# Три грации на обочине

Лариса Соболева

У людей налажена жизнь, плоха она или хороша – это их жизнь, они сами управляют ею. И вдруг в эту жизнь врывается беда, она приходит со стороны и разрушает любовно созданный мир.
На этом фоне проявляются лучшие и худшие качества тех, кого беда перемолола.
Пустырь за городом становится молчаливым свидетелем странных преступлений. Недалеко от проезжей дороги находят молоденьких девушек абсолютно обнаженными. На их телах почти нет следов насилия, а те, что есть, не могут однозначно сказать, это убийство или что-то другое.
Кто их выбросил на пустырь, зачем, почему надежно не спрятали тела, почему преступники не боятся наказания?
Поисками ответов на эти вопросы занимаются следователь Терехов и оперативник Феликс. Но им не удается остаться над событиями, девушки с пустыря затягивают их в свою орбиту.

© Соболева Л., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

## Часть первая

### Девушка-никто

На утренней заре низина выглядела фантастически. Земля здесь неровная, бугристая, изрезанная глубокими трещинами, в которых этим ранним утром клубились лохмотья тумана. Выбираясь на волю из расщелин, туманные сгустки осторожно, будто охотясь, ползли по земле, остывшей за ночь, неожиданно замирали в воздухе и медленно таяли. Между ними выступали горбатые островки, заросшие сухостоем, но и эти пятна, выжженные прошедшим летним зноем, то исчезали в белом сумраке, то через некоторое время выныривали вновь.

Все это молчаливое действо подсвечивало малиновое солнце, отчего и сухостой, и новая поросль, жаждавшая пробиться к жизни, казались нарисованными кистью художника с буйной фантазией, склонного к мистицизму. Точно! Пейзаж мистический… таинственный и… жутковатый…

И совсем непонятно: как на таком огромном пространстве в белом сумраке тумана гражданин Ласкин (абсолютно трезвый, что случалось с ним редко) умудрился набрести на обнаженную девицу. Пространства здесь – ого сколько: хоть вправо, хоть влево, хоть по всем диагоналям и прямым линиям, а Ласкин, словно по указке компаса, шел точно на тело. Нет, в самом деле, не обходить же пустырь – это ж какой крюк надо делать! В общем, идти по бездорожью заставила мать всех пороков – лень.

А может, не обошлось без нечистой силы? Ведь почему-то Ласкин вышел из маршрутки именно в этом месте, а не чуть раньше или чуть позже. Почему-то не торопился, как обычно, к припрятанной дома бутылочке промочить пересохшее горло и крепко заснуть после ночной смены абсолютно счастливым. Не иначе бесы подшутили над ним, заманив к девчонке.

Главное, сначала, выйдя из маршрутки, он закурил, постоял… А надо было идти, авось прошел бы мимо и не заметил… Да что теперь говорить! Ласкин ждал, когда рассвет наберет силу, заодно свежий утренний воздух, насыщенный по-осеннему влажной прохладой, развеет сонливость, чтобы смело пуститься в путь через овражки и ухабы. А не сломать шею, угодив в глубокую расщелину. Кто его здесь найдет? Да и люди здесь вообще не ходят, кроме тех, кто живет в поселке, ставшем недавно городом. Ага, вот так: раз – и всех сделали городскими по указу.

В общем, когда наконец посветлело, Ласкин сбежал с трассы в низину и двинул прямиком к своему поселку – к новому микрорайону, куда городской транспорт не ходит – одни маршрутки и только днем. Обещают пустить автобусы с троллейбусами, да чего только не обещают городские власти! А пока круглосуточно те же маршрутки бегают лишь в богатый поселок, это в другой стороне. Ласкин тронулся в путь через пустырь.

И вдруг… она! На бугорке. Юная дева лежала от трассы метрах в пятистах, может, больше. Ласкин опешил. Да, простой мужичок Ласкин, переставший считать свои года, высохший, словно стебелек из гербария, встал как вкопанный, растопырив крошечные глазенки, глубоко запавшие в глазницы. Потому что обалдел! Это ж какая красота перед ним в натуральном виде…

Она возлежала на боку, как Венера на старинных полотнах – обнаженная, белотелая, вылепленная из лучшего материала талантливой рукой. И будто плыла по белому морю на маленьком плоту, да нечаянно уснула. Казалось, сейчас откроет глаза и проведет ладонью по каштановым волосам, на которых то ли блестки чуть заметно сверкали, то ли роса ловила малиновое солнце.

Да уж, проснется и встрепенется, испугавшись. Потому что увидит вблизи препоганую рожу с распахнутым ртом, в котором нет половины зубов, а те, что есть – лучше не показывать.

Ее укрыл туман, и Ласкин перевел дух, решив: ему все привиделось. Говорят же: те, кто регулярно принимает по пол-литра в день, умом слабеют, им черт-те что мерещится, типа галюники приходят. Ласкин и подумал про себя: «Допился! Белка, что ли, припала ко мне?»

А тут туман задышал, словно живой, то закрывая, то открывая части юного тела, подсвеченного всеми оттенками радостного утреннего солнца.

Однако! В голову вдруг стукнуло: а что это она тут разлеглась голая? Да и вообще, к женским прелестям он давно охладел, так что теперь юная Венера не заставила Ласкина задержаться еще на минуту, чтобы коснуться взглядом упругого тела и полюбоваться игрой света и тени на безупречной коже. Нет, больше она не вызвала в нем ни восторга, ни тем более похоти – какое там!

Едва он понял, что вовсе это не девица, а заурядный труп, окруженный дышащим молочным облаком, Ласкин мгновенно развернулся и дунул назад со всех ног, спотыкаясь, падая и от души матерясь. Крепкие словечки не несли смысла, никому не предназначались, это был выплеск ужаса. Слишком необычна находка для безлюдного места за городом, где в этот час встретить можно разве что сатану.

Вместо того чтобы оставить мертвую девицу на совесть следующего лентяя, решившего идти напрямик через пустырь, Ласкин, выбравшись на трассу, набрал номер полиции на мобильном и завопил в трубку:

– Едьте сюда! Я здеся стою… Где? А, да-да-да… Это, я сразу за «мостом» стою один… За городом. На дороге к Луговому… А потому что труп тут! Потому и стою… Да! Тут женский труп лежит себе… раздетый, между прочим!.. Ну, как раздетый… – озадачился насмерть перепуганный Ласкин. – Ну, до совсем… Тю, блин! Голая она, голая! Вам говоришь культурно, а вы никак, да?.. Я нашел ее… Девкин труп тут лежит – скока тебе повторять?.. Ну, конечно, труп убитый!.. Откуда я знаю, кем убитый! Я шо – смотрел, когда ее… (Ласкин стал не на шутку злиться.) Да с работы я шел через пустырь, с работы! А она лежит… Не, ты скажи: вы приедете? Или мне как?.. Жду! На трассе буду стоять, встречу… В чем одет? Так это, кепка у меня… Че ты ржешь? Я один стою, не ошибешься!

Его даже не осенило после звонка срочно дезертировать, что доказывает полнейшее отсутствие серого вещества в котелке. Нет, Вова Ласкин честный товарищ и ответственный, он ждал оперативную группу, выкуривая от волнения по сигарете без фильтра каждые десять минут.

### Два с половиной часа спустя…

– Почему вы решили, что она труп, если толком не разглядели девушку? – поинтересовался следователь Павел Терехов.

Как он молод, высок… Положим, Ласкин тоже не короткий, правда, теперь похож на крючок, так ведь жизнь согнула. Однако таких широких плеч никогда не имел Владимир (а по-простому Вова) Ласкин, не имел и костюмов с галстуками, да ни хрена хорошего в его жизни не было. Этот пацан белобрысый с дурацкими ушами по фамилии Терехов не вписывался в его представления о следователях. Не бывает важных людей с оттопыренными ушами, не бы-ва-ет. Тем не менее молодой человек смазливой наружности, в отутюженных брюках, в добротном рябом пиджаке, в галстуке под тугим воротничком, весь чистенький-чистенький представился следователем. К тому же ищейки, которые расползлись по низине, сунув носы в землю, его слушаются – как тут не верить?

Услышав вопрос, Ласкин подумал, что недаром бытует в народе: представитель органов есть твой злейший враг, а с врагом дел не заводят умные люди. Забыл он эту древнюю истину. Спрашивается: зачем было звонить в полицию? Себе же дороже вышло! Мало того, что прождал сытые морды почти час, переживая за убитую – жалко ведь ее, она такая молоденькая. Потом ждал, когда менты насмотрятся на девчонку, наползаются вокруг. Теперь вот допрашивать его принялись!

А в животе у Ласкина кишки государственный переворот устроили, просто в узел завязались, грозя хозяину верной смертью, не ел-то он со вчерашнего вечера. И выпить хотелось, ох, как хотелось принять так грамм сто-двести… триста! Главное, сбегал бы за шкаликом – было бы куда! А некуда, первый магазин с выпивкой черт-те где! Да и денег не особо… А дома бутылочка чистейшего, как слеза младенца, самогона в тайничке!

За время невеселых раздумий Ласкина следователю Терехову показалось, свидетель не расслышал его, Павел повернулся к нему и повторил:

– Почему вы решили, что она труп? По каким признакам?

Странный вопрос, тем не менее помятая, в складках, как у шарпея, физиономия Ласкина напряглась. И под глазом задергалась жилка, будто там червячок кончался в предсмертных судорогах. Конечно, он занервничал, под кепкой закопошились остатки рабочих извилин, но их было слишком мало. Мало, чтобы на простейший вопрос ответить так же незамысловато! Натруженными пальцами с черноземом под ногтями, между которыми дымилась дешевая сигарета, Ласкин утер нос и виновато пролепетал:

– Это не я. Не я ее… честно.

– Не вы, не вы, – успокоил свидетеля Терехов. – Я знаю.

– А че тогда такой вопрос кидать? – недоверчиво буркнул тот.

Непроизвольно Терехов вскинул брови, но как тут не поразиться логике человека, который никак не тянет на мыслящее существо? А вопрос следователя не был хитро выстроенной ловушкой, вырвался нечаянно – так, мысль вслух.

– Спрашиваю потому, – миролюбиво объяснил следователь, – что в данном случае определить за секунды насильственную смерть под силу только крайне наблюдательному и сообразительному человеку.

Терехов, в общем-то, сделал комплимент, и Ласкин, успокоившись, что в душегубы его не зачислили, раздулся от важности и хмыкнул, пожав плечами:

– А че тут соображать? Лежит раздетая, так? Чего она лежит, за городом-то? И холодно… в смысле… ночью холодно, а девка без всего. Выходит, не сама разделась, не сама разлеглась, так? А раз не сама, то ее… ну, ты понял, да? И выкинули сюда.

– Павел! – позвала следователя Ольга Коноплева.

Извинившись, что приятно поразило Ласкина (начальствующий народ нынче не шибко вежливый), Терехов спустился с бугорка, перешагнул через расщелину и очутился рядом с Олей, сидевшей у трупа девушки на раскладном стульчике.

При определенных манипуляциях с косметикой Ольга смотрелась бы красоткой, на маловыразительном лице можно нарисовать все что угодно, но! Двадцатидевятилетняя Оля женщина властная, с характером, энергии в ней через край, что отталкивало от нее прежде всего мужчин. Не удивительно – превыше всего подобные дамы ставят собственные интересы и карьеру, а любому человеку хочется тепла, ласки, заботы. Впрочем, поток сознания, захватывающий Павла по тому или иному поводу, сейчас не имел отношения к делу.

Его тень упала на тело жертвы, к тому времени ее изрядно поворочали, осматривая. Солнце взошло высоко, отчего пропал романтический ореол, спящей богиней на плоту девушка больше не казалась. Наверняка при жизни она и была богиней, нравилась мужчинам всех возрастов, хотя на данный момент трудно об этом судить, так как смерть меняет человека с первых же минут. И как меняет! Стали отчетливо видны следы кровоподтеков на запястьях и щиколотках, кожа приобрела характерный восковой оттенок, черты лица слегка расплылись и на глазах теряли привлекательность.

– Что скажешь? – обратился Терехов к Ольге: позвать позвала, а сама сидит, копаясь в кейсе, будто не видит, что он подошел.

Она поднялась, потирая поясницу, будто старая бабка – какая показуха, мол, тружусь-горю на работе:

– Следы насилия ты видишь и без меня, но это не одно и то же с насильственной смертью.

– То есть?

– Связанные руки и ноги не могли стать причиной смерти. Не исключено, что она практиковала садомазохистский секс, ей связывали руки и ноги. Это сейчас в ходу, а возраст идеально подходит для сексуальных игрищ, как говорится, при отсутствии интеллекта телом управляют гормоны с инстинктами.

За вполне разумным объяснением Павел разглядел и рисовку: Оленька старалась понравиться ему, да не тот метод избрала, он любитель простоты, понятности, открытости, душевности. Но это тоже к делу не относится, Терехов поймал себя на мысли, что постоянно отвлекается, и вернулся к трупу:

– С чего сделан вывод, будто у нее отсутствует интеллект? Я вот не могу определить: умной, начитанной, образованной она была или дурой. И садо-мазо… сомневаюсь. В этом возрасте хочется настоящих страстей и чувств.

– А я не утверждаю, – улыбнулась Оля. – Я предполагаю. Молодым, может, и хочется настоящих чувств, но старичкам подавай кайенского перца в сексе и юных дев без всяких там чувств, кроме похоти. Девы идут на все условия, чтобы заработать, прости, но заработок подобного рода у меня лично не соотносится с интеллектом.

– И все же, Оля, что тебя натолкнуло на подобные мысли?

– Сам посмотри: на теле нет кровоподтеков, которые обычно указывают на борьбу, ведь нет же. Только на запястьях и щиколотках, к тому же аккуратные. Отсюда и вывод: девушка дала себя привязать, а в процессе игры типа сопротивлялась – по желанию клиента. Не убедила?

– Вполне, – кивнул Павел. Собственно, возразить ему пока нечем.

– Между прочим, я позвала тебя, чтобы сказать: труп можно увозить.

– Значит, секс был, – подытожил Терехов.

– Полагаю, был, точно скажу после исследования этого прекрасного тела. А признаков убийства…

Не договорив, Ольга развела руками в стороны – жест красноречивее слов, однако Терехову этого мало:

– Но хотя бы примерно можешь сказать…

– Не могу, – не дослушала она. – Вот посмотрю, что у нее внутри, изучу каждый сантиметр и, может быть (!), станет ясно – убийство это или недоразумение. Кстати, умерла она часа три назад, не больше.

– Шутишь? – не верилось Терехову. – Мы здесь уже два с половиной часа! Ее что, привезли сюда живой?

Оля сняла латексные перчатки, вынула из пачки сигарету и остановила взгляд бледно-голубых, почти бесцветных глаз на трупе. Самое примечательное в облике Оли – глаза и неестественно белоснежная, словно ее никогда не касались солнечные лучи, кожа. Но что это с ней? Взгляд Оленьки стал туманным, на лицо легла призывно-сексуальная тень…

О чем это говорит? Ему – ни о чем. Во всяком случае, Олины флюиды до Павла не долетали, даже если он находился на расстоянии вытянутой руки, как сейчас, но ощущать – ощущал их. Разумом. Вот такие дела. Павел сам пока не определился, какие женщины ему нравятся: все симпатичные, при этом – никто конкретно.

Прикинуться шлангом – самый подходящий прием, и Павел отвел взгляд, будто ничего не заметил. Ольге только и оставалось вернуться к своим прямым обязанностям; небрежно указав на Ласкина, она начала:

– Когда ее нашел тот бомж…

– Он не бомж. – Не любил Павел высокомерия ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. – У него есть паспорт, прописка и работа.

– Ну, алкаш – какая разница?

– Между прочим, он мог убежать, но Ласкин позвонил в полицию.

– Ласкин? – приподняла брови Оля. – Симпатичная фамилия.

– Он тоже. Ну, так что насчет «умерла три часа назад»?

– Приблизительно! – уточнила Ольга, закуривая. – Когда этот… э… Ласкин нашел ее, она либо еще дышала, либо только-только умерла. Я сужу по температуре тела и температуре окружающей среды, вычисляется средний показатель времени, за которое остывает тело, что мы сделали сразу, когда приехали. Она не остыла, но реанимировать было поздно, начались необратимые процессы. Далее. Ниже ягодицы есть свежая царапина с запекшейся кровью, а в коже застряла небольшая колючка от растения, оно произрастает здесь в неисчислимом количестве. Вот, вот и вот…

Ольга показала растения с фигурными колючками, возможно, это листья, ссохшиеся до колючек, Павел с флорой не дружил, отличить мог только клен и дуб. Эти растения оплели желтые и оранжевые нити повилики, в народе говорят, повилика душит растительность насмерть. Кстати, с этим «душителем» он тоже знаком, мама как-то купила на рынке цветок в горшке, потом спасала его от этих «ниток», которые неизвестно откуда брались.

– На ступни ее взгляни, – подсказала Ольга.

Терехов присел, надеясь заметить вблизи мелкие детали, как Оля заметила царапину, и по ним выстроить приблизительную картину происшествия. А ноги у трупа – залюбуешься: безупречной формы, кожа гладкая, с неброским золотистым загаром, аккуратным педикюром. И все.

– Посмотри, какие чистенькие у нее пяточки, – заговорила над ухом Терехова Ольга. – Как из баньки.

– Если б она шла сама, ступни были бы грязные, – согласился он, про себя рассыпавшись в благодарностях ей за подсказку.

– И на ногах было бы больше царапин, по всей длине ног, колючек-то здесь целое море.

– Ее принесли сюда. Иначе и быть не может, в обнаженном виде не бегают по полям в одиночестве.

– Когда несли, она была жива, о чем говорит характерная царапина на бедре. Капля крови стекла не по ноге, а по бедру – жива она была, Павел, жива. Несли двое, по всей вероятности.

– Значит, живую бросили на этом пустыре…

– Остальное расскажу после вскрытия. Эй, ребята! – подозвала Оля полицейских. – Забирайте девочку.

Терехов осматривал землю в надежде заметить то, чего ни Ольга, ни полицейские не увидели. Ненароком его взгляд попал на жалкую фигуру, стоявшую неподалеку, и встретился с глазами Ласкина, о нем он совсем забыл. Бывает, совершенно посторонний и далеко не умный человек вдруг подкидывает ценную мысль, поэтому Терехов решил продолжить диалог с мужичком.

– А с чего вы решили, что ее выкинули? – спросил Терехов.

Ласкин ухмыльнулся, дивясь бестолковости Терехова и не понимая, как тому доверили следовательскую работу. Он же молокосос лет тридцати! Ну, может быть, тридцати с хвостиком, а может, и до трех десятков не дотянул – какой из него следак?

– Пф-пф-пф… – затрясся Ласкин, смеясь, следом закашлялся хрипло-сиплым кашлем безнадежно отравленного никотином и смолами курильщика. – Ну, глянь сам: одежка ее где? Нету? Значит, разделась она в другом месте, так? Если б просто умерла, не валялась бы здесь бесхозная, ей вызвали бы «Скорую», так? А раз привезли сюда, значит?.. Правильно: скрыть чего-то хотели. Ну, сам подумай: что скрывают? А может и так: она больная какая, а ночью с пацаном миловалась-целовалась ну и нечаянно померла. Случаев таких полно, у нас вон один мужик зажиточный с бабой в посадке… кхе-хе… так и помер. С бабами, пардон, девушками тоже такое случается, вам же потом не докажешь, что сама ласты склеила. Вот и решил пацан по молодости и неопытности привезти девку до сюда.

– Здорово, – похвалил рассуждения Терехов без малейшей иронии. – Вспомните, вы ничего здесь не заметили?

– В каком смысле?

– Например, людей… автомобиль, стоявший где-нибудь… м… на обочине? У проезжей части. Может, еще что-то привлекло ваше внимание?

– Не. Че тут, елы-палы, привлечет-то?! Я слез с автобуса… а было еще темно… Ну, покурил. Здесь никого не было – не-не. Редкая машина проезжала. Не, я б увидел, если б тут были… Вот что-что, а зрение у меня – дай бог каждому.

Во время диалога Ласкин шмыгал носом, похожим на приплюснутую картофелину, переминался с ноги на ногу, подергивал плечами и трогал большим пальцем небритый подбородок, будто тот у него постоянно чесался. При всем при том суетливым его Терехов не назвал бы, Ласкин (по всем признакам забулдыга) производил впечатление старого сарая, в котором чего только не накопилось за долгие годы, причем все нужное, хоть и старье.

К этому времени вернулся криминалист Огнев, изучивший расстояние от трассы до местонахождения трупа; прищелкнув языком, он отрицательно покачал головой. Так, ничего. То есть улик – никаких. Видя разочарование на лице Терехова, которому не всегда удавалось сохранять маску невозмутимости, Огнев, эксперт с двадцатилетним стажем и жутко нудный, забрюзжал:

– Какие тут следы, Паша? Земля сухая – дождей давно не было. Туман по утрам только в низинах, ночи уже холодные, а днем теплынь. Это всего лишь конденсат на стыке тепла и холода, от него земля мокрой не становится.

Задумавшись, Терехов опустил голову, глаза его уткнулись в сухую и растрескавшуюся землю, жаждущую воды, и тем не менее! Неизвестно каким образом из-под сухостоя росли вполне «упитанные» сорняки, возможно, они напитались соками погибших растений, ведь жизнь всегда найдет способ сохранить себя. Терехов сдвинул носки начищенных до блеска туфель в стороны – конечно, следа от них не осталось.

Итак, девушку принесли. Впрочем, это мог сделать и один мужчина. Только при условии, что он мощного телосложения и хорошо натренирован, стало быть, способен пронести бессознательное тело слегка пухленькой молодой особы. В любом случае вес увеличился вдвое, а отпечатков ног нет.

– Слышь… – раздался за спиной голос Ласкина. – Я это… пойду, а? Жрать охота, я ж с ночной.

– Да-да, идите, – разрешил Павел. – Адрес и телефон оставьте.

– Уже оставил, – отмахнулся Ласкин, уходя.

Идти напрямик через низину он не решился – вдруг еще один труп встретится, тогда и сам Ласкин точно помрет с голодухи.

Минут пять спустя Терехов сел в машину, включил зажигание и сидел, не трогаясь с места, пока полицейский эскорт не двинул к городу. Настроение у него было мрачноватое, пессимистичное. Это его первое серьезное дело в качестве следователя, и началось оно… с минора.

А ведь Ласкин в силу житейской мудрости подкинул ценную мысль: девушку привезли, чтобы нечто скрыть, с ее смертью что-то должно исчезнуть навсегда. И наверняка исчезло. Конечно, Павел сам догадался бы, но чуть позже, а на сегодняшний день любые мысли, даже проясняющие, бесполезны.

Это миф, когда утверждают, будто нет преступников, которые не оставляют на месте преступления хотя бы один след. Ничего подобного! Найденную девицу сразу можно отправить в висяки: ни следов, ни улик, ни документов, да вообще при ней и вокруг не найдено ничего, даже чулка. Вот уж точно: какой пришла в этот мир, такой и ушла – нагой. Конечно, если в полицию поступит заявление о пропаже и удастся установить личность убитой, то – может быть, что-нибудь да сложится. Остается ждать.

К сожалению, зарекомендовать себя с профессиональной стороны у Павла не было случая, он недавно приступил к обязанностям. За три месяца в должности следователя ему не попадали ни дела по убийствам, ни, как сейчас – загадочные смерти юных девушек, найденных за городом.

Впрочем, один жмурик был. Павел приехал на железнодорожный вокзал, прямо на пешеходном тротуаре лежало сине-лиловое месиво с ножом в груди. В первую очередь в глаза бросались руки бомжа: локтями опираясь о тротуар, они были приподняты над телом, кисти странно вывернуты, словно бомж, будучи еще живым, ловил жизнь пальцами, да так и умер, не поймав. Прохожие обходили труп, словно на их пути лежало трухлявое бревно, на их лицах не было ни брезгливости, ни жалости. Кто зарезал бомжа? Наверняка свои. И попробуй найти тех, кто не числится среди людей, их же не существует в общепринятом смысле.

И вот снова невезуха: девчонка… Собственно, к пессимизму Терехов не склонен, даже если висяк светит, а такое реально, надо работать.

### Павел бегал каждое утро при любой погоде

Он вовсе не принуждал себя, пробежки тоже своего рода зона комфорта. «Дикие» дорожки в парке, высокие деревья, образующие переплетенными кронами живые арки, пустые скамейки, щебет птиц – идеальное начало для настроя на день грядущий. В ранний час в парке никого не бывает, впрочем, любители спорта с наушниками в ушах иногда попадаются, только в подавляющем большинстве это извечно начинающие. Начать – да запросто! Но редко кто начинание превращает в привычку.

А еще в этом парке прогуливалась по дорожкамона (имени Павел не знал), неизменно сосредоточенная на своих мыслях, по-книжному загадочная. Ее угольно-черный (под цвет волос хозяйки) английский кокер-спаниель носился по зарослям со скоростью торпеды, собирая колючки репейников.

Сорняков здесь море, парк не ухожен, но тем и привлекателен, что создает иллюзию удаленности от города. Дорожки время о времени метут, скамейки с урнами поставили, но привычных аттракционов и кафе нет. Это была окраина города, последнее время она стремительно застраивалась жилыми комплексами, поглощая признаки пригорода.

Павел в течение трех месяцев встречал молодую женщину, но впервые они поздоровались лишь дней десять назад по его инициативе. Однажды на бегу он поприветствовал ее, она ответила вежливым кивком, так и продолжили. Терехов и не думал о флирте, после неудачного брака по молодости и глупости считал, что отношения должны развиваться осознанно, а не под действием взбесившихся гормонов – убийц разума.

Чем же привлекла его дама с собачкой? Грустью. Интересно стало: почему молодая, ухоженная, дорого одетая, очень милая женщина с поступью царицы постоянно грустит? О чем? Эти мысли мелькали попутно, не вызывая особых эмоций, Терехов следователь, ему поневоле положено читать души людей, так что каждый человек для него – учебник.

Как правило, она шла навстречу, бывало, он догонял ее, сегодня же, пробежав целый круг по периметру парка, Павел не заметил ни собаки, ни хозяйки. Терехов побежал на второй круг, изменив маршрут, и в укромном уголке на скамейке увидел незнакомку, ставшую неотъемлемой частью его пробежек.

О, как она сидела! Сама поза – ничего особенного, каждый может сидеть нога на ногу, забросив руку на спинку скамьи, но графичность, изящные изломы в теле практически не встречаются. И печальное лицо, отрешенный взгляд – Павлу сразу, с первой встречи, вспомнился образ Маргариты из романа Булгакова. Верно, похожа на Маргариту – дьявольской тоской похожа.

Он хотел поздороваться и пробежать мимо, но тут собака по кличке Грета подлетела к нему, виляя обрубком хвоста и вывалив на сторону язык от радости. Псина признала в нем знакомого, который тоже любит побегать, и поздоровалась первой, пришлось ему остановиться, присесть и погладить шуструю девчонку, облепленную колючками репейника.

– Грета… – вяло позвала хозяйка. – Ко мне, глупая.

Ну да, Грета так и послушалась. Она поставила обе лапы на колено Терехова, испачкав белые спортивные брюки, и весело тявкнула, Павел по-своему перевел лай:

– Ваша собака просит освободить ее от репейников. – Подхватив непослушную Грету, он приземлил ее у ног хозяйки. – Смотрите, уши облеплены, как сережками, индийская махарани, а не Грета.

Женщина наклонилась к собаке, тонкими пальцами с коротко и аккуратно подстриженными ногтями отсоединяла от длинных ушей круглые липкие колючки, Терехов освобождал второе ухо, вот и настал момент, когда не назвать себя просто неприлично:

– Меня зовут Павел, а вас?

– Тамара, – ответила она с подкупающей простотой в голосе.

Вблизи он рассмотрел ее лицо с высокими скулами и ровным тонким носом, большими аметистовыми глазами и совсем небольшим ртом. Черты непропорциональны, но ведь не редкость, когда идеальные пропорции создают заурядную физиономию, чего не скажешь о Тамаре. Красавица? Может быть… как говорится, дело вкуса. А какие брови – яркие, дугой, в меру широкие и тонкие у висков. Это что касается лица, а фигура у Тамары модельная, одним словом – тощевата. Однако молчать неловко, Терехов решился завязать диалог:

– У вашей Греты неправильная порода, она собака-радость. Смотрите, меня встретила, будто в прошлом я был ее хозяином.

– Да, она очень живая и приветливая, – согласилась Тамара, выпрямляясь. – Идем, Грета? Нам пора домой.

Терехов трусцой побежал рядом, это больше напоминало бег на месте, так как новая знакомая шла неторопливо, словно не хотелось ей возвращаться в унылый дом. Неожиданно познакомившись с ней, потомственный интеллигент с врожденным чувством такта, не привыкший лезть в чужие души, тем более топтаться там, переступил через собственные правила исключительно ради любопытства:

– Кто вы, прекрасная незнакомка?

– Хм, какой высокий штиль, – проговорила без улыбки Тамара, но она совсем не бука, на контакт пошла охотно. – Я никто.

– Так не бывает.

– Бывает. А что вас интересует, когда вы спросили – кто я? Моя личная жизнь, профессия, увлечения?

– Все. Я встречаю вас каждый день одну… м… с Гретой. И с грустью. Для меня вы стали живой частью этого парка, этого неба, этих деревьев, а когда вас не вижу – чего-то не хватает. Я серьезно. Но меня так и подмывало спросить… Вам нужна помощь?

Тамара остановилась и, повернувшись к нему лицом, с минуту (а это целых шестьдесят секунд) смотрела в упор на Терехова, который с улыбкой бежал на месте, не теряя зря времени. Она не была удивлена, разве что немного озадачена. К его пробежкам Тамара тоже привыкла с одной только разницей – ее не интересовало, кто он, к тому же: уж что-что, а помощь Павлу точно не нужна. Однако пауза затянулась до неприличия, нехотя Тамара рассказала о себе, уложившись в одну-единственную фразу:

– Я нигде не работаю, замужем, хобби у меня нет, но есть дочь. – Потом из вежливости поинтересовалась: – А вы кто? Чем занимаетесь?

– М-м-м… юриспруденцией.

Ответ уклончив, и Тамара это отметила, настаивать на подробностях не стала, по всей вероятности новый знакомый интересовал ее не больше, чем утренние туманы ранней осенью. Так и он не собирался жениться на ней, но перекинуться парой слов в парке с приятной женщиной, выпадающей из средней статистики, – что в этом дурного? Между прочим! Их объединяет кое-что общее: Тамара гуляет с Гретой при любой погоде, во всяком случае, дождь ей не помеха, Павел бегает – хоть дождь, хоть град, хоть пурга, так что есть о чем поговорить.

Сейчас время разъединения, подавляющая часть горожан испытывает острый дефицит общения, но почему-то люди не находят путей друг к другу, чтобы просто потрепаться о той же погоде и последних новостях. Этого вполне достаточно для подмены одиночества иллюзией дружбы. Терехов из общей массы не являлся исключением, ему тридцать один, а вокруг вакуум, старые друзья разлетелись кто куда, ведь мест на земле необозримое множество, новые не припали к сердцу. Да и выбирать уже сложно, так как планка максимально завышена, потому и выбор ограничен, а в данном случае – никаких претензий, обязательств, связей.

– У вас проблемы? – прервала ход его мыслей Тамара с едва заметной усмешкой и вернула ему фразу: – Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Конечно, можете, – улыбнулся он на все тридцать два, не тронутых стоматологом. – Приходите сюда каждый день, гуляйте и не меняйте маршрута.

– Вы, наверное, не расслышали… я замужем.

Она неправильно поняла, но он не стал смеяться, только заверил:

– У меня отличный слух, выше среднего! И даже музыкальный.

Словно сомневаясь в его слухе, одновременно желая удостовериться, что задней мысли у Павла нет и приставания молодого человека всего-навсего от скуки, Тамара, неторопливо идя к выходу, снова уставилась на него. Выглядел он довольно искренним, обычно в глазах ловеласа дрожит особый блеск – хитроватый и голодный. В конце концов, границы Тамара обозначила, нарушать их не позволит, теперь можно в свою очередь поинтересоваться исключительно из вежливости:

– Тогда и вы расскажите… Я здесь гуляю с Гретой уже три года, но до нынешнего лета вас не встречала. Вы нездешний, да?

– Разумеется, нет. В этом городе я родился, ходил в детский сад, потом с мамой уехал, учился, женился, развелся, работаю. До недавнего времени работал далековато, а чуть больше трех месяцев назад вернулся – отец умер и оставил нам с мамой большую квартиру, гараж, машину, дачу…

– Простите, я не знала…

– Конечно, не знали, вот и не стоит огорчаться, тем более извиняться.

Он слишком беспечно упомянул отца, что не могло не удивить, вероятно, у него есть на то свои причины, углубляться в которые Тамаре незачем. Метров десять она шла молча, думая о чем-то своем, Павел также молча трусил рядом, набегавшаяся Грета плелась сзади, подметая длинными ушами асфальтовую дорожку. Но вот Тамара, кутаясь в пушистую кофту нежного цвета сирени, заговорила, но как бы сама с собой:

– Мое огорчение вызвано личными воспоминаниями. Папа ушел… навсегда ушел… когда мне было восемь лет, но я хорошо помню его, он меня очень любил, а любовь запоминается навсегда. Новый мамин муж был ученым, изучал что-то связанное с бытом диких племен, оба уехали в Южную Америку. Мама звонила, писала, а потом они пропали. Бабушка боялась умереть и оставить меня одну, пыталась найти ее, но… Они поехали не с российской экспедицией, это была сборная со всего мира, что с ними стало – неизвестно. Надеюсь, живы и вернулись, просто не знают, где меня искать. Я забыла, как выглядела моя мать, будто она ушла насовсем за папой. А ваша мама с вами, вам очень повезло.

– Еще как повезло! Я же типичный маменькин сынок.

С юмором у Тамары напряженка, потому его шутку она оставила без реакции, но заметила:

– Не похожи вы на маменькиного сынка.

– Вы на домохозяйку тоже не похожи.

– Серьезно? А на кого?

– Ну… по меньшей мере на герцогиню! Или балерину.

После этой фразы Тамара снова остановилась, полностью повернувшись к нему, на этот раз с большим интересом изучала Павла, даже бровь приподняла. Непонятно, что ее изумило или заинтересовало в нем, к этому времени они вышли из парка, пора было расставаться.

– Должен вас покинуть, мне на работу, – сказал он. – До встречи?

– Всего вам доброго, – попрощалась Тамара, защелкивая карабин поводка на ошейнике Греты.

Когда выпрямилась, вдали увидела лишь спину нового знакомого, он бежал в сторону ее дома, значит, им по пути. Тамара зашагала домой в быстром темпе, рассуждая про себя: что означают эти слова – по пути, и почему они пришли на ум, когда есть другие – по дороге, в одну сторону? Однако разницы между ними нет… или есть?

### Лилия, пряча улыбку, наблюдала за Дашей

Та возила вилкой по тарелке, а какая задумчивая… М-да, в семнадцать есть о чем задуматься, жизнь-то тяжела, сплошные камни под ногами. Незнакомые люди принимали их за сестер и – да, мать с дочерью удивительно похожи, издалека так и вовсе как две капли воды – рост и фигуры одинаковые, обе синеглазые блондинки, хорошенькие. Да разве это главное? Красота без внутреннего света малопривлекательна, холодная и пустая, а мать с дочерью притягивали глаз очарованием, которое встречается лишь у душевных и открытых людей. Озабоченный вид дочери в конце концов вызвал смех, но Лиля не позволила себе рассмеяться, а закусила губу и напомнила строгой интонацией:

– Вообще-то, некоторым в институт пора. Дарья, ты случайно не знаешь, кому именно?

Даша подняла скучные глазенки на мать и снова опустила их в тарелку, через паузу соизволила вяло вымолвить:

– Пойду ко второй паре…

– Что? – грозно свела брови Лилия, тут уж точно не до смеха. – Ты только поступила! На первый курс! И уже отлыниваешь от лекций?!

– Кто отлынивает? – появился на кухне отец-муж в халате, вытирая шею полотенцем. – Моя жена сердита, значит…

– Твоя дочь не идет на первую пару! – наябедничала жена.

Когда Даша совершает проступок и эта вселенская катастрофа обсуждается в семье, Лилия называет ее исключительно «твоя дочь», будто не имеет к девочке никакого отношения. Улыбчивый Борис Борисович, производивший абсолютно на всех впечатление добряка-волшебника (а это так и есть), наклонился к жене. Лиля не сводила гневных глаз с дочери, кто-то же должен быть в доме немножко тираном, чтобы не расслаблялись, он поцеловал жену в щеку, дабы смягчить. В отличие от Лили Боря не воспринимал шалости катастрофами, подойдя к дочери, обнял Дашку за плечики, чмокнул в голову и заглянул ей в лицо:

– Малышка, ты прогульщица? Ай-ай-ай…

– Боря! – вспылила Лиля. – Этот твой тон… шутливый… ну, совсем не к месту, совсем! Мы ей – репетиторов, кучу денег угрохали, бегали с ней на экзамены, хлопотали, чтобы на бюджет продвинуть, а она…

– Чш… чш… – сжал ее кисть Борис Борисович, потом обратился к дочери: – Малышка, ты не права.

– Папа! – Дочь отодвинула тарелку и, подперев скулу кулаком, уставилась в окно. – Не надо из мухи делать слона, я не иду всего лишь на физкультуру. Почти везде отменили эту… физру дурацкую! А у нас – мучайся два раза в неделю.

– Физкультура, – начал он, усаживаясь на стул, – необходима смартфонному поколению, иначе вы просто вымрете. Видела, как изображают инопланетян? Головы большие, ушей нет, глаза, как фонари, тощие, на руках всего три пальца…

– Это фантастика, папа, – фыркнула дочь.

– А я уверен, они существуют и были когда-то людьми, как мы. Но появились гаджеты! Инолюди уткнулись в экранчики, перестали есть-пить-двигаться и постепенно деформировались в лупоглазых зелененьких и синеньких уродцев. Неудивительно! Без воздуха, солнца и физической нагрузки будешь только зеленым или синим. Но зачем им красота? Гаджетам она до фонаря. А пальцы зачем? Трех достаточно! И тело не нужно, чтобы соблазнять самку бицепсами, ведь и любовь им не нужна, можно через пробирки размножаться, а не тратить энергию зря. Одна часть понадобилась – голова. Следовало совершенствовать среду обитания, приспосабливать ее к физическим изменениям, чтобы выжить, поэтому голова и распухла от перенапряжения.

К этому времени Лиля поставила перед ним тарелку с рисовой кашей на молоке и тарелку с горячими бутербродами. Борис Борисович поблагодарил ее, чмокнув руку, одновременно Даша высказалась равнодушно:

– Ну и мы деформируемся в таких же головастиков.

– Вам это не грозит, вы однозначно вымрете. Как динозавры. Вы же не пользуетесь мозгами в отличие от гуманоидов, следовательно, они не будут развиваться. Но вы и тела не развиваете, так что… Приятного аппетита, дщерь.

Дочь явно собиралась оскорбиться, у нее сейчас возраст обид, протестов и самоутверждения, но неожиданно Даша подскочила с места, схватив смартфон, и насмешливо бросила, идя к выходу:

– Уговорили. Я поехала в институт.

– Умница, – сказал папа, уплетая кашу.

Когда умница ушла, что стало понятно по звуку хлопнувшей входной двери, он с удовлетворением оценил свой успех:

– Вот что значит метод логического убеждения вместо твоих непродуктивных наездов. Я прирожденный педагог, эх, такой талант пропал зря.

Лиля стояла у стула дочери и смотрела в окно, после фразы мужа она повернулась к нему и с загадочной улыбкой охладила его:

– Вернись на землю, дорогой. Иди ко мне на минуточку, я покажу, уж извини, – кто превосходит тебя в таланте убеждения.

– То есть?

Озадаченный Борис Борисович подошел к Лиле и, стоя позади жены, вытянул шею, чтобы получше рассмотреть двор.

– А то и есть, – бросила через плечо она. – Мотоциклиста видишь? Он без метода логического убеждения и даже без телефонного звонка смог уговорить твою дочь выйти из дому. Телепат потому что! Полагаю, будущее за телепатией, так что не исключено выживание наших потомков. А вон и твоя дочь идет. Заметь: не бежит, а идет!

– Марку держит…

Начал Борис как будто с обычной шутливой нотки, но внезапно замолчал. Лиля перемены в нем чувствовала затылком, она чуть отклонилась в сторону, чтобы, оглянувшись, увидеть лицо мужа… и увидела чуть-чуть другого человека, чем того, кого встретила двадцать лет назад. В то время он был немногим старше, долговязый, серьезный, вдумчивый, ершистый, зануда – каких свет не видел. Занудство – прием, чтобы походить на будущее светило медицины, а с Лилей наедине он превращался в ягненка, делился планами. Девчонки в меде, конечно же, мечтали женить его на себе, но кто мог сравниться с Лилей – такой воздушной, что чудилось, будто не ходила она, а парила в воздухе, как колибри.

Ныне от его тщеславия и следа не осталось, действительность – она не только прозаична, но и хорошо отрезвляет, ежедневные заботы не позволяют заниматься маниловщиной, а докторскую он все же защитил. Боря заматерел, его крупные черты (что глаза, что нос, что рот и губы) сложились в гармоничное лицо человека, которого уважаешь просто так, только глядя на него. Сорок три – возраст для мужчины идеальный: есть знания, опыт, положение, силы и… планы, разумеется, только реальные. Теперь ему не надо разыгрывать светило – лучшего хирурга не бывает, а жена – рядовой гинеколог, ведь кому-то нужно уступить карьерную лестницу и заботиться о доме, уступила она.

Однако ее насторожила хмурая тень на лице мужа, и эта упрямая складка между густых бровей выглядела грозно. Лиля бросила взгляд в окно, а там ничего такого, что могло бы вызвать тревогу. Вся из себя царевна Дарья прошла мимо мотоциклиста, задрав нос к облакам, парень завел мотор и, сделав небольшой полукруг, медленно поехал за дочкой. Лиля повернулась лицом к мужу, дотронулась до его щеки и ласково спросила:

– Что не так? Что не нравится? Папа приревновал дочь? Но в семнадцать окончательно прощаются с детством, ошибочно думают, что уже взрослые, заявляют о себе как о большой и бескомпромиссной личности, влюбляются. Жалко, что он не снял шлем, мне интересно посмотреть на него.

А Боря неожиданно заговорил о незначительных вещах:

– Ты знаешь, сколько стоит этот мотоцикл?

– Нет, конечно. И сколько же?

– Примерно… как половина нашей машины.

– Что?! – вытаращилась Лиля. – Полмиллиона?! Да ты шутишь. Двухколесный велосипед с моторчиком полмиллиона?!

– Ну, чуть-чуть дешевле, тысяч четыреста или около того. И шлем минимум пятнадцать штук. Минимум!

– А к чему это ты?.. Что тебя раздосадовало?

– Кое-что беспокоит и серьезно. По размеру одежды и телосложению я вижу, парень юн, как наша дочь, отсюда вывод, что на сверхдорогую игрушку он не мог заработать, значит…

– Хм, родители купили.

– Это значит, его нещадно балуют родители, – более точно высказался Борис Борисович. – Только представь, сколько денег надо иметь, чтобы безболезненно выкинуть огромную сумму на этот, как ты сказала, двухколесный велосипед с моторчиком.

– Боря, с каких пор тебя волнуют чужие деньги?

– С той секунды, как увидел нашу дочь и парня на мотоцикле. – Борис обнял ее за талию, сцепив пальцы на пояснице. – Я много перевидал скоробогатых, да и ты тоже, не спорю, есть среди них вполне приличные люди, но большинство – конченые отморозки, которые вылезли из бандитских шаек, перекрасившись в «благородную» масть. Это в их духе – покупать отпрыскам игрушечки разного рода, пестуя в них комплекс небожителей. В этом смысле – да, меня очень интересуют чужие деньги, точнее – их происхождение и в какой степени они способны навредить нашей дочери… в смысле их хозяева способны навредить.

Лиля обняла мужа за шею и шутливо пожурила его:

– Ну-ну-ну… Не узнаю тебя! Я своего мужа обнимаю или чужого?

– А что не так?

– Непривычно видеть моего Борю в роли пессимиста-нытика! Мой муж веселый, умный, талантливый врач, которого обожают пациенты! А это самая придирчивая категория, которой угодить мало кому удается.

– Понял. Больше не буду ныть. (Лиля рассмеялась и в награду чмокнула его в подбородок.) А номер я все-таки разглядел и запомнил. Есть у меня парочка больных, они добудут полную информацию о каждом колесе данного мотоцикла.

– Ой! – вскрикнула Лиля испуганно. – Оля звонила, просила помочь, я обещала приехать… и чуть не забыла!

– Ты меня до инфаркта доведешь резкими переменами.

Лиля рванула к выходу, успокоив мужа, но уже в прихожей:

– Себя ты вылечишь. Борь, я потом сразу на работу. Пока!

### У, солнце… У, подлое… Не дало поспать!

Уклоняясь от солнечных лучей, Ласкин сдвинулся немного в одну сторону, потом в другую – не помогло, он повернулся на бок и накрыл голову подушкой. Да теперь кончено, сон испорчен. А снилось что-то очень хорошее и красочное, из-за досады на яркие лучи забыл – что, но все равно глаза раздирать не хотелось. Только во снах Ласкин и жил красиво, там он не пил, был богат, жил во дворцах, по воздуху летал аки птица… поэтому любил поспать, чтобы достойно пожить хотя бы во снах. Однако нутро горело, будто там адское пекло, он позвал:

– Роза… Роза… (Жена не прибежала на помощь.) Ну и хрен с тобой. Настька… Настька, зараза, живо ко мне!

Скрипнула дверь, значит, кто-то пришел на зов, Ласкин приподнял подушку и одним глазом взглянул, кто именно. На пороге комнаты стояла жующая падчерица Настя, одной рукой держась за дверную ручку, во второй сжимала надкусанное яблоко. Слабым голосом умирающего Ласкин проблеял:

– Чего стоишь? Неси папе попить.

– Рассола или воды?

– То и другое. А также третье…

– Ага, мамка мне потом по шее накостыляет за третье.

М-да, мамка у них баба – ух! Женился он на Розе, когда ее дочери было десять лет, обе остались без жилья, их муж-отец подался в бизнесмены, нахватал долгов и сбежал. Расплачиваться пришлось Розе имуществом, так девчонки и остались на улице – куда это годится? Ласкин пустил их пожить. Потом предложил пожениться, чтобы узаконить в глазах поселка и чтоб прописка была, а то ведь без нее никуда – ни на работу, ни в школу дитё устроить. Но условие выдвинул: брак фиктивный, посему живи в радость и не мешай другому жить, конкретно – ему. Он-то имел в виду выпивку – это ж святое, на нее не посягать. Некоторое время Роза честно выполняла договор, ничего так стало – она стирала, убирала, готовила, а потом как-то так получилось случайно… Короче, проснулся однажды Ласкин, а Роза – вот она, рядышком дышит себе как ни в чем не бывало.

Вова Ласкин понял: ему труба, неудачник потому что. И подползла же, гадюка, когда он подвыпил! Ласкин растолкал Розу и предупредил, что договор остается в силе, никаких поблажек, да и вообще! На фиг ему это самое, если он ничего не помнит, может, этого самого и не было.

Роза хохотала, аж закатывалась, сказала, он похож на обманутую девственницу. И чего было делать? Смириться только. Бабы без тоталитаризма не могут, либо муж устанавливает режим кулаков, либо, если вожжи отпустил, жена строит дурака. Конечно, победила Роза, стала свои порядки наводить, а он – прятать бутылки, утаивать денежки – зарабатывал, кстати, неплохо. В общем, началась не жизнь, а сплошные прятки.

Одна Настюха была в радость, из-за нее он и терпел узурпатора мамашу. Теперь Насте двадцать два года, по мнению Ласкина девка сладкая, как конфета, все при ней, чтоб радовать глаз: лукавая, румяная, губы алые и аж лоснятся, глазастая, телом упругая, а не чехонь, выловленная в голодный год. Одним словом, в самом соку. Но главное, у них душевные отношения, он ее отмазывает от мамы, она к нему с пониманием, а сейчас стоит и лыбится!

– Так что ж, умирать теперь папе? – со слезой в голосе спросил он. – У меня ж стресс тяжелый, твой папа чуть не умер недавно, когда с трупом повстречался.

Всем соседям Ласкин поведал о находке на пустыре, и, как водится, каждый раз его повествование обрастало новыми подробностями, а он ощущал себя былинным героем – могучим, смелым, мудрым. Но сейчас «герой» не в форме, он сел на кровати в растянутой майке, застиранных семейных трусах, помятый, несчастный, и пытался давить на совесть Насти:

– Я тя на руках носил, кормил-поил с ложечки, когда болела, я те туфельки дорогие покупал, когда мамка твоя возражала, а ты теперь отказываешь папе в живительной необходимости. Тогда пошла прочь, непокорная дочь.

– Ладно, принесу, – сжалилась Настя.

Пять минут спустя он держал стопку в руке, собираясь с духом, первая всегда идет трудно, словно через препятствия пробирается. Выпил одним глотком и замер, так как горячая волна побежала по груди, от солнечного сплетения распространилась по всем конечностям. Настя сидела рядом, сразу сунула в рот Ласкина кусок соленого помидора, сетуя вслух:

– Баллон открыла, а мамка недавно закатала помидоры. Достанется нам… Хлеб с маслом будешь?

– Не… – потирая грудь ладонью, улыбался он.

Она его не послушала, намазала ломоть толстым слоем масла, уложила на масло кружок вареной колбасы и поднесла ко рту:

– Закусывай, закусывай, а то развезет и мамка нас с кашей съест.

Он сдался без боя, собственно, приятно, когда о тебе заботятся. Ласкин откусил кусочище и, пережевывая, в благодарность наставлял Настю:

– Уф, хорошо по сосудам пошла… Слышь, доча, ты вечером через пустырь не ходи, вот чует сердце – лучше обходить его.

– Да ладно, дядь Вова (она редко называла его папой, но называла, особенно при людях), ты сто раз уже предупреждал.

– А ты, дуреха, слушай и на ус мотай.

– У меня усов нет, – хихикнула она. – И потом, дядь Вова, ты ж сам говорил, мина в одну воронку два раза не попадает.

– Я сказал – не ходить! – прикрикнул Ласкин и стукнул ладонью по кровати. – Видела б ту девчонку убитую… молоденькая, как ты. Знаешь, я тут думал… Налей-ка чуток.

– Ага, щас! – отодвинулась от него Настя, прижав к себе бутылку обеими руками. – Здоровье поправил? И хватит. Мамка говорила, тебе сегодня на дежурство, так что извини.

– Настька! – запыхтел он, изобразив на физиономии гнев, но девчонка, не испугавшись, подмигнула ему и хихикнула. – Настька, ты плохая. Как мамка твоя!

– Не, дядь Вова, не налью.

– Тогда пошла прочь, непокорная дочь.

– До вечера надерешься, и с работы тебя попрут. Потом будешь бухать месяц – стресс заливать, потом работу искать, а жить на что будем? Я слушаю, до чего ты там додумался?

Он сморщился, вычисляя, что выгодней: пошантажировать Настю, мол, нальешь – расскажу, или без условий выложить ценные умозаключения? Решил выложить все же, девчонку убедить надо, чтоб из-за лени не вляпалась:

– Вот смотри, дорога, имеется в виду добротная дорога, асфальтом покрытая, идет вдоль пустыря по «мосту», туда и маршрутки ходят круглые сутки. И куда ж они ходят, м? А в поселок для жирных котов – в Луговое, так?

– Ну, – согласилась Настя.

– Мне думается, из кошачьего поселка девку привезли и кинули.

– Дядь Вова, а зачем богатым какая-то девчонка? Говоришь, убили ее – тем более! Ну и зачем им убивать, когда полно желающих оказать услуги разного рода, в том числе и сексуального?

– А мало гадов на земле, да? Побаловались, покуражились и выкинули, чтоб мусорам не доложила. Представь, сколько мороки из-за нее могло быть! А какой скандал для жирного кота мог случиться…

– Думаешь, изнасиловали ее?

– Хрен знает, – пожал он плечами. – Вроде не похоже… так следовательская дама сказала. А чего ж тогда на руках и ногах кольца из синяков? Значит, привязывали. И почему она была без всего? Не-не, думаю, худое с ней сотворили. Я к чему говорю: через пустырь не ходить! Такое мое приказание. В обход иди – это вдоль жилых домов, всегда на помощь можно позвать, собаки во дворах хай поднимут. А через пустырь – хрен кто поможет, если что. Не, я всегда встречу, когда не на работе буду. Ты поняла?

– Мамка! – вдруг испуганно распахнула глаза Настя, услышав хлопок входной двери. – А я баллон с помидорами не спрятала!

По шуму и неразборчивой речи – да, Роза притопала домой. Настя в мгновение ока убрала рюмку с бутылкой в свою сумочку и повесила ее на спинку стула, после запрыгнула на кровать, спрятавшись за спиной Ласкина.

Дверь распахнулась, в проеме стояла красота в прошлом, на сегодняшний день срок годности Розочки истек – сорок восемь как-никак. Однако Ласкин качеством тоже не супербой из америкэн-кино. При всем при том было бы неправдой утверждать, будто Роза мымра, нет-нет, она баба знойная и сейчас. Грудь – как два арбуза, задница – на два стула, глаза зеленущие – как у ведьмы болотной, волосы пышные, как у Насти, губы такие же… Только с этих губ иной раз слетают препоганые, некультурные словеса.

– Уже, да? – грозно сдвинула брови Розочка.

– Как стекло после стирки! – прижал к груди обе ладони Ласкин.

Святой, право слово, Настя за его спиной хихикнула, но мама заставила ее зажать рот обеими ладонями, бушуя:

– Попробуй только налакаться до работы, Вова, я тебя собственными руками утоплю в нашей бочке с водой. А ты чего прячешься? Что за хиханьки там? Почему не в колледже?.. Я кого спрашиваю?

Настя не рискнула выглянуть из-за плеча Ласкина, мама может и кинуть в дочь чем попало, поторопилась дать объяснение прогулу:

– У нас сегодня со второй половины дня подготовка к вечеру посвящения первокурсников в студенты, участникам разрешили пропустить занятия. – Розочка ушла, а Настя спрыгнула с кровати со смешком: – Это она еще не видела открытую банку с помидорами.

– А орет, как голодная макака, – заворчал Ласкин. – Налей папе. Одну, а? Все настроение испортила, а так хорошо было…

– Ладно. Но только одну.

– Одну, одну… И помни насчет пустыря – в обход!

### Перед уходом Лилия склонилась над трупом

Она всматривалась в лицо мертвой девушки, одновременно снимая латексные перчатки и невольно озвучивая свои мысли:

– Боже мой, ей жить да жить, любить, ненавидеть, смеяться, плакать… А для нее все кончено, не успев начаться. И смерть, полагаю, была ужасной, эта девочка пережила страшные минуты, а может, часы, показавшиеся длиннее ее короткой жизни. Бедняжка…

Внезапно полотно закрыло лицо мертвой девушки, это сделала Ольга. А Лиля медленно, еще находясь в плену грусти, выпрямилась, глядя на едва угадываемые очертания под полотном.

– Вот и все, как и не было девочки, – произнесла она.

Видя, что мертвая девица не отпускает приятельницу, словно между ними образовалась невидимая связь, Ольга мягко сказала, обняв Лилю за плечи:

– Довольно, а то расплачешься еще. Идем, пора кофейку попить и поболтать на тему… – указала она глазами на труп под полотном.

– У тебя нет детей, поэтому меня не понимаешь, – шла рядом с давней подругой Лиля. – Я просто думаю, что она чья-то дочь, что ее любили, баловали…

– Баловали? А это откуда ты взяла?

– Она молоденькая, но не по-детски ухоженная, а по-богатому, как говорит моя пациентка из деревни. Маникюр дорогой, педикюр… то есть не самостоятельно девочка ухаживала за собой, а посещала дорогие салоны, поэтому ногти у нее в идеальнейшем состоянии. Уж я-то, имея дело с женщинами, могу отличить состоятельных людей от более простых по тем же ноготкам на их конечностях и по волосам. У нее слабенькие волосы…

– Да? – изумилась Ольга. – Я бы так не сказала.

– В том-то и дело! – наконец оживилась Лиля, а то сама была похожа не неживое создание. – Слабые и тонкие волосы выглядят роскошно, не чудо ли? Это искусство парикмахера, именно он делает длительный прикорневой объем волос, после процедуры они смотрятся копной. Сама взгляни внимательно, хоть через лупу – каждая волосинка идет точно вверх.

– Неужели? А как этот обман именуется?

Ольга настолько заинтересовалась прической, даже приостановилась, проблема волос для нее тоже актуальна. Ей приходится довольствоваться прической а ля старая дева – зачесывать назад, закручивать косу в пучок и закалывать его шпильками, что мало кому идет. Но другие прически еще хуже, апробированы по нескольку раз. Лиля охотно делилась знаниями, хотя сама услугами дорогих салонов не пользовалась:

– Укладка называется буст ап… Кажется, так некоторые мои пациентки называли данное волшебство. Но учти, если захочешь применить данную технологию к своим волосам, преображение будет стоить недешево.

Реакция Оленьки заставила Лилю закусить губу и хитро сощуриться, ибо подружка неожиданно для нее приоткрыла свою потайную сторону:

– Какая разница, сколько это стоит, мне хочется перемен.

– Ой-ой-ой! – Лиля взяла ее под руку и перешла на доверительный тон. – Перемен? Значит, появился некто, заставивший дрогнуть холодное сердце?

– Да ну тебя! – выдернула руку Ольга, смутившись.

Смущение нетипично для нее, однако это и явилось подтверждением: Оля кем-то увлечена. Раньше обе жили по соседству, на одной площадке, сблизились, скорее, как сестры, ведь Лиля много старше, хотя сейчас разницы в возрасте между ними не видно. Ольга крупнее, мощнее, внешне строже, отсюда и кажется старше своих лет – вот такая игра природы. Лиля и ростом ниже, и хрупкая, и лицо у нее по-девчоночьи наивное, да и вообще: маленькая собачка всегда щенок. Однако наивности в ней столь же мало, как и легкомысленности в Ольге.

– Мы отвлеклись, – решила Оля переключить внимание подруги. – Итак, ты перечислила дорогие процедуры, что же они тебе рассказали?

– Что родители девочки состоятельные люди, в ее возрасте не зарабатывают, а учатся.

– Обязательно родители? Девчонка могла иметь покровителя, возраст и внешность как раз позволяют, – провокационно возразила Ольга. – Современные девчонки лет в тринадцать начинают вести активную половую жизнь, а некоторые незрелые экземпляры и раньше. Ну, эти дурочки, конечно, по большой любви в постель ложатся, а тринадцатилетние уже сознательно идут на связь, зная, как мужики любят Лолиточек и сколько с них можно взять. Так что с этой точки зрения наша девочка – перестарок, ей лет восемнадцать-девятнадцать аж!

Лиле она доверяла полностью, а возражала исключительно из корыстных целей – чтобы получить наиболее полную информацию. К этому времени они вошли в довольно уютный и светлый кабинет, на правах законной хозяйки Ольга засуетилась: включила электрический чайник, достала чашки, ажурную вазочку с конфетами, банку с растворимым кофе, но подруга отказалась:

– Нет-нет, я не буду.

– Почему? – вытаращила глаза Ольга.

Провозились с трупом они достаточно, чтобы не конфеты запивать чашкой кофе, а срочно бежать в кафешку и заказать полноценный обед. Настал черед смутиться Лиле, она потупилась, но честно призналась:

– Не могу здесь… Прости.

– О, боже! – рассмеялась Ольга. – Такое ощущение, будто впервые видишь труп человека. Нет, только что со мной изучала тело и вдруг… У тебя никто не умирал прямо в кресле во время пустяшной операции?

– У каждого врача есть свое ненавистное кладбище. Но я не режу своих умерших больных на фрагменты, чтобы рассмотреть тайны их тел. Да и совсем другие обстоятельства у меня: только что пациентка была живой, я говорила с ней, она еще теплая, внушает надежду, что ее можно оживить. А здесь… здесь уже не человек, а изначально труп – это другое. Не знаю, как еще объяснить.

– Да ладно, и так понятно, – усаживаясь на стул, улыбнулась Ольга. – Хотя от дипломированного и замечательного врача, к которому женщины стремятся попасть, странно слышать подобные заявления. Кстати, почему ты не идешь в частную клинику? Денег бы зарабатывала кучу с твоей-то базой клиентуры.

– Кому-то нужно и бесплатную помощь оказывать, не все же у нас при деньгах, а здоровье и дети нужны всем… или почти всем. И потом, у частников не здоровье важно, а платежеспособность, там не пациенты, а клиенты, мне же нравится по старинке – лечить. А знаешь, я тоже озадачена: почему ты стала патологоанатомом, теперь вот судмедэксперт? Сугубо мужские профессии на мой взгляд. Эксперт… это же ответственность возрастает вплоть до уголовной, если предоставишь неверное заключение экспертизы. До сих пор твои невнятные объяснения для меня остаются туманными.

Размешивая ложечкой сахар в беленькой чашке, Оля потупилась, но и в эту минуту, располагающую к откровению, сказала лишь часть правды:

– Понимаешь, здесь всегда требуются специалисты, здесь я – эксклюзив, а в больнице или поликлинике стала бы заурядной единицей, на которую жалуются больные. Там врачам приходится бегать в суды. Когда эксперт уехал с семьей покорять Север, я сама напросилась на его место. Конечно, готовилась, подтвердила квалификацию (здесь она приврала, продвинули ее знакомые), но ведь желающих больше не было (тоже неправда), а кому-то надо и этим заниматься. По правде говоря, мне нравится работать экспертом, интересно открывать спрятанные в теле тайны… (Ах, если бы Оля не валяла дурака будучи студенткой! Но этого не скажешь, стыдно.) Ладно, не буду тебя задерживать, а то все время на часы поглядываешь. Вернемся к девочке. Итак, ты остановилась…

– Я помню, – перебила Лиля. – Не думаю, что у твоей девочки был богатый покровитель, и вот почему…

### Он начал собираться, когда она еще спала

Спала лежа на животе и сунув под подушку обе ладони, лицом к нему. Светлые волосы приятного желтоватого оттенка, рассыпанные по плечам, отдельными прядями легли на лицо, спустились на постель… На темно-зеленом шелке и под таким же покрывалом, облепившем тело, Вероника смотрелась героиней фантастической повести. Ею можно любоваться весь вечер, потом любить до утра, потом весь день дохнуть от скуки и снова по кругу; вечер… ночь… день… Проснувшись, Ролан сел и смотрел на девушку, думая вовсе не о ней.