# Я украл Мону Лизу

Евгений Сухов

В 1911 году богач и ценитель прекрасного Николай Зосимов решает во что бы то ни стало заполучить в свою коллекцию «Джоконду» – самую известную картину Леонардо да Винчи. Беда только в том, что картина не продается: она выставлена в Лувре и является национальным достоянием Франции. Но разве это препятствие для страстного коллекционера? Конечно, нет! Зосимов нанимает виртуозного мошенника Михаила Голицына и приказывает ему выкрасть шедевр. Голицын прибывает в Париж, долго и тщательно готовится, а когда во всеоружии заявляется в Лувр, обнаруживает, что кто-то его опередил: «Джоконда» похищена буквально несколько часов назад…

## Часть I. Обманутый заказчик

### Глава 1. Месье, вы что-то украли?

1911, СЕНТЯБРЬ. ПАРИЖ

Покинув роскошный особняк Джона Моргана, Винченцио Перуджи уже знал, что он предпримет следующим утром. Поднявшись к себе в каморку на самый верхний этаж и пребывая в благодушном расположении духа, достал из шкафа бутылку виски двадцатипятилетней выдержки, которую хранил для особого случая, и плеснул в стакан из тонкого стекла. Подумав, налил до половины – не тот случай, чтобы скупиться, – слегка взболтав янтарную жидкость, он вдохнул терпкий аромат и осушил напиток одним большим глотком. А теперь спать! Уже укрываясь теплым одеялом, был уверен, что ни крики извозчиков, ни гудки автомобилей, ни пронзительный ор мальчишек, продававших газеты, ни даже грассирующая громкая речь мадам Досен, что каждое утро поругивала своего благоверного за испачканный сюртук, не выдернут его из приятного забытья. Проспит спокойно и ровно до того самого времени, когда в близлежащем ресторанчике не начнут подавать ароматный кофе. И вообще, сегодня жизнь ему виделась безмятежной, как предстоящая ночь.

Проснувшись утром в приятном возбуждении, Винченцио Перуджи вышел на улицу, насладился чашкой крепкого будоражащего кофе, затем купил газеты в близлежащем киоске, где размещались объявления о найме на работу, и, прижав газеты под мышкой, затопал к себе в комнату. Еще через четверть часа, вооружившись карандашом, он отыскал то, что нужно, и, довольно хмыкнув, обвел объявление красной жирной чертой. Надев старое пальто, отметил, что на локтях оно пообтерлось, но переодеваться не пожелал, возможно, что так оно и к лучшему. Взяв тонкую трость с черным эбонитовым набалдашником в виде птицы, сложившей крылья, вышел на улицу. Вскочив в проезжающую пролетку, распорядился:

– На улицу Дарю! И только побыстрее!

– Хорошо, месье, домчу быстро, даже не заметите! – с готовностью пообещал молодой возница и, махнув тонким кнутом, поторопил крутобокую рыжую лошадку: – Пошла, родная!

Добравшись до места, Винченцио щедро расплатился с извозчиком. Лихо соскочив с пролетки, бодро зашагал по направлению конторы. Потянув на себя узкую дверь, обитую потемневшей от времени рейкой, Винченцио Перуджи вошел в небольшое учреждение, где за крошечным столом с исцарапанной поверхностью сидел худощавый немолодой человек с вытянутой головой и в тяжелых дымчатых очках, едва державшихся на крошечном вздернутом носе. Он что-то энергично записывал на листке бумаги, не поднимая голову на вошедшего. Лишь только когда Перуджи сдержанно закашлял, привлекая к себе внимание, он воткнул ручку в чернильницу и по-деловому поинтересовался:

– Что вы хотели, месье?

– Я по поводу работы, прочитал ваше объявление и вот…

– Как вас зовут? – перебил служащий.

– Винченцио Перуджи.

– А я главный исполнительный директор по подбору персонала, меня зовут Вольфган Бюрон. Кто вы по профессии, месье Перуджи?

– У меня много профессий, я работал маляром, столяром…

– Отлично! – обрадовался сухощавый. – У нас как раз есть вакансия для человека вашего профиля. В настоящее время нам требуется столяр для работы в здании вокзала.

– В объявлении я прочитал, что вам нужен творческий человек, что вы работаете в музеях, будто бы зарплата там значительно выше. Знаете ли, у меня большая семья, я нуждаюсь в средствах.

Сняв очки, худощавый внимательно посмотрел на Винченцио.

– Разумеется, у нас есть работа иного рода, для более квалифицированных специалистов. Они работают в государственных учреждениях, в музеях, но что вы умеете делать?

– Одно время я работал реставратором. А потом я очень прилично рисую. Например, я могу делать хорошие рамки для картин.

– Рамки для картин? – переспросил директор, задумавшись. – Знаете, как раз сегодня нам пришла разнарядка из Лувра. Мы работаем с ними по контракту, вы согласны?

– Конечно.

– Работа рассчитана на четыре месяца, но она весьма оплачиваема. Они как раз ищут квалифицированного столяра, умеющего делать для картин короба. Кроме того, в музее очень много работы, связанной с оформлением залов.

– У них разве нет людей для такой работы?

– Увы! Сейчас все декораторы и столяры заняты. Руководством Лувра было решено спрятать наиболее важные картины под толстое стекло. Вот они и привлекают дополнительные силы. Так вы согласны?

– Согласен.

– Когда вы сможете приступить к работе?

– В любой день.

– В таком случае давайте не будем тянуть время. Сегодня я вас оформлю, и завтра вы уже можете выходить на работу.

Нацепив очки на оттопыренные уши, он обмакнул перо в чернильницу и произнес:

– Значит, Винченцио Перуджи.

– Именно так.

– Где вы проживаете?

* * *

В первый месяц работы в Лувре Винченцио Перуджи невероятно повезло: доверили изготовить для «Моны Лизы» короб со стеклом. Сняв картину со стены под взглядами собравшихся посетителей, он обмерил ее со всех сторон рулеткой, порой касаясь пальцами шершавой красочной поверхности, а потом, тщательно протерев ветошью золоченую раму, аккуратно повесил на прежнее место. В какой-то момент Перуджи даже подумал, что более благоприятного момента для кражи картины не представится, но, оценив твердо ситуацию, осознал – вынести ее не удастся.

«Мона Лиза» улыбалась, почувствовав волнение Перуджи.

На изготовление короба ушла неделя. Винченцио Перуджи всегда был превосходным столяром, но сейчас просто превзошел себя, понимая, что для столь великой картины должно быть подобающее оформление. После того как короб был изготовлен, он отнес его в реставрационный отдел. Главный реставратор внимательно и придирчиво осмотрел работу, после чего, одобрительно кивнув, спросил:

– Для «Моны Лизы»?

– Да, месье, – спокойно отозвался Перуджи.

– Сделано просто превосходно! Такой короб можно повесить и без картины, – пошутил он.

– Но все-таки будет лучше, если в нем будет находиться «Джоконда».

– Однако вы весьма самолюбивы, месье.

– Разве только самую малость, – признал Перуджи.

Уже на следующий день он увидел «Мону Лизу» в изготовленном коробе и упрятанную под тяжелое толстое стекло. Теперь ее улыбка выглядела иной, полукавее, что ли… Толстое стекло как будто бы еще дальше отдалило его от «Моны Лизы». Порой, когда выдавалось время, Винченцио Перуджи приходил в «Квадратный салон» и подолгу смотрел на картину. В коробе-раме, защищенная стеклом от вандалов, она едва улыбалась ему со стены, выражая признательность.

За последующие три месяца Винченцио ни на шаг не приблизился к картине. Но время не терял: обзавелся несколькими знакомыми, с которыми нередко проводил время за чашкой кофе, и продолжал разрабатывать план кражи картины. Наиболее реальный – вынести ее через запасной ход, когда в Лувре будет меньше всего народу. Еще через несколько дней план был обдуман и просчитан до мелочей, оставалось только дождаться подходящего случая.

Несмотря на все предпринятые усилия, новый контракт администрация не продлила, и Перуджи был вынужден искать работу за пределами Лувра. На третий день отыскал подходящее место – в небольшом кафе на окраине Парижа, – устроившись декоратором.

Два дня назад в его небольшую комнату на окраине Парижа негромко постучали. Поначалу неожиданный стук его встревожил: кто бы это мог быть? С женщинами он предпочитал встречаться в недорогих гостиницах; с приятелями в ресторанах, где нередко засиживались допоздна. Внутри неприятно ворохнулось: может, полиция что-то разнюхала и вышла на его след?

– Кто там? – скрывая тревогу, спросил Винченцио.

– Это я, мистер Перуджи, – прозвучал негромкий мужской голос.

Отомкнув дверь, он даже не удивился, когда увидел маленького круглолицего человека, весьма добродушного на вид, секретаря господина Моргана. Для всех знакомых его местожительство оставалось тайной, но только не для господина Моргана.

Скупо улыбнувшись, секретарь спросил разрешения войти, а потом, по-хозяйски ступив в холостяцкий беспорядок и не утруждая себя долгим вступлением, объявил, что у господина Моргана заканчивается терпение, и если его заказ не будет выполнен в ближайшую неделю, то он просто перепоручит его другому.

Винченцио Перуджи терпеливо выслушал строгое нарекание и попросил секретаря зайти через пять дней за картиной, где-нибудь около пяти часов вечера.

– Это то, что я хотел от вас услышать, – сказал секретарь и, любезно улыбнувшись, тотчас откланялся, оставив после себя в небольшой комнате запах дорогого парфюма.

Джон Морган, имевший в криминальном мире немало связей, четыре года назад сумел выйти на него, зная, что Винченцио промышляет кражей картин. Не особенно выбирая слова, он предложил начать сотрудничество, и в первую же встречу предложил выкрасть картину Тициана, к которому имел особую слабость, «Купающуюся Венеру» из Лейпцигского музея. Заказ был выполнен через две недели, чем привел банкира в неописуемый восторг. С тех пор он выкрал для Моргана более двух десятков картин, наведываясь с отмычкой и ключами едва ли не во все самые крупные музеи Европы. И вот в последнюю их встречу он предложил выкрасть «Мону Лизу», выплатив значительный аванс. На кражу отводилось четыре месяца, последний из которых истек на прошлой неделе. Теперь Винченцио Перуджи понимал, что если ему не удастся выкрасть «Джоконду» в ближайшие несколько дней, то не сумеет этого сделать никогда. Поразмыслив, он посчитал, что наиболее благоприятным днем будет понедельник. Лувр закрывался на санитарный день, значительная часть охраны и смотрителей будет отпущена за ненадобностью, останутся лишь рабочие, что будут вести плановый ремонт по реконструкции здания, да вот еще декораторы, которые располагались в небольшой комнате на первом этаже.

Как следует отоспавшись, Перуджи выпил традиционную чашку кофе, оделся в повседневный сюртук и посмотрел на себя в зеркало. С зеркальной поверхности на него глянул худощавый брюнет с тонкими, тщательно постриженными усиками. Обыкновенный среднестатистический парижанин. Ничто не свидетельствовало о том, что именно он должен совершить кражу века. Крупные карие глаза смотрели спокойно и уверенно. Такого человека трудно заподозрить во лжи, и уж тем более в воровстве.

Стряхнув с лацкана сюртука приставшую пушинку, Перуджи аккуратно надел черный котелок с узкими полями, взял холщовую сумку и вышел из комнаты.

До Лувра добрался на пролетке. Извозчик был из племени провинциалов, что надеялись сколотить состояние с помощью захудалой лошадки. Парня не стоило разочаровывать скупыми «чаевыми».

– Вот что, милейший, – вложил Перуджи в ладонь извозчика пятнадцать франков, – если подъедешь к Луврской набережной к десяти часам, то получишь еще столько же.

– Хорошо, месье, – охотно, с гасконским акцентом, отозвался извозчик. На миг его лицо приобрело некоторую задумчивость, наверняка подсчитывал возможную прибыль, – я вас не подведу.

Следовало бы подсказать парню, что самый простой путь к обогащению – это кража артефактов. Задержав взгляд на простоватом веснушчатом лице юноши, Винченцио улыбнулся: впрочем, до столь очевидных вещей следует додумываться самому.

Винченцио Перуджи уверенным шагом направился к главному входу в Лувр. У закрытых дверей в одежде охранника стоял его приятель Роберто.

– Ты сегодня рано, Винченцио, – ответил тот на приветствие, пропуская его в Лувр.

– У меня много работы, Роберто, нужно сделать еще два короба-рамы для картин Рафаэля. Господину главному хранителю пришли письма, что один из несостоявшихся художников хочет облить их кислотой.

– Ничего нет святого, замахнулись даже на Рафаэля! Ты бы тогда, Винченцио, вставил стекло потолще, – напутствовал охранник.

– Все будет в лучшем виде, Роберто, – отвечал Перуджи, направляясь в холл, – я свое дело знаю.

Спрятавшись за колонну, Винченцио перевел дух: первая часть пути была преодолена. За четыре месяца, что он провел в Лувре, для многих он успел сделаться своим, крепко примелькавшись, как картины, что висели на стенах, или как статуи, что стояли в переходах. Даже после окончания контракта многие продолжали считать, что он по-прежнему работает в декораторской мастерской.

Коридоры Лувра без посетителей выглядели невероятно огромными и пустынными, но во двориках, готовящихся к колоссальному переустройству, царила рабочая суета. Лишь в галереях было безлюдно – можно было повстречать только смотрителей, уныло оглядывающих свои владения, или рабочего, торопливо спешащего с инструментами.

Прекрасное время!

Винченцио Перуджи завернул в туалет и, вытащив из сумки спецодежду служащего Лувра, быстро переоделся. Теперь он был невидим даже для служащих музея. Затем столь же быстро вышел и заторопился в сторону «Квадратного салона». Пустынные коридоры гулко отзывались на размашистый шаг. В двух последних залах уныло топтались смотрители: высокий крепкий мужчина, с которым Перуджи немного приятельствовал, издалека кивнул Винченцио костлявой головой, и высохшая старуха с глубоко запавшими глазами и недоверчивым взглядом, – она лишь едва взглянула в его сторону.

Добравшись до «Квадратного салона», Винченцио Перуджи осмотрелся по сторонам, – в углу стоял старый хлипкий стул, на котором обычно сидела смотрительница. Взяв его, он подошел к картине.

С холстов застывшими взглядами на него в немом ожидании взирали люди, жившие несколько столетий назад. Они, казалось, догадывались о его тайных преступных помыслах, если не так, тогда откуда эта настороженность в глазах… Вот только ничего не могли поделать.

Встретившись глазами с «Моной Лизой», Перуджи приостановился, – ее взгляд выражал укор. Нахлынувшее сомнение дало болезненный росток, но уже в следующую секунду, подмяв колебание, Винченцио встал на стул и уверенно снял картину с крючков.

Полотна, ставшие свидетелями преступления, боязливо помалкивали. Винченцио Перуджи, прижав картину к себе, уверенным шагом пересек соседний зал и, открыв служебную потайную дверь, оказался в небольшом тесном помещении. Оставшись наедине с картиной, он пристальнее всмотрелся в прекрасное женское лицо, как если бы рассчитывал увидеть в нем перемены. Но оно, как и прежде, оставалось безмятежным.

Вытащив из кармана нож, он разрезал полоску бумаги, скрепляющую картину с рамкой, и аккуратно извлек полотно. Далее, стараясь не помять холст, уложил картину в пакет и, обернув заготовленной тряпицей, уверенно вышел из подсобного помещения.

Его появление встретили понимающие застывшие взгляды с развешанных картин. Ангелы, святые, стоявшие у ручья, никогда не расскажут о свершившемся преступлении, следовательно, они его соучастники.

В зале голландской живописи он заметил мадам Лоньаи, протиравшую запыленные рамы картин.

– Вы сегодня прекрасно выглядите, милая мадам Лоньаи, – широко улыбнулся Винченцио Перуджи.

– Спасибо, Винченцио, – на минуту оторвавшись от работы, произнесла женщина. – Что-то тебя давно не было видно.

– Просто сейчас я работаю во дворе Лувра, – отвечал Перуджи, плотнее прижимая к себе картину. – Что вы делаете вечерами, мадам Лоньаи?

– Ничего особенного, Винченцио. А что?

– Хотел предложить вам выпить со мной как-нибудь по чашечке кофе.

Старушка весело рассмеялась.

– Ах ты, безобразник, Винченцио! Я ведь увлекающаяся женщина, могу и влюбиться.

– Из нас получилась бы прекрасная пара, мадам Лоньаи.

– Очень на это рассчитываю, буду тебя ждать.

Перуджи вышел из зала и свернул на боковую лестницу, которой пользовались служащие музея. Обычно здесь никого не бывает, так что можно передохнуть и унять накатившее волнение. Глубоко выдохнув, он спустился на первый этаж и толкнул дверь.

– Проклятье! – невольно вырвалось у Перуджи – дверь была заперта. Неужели все пропало? Не выламывать же ее плечом!

Прислушавшись, он различил прерывистую речь, раздававшуюся из конца дворика. Вскоре голоса умолкли. Где-то в дальнем конце двора раздавался размеренный стук молотка – бригада слесарей проводила ремонтные работы. Убедившись, что за дверью никого нет, Винченцио Перуджи достал из кармана отвертку и принялся откручивать замок. Вывернув три шурупа, он обнаружил, что замок был непростой и держался на штырях, по обе стороны которого были закреплены дверные ручки. Оставалось только устранить препятствия, отвернуть ручку, и пружина отомкнется. На это потребуется некоторое время, остается надеяться, что извозчик не уедет с набережной и сумеет его дождаться.

Открутив ручку, Перуджи с досадой обнаружил, что язычок замка не желает открываться и продолжает оберегать музейные сокровища.

– Проклятье!

Чиркнув спичкой, он посветил в глубину образовавшегося проема и обнаружил, что замок цепляется за выступающий паз. Остается только ухватить его чем-нибудь острым, и можно будет открыть дверь.

Сунув отвертку в образовавшуюся щель, Винченцио попытался открыть язычок замка и вдруг услышал приближающиеся шаги. Вытащив отвертку, Перуджи затаился. Человек остановился напротив двери.

– Тут кто-то есть? – услышал Перуджи снаружи громкий голос.

Накативший страх пронизал конечности: а что, если уже хватились пропавшей картины и охранники поджидают его за дверью, чтобы скрутить и препроводить в полицейский участок!

– Эй, кто там? – грубовато откликнулся Перуджи. – Откройте немедленно дверь, не век же мне здесь дожидаться!

– Обождите, месье, – услышал Перуджи чей-то ровный и, как ему показалось, даже несколько виноватый голос. – Я сейчас.

В замке провернулся ключ, а еще через секунду дверь распахнулась.

– Пожалуйста, месье, выходите, – добродушно произнес молодой человек в халате луврского служащего.

– Кто вы такой? – недовольно буркнул Перуджи, поднимая со ступенек лестницы картину.

– Я слесарь, этот замок заедает. Мне сказали починить этот замок.

– Вам бы следовало заняться этим делом еще вчера вечером, – отчитал Перуджи слесаря, – мне пришлось тут самому немного повозиться, чтобы исправить вашу оплошность.

– Вы уж извините меня за причиненные неудобства, месье, просто вчера у меня было очень много работы. В зале итальянского Ренессанса кто-то открутил замки, пришлось вставлять их заново.

– Что же это такое получается? – продолжал возмущаться Перуджи. – В Лувре переломались все замки! Если так будет продолжаться и дальше, так воры вынесут из музея все картины! Как только сделаете замок, так обязательно доложите об этом главному хранителю, – распорядился Перуджи, сунув открученную ручку в карман.

– Слушаюсь, месье, – охотно отозвался слесарь.

Без суеты, как и подобает человеку, обремененному ответственностью и занятому, Винченцио Перуджи направился во «Дворик Сфинкса». Подле огромных египетских скульптур, установленных друг за другом, будто бы по ранжиру, он остановился только для того, чтобы покомпактнее упаковать картину и аккуратнее перевязать пакет. Далее следовал «Дворик Висконти». Опять повезло, – за время пути в демонстрационном зале ему встретился только один человек, которого он едва знал, – кивнув издалека, он заторопился по залу прямиком к запасному выходу.

Открыв дверь, Винченцио Перуджи увидел декораторов, укрепляющих над входной аркой королевский герб. Одного из них, веселого парня по имени Габриэль, он знал весьма хорошо. В прошлом месяце они весело провели ночку в обществе двух модисток из соседнего ателье. Перегнувшись через перила, тот устанавливал под герб подпорки. Теперь можно быть уверенным, что музейный символ не свалится на головы незадачливых посетителей.

До Луврской набережной оставалось всего-то несколько десятков шагов. Винченцио прошел в туалет, снял с плеч халат и сунул его в сумку, которую повесил на крючок. После чего обмотал вокруг талии картину и вышел с пустыми руками во двор.

Впереди, выкрашенная зеброй, стояла будка сторожа со шлагбаумом, загораживающим узкий проход. Сторожил здесь Питер, недоверчивый, хмурого вида мужчина лет сорока. Обычно он всегда стоял у входа, пристально всматриваясь в каждого выходящего, не забывая заглядывать в сумки, – главное препятствие, которое следовало преодолеть. Однако сейчас его не было. Инструкции строжайше запрещали сторожам покидать рабочее место, должно произойти нечто чрезвычайное, ради чего Питер может бросить свой пост, – например, могла закончиться вода для кофе, до которого он был весьма охоч, а ближайший кран с водой находился в здании Лувра.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Перуджи миновал шлагбаум и направился к пролетке, стоявшей на набережной.

– Я не опоздал? – спросил он у извозчика, устраиваясь в кресле.

– Нет, месье, вы вовремя. Куда вас отвезти? – приподнял вожжи извозчик.

– Вот что, любезнейший, давай поезжай на площадь Согласия, – расслабляясь, произнес Перуджи.

Все самое страшное оставалось позади. Стараясь не помять холст, завернутый вокруг туловища, Винченцио откинулся на кожаное кресло. Хотелось верить, что самое скверное осталось позади.

– Месье, вы выглядите так, как будто что-то украли.

– С чего ты взял? – буркнул Перуджи, подозрительно взглянув на возчика.

– Просто я понимаю в этом толк. Но, пошла! – поторопил гасконец лошадь.

### Глава 2. Заманчивое предложение

1499 ГОД. ФЛОРЕНЦИЯ

За прошедшие восемнадцать лет Флоренция практически не изменилась. Хотя сам Леонардо был не тот, что прежде: уезжал из города молодым художником, не сумевшим заслужить места при дворе Великолепного Лоренцо Медичи, а вернулся в Тоскану всеми признанный мастер, слава которого уже давно перешагнула границы Италии.

За плечами Леонардо да Винчи была «Тайная вечеря», написанная на стене трапезной монастыря Санта-Мария-делле-Грацие, считавшаяся лучшей из того, что было создано художниками на религиозную тему. В короткий срок слава о его творении распространилась по всему Апеннинскому полуострову, и к монастырю потянулись паломники и страждущие. У каждого, кто смотрел на картину, всматриваясь в лица апостолов, наполненные противоречивыми эмоциями, невольно возникало ощущение, что он становится свидетелем трудного разговора Христа со своими учениками.

Кисти Леонардо да Винчи принадлежала картина «Мона Лиза в скалах», заставившая склониться перед его могучим талантом великого Кватроченто. А ангел на картине «Крещение Христа» заставил отказаться от рисования его учителя Андреа дель Верроккьо. Остановив на нем свой взгляд, всегда сдержанный маэстро, стараясь не встретиться взглядом с учеником, вошедшим в творческую мощь, в эмоциональном порыве произнес:

– Теперь я никогда не сумею взяться за кисть… Потому что мне не удастся нарисовать ничего лучше этого ангела.

Трудно было сказать, говорил он это всерьез или просто пошутил, но действительность была такова: более Верроккьо ни разу не взялся за кисть и предпочел заниматься тем, что у него получалось лучше всего, – ваять скульптуры. Теперь на счету Леонардо было сотни нарисованных эскизов, множество написанных портретов, полсотни изготовленных скульптур, тысячи исписанных страниц, проливавших свет на законы природы и общества, десятки изобретений. Его живой, пытливый ум буквально проникал во все области существующих знаний, и едва ли не в каждом из них Леонардо сумел преуспеть и снискал себе заслуженную славу и всеобщее признание среди современников. И вот теперь он явился во Флоренцию, в город своей юности, когда-то пренебрегший его дарованиями.

Уже давно почил Лоренцо ди Пьеро де Медичи Великолепный. А вместе с его уходом город поменял прежнюю благодатную атмосферу и уже не являлся прибежищем художников и музыкантов, даже воздух казался несколько иным, – был не столь прозрачным и звенящим, как в дни его молодости. Вместо герцога Лоренцо, человека умного, гибкого, блистательного во многих отношениях, прекрасно ладившего со всеми слоями общества, в том числе и с художниками, к власти пришли его недальновидные родственники, не обладавшие опытом управления своевольным городом. Неудивительно, что вскоре семейство Медичи было изгнано, а зияющую духовную пустоту два года назад занял доминиканский монах Савонарола, религиозный фанатик, предвещавший с площади скорый конец света.

– Скоро наступит конец света! Вниз! Вниз! – кричал безумный фанатик на площади перед кафедральным собором, сверкая гневными глазами на собравшуюся толпу. – Отправляйтесь вниз со всем своим золотом и украшениями! Идите в ад! Туда, где тела идут на прокорм червям! Жгите костры и бросайте в них все свое богатство! Все то, что было нажито во грехе! Все то, что не понадобится вам в вечной жизни! Покайтесь! Только так вы можете получить прощение, только так сумеете спасти свои грешные души в Апокалипсисе!

Флоренция, приготовившаяся к скорому концу света, заполыхала огромными кострами покаяния, в которые богатые горожане швыряли нажитое добро, украшения, дорогие одежды, драгоценности, ткани, расписанные серебряными и золотыми нитями, древнейшие манускрипты и многое другое, без чего человек способен обойтись в обычной жизни и что станет для него непреодолимым барьером на его пути к обретению рая.

Флоренция, еще каких-то два года назад невероятно богатая и блистательная, с каждой горячо произнесенной проповедью безумного монаха теряла накопленное веками великолепие, превращаясь в унылый среднестатистический город Тосканы, сходя с арены, как дом для художников и скульптуров, где они могли всецело раскрыть природные дарования. И когда сжигать уже было нечего даже нищим, а костры, не отыскав пищу, стали понемногу затухать, а конец света, обещанный страстным Савонаролой, так и не наступил, жители, лишившиеся накоплений и ценностей, изловили монаха и под торжествующие крики обманутой толпы повесили его на площади Синьорели, где еще совсем недавно тот с жаром произносил проповеди. Но даже этого им показалось мало: поруганного, оклеветанного, обесчещенного позорной смертью, уже истлевшего, Савонаролу сняли с петли, а потом при большом скоплении народа сожгли на площади, чтобы его обесчещенная душа не сумела вернуться в тело после пришествия Христа и вечно мучилась неприкаянной.

Сейчас, при возвращении Леонардо да Винчи во Флоренцию, уже никто не говорил о скором конце света; не полыхали «костры покаяния», но в городе было явно не до веселья. От прежней веселой атмосферы, каковой всегда славилась Флоренция, не осталось и следа. Впрочем, как не было уже его учителя Верроккьо, давно усопшего; лежал в могиле великий Антонио дель Паллайоло, а Кватроченто уже не радовал своей веселостью и искренностью. Город переменился, и Леонардо его не узнавал.

Маэстро Леонардо да Винчи вместе со слугами и подмастерьями, в числе которых был Салаино, прозванный когда-то Чертенком, расположились в небольшом доме, по соседству с магистратом. Теперь наука занимала его куда больше, чем искусство, и он посвящал ей значительную часть времени. Подмастерья не без удивления отмечали, что маэстро мог не брать в руки кисть неделями. К чему не ослабевал его интерес, так это к рисункам, – он делал изящные наброски листьев, цветов, что росли в парках, насекомых, встреченных во время прогулки, и прочей на первый взгляд незначительной мелочи, что находил занятным, а то и забавным.

На четвертый день пребывания маэстро во Флоренции в дверь его комнаты постучали. Открыв на негромкий стук, Леонардо увидел перед собой высокого худого монаха с изможденным вытянутым лицом, судя по одежде, принадлежавшего к ордену сервитов.

– Разрешите войти? – спросил монах, смерив художника кротким взглядом.

– Прошу вас, святой отец, – широко распахнул дверь Леонардо да Винчи, пропуская неожиданного гостя. Поблагодарив, монах вошел. – Садитесь. – И когда монах присел, подобрав полы рясы, спросил: – Чем могу быть вам полезен?

– Я брат Павло, сервит из монастыря Благовещения, – все тем же негромким голосом сообщил монах.

– Я понял, что вы сервит, – едва улыбнулся Леонардо.

– Мне приходилось видеть вашу картину «Тайная вечеря» в монастыре Санта-Мария-делле-Грацие, – произнес гость с восхищением, столь несвойственным для монаха, тем более для сервита. – Признаюсь вам откровенно, ничего более прекрасного я не видел. В свое время я серьезно занимался живописью и знаю, как нелегко рисовать фрески и верно разместить композицию. Поэтому полон восхищения, что вам удалось уместить Христа с апостолами за одним столом на сравнительно небольшой площади. Это просто непосильная задача!

– Признаюсь откровенно, мне пришлось изрядно помучиться, прежде чем удалось создать нужную композицию.

– Со стороны этого не скажешь… Глядя на эту картину, невольно возникает ощущение пространства. Совершенно невозможно поверить, что она нарисована всего-то на чистой стене.

– Я сделал множество эскизов, прежде чем совершить первый мазок на чистую стену. И очень надеюсь, что получилось неплохо. Правда, на следующий год был большой ливень, вода в трапезной поднялась едва ли не на метр, и большая часть красок отсырела и осыпалась. И я не знаю, продержится ли нарисованное хотя бы пяток лет, – с горечью пожал плечами Леонардо.

– О да! Это большая потеря.

– Так что вы хотели, брат Павло?

– Братья мне поручили, чтобы я попросил вас нарисовать для нашего монастыря алтарную картину. Вы не откажете нам в любезности? – с некоторым волнением спросил монах, посмотрев в задумчивые глаза Леонардо.

Возможно, что прямой взгляд монаха следовало бы назвать дерзким, – в нем отсутствовало должное смирение, – и Леонардо предположил, что в прежние времена у доминиканца была другая жизнь, насыщенная драматическими событиями. Кто знает, уж не она ли привела его впоследствии под своды монастыря.

Леонардо да Винчи давно не рисовал картин для души, понимая, что придется столкнуться с проблемой реализации, – лишь только ограниченный круг людей может позволить себе роскошь купить картину великого мастера. Другое дело – если он получает заказ, тогда проблема с реализацией отпадает сама собой.

– Хорошо, я берусь за ваш заказ, тем более что в настоящее время я ничем серьезным не занят. – И, широко улыбнувшись, добавил: – Теперь я знаю, как занять себя и своих помощников. Но мне нужно отдельное помещение для мастерской.

– Мы предоставим вам в обители большую комнату, где вы можете трудиться со своими помощниками, – оживленно продолжал монах.

– Что именно должно быть на картине?

– Мы бы хотели, чтобы на ней была Мадонна с Младенцем и своей матерью, святой Анной.

– А какой сюжет вас интересует?

Монах выглядел слегка смущенным.

– Мы полагали, что вы сами подберете подходящий сюжет. Тем более что у вас уже есть опыт в таких картинах.

К образам Мадонны, святой Анны и Христа маэстро обращался задолго до разговора с монахом-сервитом и даже сделал несколько набросков на картоне, которые теперь стояли в углу его комнаты, будто бы давно позабытые, но, как оказалось, дожидавшиеся своего часа.

Леонардо отошел в угол комнаты, где у него лежали эскизы и наброски для картин, и, выбрав нужный картон, разложил его перед монахом.

– Это мать и дочь, – произнес Леонардо да Винчи, заметив некоторое недоумение, едва промелькнувшее на беспристрастном лице монаха. – Анна держит на коленях Марию, а Мадонна сжимает в объятиях Христа. Рядом можно нарисовать Иоанна Крестителя.

На картоне были запечатлены две взрослые женщины, обе невероятно красивые. Их природное изящество впечатляло, выглядело сказочным. Рука мастера, почти стерев возрастные границы, не позволяла понять, кто же из них старше, и только у одной из них, что держала на коленях другую, лицо было с более резкими чертами, находящееся слегка в тени, как бы тем самым делая ее несколько старше. Это была мать, святая Анна.

Возможно, что в обыденной жизни сцена, когда одна женщина держит на коленях другую, вызвала бы недоумение, выглядела бы странной, а то и смешной до крайности. Но на рисунке Леонардо две женщины, озаренные мягким утренним светом, смотрелись невероятно органично и не вызывали ничего, кроме восхищения.

– Боже мой, как они прекрасны! – невольно выдохнул монах слегка подсевшим голосом.

– Если вы не возражаете, я бы хотел нарисовать именно такую картину, – предложил Леонардо.

– Какие же у меня могут быть возражения? – воскликнул монах. Поднявшись, добавил: – Леонардо, я немедленно отправляюсь в дорогу, чтобы сообщить братьям о вашем согласии. Ну а вас мы ждем в самое ближайшее время.

* * *

Уже на следующий день в сопровождении трех помощников Леонардо да Винчи отправился в монастырь Благовещения. Встречал его сам настоятель монастыря – сухонький старик с гладко выбритым, потемневшим от старости и изрезанным глубокими морщинами лицом, отчего его кожа напоминала кору древнего дерева. В небольших серых глазах, запавших глубоко в глазницы, пряталась вековая мудрость и откровенный интерес, не растраченный даже в преклонном возрасте. Улыбнувшись беззубым ртом, монах просто произнес:

– Меня зовут отец Бернард, я настоятель этого монастыря. Для нашей убогой обители большая честь, что картину нам будет рисовать такой великий мастер.

Леонардо да Винчи, едва улыбнувшись, отвечал:

– Вы преувеличиваете мои способности, отец Бернард.

– Скорее всего, я не в полной мере их даже осознаю, – понизив голос, заметил игумен. – Рассказывают, что в любом деле, за которое вы бы ни брались, вы всюду достигаете совершенства. Признаюсь откровенно, мне бы хотелось убедиться в этом лично. Прошу вас, проходите. – Монах повел за собой гостей, слегка растерявшихся от столь приветливого приема. – Вы, наверное, устали с дороги, я скажу братьям, чтобы они вас покормили.

– Нам бы хотелось сначала увидеть стену, которую следует разрисовать, – настоял Леонардо.

– Вы бы немного потерпели, маэстро, – но, поймав взгляд Леонардо, поспешил поправиться: – Впрочем, как вам будет угодно. Пойдемте за мной к алтарю.

Через небольшой монастырский двор, выложенный диабазовыми плитами, прошли в помещение собора, поразившее своим великолепным убранством. У входа гостей встречала скорбящая Мадонна. Невольно попридержав шаг, Леонардо всмотрелся в лицо, застывшее в камне. В груди защемило – на него смотрела Цецилия Галлерани, которую он полюбил, когда служил при дворе герцога Сфорца. Впоследствии Цецилия вышла замуж за престарелого графа и родила четверых детей. Злые языки судачили о том, что к графу они не имеют никакого отношения в силу его полнейшей немощности. После смерти престарелого супруга Цецилия Галлерани открыла салон, куда приглашала модных художников и писателей, и в кругу знати пользовалась немалым уважением.

Обернувшийся игумен заметил перемену, произошедшую в лице маэстро, но сделал вид, что ничего не заметил, – он прожил долгую жизнь и умел скрывать удивление, – кто знает, какие мысли потревожили Леонардо, взиравшего на прекрасный лик, запечатленный в камне.

– Вот здесь, – показал Бернард на небольшой прямоугольник белой стены высотою около двух с половиной метров и длиной не более трех.

Леонардо подошел к шероховатой стене, провел широкой ладонью по отштукатуренной белой глади и удовлетворенно кивнул:

– Стена ровная, не хуже холста. И штукатурку нанесли хорошо.

– Братья постарались, – сдержанно ответил игумен.

Тщательно промерив стену, Леонардо наметил контуры будущей экспозиции, делая при этом на небольших листках зарисовки фигур. Незаметно сгустились сумерки, при свете колыхающейся свечи в самом центре стены он начертил лицо Младенца.

– Сначала мы сделаем эскизы. Я их вам покажу, возможно, у вас появятся какие-то пожелания, а после можно будет расписывать стену.

– Буду ждать с нетерпением ваших рисунков. А теперь прошу в трапезную.

После ужина настоятель выделил для мастерской просторную и хорошо освещенную комнату, где в праздничные дни проходили торжества. Леонардо приступил к рисованию эскизов.

Написание картины давалось ему легко. Очевидно, подобное состояние и называется вдохновением. Тщательно продуманные образы как будто бы сами просились на картон и благодаря умелой руке мастера выглядели одухотворенными, как будто бы отмеченными Божией благодатью. От работы Леонардо да Винчи отрывался лишь только для того, чтобы наскоро перекусить, глотнуть в монастырском дворе вольного воздуха и вновь с прежним воодушевлением взяться за работу.

Через две недели состоялся показ эскиза. В комнату для празднеств, ставшей для Леонардо на время мастерской, потянулись прихожане, рассчитывая увидеть нечто особенное. И когда они перешагнули комнату, то сполна были вознаграждены за ожидание. На картоне цветными карандашами были запечатлены две женщины. Одна – совсем юная Мадонна и вторая, пребывающая в расцвете своей красоты, – святая Анна. Мадонна потянула руки к Младенцу Иисусу, который крепко держал небольшого ягненка, лежавшего у его ног. Мальчик в ожидании посматривал на улыбающуюся мать, взгляд которой был наполнен родительской любовью…

Анна, приобняв дочь за плечи, подняла вверх указательный палец правой руки, как если бы хотела поведать ей нечто важное. Женские фигуры были нарисованы в натуральную величину, и у каждого, кто взирал на эскиз, невольно возникало ощущение их присутствия.

– Вот это чудо! – произнес старик с широкой седой бородой. – Сколько живу на свете, но никогда не видел ничего подобного. – Понизив голос, добавил: – Так может нарисовать только Бог, – и, посмотрев на Леонардо, стоявшего немного в стороне, слегка смутившегося от сказанных слов, добавил: – Или тот человек, чьей рукой водит сам Господь.

Равнодушных не оставалось. Люди подолгу стояли перед эскизом, поражаясь точности линий и совершенству созданных образов. С окрестностей, услышав о невероятном рисунке, прибывал народ. Каждому хотелось лицезреть нарисованный эскиз.

Мастерская обезлюдела лишь поздним вечером, когда монастырские ворота скрипуче отсекли ходоков, желающих взглянуть на шедевр. Некоторое время посадские стояли перед воротами, уповая на милость вратников, но, натолкнувшись на несговорчивость, уныло потопали от крепостных стен, чтобы утром вернуться в монастырь.

Поздно вечером в келью к игумену вошел Павло.

– Посадских нет, святой отец, они ушли.

– Сами? – удивился игумен.

– Им ничего не оставалось делать, потому что мы закрыли монастырские ворота. Но даже после этого они не желали расходиться и упрашивали вратников, хотя бы на час продлить посещение.

– Вратники не уступили?

– Вы же знаете отца Николая, его невозможно уговорить. Он не сделал исключения даже для магистра, прибывшего из города, чтобы взглянуть на рисунок.

Губы игумена растянулись в довольной улыбке.

– Соглашусь. Легче уговорить камень, чем отца Николая. Картина действительно так хороша, как о ней говорят? – осторожно спросил игумен.

– О да, святой отец! – восторженно воскликнул монах. – Я в жизни не видел ничего более совершенного, чем этот рисунок.

– Что ж, мне не терпится взглянуть на него, – поднялся со стула настоятель. – Проводи меня, Павло.

Открыв перед настоятелем дверь, брат Павло факелом осветил дорогу.

– Проходите, святой отец!

Ярко-красные огненные сполохи растворили темноту, бросая длинные ломаные тени вдоль коридора, пуская облачка копоти к закопченному сводчатому потолку. Игумен подошел к двери и уверенно перешагнул границу света и темноты. Вот только отчего-то она была слегка размыта, как это бывает на границе добра и зла. Быстро зашагал по длинному узкому каменному коридору, освещенному ярко полыхающими факелами, закрепленными металлическими кольцами на грубой каменной кладке, и шагнул в комнату, где размещался рисунок Леонардо.

Более двухсот лет в этой комнате располагалась Священная инквизиция, съехавшая в монастырь Сан-Франческо четыре года назад. Последним инквизитором был доминиканец Петро из Вероны, прославившийся невероятной жестокостью и убитый перед воротами монастыря отцом одной из замученных жертв, обвиненных в колдовстве.

Уже через неделю инквизитор был объявлен церковью великомучеником, помпезно похоронен во дворе монастыря, и теперь к его мощам на церковные праздники прибывали толпы паломников. Воистину пути Господни неисповедимы!

Нахмурившись, Бернард подумал о том, что обвиняемых в ереси вели именно этой дорогой, по этому самому коридору, по которому он только что прошел. В отличие от него самого, ни одному из осужденных не дано было вернуться.

Три последующих года после переезда инквизиции в комнате продолжали стоять орудия пыток: дыба, занимавшая половину помещения (и сейчас на стенах от нее оставались металлические колья); кобыла, размещавшаяся у решетчатого окна; на отдельном длинном столе лежали плети вперемешку со щипцами и клещами. Прежде чем приступить к пыткам, подследственного подводили к столику с разложенными на нем колющими, рубящими и режущими инструментами, что, по мнению инквизиции, способствовало откровению самого убежденного еретика.

Новый инквизитор, присмотрев для Священного трибунала куда более просторное помещение, решил не брать прежних инструментов для пыток, обзавелся современным инвентарем, специально заказанным для новых стен. Старые, уже давно забытые орудия долгое время оставались в прежней комнате и наводили ужас на всякого, кто хотя бы случайно перешагивал порог былого инквизиционного зала. Монахи, украдкой крестясь, предпочитали как можно реже бывать в этой части коридора, словно бы опасались услышать сдавленный крик, пробивавшийся через плотно закрытые двери, или столкнуться с тенями погибших, неприкаянно шагавших по безмолвным коридорам.

Именно с одним из таких призраков старый Бернард повстречался три года назад, когда обходил кельи братии после полуночной молитвы, – в дальнем конце коридора он рассмотрел отчетливый силуэт женщины в длинном белом платье, поверх которого было накинуто позорящее одеяние – санбенито. То, что это было привидение, он не сразу даже осознал, – слишком отчетливы были черты ее одежды и лица. И только всмотревшись, вдруг со страхом обнаружил, что глаза у призрака были прикрыты. О своем видении настоятель никому не рассказал, убедив себя, что это всего лишь плод разгоряченного воображения. Однако знакомый силуэт повстречался ему уже на следующий день (практически в том же самом месте) после вечерней молитвы. Привидение вдруг стало двигаться в его сторону, заставив настоятеля замереть от ужаса, и, когда между ними оставалось расстояние всего-то в три шага, видение вдруг растворилось, как если бы его не было вовсе. Но во второй раз Бернард отчетливо рассмотрел на шее женщины удавку. И еще долго ему мерещилась невесомо раскачивающаяся веревка, едва ли не касаясь длинными с бахромой концами каменного пола.

С тех пор возникшее видение стало преследовать его в снах, заставляя просыпаться от ужаса, и однажды Бернард решил порасспрашивать жителей о белокурой девушке, подвергшейся приговору Святой инквизиции. К его немалому удивлению, скоро он отыскал очевидцев, знавших синьорину, приговоренную к сожжению. Ею оказалась дочь церковного художника, обвиненная в том, что зналась с дьяволом. По мнению церковных судий, только дьявол мог подарить женщине столь большие и выразительные глаза, наполненные небесной глубиной, и только бес способен наградить девушку столь невероятным цветом волос, глядя на который мужчина забывает обо всем на свете, и голосом, якобы призывающим к любви…

Еще через три дня, сломленная пытками, синьорина призналась в том, что сожительствовала с дьяволом, что лукавый внушал ей сводить с ума мужчин, вводить их в блуд и нарушать христианские заповеди. Отлученная от церкви, приговоренная была передана светским властям для сожжения на костре. Бедный отец, лишившись единственной и горячо любимой дочери, умолил инквизитора на благодеяние – удушить дочь перед сожжением. На что тот милостиво дал свое соизволение.

Узнав правду о безвинно погибшей синьорине, настоятель в тайне от братии провел в комнате пыток очистительную молитву, надеясь тем самым навсегда успокоить ушедшие без покаяния души. Однако девушка продолжала его преследовать, встречаясь теперь едва ли не во всех коридорах монастыря. И тогда игумен, рискнув вызвать на себя гнев нынешнего инквизитора, повелел вынести орудия пыток из комнаты трибунала. На игумена, отдавшего столь дерзкое распоряжение, монахи взирали с откровенным изумлением и страхом, какой внушает человек, привязанный к столбу в центре эшафота. Бернард стоял в сторонке и наблюдал за тем, как монахи складывали в холщовые мешки клещи, щипцы, плети с кнутами, чтобы похоронить их под двухметровым слоем земли за стенами монастыря.

Монахи, опасаясь смотреть в мстительно скривившиеся губы Бернарда, груженные страшной поклажей, проскакивали мимо. Остановился лишь брат Павло, державший ворох плетей и заставивший невольно обратить на себя внимание игумена.

– Брат Бернард, – посмотрел он в сердитое лицо настоятеля. – Вы уверены, что поступаете правильно? Еще не поздно отменить свой приказ, сказать, что вы решили перенести орудия пыток в другую комнату.

– Не надо меня переубеждать, – отвечал настоятель.

Не пожелав объясняться, настоятель отвернулся и принялся рассматривать огромное серебряное распятие на противоположной стене.

– Инквизитору может не понравиться, – сдержанно заметил отец Павло.

– Ему много чего не нравится. – Криво улыбнувшись, добавил: – Уж не думаю, что за мой скверный характер он может отправить меня на костер.

Монахи, видно угадав, о чем может идти разговор, спешили скрыться в темноте коридора.

– Только за одни эти слова, брат Бернард, вы можете взойти на эшафот.

Настоятель задержал строгий взгляд на лице Павло, полном смирения, и ядовито спросил:

– А ты собираешься рассказать об этом Священной инквизиции?

Монах осуждающе покачал головой. Усмирив бурю, вспыхнувшую в карих глазах, спокойно, не повышая голоса, как и полагается богобоязненному монаху, отвечал:

– Я останусь с вами, брат Бернард… даже на костре. Но не отыщется ли кто-то другой, кто захочет сесть на ваше место?

– Уповаю на Божью волю, надеюсь, всевышний не оставит меня в своем заступничестве.

– Мне бы не хотелось собирать ваш пепел, брат Бернард, – произнес Павло и, поправив сползающий кнут, скрылся в темном коридоре.

Всю следующую неделю отец Бернард дожидался ареста: времени вполне достаточно, чтобы недоброжелатель сочинил донос, передал его в инквизицию, а она, прочитав, учинила следствие. С содроганием настоятель думал о том, что его могут поместить в секретную инквизиционную тюрьму: возможно, остаток дней ему придется провести закованным в цепи в каком-нибудь сыром подвале вместе с такими же обездоленными, как и он сам. Не случилось… И теперь похороненные орудия пыток покоились среди мусора, и какой-то шутник из братии вколотил в это место толстую осиновую палку.

С того самого времени Бернард ни разу не побывал в зале инквизиционного трибунала, – в последние месяцы здесь проходили праздничные торжества, – и теперь перешагивал комнату с внутренней дрожью. Двух женщин и Младенца, нарисованных в полный рост на картоне, стоявшем на двух стульях со спинками, Бернард увидел на том месте, где прежде проходило колесование. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – он видит нечто выдающееся, чего не приходилось лицезреть прежде. Одна из двух женщин, та, что была постарше, заставила монаха приложить ладонь к груди – невыносимо защемило сердце.

Святая Анна была похожа на возлюбленную его юности, – расставшись с ней около пятидесяти лет назад, Бернард более ее не встречал, навсегда сумев сохранить в памяти прекрасный образ. Сердце старика заколотилось так сильно, как если бы он только вчерашним вечером миловался с ней в саду ее батюшки.

Женщина была нарисована безукоризненно: такое лицо может быть только у ангела-хранителя, с легкой печалью в темно-серых глазах. Именно таковой она и была, вот только жаль, что истину суждено ему было понять лишь в преклонные годы. И вместе с тем это была невероятно красивая и соблазнительная женщина, каждый овал которой пленял воображение и запретно дразнил.

Настоятель завороженно стоял перед рисунком, потеряв счет времени, вводя в смятение брата Павло, находившегося подле настоятеля. Никогда ранее он не видел отца Бернарда столь взволнованным. Прежде ему казалось, что игумен не способен на проявление чувств, представлялся ему таким же безмятежным, как седые горы, – где-то внизу бушуют страсти, а они, пришедшие из вечности, лишь снисходительно взирают на человеческие слабости. Но за прошедшие несколько минут он увидел на его лице гамму чувств: от откровенного страха, отразившегося в перекошенных губах, до любви. Вдруг отчего-то по-юношески блеснули потускневшие и выцветшие от возраста глаза. О чем же подумал старый Бернард?

Наконец настоятель повернулся. Брат Павло невольно опустил глаза – теперь перед ним был прежний игумен: строгий и справедливый наставник, знающий цену оброненному слову; ревностный католик, которого уважали и побаивались.

– Что ты скажешь, брат Бернард? – спросил Павло.

– Рисунок совершенен. – Нахмурив брови, продолжил: – Настолько совершенен, что в нем не отыщется даже мелкого изъяна… как и в женщинах, которые нарисованы. Такое создать способен только настоящий мастер. Признаюсь откровенно, я даже потерял счет времени, разглядывая рисунок. – Игумен явно осуждал себя за проявленную слабость. Наверняка после состоявшегося разговора наложит на себя изнурительную епитимию, которая еще больше иссушит его старческое тело. – Слаб человек! – перекрестил он желтый, изборожденный глубокими морщинами лоб. – Посмотри, как выписана женская плоть, – слегка возвысил голос игумен, и Павло показалось, как в черных глазах отца Бернарда заплясал крохотный бесенок. – Такой рисунок наводит только на греховные мысли. И вот представь себе, сын мой, если такая картина будет нарисована на алтаре. В таком случае все мысли братии будут направлены лишь на плотские желания, чего мы не можем допустить.

– Значит, ты откажешь Леонардо да Винчи? – Монах поднял удивленный взгляд на игумена.

– Мне придется это сделать. Он очень талантлив, его картины получаются слишком впечатляющими. Нам нужен художник не с таким талантом. Иначе с алтаря на братию будет взирать грех, реалистичная женская плоть будет отвлекать их от мыслей о Боге.

– А что же тогда делать с рисунком?

– Мы расплатились с ним за эскиз?

– Да, святой отец.

– Тогда нам нужно будет сжечь его эскиз! И чтобы никто более его не видел!

* * *

Леонардо да Винчи внимательнейшим образом осмотрел алтарь и нашел, что положение для картины было выбрано весьма удачно. Расчищенное место располагалось чуток повыше уровня глаз и будет видно из любого места комнаты. Остается лишь немного поменять композицию, расположив Мадонну в самом центре. А справа будет Младенец Христос, поглаживающий ягненка. Подумав, Леонардо взял уголь и на белой стене отметил место для его головы и плеч.

Завтра можно будет начинать роспись.

При мысли об интересной работе настроение художника поднялось на несколько градусов, Леонардо пребывал в возбужденном состоянии, что совершенно не было заметно со стороны – его волнение выдавали лишь легкий румянец и некоторая резковатость в движениях.