до сих пор настолько яркие, словно некая тайная часть моего подсознания украдкой оберегала их все годы моего брака и супружеской верности.

Грета слегка улыбнулась. Будто знала, о чем я думаю.

– Ты никогда не был искусным лжецом, Том.

– Ага. Похоже, мне нужно тренироваться.

Неловкая пауза затянулась. Никто из нас не знал, что сказать дальше. Пока мы молчали, остальные зависли вокруг, тоже молча.

– Что ж, – выговорил я наконец, – кто бы мог подумать, что нам предстоит такая встреча?

Грета кивнула и протянула ко мне руки ладонями вверх, словно извиняясь.

– Я лишь жалею, что мы не встретились при лучших обстоятельствах, – сказала она. – Но пусть тебя утешит то, что в случившемся нет вашей вины. Мы проверили ваш синтаксис, и ошибки в нем не оказалось. Просто время от времени система дает сбой.

– Странно лишь, что никто не любит об этом говорить, – заметил я.

– Все могло обернуться хуже, Том. Я ведь помню, что ты рассказывал о космических полетах.

– Да? И какой же из перлов моей мудрости особенно запал тебе в душу?

– «Если ты оказался в ситуации, которая дает право проклинать судьбу, то у тебя нет права ее проклинать».

– Господи, неужели я действительно такое сказал?

– Ага. И готова поспорить, что сейчас ты об этом сожалеешь. Но послушай, все действительно не так уж плохо. Вы отстали от графика всего на двадцать дней. – Грета кивнула на мужчину со скверными зубами. – Колдинг сказал, что вам нужен только один день на наладку и вы сможете вылететь обратно. А потом еще дней двадцать или двадцать пять до места назначения, в зависимости от маршрутного синтаксиса. На все уйдет меньше шести недель. Ну, потеряешь ты премиальные за этот рейс. Ничего страшного. Вы все живы и здоровы, а кораблю нужен лишь небольшой ремонт. Так почему бы тебе не расслабиться и не подписать заявку?

– Я не рассчитывал еще на двадцать дней в капсуле. К тому же есть и кое-что помимо полета.

– Что именно?

Я едва не сказал, что меня ждет Катерина. Но вместо этого ответил:

– Я беспокоюсь о других. О Сюзи и Рэе. Их ждут семьи. Они будут волноваться.

– Понимаю. Сюзи и Рэй. Они все еще спят? Все еще в капсулах?

– Да, – ответил я настороженно.

– Так пусть в них и остаются, пока вы не полетите обратно. – Грета улыбнулась. – Нет смысла будить их и заставлять сходить с ума все это время. Так будет лучше.

– Ну, если ты так думаешь…

– Уж поверь мне, Том. Я ведь не в первый раз сталкиваюсь с подобной ситуацией. И вряд ли твоя станет последней.


Ночевать я отправился в отель, в другую часть станции Саумлаки. Отель представлял собой гулкое из-за пустоты многоэтажное сооружение, собранное из готовых секций и глубоко погруженное в скальную породу. Наверное, здесь могли бы разместиться сотни постояльцев, но у меня создалось впечатление, что сейчас занято лишь несколько номеров. В эту ночь я спал урывками и рано встал. В крытом портике увидел работника в кепи и резиновых рукавицах, который вылавливал из украшенного орнаментом прудика больного карпа. Когда я наблюдал, как он достает металлически-оранжевую рыбину, на мгновение показалось, что эту картину я уже где-то видел. Но когда в моей жизни могли возникнуть этот мрачный отель и умирающий карп?

До завтрака – уныло-настороженный, несмотря на легкую сонливость, – я навестил Колдинга и услышал новую дату окончания ремонта.

– Два-три дня, – сказал он.

– Вчера вечером был только один.

Колдинг пожал плечами:

– Если у вас проблемы с обслуживанием, попробуйте найти других ремонтников.

Затем он сунул мизинец в уголок рта и принялся ковыряться между зубами.

– Приятно видеть специалиста, который наслаждается своей работой, – буркнул я и удалился, пока настроение не испортилось окончательно.

Грета предложила встретиться за завтраком и вспомнить старые времена. Когда я пришел, она уже ждала меня за столиком на «уличной» террасе под навесом в красную и белую полоску, потягивая апельсиновый сок. Над нами простирался купол шириной в несколько сотен метров – голографическая проекция безоблачного неба. Его голубизна имела жесткий эмалевый оттенок, какой бывает в середине лета.

– Как тебе отель? – поинтересовалась Грета, когда я заказал кофе.

– Неплохо. Только вот желающих поболтать маловато. Тут дело во мне или на всей этой станции царит радостная атмосфера тонущего океанского лайнера?

– Просто место такое, – пояснила Грета. – Все, кто сюда попадает, страшно злятся. Их или переводят работать вопреки их желанию, или они оказываются здесь в результате ошибки в синтаксисе и тогда негодуют по этой причине. Так что выбирай любую.

– И ни одного счастливого лица?

– Только у тех, кто знает, что скоро отчалит.

– А к тебе это относится?

– Нет. Я, кажется, застряла. Но меня это вполне устраивает. Наверное, я то самое исключение, которое подтверждает правило.

Официантами здесь служили стеклянные манекены – примерно такие были в моде на планетах вблизи центра Пузыря лет двадцать назад. Один из них поставил передо мной тарелку с рогаликом и налил в чашку обжигающего черного кофе.

– Что ж, рад тебя видеть, – сказал я.

– И я тебя, Том. – Грета допила сок и, не спрашивая, отщипнула кусочек от моего рогалика. – Слышала, ты женился.

– Верно.

– Ну и?.. Не хочешь рассказать?

Я глотнул кофе.

– Ее зовут Катерина.

– Хорошее имя.

– Она работает в департаменте биокоррекции на Кагаве.

– Дети?

– Пока нет. Сейчас мы очень много времени проводим вдали от дома.

– Угу. – Она прожевала рогалик. – Но когда-нибудь вы непременно решитесь…

– Окончательных решений не бывает. – Хотя мне и льстило, что Грета проявляет к моей жизни такой интерес, но от хирургической точности ее вопросов стало чуть-чуть неуютно. Тут не было ни попыток подловить, ни выуживания информации. Такая прямота заставляет нервничать. Зато она же дала мне право задать столь же откровенные вопросы. – А как насчет тебя?

– Так, ничего особенного. Вышла замуж примерно через год после нашей с тобой последней встречи. Его зовут Марсель.

– Марсель, – задумчиво протянул я, словно имя имело космическое значение. – Что ж, рад за тебя. Как я понял, он тоже здесь?

– Нет. Работа раскидала нас по разным углам космоса. Мы все еще женаты, но… – Грета замолчала.

– Нелегко вам приходится.

– Был бы способ это изменить, мы бы его нашли. В любом случае не стоит нас слишком уж жалеть. У каждого из нас есть своя работа. И не могу сказать, что я менее счастлива, чем при нашей с ним последней встрече.

– Вот и хорошо.

Грета подалась вперед и коснулась моей руки. Ногти у нее были черные с голубоватым отливом.

– Послушай… Наверное, я очень самонадеянна… Одно дело – попросить тебя позавтракать со мной: не пригласить тебя было бы грубостью. Но не хотел бы ты увидеться со мной еще раз? Ужины здесь очаровательны. Свет выключают, а вид сквозь купол потрясающий.

Я взглянул на бесконечное голографическое небо:

– А я подумал, что это лишь картинка.

– Конечно картинка, – подтвердила Грета. – Но пусть это не портит тебе впечатление.


Я уселся перед камерой и заговорил:

– Катерина, здравствуй. Надеюсь, у тебя все хорошо. И еще надеюсь, кто-нибудь из компании уже связался с тобой. А если нет, то я совершенно уверен: ты посылала запросы. Не знаю, какой получила ответ, но могу заверить, что мы живы, здоровы и уже направляемся домой. Я тебе звоню со станции Саумлаки, это ремонтная база на краю сектора Шедар. Смотреть тут особо не на что – просто мешанина тоннелей и центрифуг, закопанных в угольно-черный астероид типа «Д», примерно в половине светового года от ближайшей звезды. Станцию построили здесь только потому, что рядом вход в скважину. И по этой же причине здесь оказались мы. «Синий гусь» прошел через неправильный узел сети – это называется маршрутная ошибка. Мы прилетели вчера вечером по местному времени, и с тех пор я сижу в отеле. Извини, что не связался с тобой вчера: слишком устал и к тому же еще не знал, как долго мы здесь пробудем. Я решил подождать до утра, когда станет ясно, насколько сильно поврежден корабль. Ничего серьезного – так, кое-что отвалилось после перехода, однако придется проторчать здесь несколько дней. Колдинг, начальник ремонтников, обещал, что не больше трех. Однако к тому времени, когда мы ляжем на обратный курс, отставание от графика составит сорок дней.

Я замолчал, глядя на мельтешение цифр индикатора стоимости послания. Перед тем как садиться в кабинку, я всегда мысленно готовил информативное, экономное, но в то же время емкое сообщение – этакий изящный монолог. Но стоило мне открыть рот, как в голове становилось пусто и я выглядел уже не диктором информационной программы, а мелким воришкой времени, сочиняющим жалкое алиби для проницательных следователей.

Кривовато улыбнувшись, я продолжил:

– Меня гнетет мысль о том, что это послание будет добираться до тебя очень долго. Но есть и хорошая новость – оно опередит меня совсем ненамного. К тому времени, когда ты его получишь, меня будут отделять от дома считаные дни пути. Так что не трать деньги на ответ, он не застанет меня на станции Саумлаки. Просто оставайся там, где находишься, и я обещаю скорое возвращение.

Вот и все. Говорить больше нечего, осталось лишь добавить: «Скучаю по тебе». Как мне хотелось, чтобы фраза прозвучала эмоционально! Но при прослушивании записи впечатление создалось такое, словно я спохватился в последний момент.

Конечно, я мог бы перезаписать концовку, но вряд ли получилось бы лучше, чем в первый раз. И я просто нажал кнопку отправки сообщения, гадая, скоро ли оно тронется в путь. Маловероятно, что через Саумлаки бежит оживленный поток кораблей, и «Синий гусь» вполне может стать первым из тех, что улетят в подходящем направлении.

Я вышел из кабинки, испытывая непонятное чувство вины, словно пренебрег какой-то обязанностью. И лишь позже понял, что именно не давало мне покоя. Я сказал Катерине о станции Саумлаки. Я даже сообщил ей о Колдинге и поломке «Синего гуся». Но умолчал о Грете.


С Сюзи у нас ничего не получается.

Она очень умна и прошла прекрасную психологическую подготовку. Я могу вешать ей на уши сколько угодно лапши, но она знает, что причиной ее столь длительного пребывания в капсуле мог стать только облом поистине эпического масштаба. Понимает, что речь идет о задержке не на недели и даже не на месяцы. Об этом вопит каждый нейрон в ее мозгу.

– Мне снились сны, – говорит она, когда у нее проходит слабость после пробуждения.

– Какие?

– О том, что меня постоянно будили. И ты вытаскивал меня из капсулы. Ты и еще кто-то.

Я пытаюсь улыбнуться. Я с ней наедине, но Грета поблизости. Сейчас инъектор в моем кармане.

– Когда я выбираюсь из капсулы, тоже вспоминаю дурацкие сны.

– Но эти вспоминаются так реально… Твои слова всякий раз менялись, но ты снова и снова говорил, что мы где-то… что мы немного сбились с курса, но волноваться из-за этого не стоит.

Вот тебе и заверения Греты о том, что Сюзи ничего не запомнит. Похоже, ее память не такая уж и кратковременная.

– Удивительно, что ты это сказала. Ведь мы действительно немного сбились с курса.

С каждой секундой Сюзи соображает все лучше. Из нашего экипажа именно она всегда первой выбиралась из капсулы.

– Насколько, Том?

– Больше, чем мне хотелось бы.

Она сжимает кулаки. Я не могу сказать, агрессия это или нервно-мышечный спазм, реакция на пребывание в капсуле.

– И насколько больше? Вышли за пределы Пузыря?

– Да, вышли за пределы Пузыря.

Ее голос становится негромким и детским:

– Скажи, Том… мы за Разломом?

Я слышу ее страх. Это тот кошмар, с которым приходится жить всем экипажам в каждом рейсе: что-то на маршруте даст сбой, такой серьезный сбой, что корабль окажется на самом краю сети скважин. Настолько далеко, что на возвращение уйдут не месяцы, а годы. И что несколько лет уже прошло на пути сюда, еще до того, как началось путешествие обратно.

А когда они вернутся, все близкие люди окажутся старше на несколько лет.

Если еще будут живы. Если будут помнить о тебе или захотят вспомнить. Если ты сам еще сможешь их узнать.

За Разлом Орла. Это и есть сокращенное название путешествия, в которое любой из нас надеется не отправиться по воле случая. Путешествия, которое искорежит твою жизнь. Которое рождает призраков, сидящих по темным углам в барах по всему Пузырю. Мужчин и женщин, вырванных из времени, отрезанных от семьи и любимых из-за сбоя в чужой технике, которой мы пользуемся, едва ее понимая.

– Да, – говорю я. – Мы за Разломом Орла.

Сюзи исторгает вопль, который превращает ее лицо в маску гнева и отрицания. Мои пальцы смыкаются на холодном инъекторе. И я лихорадочно соображаю, нужно ли пускать его в ход.


Новый срок окончания ремонта от Колдинга. Пять или шесть дней.

Теперь я даже спорить не стал. Лишь пожал плечами и зашагал прочь, гадая, какую цифру услышу в следующий раз.

Вечером сел за тот же столик, за которым мы с Гретой завтракали. Утром здесь все было ярко освещено, но сейчас источниками света служили только лампы на столах и неяркие осветительные панели на потолке. В дальнем конце зала стеклянный манекен перемещался от одного пустого столика к другому, играя «Asturias» на стеклянной гитаре. Кроме меня, в ресторане никого не было.

Долго ждать Грету не пришлось.

– Извини за опоздание, Том.

Я повернулся в ее сторону. На этой станции с низкой гравитацией ее походка отличалась особой легкостью, а приглушенный свет выгодно оттенял изгибы талии и бедер. Она села и наклонилась ко мне с видом заговорщицы. Лампа на столе превратила ее лицо в рельеф из ярких золотых пятен и красных теней, омолодив лет на десять.

– Ты не опоздала. И в любом случае мне было чем полюбоваться.

– Сейчас лучше, чем днем?

– Это еще мягко сказано, – ответил я, улыбнувшись. – Ты права: сейчас здесь гораздо лучше.

– Могу здесь всю ночь сидеть и просто смотреть. Иногда так и делаю. Только я и бутылка вина.

– Я тебя не осуждаю.

Голографическую синеву купола теперь сменили звезды – полное небо звезд. Ничего подобного я не видел на любой другой станции или из другого корабля. Здесь были яростно пылающие бело-голубые звезды, бриллианты на черном бархате. И ярко-желтые самоцветы, и мягкие красные штрихи, словно растушеванный пальцем след воскового мелка. Были ручейки и реки не столь ярких звезд, похожие на косяки бесчисленных неоновых рыбок, застывших на моментальной фотографии. И огромные расплывающиеся кляксы зеленых и красных облаков, пронизанные жилками и окаймленные нитями прохладной мглы. И еще скалы и горы охряной пыли, настолько богатые трехмерными структурами, что напоминали щедрые мазки масляных красок. Сквозь пыль фонариками светили красные и розовые звезды. Там и тут я видел крошечные подмигивающие точки рождающихся солнечных систем. Это были пульсары, которые вспыхивали и гасли, наподобие бакенов, и диссонансные ритмы их вспышек задавали всей этой картине размеренный темп, наподобие смертельного медленного вальса.

Казалось, это зрелище содержит слишком много деталей, ошеломляющее изобилие оттенков, и тем не менее, куда бы я ни взглянул, везде находил что-то новое, будто купол ощущал мое внимание и концентрировал все свои усилия в той точке, куда устремлялся мой взгляд. На мгновение меня охватила слабость: я ухватился за край стола, будто хотел удержаться от падения в бездну, простиравшуюся у меня над головой.

– Да, именно так это действует на людей, – улыбнулась Грета.

– Это прекрасно.

– Ты хотел сказать «ужасно»?

Я вдруг понял, что не знаю, какой из ответов выбрать.

– Настолько огромно… – пробормотал я через какое-то время.

– Само собой, все это ненастоящее, – пояснила Грета. Она приблизилась, и теперь ее голос звучал тише. – Купол сделан из «умного» стекла. Оно повышает яркость звезд, чтобы человеческий глаз смог увидеть разницу между ними. Сами же цвета реальны. Все остальное, что ты видишь, тоже показано весьма точно, если не считать того, что определенные участки спектра смещены в видимый диапазон, а масштаб некоторых структур изменен. – Она стала показывать знакомые объекты. – Это край большого темного облака в созвездии Тельца, из-за него выглядывают Плеяды. Это волокнистая структура Локального Пузыря. Видишь открытое скопление?

Она подождала, пока я отвечу:

– Да.

– Это Гиады. Вон там Бетельгейзе и Беллатрикс.

– Я впечатлен.

– На то и рассчитано. Такое зрелище стоит кучу денег. – Она немного отодвинулась, и на ее лицо вновь упала тень. – Ты себя хорошо чувствуешь, Том? Похоже, что-то не дает тебе покоя.

Я вздохнул:

– Просто услышал очередной прогноз от твоего приятеля Колдинга. Этого вполне достаточно.

– Жаль!

– Есть и еще кое-что. Это гложет меня с той минуты, когда я выбрался из капсулы.

Подошел манекен. Я предоставил Грете заказать что-нибудь для меня.

– Можешь со мной поделиться, – сказала она, когда манекен удалился.

– Это нелегко.

– Значит, что-то личное? Катерина? – Она помолчала. – Извини. Мне не следовало вмешиваться.

– Нет, не Катерина. Во всяком случае, не совсем. – Но, уже договаривая эти слова, я знал, что в каком-то смысле речь пойдет о Катерине и о том, сколько минует времени, прежде чем мы увидимся вновь.

– Продолжай, Том.

– Прозвучит это глупо, но… но я до сих пор гадаю, все ли здесь со мной откровенны. И не только Колдинг. Ты тоже. Когда я выбрался из капсулы, то чувствовал себя точно так же, как и в тот раз, когда слетал к Разлому. Пожалуй, даже хуже. И не мог отделаться от ощущения, что пролежал в капсуле долго. Очень долго.

– Иногда такое случается.

– Я знаю разницу, Грета. Можешь мне поверить.

– Так что ты этим хочешь сказать?

Проблема состояла в том, что я не был уверен в своих выводах. Одно дело – испытывать смутное подозрение по поводу того, сколько я пробыл в капсуле. И совсем другое – обвинить мою хозяйку во лжи. Особенно такую гостеприимную хозяйку.

– У тебя есть хоть какая-то причина лгать мне?

– Прекрати, Том. Сам-то понимаешь, о чем спросил?

Едва я поделился своим подозрением, как и мне оно показалось абсурдным и оскорбительным. Очень захотелось повернуть время вспять и начать разговор сначала, избежав этой оплошности.

– Прости. Глупость ляпнул. Просто спиши это на сбитые биоритмы или найди еще какую причину.

Она подалась вперед и взяла меня за руку, как уже делала утром. Только сейчас не выпускала ее.

– Ты правда чувствуешь себя не в своей тарелке?

– Увертки Колдинга мне не помогают, уж это точно.

Официант принес вино и поставил на столик. Бутылка звякнула от прикосновения его изящных стеклянных пальцев. Он наполнил два бокала, я глотнул из своего.

– Может, если бы рядом был кто-нибудь из моей команды, мне было бы легче. Да, ты сказала, что не стоит будить Сюзи и Рэя, но это было до того, как однодневная задержка превратилась в недельную.

Грета пожала плечами:

– Если хочешь их разбудить, никто тебе не помешает. Но не думай сейчас о делах. Давай не будем портить замечательный вечер.

Я взглянул на небо. Оно стало ярче, обретя безумную мерцающую насыщенность, достойную кисти Ван Гога.

Даже взгляд на звездный купол пьянил и наполнял восторгом.

– Да что может его испортить? – спросил я.


Кончилось все тем, что я перебрал лишнего и переспал с Гретой. По поводу Греты судить не берусь, что тут сыграло главную роль – вино или охлаждение ее отношений с Марселем. Во всяком случае, обольстительницей стала она, ведь именно ее замужество не удалось. Я всего лишь беспомощная жертва. Да, я поддался соблазну, но в этом нет моей вины. Я был один, вдали от дома, эмоционально уязвим, а она этим воспользовалась. Размягчила меня романтическим ужином, а капкан уже был взведен.

Хотя, если честно, все это лишь жалкое самооправдание. Если мой брак действительно настолько крепкий, то почему я не упомянул Грету в сообщении домой? Пощадил чувства жены? Да нет, теперь-то я отчетливо понимал, что умолчал о Грете по совершенно иной причине. Уже тогда я знал, что мы наверняка окажемся в одной постели.

Проблема заключалась лишь в том, что у Греты на уме было совсем иное.


– Том, – сказала Грета, пробуждая меня легким толчком. Она лежала рядом обнаженная, опираясь на локоть. Бедра были прикрыты мятыми простынями. Свет в комнате превратил ее тело в абстрактную фигуру из молочно-голубых изгибов и темно-фиолетовых теней. Проведя черным ногтем по моей груди, она сказала: – Тебе надо кое-что знать.

– Что?

– Я солгала. Колдинг солгал. Мы все солгали.

Я был еще слишком сонный, и ее слова меня лишь слегка встревожили. Я смог лишь повторить:

– Что?

– Ты не на станции Саумлаки. И не в секторе Шедар.

Тут я проснулся окончательно.

– Повтори.

– Маршрутная ошибка оказалась гораздо более серьезной, чем мы тебе сказали. Она унесла вас далеко за пределы Локального Пузыря.

Я стал искать в душе гнев, хотя бы негодование, но испытал лишь головокружительное чувство падения в бездну.

– Насколько далеко?

– Гораздо дальше, чем ты считаешь возможным.

Следующий вопрос был очевиден:

– За Разлом Орла?

– Да, – подтвердила она. – За Разлом Орла. И очень далеко.

– Мне нужно знать все, Грета.

Она встала, потянулась к халату:

– Тогда одевайся. Я покажу.


Все еще ошеломленный, я побрел следом за Гретой.

Она снова привела меня в купол. Тут было темно, как и накануне вечером, лишь маячками светились лампы на столах. Я предположил, что освещение на станции Саумлаки (или как ее там?) подчиняется лишь прихоти своих обитателей и вовсе не обязано соответствовать какому угодно циклу «день-ночь». Но все же не очень-то приятно обнаружить, что им управляют настолько произвольно. И если Грета может выключать освещение, когда ей вздумается, неужели никто не станет возражать?

Но возражать здесь было попросту некому. Компанию нам составлял лишь стеклянный манекен, стоявший наготове с салфеткой, переброшенной через согнутую руку.

Мы сели за столик.

– Хочешь выпить, Том?

– Спасибо, нет. Я сейчас не в настроении. И на то есть кое-какие причины.

Она коснулась моего запястья:

– Моя ложь – во спасение. Я не могла открыть тебе правду, всю и сразу.

Я отдернул руку:

– Разве не мне об этом судить?.. Так в чем заключается твоя правда?

– Она тебе не понравится, Том.

– Ты говори, а я уж сам как-нибудь разберусь.

Я не заметил ее движения, но внезапно купол снова наполнился звездами, совсем как накануне вечером.

Картина дрогнула и устремилась наружу. Белым снегопадом хлынул поток звезд. Разноцветными клочьями проносились мимо призрачные туманности. Это ощущалось настолько реально, что я ухватился за стол, борясь с головокружением.

– Спокойно, Том, – прошептала Грета.

Звездный поток отклонился, сжался. Надвинулась и скрылась позади сплошная стена межзвездного газа. Теперь возникло впечатление, что мы унеслись за пределы чего-то, выскочили из сферы, обозначенной лишь расплывчатыми арками и сгустками газа в тех местах, где его плотность резко возрастала.

Конечно. Это же очевидно. Мы пересекли границу Локального Пузыря.

И продолжали удаляться. Я смотрел, как уменьшается сам Пузырь, становясь лишь одной из ячеек «вспененного» галактического рукава. Вместо отдельных звезд я теперь видел лишь светящиеся пятна и точки – скопления сотен тысяч звезд. Это напоминало взлет над лесом: поляны еще видны, но отдельные деревья сливаются в аморфную массу.

А мы все удалялись. Затем расширение замедлилось и вскоре прекратилось. Я еще различал Локальный Пузырь, но только потому, что все это время не отрывал от него взгляда. Если бы не это, я никак не смог бы выделить его среди десятков соседних пустот.

– Неужели мы настолько далеко? – спросил я.

Грета покачала головой:

– Позволь кое-что показать.

Я опять не заметил, что она сделала, но Пузырь внезапно наполнился путаницей красных линий, словно нарисованных рукой ребенка.

– Это структура скважин, – догадался я.

Пусть меня коробило от ее лжи, пусть я боялся узнать всю правду, но я все же не мог отключить профессиональную часть своего сознания – ту ее часть, которая гордилась способностью распознавать такие вещи.

Грета кивнула:

– Это главные коммерческие маршруты, хорошо закартированные трассы между большими колониями и основными торговыми узлами. Теперь я добавлю все известные соединения, включая те трассы, которые были пройдены случайно.

Резкого изменения в красном клубке не произошло. Добавилось несколько петель и изгибов, один из которых пронзал стену Пузыря и касался Разлома Орла. Два других пересекали границу в иных направлениях, но ни один из них Разлома не достигал.

– Где мы?

– На конце одного из этих соединений. Видеть его ты не можешь, потому что оно направлено точно на нас. – Грета слегка улыбнулась. – Мне нужно было установить шкалу, чтобы ты лучше понял. Какова ширина Локального Пузыря, Том? Примерно четыреста световых лет?

Мое терпение уже истощалось. Но мне все еще было любопытно.

– Около того.

– И хотя я знаю, что время полета через скважину меняется от точки к точке и зависит от оптимизации синтаксиса и топологии сети, правильно ли, что средняя скорость примерно в тысячу раз превышает скорость света?

– Чуть больше, чуть меньше.

– Значит, на путешествие до края Пузыря может понадобиться… около полугода? Скажем, пять или шесть месяцев? И год – до Разлома Орла?

– Ты хорошо это знаешь, Грета. И я это знаю.

– Ладно. Тогда взгляни сюда.

И картинка снова начала отдаляться. Пузырь съеживался, потом его скрыли несколько перекрывающихся газовых структур. Края поля зрения заполнялись темнотой, и вскоре мы увидели знакомый спиральный вихрь нашей галактики – Млечного Пути.

Сотни миллиардов звезд, взбитые в пышные белые полосы морской пены.

– Это и есть настоящий вид, – пояснила Грета. – Разумеется, подработанный. Сделанный поярче и пропущенный через фильтры, чтобы лучше воспринимался человеческим глазом. Но будь у тебя глаза с квантовой эффективностью, близкой к идеальной, да еще примерно метрового размера, то приблизительно такую картинку ты и увидел бы, если бы вышел из станции.

– Я тебе не верю.

Но подразумевал я совсем другое – я не хотел ей верить.

– Привыкай, Том. Ты сейчас очень далеко. Станция находится на орбите коричневого карлика в Большом Магеллановом Облаке. Ты в ста пятидесяти тысячах световых лет от дома.

– Нет, – едва не простонал я, по-детски отвергая то, чего не хотел признавать.

– Ты ощущаешь себя так, словно очень долго пролежал в капсуле. И ты чертовски прав. Сколько прошло субъективного времени? Не знаю. Может, годы, а может, десятилетие. Но объективное время – то, которое прошло дома, – рассчитать гораздо легче. Чтобы добраться сюда, «Синему гусю» понадобилось сто пятьдесят лет. Даже если ты помчишься обратно прямо сейчас, твое отсутствие там продлится триста лет.

– Катерина, – проговорил я, как заклинание.

– Катерина умерла. Уже век назад.


Как можно свыкнуться с таким фактом? Ответ: нельзя рассчитывать на то, что с этим вообще можно свыкнуться. Не у каждого получается. Грета рассказала, что наблюдала практически весь спектр возможных реакций и хорошо поняла лишь одно: почти невозможно предсказать, как эту новость воспримет конкретный человек. Она видела тех, кто в ответ на такое откровение лишь устало пожимал плечами, словно оно становилось последним в цепочке горьких сюрпризов, которые подбрасывала им жизнь, – в каком-то смысле не страшнее болезни, тяжелой утраты или любого количества личных неудач. А видела и таких, кто просто уходил и через полчаса сводил счеты с жизнью.

Но большинство, по ее словам, со временем примирялось с реальностью, несмотря на мучительный и болезненный процесс самого примирения.

– Ты уж поверь мне, Том, – сказала она. – Я знаю, в тебе есть сила, чтобы пройти через это. Знаю, что ты научишься жить с такой правдой.

– Почему же ты не сказала ее сразу, как только я вылез из капсулы?

– Потому что тогда еще не была уверена.

– И когда же ты обрела эту уверенность?

– После этой ночи. Я поняла, что Катерина не значит для тебя слишком много.

– Сука!

– А ты с этой сукой переспал. О чем и речь.

Мне захотелось ее ударить. Но разозлил меня не цинизм, а жестокая правда ее слов. Просто не хотелось это признавать – как не хотелось и признавать происходящее здесь и сейчас.

Я подождал, пока не уляжется злость.

– Так ты сказала, что мы не первые? – спросил я.

– Нет. Думаю, первым стал корабль, на котором прилетела я. К счастью, он был хорошо оснащен. После такой же маршрутной ошибки у нас нашлось достаточно запасов, чтобы заложить самоподдерживающуюся станцию на ближайшем астероиде. Мы знали, что вернуться нам не суждено, но зато мы хотя бы обеспечили себе более или менее нормальную жизнь.

– А потом?

– Первые годы у нас хватало дел, чтобы просто оставаться в живых. Затем из скважины вылетел другой корабль. Поврежденный, дрейфующий – совсем как «Синий гусь». Мы отбуксировали его к себе, разбудили команду, сообщили им новость.

– И как ее восприняли?

– Примерно так, как мы и ожидали. – Грета усмехнулась. – Двое сошли с ума. Одна покончила с собой. Но не меньше десятка все еще здесь. Если честно, то для нас стало благом, что сюда попал еще один корабль. И не только потому, что на нем оказались припасы. Помогая его экипажу, мы помогли себе. Перестали жалеть себя, несчастненьких… И этот корабль не стал последним. С тех пор все повторялось еще раз восемь или девять. – Грета смотрела на меня, подперев голову рукой. – Улавливаешь намек, Том?

– Какой именно?

– Я знаю, как тебе сейчас тяжело. И это пройдет не скоро. Но если тебе будет о ком беспокоиться, то забота исцелит тебя. Сгладит переход.

– И о ком же мне заботиться?

– О ком-нибудь из твоего экипажа. Теперь ты можешь разбудить одного из них.


Грета стоит рядом, когда я вытаскиваю Сюзи из компенсаторной капсулы.

– Почему ее? – спрашивает Грета.

– Потому что ее я хочу разбудить первой, – отвечаю я, гадая, уж не ревнует ли Грета.

Я ее не виню – Сюзи очень красива и вдобавок умна. Лучший синтакс-штурман в «Ашанти индастриал».

– Что случилось? – спрашивает Сюзи, когда у нее проходят неизбежные после пробуждения слабость и головокружение. – Нам удалось вернуться?

Я прошу ее поделиться последними воспоминаниями.

– Таможня, – отвечает Сюзи. – Эти кретины на Архангеле.

– А потом? Что-нибудь еще? Руны? Помнишь, как вычисляла их?

– Нет, – говорит она и что-то улавливает в моем голосе. Может, я лгу или не говорю всего, что ей нужно знать? – Том, еще раз спрашиваю: нам удалось вернуться?

Минуту спустя мы укладываем Сюзи обратно в капсулу. В первый раз не сработало. Возможно, получится в следующий раз.


Но у нас снова и снова ничего не получалось. Сюзи была умнее меня, она быстрее соображала. Едва выбравшись из капсулы, догадывалась, что мы улетели гораздо дальше сектора Шедар. И она всегда опережала мое вранье и оправдания.

– У меня было иначе, – сказал я Грете, когда мы снова лежали рядом несколько дней спустя, а Сюзи все еще находилась в капсуле. – Думаю, сомнения терзали меня так же, как и ее. Но едва я увидел рядом тебя, как сразу обо всем позабыл.

Грета кивнула. Ее лицо скрывали растрепавшиеся после сна пряди волос. Одна прядка оказалась между губами.

– Тебе ведь стало легче, когда ты увидел знакомое лицо?

– Отвлекло от проблемы, уж это точно.

– Все равно тебе от нее никуда не деться. Кстати, с точки зрения Сюзи, ты ведь для нее тоже знакомое лицо, правильно?

– Возможно. Но меня она ожидала увидеть. А вот я, если и ожидал кого-то увидеть возле капсулы, то уж точно не тебя.

Грета провела согнутым пальцем по моей щеке. Ее гладкая кожа скользнула по щетине.

– Но тебе постепенно становится легче? – спросила она.

– Не уверен.

– Ты сильный, Том. Знаю, ты сможешь пройти через это.

– Но пока еще не прошел, – буркнул я.

Меня не покидало чувство, будто я иду по канату, натянутому над Ниагарским водопадом. Просто чудо, что я смог пройти по нему так далеко. Но это не означает, что я в безопасности.

Все же Грета права. Надежда есть. Меня не завязывала узлом тоска из-за смерти Катерины или из-за моего вынужденного невозвращения – называйте, как хотите. Я испытывал лишь горько-сладкое сожаление, какое возникает, если нечаянно сломаешь фамильную драгоценность или вспомнишь давно умершего домашнего любимца. Меня не мучила мысль, что я никогда больше не увижу жену. Но мне было очень жаль, что я не увижу многого другого. Возможно, потом мне станет хуже. Возможно, настоящий нервный срыв еще впереди. Хотя вряд ли.

А тем временем я продолжал искать способ сообщить обо всем Сюзи. Это стало головоломкой, которая не давала мне покоя. Конечно, я мог просто разбудить штурмана и все рассказать, а дальше пусть она справляется, как может, но такое решение представлялось жестоким. Ведь Грета открывала мне истину постепенно и мягко, дав время привыкнуть к новой обстановке. И сделала необходимый шаг, отдаляющий меня от Катерины. Когда же она сообщила кошмарную истину, та уже не потрясла меня. Я был к ней подготовлен, а острота утраты притупилась. Я не мог предложить Сюзи такое же утешение, но был уверен: способ терпеливо и деликатно открыть ей глаза на правду отыщется непременно.

Мы будили ее снова и снова, пробовали самые разные подходы. Грета сказала, что имеется «окно» в несколько минут, прежде чем пережитые Сюзи события начнут перемещаться в ее долговременную память. Если мы «выключим» ее вовремя, то буферные воспоминания в кратковременной памяти окажутся стерты еще до того, как пересекут гиппокамп, направляясь в долговременную память. В пределах этого «окна» мы можем будить ее сколько угодно раз, пробуя бесконечные варианты сценария пробуждения.

Во всяком случае, так мне сказала Грета.

– Нельзя же проделывать это бесконечно, – сказал я.

– Почему?

– Разве она не запомнит хоть что-нибудь?

Грета пожала плечами:

– Может, и запомнит. Но сомневаюсь, что она придаст этим воспоминаниям серьезное значение. Разве у тебя, когда ты вылезал из капсулы, никогда не возникало смутного впечатления, что подобное уже происходило?

– Иногда, – признал я.

– Тогда пусть это тебя не беспокоит. У нее все будет хорошо. Обещаю.

– Что, если ее просто разбудить?

– Вот это будет жестоко.

– Жестоко снова и снова будить ее, а потом выключать, точно механическую куклу.

В ответе Греты чувствовался подтекст:

– А ты старайся, Том. Я уверена: ты уже близок к правильному решению. И, думая о Сюзи, ты помогаешь себе. Я всегда знала: от этого будет польза.

Я начал было отвечать, но Грета прижала палец к моим губам.


Грета оказалась права. Ответственность за Сюзи помогала мне заглушить собственную тоску. Я вспомнил слова Греты о других экипажах, оказавшихся в такой же ситуации еще до нас. Ясно, что моя подруга освоила много психологических трюков – гамбитов и кратких путей, облегчающих адаптацию. Я испытывал легкую обиду из-за того, что мной столь эффективно манипулировали. Однако с удовлетворением отмечал: мое собственное самочувствие заметно улучшается. Оторванность от дома уже не доставляла невыносимых страданий. Более того, теперь я даже считал, что нахожусь в привилегированном положении: так далеко в космос не забирался почти никто в истории. Я все еще жив, и меня окружают люди, а это означает дружбу, партнерство и участие. И не только со стороны Греты, но и со стороны всех товарищей по несчастью.

Кстати, их оказалось гораздо больше, чем я увидел в первый день. В коридорах – сперва почти пустых – становилось все многолюдней, а когда мы принимали пищу в куполе под Млечным Путем, многие столики оказывались заняты. Я вглядывался в лица сотрапезников; было приятно узнавать знакомые черты. Какие истории могут рассказать эти люди? Где был их дом? Кто у них там остался? Как они приспособились к жизни здесь? У меня еще вдоволь времени, чтобы познакомиться со всеми. А на этой станции никогда не станет скучно, потому что в любой момент, как сказала Грета, из скважины может появиться очередной заблудившийся корабль. Трагедия для его команды, но для нас – новые лица, вести из дома.

В целом все складывалось не так уж и плохо. А потом у меня в голове щелкнуло.

Причиной стал мужчина, достававший рыбину из прудика в вестибюле отеля.

Я его уже видел. Возле другого пруда с больными карпами. В другом отеле.

Затем я вспомнил гнилые зубы Колдинга и как они напомнили мне о другом человеке, которого я повстречал очень давно. Но фокус в том, что это вовсе не был другой человек. Другое имя, другие обстоятельства, но во всем остальном Колдинг от него ничем не отличался. А когда я пригляделся к обедающим – как следует пригляделся, – то смог бы поклясться, что уже видел любого из них прежде. Здесь не оказалось ни единого лица, абсолютно незнакомого мне.

Оставалась Грета.

И я спросил ее, глотнув вина:

– Здесь все ненастоящее, так ведь?

Она ответила бесконечно печальным взглядом и кивком.

– А как же Сюзи? – спросил я.

– Сюзи мертва. И Рэй тоже. Они скончались в капсулах.

– Но как? И почему они, а не я?

– Частички краски забили входные фильтры. На коротких маршрутах это почти безопасно, но оказалось достаточно, чтобы убить их в полете сюда.

Полагаю, какая-то часть моего сознания всегда это подозревала. И шок оказался слабее, чем жестокое разочарование.

– Но Сюзи выглядела такой реальной. Даже в том, как она сомневалась, сколько пролежала в капсуле… и в том, как вспоминала предыдущие попытки ее разбудить.

К столику подошел стеклянный манекен. Взмахом руки Грета отослала его.

– Это я сделала ее убедительной.

– Ты ее сделала?

– Ты еще не проснулся окончательно, Том. В твой мозг закачивается информация. И вся эта станция – симуляция.

Я глотнул вина, ожидая, что оно покажется водянистым и синтетическим, но оно и теперь имело вкус очень хорошего вина.

– Значит, я тоже мертв?

– Нет. Ты жив. Все еще лежишь в своей капсуле. Я пока не привела тебя в сознание полностью.

– Ладно. Теперь открой всю правду. Я смогу ее принять. Что здесь реально? Существует ли станция? Действительно ли мы так далеко, как ты говорила?

– Да. Как я и говорила, станция реальна. Просто она выглядит… иначе. И она в Большом Магеллановом Облаке, обращается вокруг коричневого карлика.

– А можешь показать станцию такой, какая она есть?

– Могу. Но не считаю, что ты к этому готов.

Я едва удержался от невеселого смеха:

– Даже после всего, что я уже узнал?

– Ты преодолел лишь половину пути, Том.

– А ты прошла его до конца.

– Прошла, Том. Но для меня он был иным. – Грета улыбнулась. – Для меня все было иным.

Затем она снова изменила картину над нашими головами. Остальные, сидевшие за столиками, словно не заметили, как изображение Млечного Пути стало приближаться и мы помчались к галактической спирали, пробиваясь сквозь скопления наружных звезд и газовые облака. Знакомый ландшафт Локального Пузыря стремительно заполнял купол.

Изображение застыло, Пузырь стал лишь одним из многих подобных структур.

Его снова заполнил спутанный клубок сети скважин. Но теперь он был не единственным, а лишь одним из многих клубков красной пряжи, разбросанных на десятки тысяч световых лет. Ни один из них не касался другого, но по их форме и по тому, насколько тесно они располагались, было легко представить, что когда-то они составляли единую систему. Они выглядели как континенты на планете с дрейфующими тектоническими плитами.

– Когда-то эта сеть охватывала всю Галактику, – пояснила Грета. – Потом что-то произошло. Нечто катастрофическое, чего я до сих пор не понимаю. То, что раскололо ее на совсем небольшие домены. В среднем по двести световых лет в поперечнике.

– А кто ее создал?

– Не знаю. Никто не знает. Создателей, вероятно, уже нет. Может быть, поэтому сеть и разрушилась – за ней никто не присматривал.

– Но мы ее нашли, – заметил я. – И участок вблизи от нас все еще работает.

– Да, все отдельные элементы большой сети до сих пор функционируют. Нельзя попасть из одного домена в другой, но сами скважины работают так, как было задумано. За исключением, разумеется, редких маршрутных ошибок.

– Ладно. Но если нельзя перебраться из домена в домен, то каким образом «Синий гусь» оказался настолько далеко? Мы пролетели гораздо больше двухсот световых лет.

– Ты прав. Но некоторые соединения между очень далекими точками могли быть созданы иначе, чем остальные. Похоже, связи с Магеллановым Облаком оказались более прочными. И когда связи между доменами разрушились, внегалактические линии уцелели.

– В таком случае можно перебраться из домена в домен. Но для этого сперва нужно попасть сюда.

– Проблема в том, что, попав сюда, немногие хотят продолжить путешествие. Ведь никто не оказался здесь по своей воле, Том.

– Все равно не понимаю. Какая мне разница, существуют ли другие домены? Эти области Галактики находятся в тысячах световых лет от Земли, а без скважин нам до них никогда не добраться. Они не имеют значения. Там нет никого, кто ими воспользовался бы.

Грета улыбнулась:

– Почему ты в этом настолько уверен?

– Потому что в противном случае разве не стали бы выскакивать из нашей скважины инопланетные корабли? Ты сказала, что «Синий гусь» не был здесь первым. Но наш домен – Локальный Пузырь – лишь один из сотен. И если есть чужие цивилизации, каждая из которых заперта в пределах собственного домена, то почему ни один из ее кораблей не прошел через эту скважину, как наш?

Вновь такая же улыбка. Но теперь от нее у меня застыла кровь.

– А с чего ты взял, что этого не было, Том?

Я подался вперед и взял ее за руку – так, как прежде брала она. Я сделал это без грубости, без угрозы, но с уверенностью, что на сей раз я действительно и искренне хочу того, о чем намеревался попросить.

Ее пальцы сжали мои.

– Покажи, – попросил я. – Я хочу увидеть все таким, каким оно выглядит в действительности. И не только станцию. Тебя тоже.

Потому что к тому времени я все понял. Грета солгала мне не только по поводу Рэя и Сюзи. Она солгала еще и о «Синем гусе». Потому что мы не были последним из попавших сюда человеческих кораблей.

Мы стали первыми.

– Ты хочешь это увидеть? – переспросила она.

– Да. Всё.

– Тебе не понравится.

– Об этом судить мне.

– Хорошо, Том. Но пойми вот что. Я уже бывала здесь прежде. Я проделывала такое миллион раз. Я забочусь обо всех потерянных душах. И знаю, как это работает. Ты не сможешь принять суровую реальность того, что с тобой случилось. Ты съежишься, убегая от нее. И сойдешь с ума, если я не заменю правду успокоительной фикцией. Счастливым концом.

– Почему ты говоришь об этом сейчас?

– Потому что тебе не обязательно это видеть. Ты можешь остановиться там, где находишься, имея представление об истине. Пусть неполное и нечеткое, но представление. И ты вовсе не обязан открывать глаза.

– Сделай, о чем я прошу.

Грета пожала плечами. Налила себе вина, затем наполнила мой бокал.

– Ты сам этого захотел, – сказала она.

Мы все еще держались за руки – двое любовников в момент близости. Затем все изменилось.

Это было похоже на вспышку, на нечто мимолетное и еле уловимое. Примерно как вид незнакомой комнаты, если в ней на мгновение включить свет. Предметы, силуэты, взаимосвязи между ними. Я увидел пещеры, и пересекающиеся червоточины коридоров, и существ, которые перемещались по ним с суетливой целеустремленностью кротов или термитов. Эти существа редко походили друг на друга, даже в самом поверхностном смысле. Некоторые перемещались наподобие сороконожек, за счет волнообразных движений многочисленных когтистых конечностей. Другие извивались, шурша гладкими пластинками панцирей по стеклянистому камню тоннелей.

А ползали эти существа между пещерами, в которых покоились туши чужих кораблей – слишком диковинные для описания.

И где-то далеко, где-то вблизи центра астероида, в собственном матриархальном помещении, кто-то отправлял послания помощникам и собратьям, ударяя жесткими, коленчатыми и ветвящимися, как оленьи рога, передними конечностями по кожаному, в мельчайших прожилках барабану. Тот, кто ждал здесь тысячелетиями. Тот, кто желал только одного – заботиться о потерянных душах.


Катерина помогла Сюзи вытащить меня из капсулы.

Мне было паршиво – одно из самых мерзких пробуждений, через которые довелось пройти. Ощущение такое, словно каждая вена наполнена толченым стеклом. На миг, показавшийся бесконечно долгим, сама мысль о дыхании стала для меня невыносимой.

Но прошло и это, как проходит все.

Через некоторое время я уже мог не только дышать, но даже шевелиться и говорить.

– Где…

– Спокойно, кэп, – сказала Сюзи, наклоняясь и начиная отключать меня от всех систем капсулы.

Я невольно улыбнулся. Сюзи умна – лучший синтакс-штурман в «Ашанти индастриал», – а еще она очень красива. И сейчас за мной словно ангел ухаживает.

Хотел бы я знать, ревнует ли Катерина.

– Где мы? – делаю я вторую попытку. – Такое ощущение, словно я провалялся в чертовой капсуле целую вечность. Что-то случилось?

– Мелкая маршрутная ошибка, – сообщила Сюзи. – У нас небольшие повреждения, и меня решили разбудить первой. Но не расстраивайся. Ведь мы живы.

Маршрутные ошибки. Ты слышишь разговоры о них, но надеешься, что с тобой такого никогда не случится.

– Большая задержка?

– Сорок дней. Мне очень жаль, Том. Накрылись наши премиальные.

Я гневно бью кулаком по стенке капсулы. Но тут подходит Катерина и успокаивает меня, положив ладонь на мое плечо.

– Все хорошо, – говорит она. – Ты в безопасности. А это самое главное.

Я смотрю на нее, и на мгновение передо мной возникает лицо другой женщины, о которой я не думал уже много лет. Я даже почти вспоминаю ее имя, но это мгновение проходит.

– В безопасности, – согласно киваю я.

### Энола

Днем Счастливица Кодайра работала на Хохолке Какаду. Продавала на тамошнем рынке вещицы, найденные семейством Кодайра зимой, в странствиях на севере, в бескрайних пустынях Безлюдья.

Осколки былых времен, мелкие безделушки, изготовленные сотни лет назад людьми, которые жили еще до наступления Часа, до серебряного света. Одни безделушки разговаривали пронзительными голосами, обычно на языках северных островов. Другие ценились лишь за манящий ореол древности. В некоторых можно было разглядеть лица мертвецов, как, например, в том ожерелье из голограмм, которое Счастливица носила на шее. В ее лотке попадались шкатулки-флейты, они пели каждый раз по-новому, никогда не повторяясь. И всякие диковинки – пресс-папье в форме Разрушенного моста (вот только еще целого), детская игрушка – сверкающий стеклянный лабиринт, по которому ползала капелька жидкого металла, этакий хромированный слизняк; крошечная сфера – Земля, как будто увиденная из космоса, цвета сепии, с черными отметинами. Крошечный глобус так полюбился Счастливице, что она спрятала его на самом дне лотка.

Этот деревянный лоток на тканевом плечевом ремне она носила весь день напролет: семейство Кодайра не было таким уж почтенным, чтобы позволить себе прилавок на рынке. После полудня, устав торговаться и спорить, Счастливица уходила с Хохолка к Разрушенному мосту и на целый час устраивалась в его решетчатой тени. Там она сидела, ела пирожки с фруктами и сушеным мясом, слушала музыку – доносившийся с Хохолка бой барабанов. Окунув ступни в воду, разглядывала на просвет голограммы из своего ожерелья. Ей нравилось изучать лица мертвецов, переливавшиеся неуловимыми радужными цветами. В грохоте барабанов бывали паузы, и Счастливица заполняла их полуоформившимися мелодиями и воображала, будто эти мелодии – лишь обрывки настоящей музыки, которую она сочинила когда-то в другой жизни, недалеко от того места, где сейчас сидит.

На закате девочка с потяжелевшим кошельком покидала рынок и шла по подпрыгивающим понтонам Нового моста на юг, где в автомастерской ее ждал дядюшка. Вдвоем они садились на автобус до дома. Это время дня Счастливица любила больше всего: заградительные аэростаты, пришвартованные к небоскребам, закатное солнце превращало в золотые рождественские шары.

С каждым годом аэростатов становилось все меньше. Иной сорвется с тросов и улетит, иной просто упадет и повиснет на кронах платанов. Раньше, когда в небе еще летали энолы, приходилось в поте лица трудиться, чтобы содержать заграждение в исправности. Но уже давно не видать ни одной энолы, и на аэростаты махнули рукой, бросили их на произвол судьбы. Теперь в небоскребах работают одни старики – обосновавшись в пентхаусах, они без устали чинят стеганый майлар и ворчат на молодежь, которая веселится ночи напролет.

Дядюшка рассказывал, что раньше аэростаты загораживали город сплошным занавесом. По мнению Счастливицы, не очень-то это было и здорово, ведь они наверняка постоянно застили солнце. В прошлом, если истории староведов хоть вполовину правдивы, вообще было совсем не здорово.

Но дядюшка часто повторял: «Никто не знает наверняка».

У Кодайра была комната в хостеле «Монах», красном доме, который прятался в прохладной тени деревьев и летом служил прибежищем кочевым семействам. Кодайра знали почти всех торговцев, которые останавливались тут, ведь они часто встречались в Безлюдье – обменивались запчастями двигателей и маслом для своих оверлендеров. В Безлюдье было сколько угодно места, да и в городе тоже, поэтому никто не покушался на чужую добычу. До наступления Часа столько всего успели понаделать: стоит где угодно в Безлюдье соскрести пядь грунта – и покажется что-нибудь яркое, незнакомое, за что горожане заплатят не скупясь.

В центральном зале хостела «Монах» стоял стол на ко́злах. Вокруг него собирались на ужин гостившие там семейства. После трапезы обязательно выпивали и пели хором. Рассказывали истории, оживляли воспоминания. Когда Счастливице разрешали допоздна не ложиться спать, она, широко распахнув глаза, радостно впитывала царившую там атмосферу.

Одна торговка, передав старшему Кодайра глиняную кружку с пивом, поведала, что встретила на севере создателя: тот ползал по равнинам, искал среди мусора металл и пластик. «Если есть создатели, – мрачно, будто предостерегая, заметил кто-то, – то, может, и энолы остались». Но хмурого типа одернули: создателей построили люди незадолго до наступления Часа, а энолы явились с небес, со звезд. Их больше не осталось; вот уже лет десять – двадцать ни слуху ни духу, да и вообще, вероятно, за столько лет и уцелела-то всего одна – отбилась от своих и так ловко спряталась, что создатели ее не прикончили. Блуждающий по Безлюдью создатель – это интересно, да, но беспокоиться не стоит.

– В Безлюдье столько всякого чудно́го, – рассмеялся дядюшка Кодайра, – что нам и не вообразить. Я такое видал… Смутные громадины вдали на горизонте… – Он хлебнул из кружки. – Я вот что думаю: если там и остались машины, они нас не тронут, как и мы их. Выживают-то лишь самые умные. А умным неприятности ни к чему.

– Дядюшка, а энолы еще остались? – спросила Счастливица.

– Да какое там! – ласково ответил торговец. – Энолы – та еще дрянь, но их уже давно нет. Как и тех динозавров, которых я тебе в музее показывал, помнишь?

Динозавров Счастливица помнила – рассыпанные по растрескавшемуся мраморному полу кости, обросшие пушистым слоем пыли. Но вот где был тот музей, в каком городе – забыла.

Она кивнула:

– Но старики говорят, что энолы еще вернутся. А про динозавров так не говорят.

Торговец опустился на колени, чтобы заглянуть племяннице в глаза, и сказал:

– Детка, а как ты думаешь, почему они так говорят?

– Не знаю, – пожала плечами Счастливица. – Может, чтобы им не казалось, что они зря тратят время на починку аэростатов.

– Тут есть доля правды, – рассмеялся дядюшка. – А еще, чтобы мы, молодые, по-прежнему верили, что они нам делают большое одолжение. – Он потрепал девочку по щеке. – Мы ведь их кормим, даем приют. Вот решим, что проку от них больше нет, и как поднимемся наверх, как повыкидываем их в окошки. Они и ворчать сразу перестанут.

Сначала Счастливице показалось, что дядюшка говорит серьезно, но потом она увидела, как насмешливо изогнулись его губы. «Если он так легко отмахивается от стариков, – подумала девочка, – может, они и не правы. Может, им просто нравится шить и они придумывают себе для этого причину».

Кодайра стер с подбородка пивную пену, поставил кружку и подхватил Счастливицу на руки:

– А знаешь, что я думаю, принцесса?

Девочка заглянула ему в глаза, боясь услышать продолжение.

– Нет.

– А думаю я, что тебе давно пора спать.

– Мне снова приснится дурной сон, – замотала она головой. – Я точно знаю.

Но Счастливица знала и то, что спорить бесполезно. К тому же дядюшку упрекнуть не в чем. Ей ведь никогда не удавалось на следующий день толком вспомнить содержание сна.


Глаза были закрыты, она не видела стен хостела «Монах» и потемневших от табачного дыма распятий. Она видела расчерченные инверсионными следами небеса над полем боя, дым, поднимавшийся в стратосферу от развороченных машин.

Просканировав горизонт, она поняла причину тишины, беспокоившей ее уже почти двести мегасекунд. Она последняя осталась в небе, все остальные – внизу, зарылись в землю или их прикончила полушарная сеть.

Повозившись, она нашла на подушке местечко попрохладнее. Смутно припомнился шарик-глобус, который она носила в деревянном лотке по Хохолку Какаду. Она увидела на нем переплетение красных линий, радиально расходившихся от двух континентов (названий этих континентов она не знала, зато знала, что служит одному из них); увидела, как землю усеивают крупинки золотого света, как навсегда гаснут красные линии.

А потом окончательно соскользнула в сон, утонула в воспоминаниях, не задерживаясь на спасительных бессонных отмелях.

Это был сон о войне.

Война в той мере, в какой она имела значение для тех, кто ее начал, закончилась. Сети больше нет, ни одна из сторон не может теперь поддерживать связь со своими рассеянными войсками. Почти все центры, где сосредоточилось население, подверглись ударам, многие города просто-напросто исчезли с лица земли, превратились в кратеры. Зоны боевых действий были разбросаны бессистемно: солдаты дезертировали, сбились в банды мародеров, охотящихся за едой, водой и медикаментами. Машины, которым удалось пережить первые пятьдесят минут сражения, бездействовали, ожидая приказа.

Такие же машины, как и она сама.

Она покружила возле вражеских сооружений и взяла на прицел фабричный модуль, с грохотом ползущий по морю барханов.

Встреча с модулем снилась ей много раз и теперь воспринималась как начало собственной метаморфозы. Она едва ли обладала сознанием, когда целилась в противника, но именно в этот момент был дан толчок эволюции, которая привела… которая завела ее так далеко во времени и пространстве. Хотя модуль был поврежден и уже давно бездействовал, она испытывала к нему необъяснимое сочувствие. Как к истрепанной, проеденной молью кукле. Она решила уничтожить его дискетным залпом, сочтя слишком мелкой целью для ядерного боезаряда. У нее, как у пчелы, лишь одно жало; пустив его в ход, она протянет недолго.

Заострив крылья, она ринулась вперед, чтобы на сверхзвуковой скорости впритирку к земле зайти на цель.

Еще мгновение – и она уничтожила бы модуль, но тот вдруг выпустил лазерный луч.

Фабричный модуль не попытался ее сбить, он отправил закодированное сообщение для смарт-среды в ее электронном мозгу. На первый взгляд сообщение выглядело вполне безобидно. Но она все равно потратила несколько микросекунд, проверяя его на вирусы, и лишь потом допустила в свой мозг.

Еще несколько микросекунд ушло на обдумывание.

Она догадалась, что это послание – в определенном смысле форма защиты. В электронный мозг загрузились тысячи симуляций. Все они проигрывали ее возможные атаки: вот дискетные снаряды вылетают, расходятся вращающимися пятнышками, а потом фабричный модуль сбивает каждый ответным ударом, так что они не успевают нанести ущерб.

Еще через несколько микросекунд она осознала, что именно имеет в виду модуль: «Уходи, ты зря теряешь время. Побереги боеприпасы для того, кого действительно сможешь уничтожить. Здесь ты успеха не добьешься – чуть заденешь мою броню, вызовешь несколько мелких системных сбоев…»

Тогда она подумала: «Да, но как насчет тех вариантов атаки, которые ты не учел?» Она нашла новые траектории и точки сброса. На основе полученных симуляций смоделировала свои собственные, чтобы определить, справится ли с ними фабричный модуль.

Результатом осталась довольна. Такие удары модулю не отразить.

Но что, если она ошиблась?

Она решила не атаковать, а послать одну из своих симуляций. Интересно, что на это ответит модуль. Время еще было: две десятых секунды, чтобы выбрать оптимальный вариант.

Целая куча времени.

В ожидании ответа она от нечего делать запустила самодиагностику и проверила оружие. Спустя целую вечность фабричный модуль отправил еще один лазерный луч. Она расшифровала сообщение, изучила его во всех возможных аспектах.

И поняла, что все слишком сложно. Фабричный модуль уже учел ее варианты. Он играет с ней, разоблачает ее блеф. И сейчас сообщил вот что: да, она сможет его прикончить, но есть одно «но» – модуль уничтожит и ее саму.

«Попробуй, – словно говорил он, – и я заберу тебя с собой».

Он даже не попытается минимизировать собственный урон.

«Подумай об этом».

Да, ей требовалось время на размышления. Больше двух десятых секунды. Эта ситуация не учитывалась параметрами смарт-среды. Какой бы умной ни создали ее разработчики, такую вероятность они не предусмотрели.

Она вышла из атакующего режима, убрала крылья, приземлилась и зарылась глубоко в песок. Обеспечив себе безопасное убежище, отрядила для переговоров дистанционно управляемого разведчика, маленькую когтистую обманку, которая вылезла на поверхность в километре от своей носительницы.

С трудом преодолевая встроенные программные ограничения, она проанализировала противника.

Это был производственник, копающийся в отходах и руинах. Он мог изготовить все, что было заложено в его память. Оборудование и оружие. Например, запасные части для вражеской версии ее самой.

Она прокручивала эту информацию в мозгу еще несколько микросекунд.

Мозг засверкал, как пинбол-автомат при выигрыше. У нее появилась идея.

Она отправила фабричному модулю подробную схему самой себя, где были указаны износившиеся элементы, пределы усталости материалов, боевые повреждения. По большей части правда, но кое-что искусно преувеличено. Она как бы невзначай подчеркнула рабочее состояние своего главного боеприпаса и притворилась, что остальное оборудование в плохом состоянии. Надеялась, что модуль четко поймет послание. «Взвесь все за и против. Мне в любом случае осталось недолго. Я вполне могу покончить с собой самоподрывом и заодно уничтожить тебя».

Ответ она получила быстрее, чем рассчитывала. Поток схем, лавина чертежей и показателей производительности.

«Не торопись, наверняка есть возможность… заключить сделку. Я могу изготовить новый элемент для твоей турбины или запчасти для фюзеляжа… Почему бы нам это не обсудить?»

Все взвесив, она отправила чертежи деталей, в которых особенно нуждалась. В ответ фабричный модуль выслал сценарий: она садится на передний аппарельный въезд, механические руки меняют детали, потом она улетает в закат, обе машины остаются невредимыми.

«Да…»

Она вернула разведчика и вылетела из своего убежища в громовом вихре из огня и песка.


Фабричный модуль она не тронула, а потом больше никогда его не встречала. Наверное, впоследствии его уничтожила какая-нибудь машина поглупее, неспособная оценить все преимущества взаимовыгодного обмена. А может, он зарылся в землю и навсегда сделался отшельником.

Как бы то ни было, она увлеклась этой игрой.

В своих странствиях она встречала другие машины – не только вражеского производства. В конце концов перестала различать своих и чужих. Только одно имело значение: было ли у машины то, в чем она нуждалась. Если было, она прибегала к испытанной уловке – угрожала взорваться. В противном случае просто улетала без боя. Тут сказывался эволюционный отбор: машины, которым удалось так долго продержаться на войне, были умнее остальных. Подобно ей самой, они могли оценить выгоду честной сделки. Освоить искусство переговоров.

Следуя требованиям, заложенным еще ее создателями, она превратилась в быструю воздушную крепость и приобрела страшную разрушительную мощь. Но развиваться в этом направлении бесконечно нельзя. Через несколько десятков мегасекунд в один прекрасный день она осознала, что начинает уставать от бесконечного самосовершенствования. Это занятие потеряло смысл, ведь вокруг осталось так мало машин и почти ни одна не летала.

У нее было все необходимое. Пока цел ядерный боеприпас, пока работают средства связи, пока удается избегать столкновений с самыми глупыми машинами, можно продержаться сколь угодно долго.

И она начала выторговывать себе программы и дополнительные модули смарт-среды. Были определенные трудности с установкой, ведь ей обычно приходилось в такой момент ослаблять контроль над своим главным оружием. Но уцелевшие фабрики не желали рисковать и не пытались разоружить ее во время апгрейдов. А если машины уже раньше имели дело друг с другом, то обычно присутствовал некий элемент доверия.

С каждой новой переделкой она все больше умнела. Некоторые фабричные модули взялись просеивать оставшиеся после войны обломки; в развалинах городов они находили хрупкие данные-воспоминания. Среди прочего и электронные имитации настоящих людей – лидеров и художников довоенного мира.

Сначала она собирала мертвецов, чтобы улучшить свои навыки для переговоров. Но через какое-то время уже делала это исключительно ради них самих. Она загружала чужие сознания себе в мозг, позволяла им взаимодействовать, и они распускались, будто цветы в каменном саду. Для их функционирования она выделяла целые сегменты своего сознания. По мере того как мертвецы занимали в ее разуме все больше места, они все теснее общались между собой. Внутри ее сливались сотни недоразумов.

Шли десятилетия. С каждым годом фабричные модули находили все меньше доступных для чтения данных. А потом за целый год не обнаружили вообще ничего дешифруемого и не смогли предложить ей новых мертвецов.

Зато предложили их голографические изображения. Теперь она изучала лица; ее разум отяжелел от хранящихся в нем данных. Она все еще могла летать, но растеряла былое проворство. Собственная жизнь до встречи с тем первым фабричным модулем казалась древним жестоким сном.

Минули тысячи мегасекунд.

Спустя столетие фабричные модули и другие наземные машины встречались уже очень редко. Она, бывало, странствовала по многу мегасекунд в поисках собеседника. Обнаружить его всегда было приятно, ведь опасных – то есть глупых – машин почти не осталось, а избегать следовало только таких. Остальных она считала друзьями, хотя и не была до конца уверена, что они ее воспринимают так же.

Фабричные модули знали, что она защитит их от хищников, но такого рода взаимодействие теперь было в основном теоретическим, потому что агрессивных машин почти не осталось. Со временем исчезли убийцы, отсеялись те, кто не сумел приспособиться к послевоенному миру, а потому встречи происходили все реже и у машин складывались приветственные церемонии, особые алгоритмы действий. Она принимала подарки, которые не приносили очевидной пользы. Маленькие красивые безделушки, откопанные и починенные ползунами. Знаки доброго расположения, диковинки поверженного во прах мира. Некоторые были явным китчем, по-своему милым, как, например, наноконструктор вирусов, который один фабричный модуль раскопал в руинах лаборатории по производству биологического оружия. Какой прок от подобных вещей в мире, где существуют лишь машины?

Но она все равно принимала такие подарки. Отказываться было невежливо. Расчищала для них место, избавляясь от оружия и лишних элементов двигателя, выкидывала то, что сделалось ненужным.

Шли годы. Она вдруг осознала, что время для нее ускорилось. Ее схемы ветшали, убывала эффективность мозговых процессов. Она медленнее думала. Теряла нить, когда размышляла о чем-то сложном.

Она снашивалась, сбоила. Сказывались внутренние повреждения, которые так долго удавалось нейтрализовывать фабричным модулям.

И как ни парадоксально, именно тогда на Земле сызнова началась история.

Она ошибалась: остались не только машины. Были и люди, но они так долго держались особняком, что совершенно ни на что не влияли. И вот теперь люди оживились. Небеса понемногу исцелялись, и мелкие группы кочевников, оставив прибрежные города, отправлялись в бывшие зоны боевых действий.

Они ее заворожили.

Она изучала их миграции, прячась за облаками. Время от времени посылала вниз разведчиков, чтобы знакомиться с языками, изучать историю. Люди выходили из городов зимой, когда небо закрывали непроницаемые облака. Разумно. Из военных данных она знала, что уровень радиации в пустошах (люди прозвали их Безлюдьем) остается высоким. Даже зимой попадаются очаги – старые развалины, излучающие изотопы. Люди очень мало знали об этом. Они утратили все бумажные носители информации довоенного мира, не говоря уже об электронных архивах. Теперь люди полагались на устные рассказы о прошлом, на староведов.

«Это естественно, – сказал один из живших в ней разумов. – У нас сильна устная повествовательная традиция…»

Она узнала, что люди называют войну Часом, после стольких-то лет. Разумы внутри ее неумолчно спорили и рассуждали. «Те люди внизу – дикари». – «Нет, они стремятся вернуть былое величие». – «Нет, дикари – только взгляните на них».

В ее мозгу вспыхивали, возникая из ниоткуда, образы. Она видела белое здание в форме выброшенной на берег раковины; теперь на его месте развалины, в обломки закругленных стен бьются волны. Видела, как люди разграбили его.

«Дикари, – не унимался мертвый голос, – там, где они сейчас мочатся, я дирижировал симфонией…»

«Да к черту твою симфонию! Моя компания построила половину этих башен – только посмотри на них! Спинифекс вымахал до третьего этажа… В пентхаусах ютятся бродяги…»

«Сволочь буржуйская! Это вы, капиталисты, понаделали проклятых машин, которые все это учинили, или забыл?»

«Друг мой, одна из этих проклятых машин сохраняет тебе жизнь, почему – бог весть…»

Она закрыла свой разум, чтобы не слышать эти свары, но ей удалось лишь изолировать их, так что они теперь отдавались громким эхом. Понятно, почему мертвецы спорят. Они тоскуют, запертые внутри ее, – ведь внизу кипит жизнь. Она совершила ошибку, когда начала изучать кочевников и напомнила мертвецам об утраченной человеческой природе. Им снова хочется жить, а уцелевшие на Земле люди их озлобляют. Да, она это понимала, но ей это не нравилось. С фабричными модулями куда проще иметь дело. Машины никогда не знали другой жизни, только теплое спокойствие Безлюдья. Она спасла мертвецов, а теперь они набрасываются друг на друга, грызутся у нее внутри.

«Ты предаешь свой собственный вид…»

Она начала вычищать самых шумных, стирать эти личности из смарт-среды. Странное у нее возникало чувство, когда грозный голос запинался на середине фразы, постепенно смолкал на громкой ноте. Ей вспомнились городские огни, чьи отражения тускнели на шарике, который она весь день носила по Хохолку Какаду, и она поняла, что это воспоминание вне времени, сон внутри сна.

Она стерла людей, которые изобрели машины, подобные ей, и как раз собиралась стереть музыканта, но ее остановил приступ сострадания.

К тому моменту остальные, что-то заметив, умолкли. Теперь она чувствовала себя свободнее, легче. И знала, что так же чувствуют себя и они, личности внутри ее. У них появилось больше места для роста. Они все словно бы хором вздохнули.

«Прости, – сказали они. – Мы были эгоистами. Ты спасла нас от небытия, а мы не обращали на тебя внимания».

Она ответила, что понимает, но избавиться от тех, буйных, было необходимо.

«В юности, – сказала она, – я брала сильные умы, потому что сама была предназначена для войны. Но теперь мне не нужно, чтобы они управляли мной. Я взяла вас, потому что хотела воссоздать то, чем вы были когда-то, ради вас самих. Потому что надеялась учиться у людей».

«Но мы по-прежнему мертвы».

«Это я знаю. Но не знаю, как помочь вам вернуться к жизни».

Они зароились там, внутри, и спустя множество микросекунд обратились к ней:

«У нас есть ответ. Но тебе он может не понравиться».


Она вернула их в Безлюдье. Стояла зима, на небе низко висели серые облака, горизонт прошивали молнии. Они следовали за кочевым племенем. Это племя не возвращалось в города, а промышляло грабежом – нападало на бродячих торговцев, на искателей кладов. К тому моменту разумы внутри ее сформировали единую согласованную личность. Ее саму можно было назвать одним из аспектов этой личности, ее гранью. Они пользовались одной и той же смарт-средой (хотя к тому моменту это уже была нервная ткань на органической основе, благодатная почва, которую она создала с помощью наномашин, медленно преображая свои умирающие схемы). Если на одном и том же носителе существуют два или более разума, они неизбежно размываются и сливаются друг с другом, как кляксы на промокашке. Она была ими. Они были ею.

И у них появился план.

Кочевники были одной семьей. Вот уже почти сто тридцать лет она следила за их перемещениями по внутренней части континента. И почти столько же изучала их генетический профиль, брала пробы у представителей каждого поколения с помощью разведчиков – крошечных копий ее самой, не больше комара размером, которые могли отщипнуть крупинку кожи со щеки или высосать каплю крови из крошечной ранки.

Состояние этой семьи оставляло желать лучшего. Какое-то время она пыталась их лечить, вводила вирусы, которые незаметно, без их ведома исправляли генетические дефекты. Пыталась свести на нет сбои, вызванные постоянным кровосмесительством. Но у нее ничего не вышло – инструменты были слишком грубыми и не подходили для такой задачи. Один за другим люди внизу умирали.

Они понятия не имели, что происходит, знали лишь, что их дети не развиваются как положено.

Тогда они стали убивать детей. Она наблюдала в ужасе, уверенная, что любое ее вмешательство только ухудшит ситуацию. Убийства обставляли как ритуал, призванный умилостивить Небеса, ангелов смерти, которых они звали энолами. И это было самым странным – люди будто забыли, кто именно создал машины вроде нее. Быть может, все зашло еще дальше и это намеренное искажение памяти. Она подозревала, что в течение многих поколений люди подправляли передававшиеся из уст в уста рассказы о прошлом, выборочно забывали одно, меняли другое.

Они не желали помнить, что произошло на самом деле.

Мир был таким, каким его сотворили человеческие руки и разум. Но люди переложили вину на метафорические фигуры, на явившихся с небес демонов. Будто бы теперь, когда мир стал проще, им не хочется вспоминать прошлые зверства. Но еще не настала эра милосердия, поняла она. Люди, за которыми она наблюдала, не жалели больных детей – их оставляли на песке, а караван шел дальше.

Она оплакивала несчастных, раз уж никто другой этого не делал.

Но она и сама была больна. Починила разум, но тело по-прежнему работало вяло, иногда отключалось при повышенной солнечной активности. В конце концов она подобрала брошенного ребенка, которого иначе засыпали бы пески или сожрали вышедшие на ночной промысел псы Безлюдья. Ребенок не дышал. Она поместила его внутрь себя и в каком-то смысле вернула к жизни. Изучив мозг, поняла, что он серьезно повредился из-за нехватки кислорода. Там не было связей и вообще ничего, на чем могла бы запечатлеться через ощущения и познание жизнь.

На это она и рассчитывала. Ребенок – чистый лист. А значит, она не лишит дитя предназначенной ему жизни. Разве что в том смысле, в каком композитор лишает мир бесчисленных симфоний, что теряются между выводимыми им нотными знаками.

Запустив в ничем не занятую глиальную ткань вирус, она прождала без малого восемь мегасекунд. Вирус создал нейронную основу, а потом начал высвобождать информацию, закодированную в своем ДНК, чтобы встроить в развивающийся мозг память и личность.

Она знала – они знали, – что вирус сможет передать лишь крошечную частицу того, чем они стали, а то, чем они стали, все еще очень далеко от жизни. В ребенке – в девочке – останутся их тени. «Словно холст, который закрашивали много-много раз», – сказал живший внутри ее художник. Девочка будет носить в себе призраки их прошлых «я» до самой смерти. Но сформируются, достигнут доминантности ее собственные личность и воля. Она будет носить мертвецов с собой, словно мелкие безделушки, как носила их в воздухе машина.

Позже в ту зиму машина нашла семью Кодайра, ставшую лагерем возле источника. К этому моменту она уже разучилась летать. Она успела оставить ребенка там, где бесплодному Кодайре и его больной жене предстояло его найти, а потом небо отчего-то окрасилось в невообразимый оттенок черного, и голоса у нее внутри внезапно смолкли. Но происходящее виделось ей во сне откуда-то издалека.


Счастливицу разбудил дядюшка. Девочка поняла, что он уже давно с нежностью на нее смотрит, тихо сидя на краю кровати. Его силуэт темнел на фоне предрассветного неба, лилового с апельсиновыми разводами.

– Ты ворочалась во сне, – сказал Кодайра, – и я решил тебя проведать. Но когда подошел, ты уже успокоилась. Наверное, мне просто захотелось посидеть рядом, посмотреть, как ты спишь.

– Мне снова приснился тот дурной сон.

– Ты спала очень крепко.

– Сон плох только в начале. А потом все люди снова живы, после того как долго-долго провисели в воздухе.

Она тотчас поняла, как глупо прозвучали ее слова – бессмысленный детский лепет. Но как объяснить такой сон? Тем более что он снился уже столько раз… Хотя, если вспомнить, этим летом пореже.

Девочка приподнялась на локтях и спросила:

– Дядюшка, ты ведь говорил, что энолы были плохие. Те люди в небоскребах тоже так говорят. Но я не знаю почему… Чем провинились энолы, за что их не любят?

– Ну, это долгая история, – улыбнулся дядюшка. – Посмотри-ка, светлеет. Скоро птицы запоют. Может, поспишь еще?

Она замотала головой:

– Я устала спать.

– Милая, мне известно лишь то, – пожал плечами Кодайра, – что говорят староведы. Вот умел бы я читать, может, нашел бы пару книжек, которые не рассыпаются в прах от одного прикосновения. Тогда, глядишь, и разобрался бы, правы старики или нет. А так я знаю лишь то, что они всем нам рассказывают. О прошлом, о наступлении Часа, об энолах. Как те явились из космоса в конце самого долгого на Земле мира. Как раньше на северных островах было два больших города, а потом над одним, а через несколько дней над другим появились энолы и города исчезли в серебряном свете. Как люди ослепли, мгновенно превратились в тени на стенах. Как потом, когда свет померк, от городов не осталось ничего, только пустое место.

Он подтянул к себе детскую ладошку и начал вычерчивать на ней пальцем завитки.

– Энолы налетели снова, но уже не так неожиданно. Нас защищали создатели, они сражались с энолами, когда настал Час. Сбрасывали их с небес – энолы ведь были уязвимы. Этот город, хоть и не весь, остался таким, каким был до Часа, а все потому, что энолам не удалось подобраться близко и зажечь свой серебряный свет. С годами энол стало меньше.

– Пусть кто-нибудь скажет старикам: энолы улетели и больше не надо чинить аэростаты.

Кодайра немного помолчал.

– Милая, старикам нужно для чего-то жить. Но тебе не должны сниться кошмары из-за энол. – Он улыбнулся, и в полумраке было видно, какие кривые у него зубы. – Интересно, когда тебе в последний раз снился кошмар про динозавра?

Она хихикнула.

Дядюшка пощекотал ее ладонь, а потом наклонился и поцеловал в щеку.

– Милая, давным-давно «Энола» было просто именем. Красивое имя для девочки, совсем не подходящее ужасному демону. Когда ты родилась, в небе уже много лет никто не видел машин – во всяком случае, никто из тех, кому можно верить. Наши друзья зовут тебя Счастливицей, и это не случайно – я нашел тебя в песках до наступления ночи. Но по возвращении в город мы назвали тебя Энолой, чтобы вернуть это имя в мир – и подарить его любимому существу. Может, ты никогда не будешь на него откликаться. Но в одном я уверен: ты очень красивая, моя маленькая принцесса Энола, и потому тебе не должны сниться плохие сны.

Дядюшка ушел, лучи солнца вызолотили тросы аэростатов, висящих далеко-далеко над городом. Она заснула спокойным сном. Ей снился будущий день, шум и ароматы на Хохолке Какаду, музыкальные шкатулки-флейты, радужные мерцающие лица мертвецов, пустые небеса.


«Энола» – последний из трех рассказов, которые я за сравнительно короткое время продал журналу «Interzone». Первые два были моими первыми профессиональными публикациями, а с «Энолой» мое имя в первый раз попало на обложку. Рассказ поместили на последних страницах, сопроводив прекрасными иллюстрациями. Я решил, что это хороший знак – теперь я буду регулярно писать для «Interzone».

Как же я ошибался! Рассказы, которые я отправлял туда после «Энолы», редакции совсем не нравились, и снова я там издался только четыре года спустя. Когда тратишь столько сил и времени, чтобы пробиться на рынок, а потом перед тобой захлопывается дверь и ты снова один на холоде, накатывает уныние. А в моем случае – кромешное уныние, ведь мне представлялось, что рассказы, которые «Interzone» отбраковывает, во всех отношениях лучше тех, что напечатаны там раньше. «В чем же дело?» – недоумевал я. Теперь, просматривая некоторые из отвергнутых работ, я прекрасно понимаю, в чем дело. Они были перегруженными, косноязычными, раздувшимися от самомнения. И только когда я сдал назад и опять стал писать быстро и неистово (рассказ «Byrd Land Six», сюда он не входит), дверь приоткрылась снова. Что касается рассказа «Энола», который, как я надеялся, ознаменует новый этап моей карьеры, – то он не переиздавался. Но мне он всегда нравился, тем более что в нем вскользь затрагиваются многие темы, которые появлялись потом в других моих работах. Человек, который переводил этот рассказ на немецкий, мимоходом услужливо сообщил читателям: если переставить буквы в английском слове «Enola», получится «alone» – «одна, одинокая». Какое отношение это имеет к сюжету, я так и не понял.

### Помехи

Пятница

Когда за Майком Лейтоном пришли из полиции, он был в подвале, в аппаратной. Он все утро пытался связаться с Джо Ливерсэджем, предупредить его, что не придет играть в сквош, как они договаривались. Неделя перед экзаменами оказалась забита под завязку, и Майк мрачно заключил, что проверка контрольных не оставит ему ни единого свободного часа на игры. Беда в том, что Джо то ли выключил телефон, то ли оставил его в кабинете, чтобы не нарушать работу аппаратуры.

Послав ему сообщение по электронной почте и не получив ответа, Майк решил, что придется прогуляться на другую половину здания и уведомить друга лично. В отделе, где работал Джо, Майка хорошо знали и пропускали свободно.

– Привет, дружок! – Джо оглянулся через плечо, держа в руке недоеденный сэндвич. На шее у него, чуть ниже линии волос, белела повязка. Он сидел, согнувшись над столом с ноутбуком, кабелями и грудами дискет. – Готов получить трепку?

– Я как раз насчет этого, – сказал Майк. – Извини, придется отменить. Сегодня вздохнуть некогда.

– Поганец!

– Тед Иванс мог бы меня заменить. У него все с собой. Ты же вроде знаком с Тедом?

– Бегло. – Джо отложил сэндвич, чтобы закрыть колпачком фломастер. Этот дружелюбный йоркширец попал в Кардифф на стажировку, да так и застрял здесь. Он женился на археологине по имени Рэйчел, не вылезавшей с раскопок римских руин под стенами Кардиффского замка. – А если тебе хорошенько руки повыкручивать? Тебе бы пошла на пользу маленькая передышка.

– Понимаю. Но времени совсем нет.

– Ну смотри. А как вообще дела?

Майк философски пожал плечами:

– Бывает лучше.

– Ты собирался позвонить Андреа. Звонил?

– Нет.

– А надо бы, знаешь ли.

– Я не умею разговаривать по телефону. А ей, мне кажется, нужно, чтобы ее на время оставили в покое.

– Уже три недели прошло, приятель.

– Знаю.

– Хочешь, жена ей позвонит? Не легче будет?

– Нет, но все равно спасибо.

– Позвони ей. Дай ей знать, что она тебе нужна.

– Я подумаю.

– Да уж, подумай. И кстати, не спеши уходить. Ты удачно пришел. Сегодня утром около семи прошло соединение. – Джо постучал по экрану ноутбука, по которому скользили ряды черно-белых цифр. – И хорошего качества.

– Правда?

– Сходи посмотри на приборы.

– Не могу. Работа ждет.

– Ты еще пожалеешь. Так же как пожалеешь, что не сыграл со мной и не позвонил Андреа. Я тебя знаю, Майк. Тебе от роду суждено каяться.

– Ну ладно, пять минут.

На самом деле Майк с удовольствием застрял бы в подвале у Джо. Как ни хороша была работа Майка по начальному развитию Вселенной, но работа Джо казалась чистым золотом. Сотни ученых из разных концов света пошли бы на убийство за экскурсию по лаборатории Ливерсэджа.

В подвале стояло десять тяжелых приборов, каждый размером с паровой двигатель. К ним нельзя было приближаться с кардиостимуляторами и другими имплантатами, но Майк об этом знал и заранее выложил все металлические предметы, прежде чем спуститься вниз и пройти через дверь с сигнализацией. В каждой машине скрывался десятитонный брусок сверхчистого железа, погруженный в вакуум и подвешенный в магнитном поле. Джон склонен был ударяться в лирику, повествуя о прочности вакуума и о динамической стабильности генераторов магнитного поля. Если бы Кардифф встряхнуло шестибалльное землетрясение, бруски не ощутили бы ни малейшего колебания.

Джо величал это помещение телефонной станцией.

Приборы назывались корреляторами. Восемь постоянно действовали в рабочем режиме, в то время как два оставшихся отключались для ремонта и усовершенствований. Восемь функционирующих аппаратов занимались вызовами наугад – гнали случайные наборы цифр через разрыв между квантовыми реальностями, ожидая, не отзовется ли кто на другом конце. В каждой машине с помощью лазера постоянно поддерживалось возбуждение квантов. Отслеживая гармоники колебаний в возбужденном железе, ответный вызов, как выражался Джо, тот же лазер, определял, когда брусок попадал в замыкание с другой ветвью квантовой реальности – с другой мировой линией. В сущности, брусок попадал в резонанс со своим двойником в другой версии того же подвала в другой версии Кардиффа.

Когда устанавливалась связь, когда замыкались две вызывающие машины, две неразличимые до сих пор линии образовывали информационную цепь. Когда лазер передавал на железо низкоэнергетические импульсы, достаточные, чтобы воздействовать на него, не нарушая в то же время связи, толчки регистрировались в лаборатории-двойнике. Таким образом можно было передавать сигналы в обе стороны.

– Вот эта крошка, – проговорил Джо, похлопав действующую машину. – И похоже, связь надежная. Должна продержаться дней десять – двенадцать. Думаю, это работа вот этой самой.

Майк покосился на повязку у него на шее, чуть ниже затылка:

– Ты что, нервосвязь вставил?

– Помчался в медицинский центр, едва узнал о замыкании. Волновался – первый раз как-никак. А оказалось проще простого. Совершенно безболезненно. Через полчаса я уже оттуда вышел. Меня даже угостили чайным печеньем.

– Угу, чайное печенье, значит. Ничего лучшего, надо думать, не нашлось. Надо понимать так, что ты сегодня уходишь?

Джо запустил руку за плечо и, сорвав повязку, открыл крошечное пятнышко, как от пореза при бритье.

– Скорее, завтра. Или может, в воскресенье. Нервосвязь еще не задействована, а потом к ней надо привыкнуть. Да ведь времени у нас вагон, даже если не включать нервосвязь до воскресенья. Все равно еще будет пять-шесть дней чистого сигнала, пока мы не выйдем на предел помех.

– Тебе, должно быть, не терпится?

– Для меня сейчас главное – ничего не напортачить. Ребята из Хельсинки и так наступают нам на пятки. По моим расчетам, отстают всего на несколько месяцев.

Майк знал, как много значит для Джо этот последний проект. Передача информации между различными реальностями – это одно дело и, собственно говоря, само по себе немалое достижение. Но теперь технология вырывалась из лаборатории в жизнь. По всему миру существовали сотни лабораторий и институтов с такими же корреляторами. За пять лет почти невероятный прорыв в науке превратился в признанную составляющую современного мира.

Но Джо и его команда всегда работали на переднем крае технологии и не стояли на месте. Они первыми научились передавать и принимать из другой реальности голосовой и видеосигнал, а в последний год применили снабженного камерами наблюдения робота из тех, что использовались туристами до изобретения нервосвязи. Джо даже позволил Майку поводить немного такого робота. Управляя его манипуляторами через специальные, передающие мускульный сигнал перчатки и глядя на мир его глазами, выводящими стереоскопическую проекцию на шлем, который создавал эффект виртуальной реальности, Майк действительно чувствовал себя так, словно во плоти перенесся в другую лабораторию. Он мог ходить по ней и брать в руки вещи так, словно на самом деле перешел в альтернативную реальность. Самым удивительным оказалась встреча со второй версией Джо Ливерсэджа, работавшей в лаборатории-двойнике. Оба Джо воспринимали эту ситуацию с невозмутимым спокойствием, словно сотрудничество со своим двойником – самое обычное дело.

На Майка робот произвел большое впечатление, но для Джо это была только ступенька к чему-то лучшему.

– Ты только подумай, – говорил он. – Несколько лет, как туристы стали вместо роботов подключаться к нервосвязи. Кому интересно таскать по какому-нибудь ароматному заграничному городу громыхающую махину, когда можно управлять теплым человеческим телом. Да, робот видит, двигается, может взять вещь в руки, но он не передает тебе запахов, вкуса пищи, тепла, прикосновения других людей.

– Угу, – неохотно промычал Майк.

Он, по правде сказать, не одобрял нервосвязи, хотя именно нервосвязь давала заработок Андреа.

– Ну вот, мы собираемся сделать то же самое. Установка уже собрана. Подключить ее – пара пустяков. Нужно только дождаться прочной связи.

И вот Джо дождался. Майк так и видел глазами друга заголовок на обложке «Нэйчур». Может, тот уже представлял себе долгую поездку в Стокгольм.

– Надеюсь, у вас все сработает, – сказал Майк.

Джо снова потрепал коррелятор по кожуху:

– Я на него надеюсь.

И вот тогда к ним подошел один из практикантов Джо. К удивлению Майка, обратился он не к Джо, а к нему:

– Доктор Лейтон?

– Это я.

– Там вас хотят видеть, сэр. Кажется, что-то важное.

– Меня хотят видеть?

– Сказали, вы оставили в кабинете записку.

– Оставил, – рассеянно подтвердил Майк. – Но я же предупредил, что скоро вернусь. Неужто настолько важно?

Как выяснилось, искала Майка сотрудница полиции. И, увидев ее наверху лестницы, Майк сразу понял по ее лицу, что ничего хорошего не услышит.

– Случилось кое-что. – Она была очень молода и выглядела обеспокоенно. – Где бы нам поговорить?

– Зайдите в мой кабинет, – предложил Джо и открыл ближайшую по коридору дверь.

Потом он оставил их вдвоем, сказав, что спустится в вестибюль к кофейному автомату.

– У меня плохая новость, – сказала девушка из полиции, когда Джо закрыл за собой дверь. – Наверное, вам лучше сесть, мистер Лейтон.

Майк выдвинул из-под стола стул Джо, заваленный бумагами, – кажется, Джо проверял курсовые. Майк сел, не зная, куда девать руки.

– Что-то с Андреа, да?

– Боюсь, что с вашей женой этим утром произошло несчастье.

– Какое несчастье? Что случилось?

– Вашу жену сбила на улице машина.

Гадкая мыслишка промелькнула в голове Майка: вот чертовка, вечно она носится через дорогу, не глядя по сторонам. Сколько раз он ей говорил, что когда-нибудь она пожалеет!

– Как она? Куда ее отвезли?

– Мне в самом деле очень жаль, сэр… – Сотрудница полиции запнулась. – Ваша жена скончалась по дороге в больницу. Как я поняла, врачи «скорой» сделали все возможное, однако…

Майк слышал и не слышал ее. Этого не может быть. Да, машины еще иногда сбивают людей. Но никто больше не умирает, попав под машину. Машинам в населенных пунктах не разрешается развивать скорость, при которой можно убить человека. Погибнуть, попав под машину, – такое случается в мыльных операх, но не в жизни. Не чувствуя собственного тела, словно издалека, Майк спросил:

– Где она сейчас? – Словно, увидев ее, смог бы доказать, что они ошиблись, что она вовсе не умерла.

– Ее доставили в Хит, сэр. Сейчас она там. Я могу вас подвезти.

– Андреа не умерла, – проговорил Майк. – Не могла умереть. Только не сейчас.

– Мне очень жаль, – сказала девушка из полиции.


Суббота

Последние три недели, проведенные с ней врозь, Майк ночевал в свободной комнате в доме брата, в Ньюпорте. С братом было хорошо, но сейчас Билл уехал на уик-энд в Сноудонию на какой-то дурацкий командный тренинг. Из-за своего занудства брат решил взять с собой ключи от дома, оставив Майка без ночлега на вечер пятницы. Когда Майк спросил, куда ему деваться, Билл посоветовал вернуться в собственный дом, оставленный в начале месяца.

Джо и слушать об этом не захотел и заставил Майка остаться у них. Майк провел ночь, переживая обычный круг эмоций, неизменно сопровождающих нежданную дурную весть. Ничего сравнимого с потерей жены ему переживать не приходилось, но ощущение удара, хоть и усиленного во много раз, оказалось ему знакомо. Он не мог понять, как это мир продолжает существовать, словно не заметив смерти Андреа. В новостях его трагедию едва упомянули, главной темой дня оказались заваленные в шахте польские шахтеры. Когда ему наконец удалось уснуть, его терзал повторяющийся сон, будто Андреа жива, будто все это было ошибкой.

Но он знал, что все правда. Он побывал в больнице, он видел тело. Он даже знал, как случилось, что ее сбила машина. Андреа перебегала дорогу, направляясь в свою излюбленную парикмахерскую, она записалась на стрижку. Зная Андреа… она, надо думать, так спешила в салон, что ничего вокруг себя не замечала. Да и убила ее не машина. Когда медлительный легковой автомобиль сбил ее с ног, Андреа ударилась головой о поребрик.

Брат Майка вернулся из Сноудонии в субботу утром. Билл приехал прямо в дом Джо, обнял Майка и долго стоял молча. Потом Билл прошел в соседнюю комнату и негромко поговорил с Джо и Рэйчел. Их тихие голоса заставили Майка почувствовать себя ребенком среди взрослых.

– Я думаю, нам с тобой надо уехать из Кардиффа, – сказал Билл, вернувшись к нему в гостиную. – Никаких «но» и «если».

– Слишком много надо сделать, – начал возражать Майк. – Нужно еще побывать в похоронном бюро…

– Подождет до вечера. Никто не станет тебя винить, если ты не ответишь на несколько звонков. Собирайся: прокатимся на Говер, подышим воздухом. Я уже заказал машину.

– Поезжай с ним, – поддержала Рэйчел. – Так тебе будет лучше.

Майк согласился: боль в нем боролась с облегчением от мысли, что похоронные хлопоты можно на время отложить. Он рад был, что Билл взял все в свои руки, но не мог решить, как его брат, да и друзья, если на то пошло, оценивают его утрату. Он потерял жену. Они это знали. А еще они знали, что Майк с Андреа недавно расстались. У них весь последний год были сложности. Друзья вполне могли решить, будто смерть Андреа для него не такая потеря, как если бы они и теперь жили вместе.

– Слушай, – обратился он к Биллу, когда они отъехали от города, – я хочу тебе кое-что сказать.

– Я слушаю.

– У нас с Андреа возникли сложности. Но это был не конец брака. Я собирался на выходных позвонить ей, узнать, нельзя ли нам встретиться.

Билл грустно взглянул на него. Майк не знал, что означает этот взгляд: что брат ему не поверил или сочувствует ему, упустившему свой шанс.

Когда они к вечеру после теплого и ветреного дня на Говере вернулись в Кардифф, Джо чуть ли не с порога налетел на Майка.

– Надо поговорить, – сказал он. – Не откладывая.

– Мне нужно обзвонить друзей Андреа, – возразил Майк. – Отложить нельзя?

– Нет, нельзя. Это насчет вас с Андреа.

Они прошли в кухню. Джо налил ему стакан виски. Рэйчел с Биллом молча смотрели на них с дальнего конца стола.

– Я был в лаборатории, – начал Джо. – Знаю, что сегодня суббота, но я хотел проверить, держится ли связь. Ну вот, она держится. Мы могли бы начать эксперимент хоть завтра. Но обнаружилось одно обстоятельство, о котором тебе надо знать.

Майк глотнул виски.

– Продолжай.

– Я связался со своим двойником из другой лаборатории.

– С Джо-вторым…

– Вот-вот. Мы обсуждали подробности эксперимента, отрабатывали детали. И поболтали, понятно. Само собой, я упомянул о том, что у нас случилось.

– И?..

– Другой я удивился. Сказал, что в его реальности Андреа не умерла. – Джо вскинул руку, остановив Майка, который рвался заговорить, не дав ему закончить. – Ты же знаешь, как обстоит дело. Две реальности идентичны, пока между ними не произошло замыкания; настолько идентичны, что нет смысла думать о них как об отдельных реальностях. Расхождение начинается только после замыкания. К тому времени, как ты пришел предупредить меня об отмене игры, связь уже действовала. Другой я тоже с тобой встретился. Разница в том, что из полиции никто не приходил. Ты побыл немного и ушел к себе проверять контрольные.