Жатва – II
Зёрна знаний
Борис Гуанов

© Борис Гуанов, 2024

ISBN 978-5-4498-9178-5 (т. 2)

ISBN 978-5-4498-8961-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ФУТУРОПЕРФЕКТНЫЙ ОТЧЁТ О МОЕЙ ЖИЗНИ В ПРОШЛОМ И БУДУЩЕМ С КАРТИНКАМИ И ПОДРОБНОСТЯМИ.

Всему, что произошло с ним в жизни, автор книги Борис Гуанов обязан прежде всего своим родителям, вскормившей его бабушке, своим дворам, первым влюблённостям, школьным и институтским друзьям и преподавателям. Именно они были теми ваятелями, которые постепенно, по комочкам вылепили его привычки, характер, в конечном счёте, его душу и судьбу, с чем он и предстанет перед читателем в следующих книгах. Об этом процессе становления – во второй книге из серии «Жатва».

КНИГА II. ЗЁРНА ЗНАНИЙ

Запись 2

2.1. Бессмертие

Написав о своём происхождении, в ожидании Ника я размечтался. А хорошо бы вот так выстроить в ряд всех моих предков и расспросить их, как они жили-поживали, какая у каждого судьба, на кого и какими чертами внешности и характера я похож.

Интересно, сколько же их было? Возьмём хотя бы за сто лет, считая, что каждое новое поколение появляется, в среднем, через 25 лет: двое родителей, четверо бабок и дедов, восемь прабабок и прадедов и ещё 16 пра-пра. Итого тридцать прямых предков, передавших мне часть своих генов, – с середины ХIХ века! А ещё за сто лет – с середины ХVIII века – у каждого из 16 прапращуров тоже наберётся по 30 предков, т.е. за двести лет у меня уже 30 +16х30 = 30х17 = 510 кровных предков. А сколько же будет за тысячу лет? От безделья я попробовал сочинить формулу для вычисления количества прямых предков. По ней за три века у меня уже накопились гены от 8190 предков, а за четыре века, т.е. со времён Ивана Грозного – уже от двух миллионов.

Да столько народу, пожалуй, в то время не было во всей Московии! Нет, так считать нельзя. Дело в том, что наши предки жили довольно замкнутыми группами, например, в одной деревне, так что потомки одного и того же предка могли скрещиваться. Так, браки между двоюродными братьями и сёстрами не только не запрещались, но были в порядке вещей. Это, конечно, уменьшает общее количество предков, но не думаю, что очень сильно. А если среди предков вдруг – в результате торговли и войн – появлялись представители совсем другого народа: варягов, половцев, монголов, каких-нибудь чухонцев, турок, поляков, литовцев, французов, немцев, – то количество разных пращуров снова резко возрастает.

В общем, за тысячу лет существования русского народа речь всё равно идёт о смешении в каждом из нас сотен тысяч разных генов. Вот почему мы все такие разные, но всё-таки в силу территориальной общности имеем общие национальные черты, отличающие нас от других народов. И я подозреваю, что предки передали нам не только особенности физического облика, но и особенности строения души.

Кстати, в кого у меня карие глаза? В маму, а у мамы – в бабушку Фиму, а у неё-то, простой крестьянской девчонки из Бологого в кого – не знаю, теперь уже не установишь. Но, значит, был среди моих предков какой-то южанин или южанка с карими глазами и южным темпераментом. Иногда я это ощущаю.

Каждый из нас, ныне живущих, – это уникальный цветок, корни которого уходят в столетия и переплетаются в самых причудливых сочетаниях. Масса этих уже отмерших корней и представляет собой ту почву, на которой мы вырастаем, цветём, даём плоды и в которую в конце концов ложимся сами. А из наших побегов, превратившихся в корешки, вырастают новые цветы, тоже совершенно особенные. Так человечество живёт уже сотни тысяч лет и постепенно покрыло собой всю Землю: где густо, как где-нибудь в Китае или Индии, а где и редко, как в тундрах Сибири, Канады или африканских и азиатских пустынях. Так что мы – зелёная трава на Земле, унавоженной телами наших предков, оживлённая кусочками их бессмертных душ, переданных нам, как росток с набухшими почками. Так и все мы должны лечь в эту почву, чтобы жизнь на Земле продолжалась.

Но почему же я снова воскрес? К чему бы это? Зачем? Может, я должен стать свидетелем чего-то эпохального?

Через несколько дней, когда Ник появился в следующий раз, вид у него был недовольный и раздражённый. Я, как щенок, обрадовался его появлению, повернулся перед ним в своем наряде, а это были шорты и футболка, и спросил:

– Как я выгляжу, нормально?

Он скривил губы, и голос из него произнёс:

– Какое убожество!

Я опешил:

– Что-нибудь не так?

Он процедил:

– Тряпки дрянь, а, главное, в своих воспоминаниях надо поменьше всей этой генеалогии – дедов, бабок и прочих предков, тем более дальних родственников, подробнее о себе. То, что раскопал старые бумажки, неплохо. Больше документальности.

– Я покивал:

– Хорошо, хорошо. А кто твои родители? – поинтересовался я. Ник усмехнулся:

– У меня их давно нет, я их уже почти и не помню. О папаше у меня одно воспоминание – как он насильно обливал меня, ещё детсадовца, ледяной водой для закалки, и как я при этом орал. Поэтому я был рад, когда мамаша мне сказала, что его больше нет. Ну, а она была ещё круче, била нещадно за каждую двойку, психованная. Недаром загремела в дурдом. Помню, был ещё дед, вернее, помню только его мягкую бороду, которой он меня щекотал, когда мы с ним возились, да ещё двух бабок – одна была вроде бы добрая, а другая – злюка. Но всё это было уже более 700 лет назад.

– Как это? – я разинул рот от удивления.

– Да вот так. Дело в том, что мы бессмертны. Например, мне уже 721 год.

– Не скажешь, – пробормотал я.

– Уже в XXII веке, по-вашему, проблема телесного бессмертия была решена. Успехи в клонировании людей привели к созданию полного возобновляемого банка органов практически для каждого человека. Такие клоны называются спящими, и их используют для пересадки органов по мере необходимости. Во мне, например, 99% органов – от моих спящих клонов. Но я – не клон. А практически 90% живущих сейчас на Земле мужчин – это живые клоны. Что ты так вытаращилась? – он снисходительно улыбнулся.

– Половое размножение – это анахронизм. Живые клоны получаются куда физически совершеннее прямо во взрослом состоянии, и никакой возни с детьми. А так как людей на Земле и так слишком много, то новые люди – это уже никому не нужно. Мы их делаем только для возобновления работника на вакантном рабочем месте в случаях, когда человека так размажут по стенке, что от него остаётся только мокрое место. И то при этом из спящего клона делают живого. Жаль только, что при этом личность погибшего исчезает, и по существу живой клон – это новый человек без всяких воспоминаний о прошлом, чистый лист. Конечно, мы можем ввести в его чип всю информацию об его оригинале, но практика показала, что всё равно при этом личность не восстанавливается. Мы делаем это только по просьбе самого живого клона или в случае необходимости, например, для клона—разведчика, но большинство живых клонов предпочитают жить своей жизнью и не интересуются жизнью своего оригинала. Так что мы бессмертны, но с весьма малой вероятностью нас можно уничтожить, – Ник запнулся, словно сказал что-то лишнее.

– А детишки, они ведь такие милые? – я представил себе своего внука, и это воспоминание так защемило в душе, что я прослезился.

– Не пускай сопли, никаких детишек – засраных штанишек. Никаких токсикозов, выкидышей и кровавых родов. Никаких детских болезней, яслей, детсадиков, школ и воспитателей. Чувствуешь, какая экономия ресурсов? – он важно поднял палец.

– А как же любовь к ребёнку, на которую они все так трепетно отвечают? Ведь это самая чистая любовь на свете, – возразил я.

– Это ты про педофилию? – засмеялся он. – Знаю я эти ваши старорежимные повадки. А порки, подзатыльники, ненависть подростков к родителям – это ты помнишь? Вспомни, ты была счастлива в детстве? Молчишь? То-то. Вот ещё один плюс бессмертия и отсутствия деторождения – нет смены поколений. Ведь раньше во все времена молодые люди хотя бы тайком, за маской показного почтения, в глубине души ненавидели стариков и с нетерпением ждали их смерти. В их глазах старичьё заняло все лучшие места в жизненной иерархии, закоснелые старые ретрограды не давали пробиться ничему новому, прогрессивному, а ещё эти выжившие из ума, отставшие от жизни старпёры командовали, как молодёжи жить. Это был вечный конфликт отцов и детей и в обществе, и в каждой семье. Особенно остро стоял вопрос о наследстве. И чем богаче было ожидаемое наследство, тем сильнее было желание молодых наследников завладеть богатством предков. Скажи откровенно, разве ты втайне не желала скорейшей кончины своих родителей? – с саркастической усмешкой Ник взглянул на меня.

– Упаси Боже, Ник! – открестился я. – Да моим родителям и нечего было мне оставлять после своей смерти. Всё, что они могли мне передать, они отдали ещё при жизни, и это не оценить деньгами, за что я им вечно благодарен.

После паузы я спросил:

– Что же это за люди получаются, которые вообще не знали материнской любви?

– Нормальные, без комплексов, разумные люди, рассчитывающие только на себя. Хочешь кого-нибудь любить? Я принесу тебе кошку, – поставил он точку в этом разговоре и исчез.

Впервые мне стало как-то жалко этих полубогов из будущего.

А вот главные новости середины ХХI века:

– В Анкаре провозглашён Великий Туран – Всемирный союз тюркских государств. В него вошли Турция, Азербайджан, Туркмения и Узбекистан. Казахстан заявил о своём согласии вступить в Великий Туран при условии его конфедерации с Россией;

– Лига арабских стран объявила о преодолении разногласий между суннитами и шиитами, прекращении многовековых братоубийственных распрей и о создании Великого Арабского Халифата в составе всех стран Аравийского полуострова, Магриба и Сахеля, Ирака и Иордании. Правительства Ливана и частично оккупированной Турцией Сирии от вступления в Халифат воздержались. Халиф Алладин заявил, что открывает свои объятия всем мусульманам;

– Под давлением массовых демонстраций правоверных о союзе с Халифатом сообщили правительства Пакистана, Ирана, Индонезии, Албании и Афганистана. Великий Туран занял выжидательную позицию;

– Саудовская Аравия, Пакистан и Иран заявили о предоставлении своих ядерных потенциалов в распоряжение Халифата;

– Усиление партизанско-террористической войны на Северном Кавказе, в Татарстане и Башкирии. Восстание в Синдзяне. Гражданские войны в Нигерии, Эфиопии, Заире, Танзании, Кении, Гане и многих других африканских странах с существенной долей мусульманского населения;

– Халифат предостерёг о том, что любое вмешательство Запада, Китая и России в гражданские конфликты против мусульман приведёт к превентивному применению ядерного и химического оружия;

– Массовая эмиграция евреев из Израиля в США;

– Страны Восточной Европы: Польша, Чехия, Болгария, Румыния, Венгрия, Словакия, Словения, Македония, Хорватия, Греция и Монтенегро исключены из Евросоюза за систематические нарушения европейских норм в области прав человека и финансовой области;

– Запуск первых термоядерных реакторов в США и Евросоюзе. Запад заявляет о прекращении своей зависимости от экспорта углеводородов;

– Американские космические аппараты не обнаружили никаких признаков жизни на спутниках Юпитера и Сатурна.

Когда он снял вторую печать:

…и вышел другой конь, рыжий;

и сидящему на нём дано взять мир с земли,

и чтобы убивали друг друга;

и дан ему большой меч.

(Апокалипсис. Гл.6 п.п.3,4)

2.2. Я рос, как вся дворовая шпана

2.2.1. Мелочь Гороховая

Моё золотое детство:

– первая случайная связь;

– «пить, курить и говорить я выучился одновременно»;

– баба Фима с Барсиком;

– старт гонки длиною в жизнь;

– первые грибы.

На одной из первых моих фотографий – весна 1946 года, где я прогуливаюсь с какой-то интересной дамой, увы, давно забытой. Мои первые детские впечатления связаны с двором на Гороховой улице, дом 12, где я с мамой, папой и бабушкой Фимой жил до конца 1952 года в отдельной квартире, вернее, в небольшой комнатке, отгороженной от квартиры жены папиного дяди – Александры Фёдоровны, тёти Шуры, и её дочки Ольги Ивановны, тёти Оли. Эта квартира анфиладного типа, вытянутая в одну линию, имела парадный и чёрный ход, причем нам достался парадный.

У тёти Оли был муж с удивительным именем – Серафим Аполлонович – и сыновья: Василий – военный лётчик – и Виктор, который занимался парусным спортом, ходил на яхтах. По вечерам у них собирались старые друзья, и они играли в «козла» – какую-то старую карточную игру. Телевизоров-то не было. Я совсем не помню обстановку нашей комнаты, зато в квартире тёти Оли мне запомнились огромная картина в резной раме, висящая над диваном и изображающая зимний пейзаж в голландском духе, видимо, модная до революции копия фирмы Декамен, высоченное зеркало, тоже всё в резьбе, резные деревянные панели с охотничьими трофеями – зайцами и косулями, шторы на окнах и дверях с ламбрекенами и с кисточками.

По контрасту с этими остатками прежней роскоши в кухне и в большом тамбуре на входе стояли в несколько этажей клетки с белыми красноглазыми крысами, которых из-за нужды разводили для медицинских исследовательских учреждений. Меня предупреждали: «Не суй пальчик в клетку – кусят!». От этих крыс и от старой пыльной мебели в квартире стоял специфический запах (пылесосов ведь тоже не было).

Так как вся эта квартира располагалась на первом этаже, я часто вылезал во двор прямо через окно. Помню, как на зиму папа вставлял в окна вторые рамы, забивал и заклеивал щели полосками из газет. Потолки были высокие, так что на Новый Год папа приносил самые высокие ёлки.

Первый этаж сыграл роковую роль в благосостоянии нашей семьи. Дед Фёдор оставил немало золота и столового серебра, заработанного ещё в «мирное время», то есть до первой мировой. Бабушке Фиме досталось ещё кое-что и от Романовского, который умер вскоре после эвакуации из блокадного Ленинграда. Она прятала свои сокровища в люстре, а после войны передала всё это золотишко-серебришко маме. Мама всю жизнь корила себя, что не уберегла это богатство. Хранила она его дома, не особенно пряча. Когда все были на даче, в квартиру забрался какой-то случайный пьяница и всё унёс, причем милиция его быстро поймала, но ничего не вернула. Чего-то требовать, особенно драгоценности, в то время было опасно.

Двор был вымощен булыжником. Дворник в белом фартуке с медной бляхой прибивал пыль водой из шланга, иногда, к общему восторгу, поливая и мелкую дворовую шпану. Порой по утрам во дворе раздавались громкие крики: «Точу ножи!» Это бродячие точильщики со своим станком с ножным приводом зазывали народ. На ночь двор запирался. По Гороховой громыхали черные «эмки» и грузовички-полуторки, иногда цокали копытами ломовые лошади, оставляя кучки навоза, и гремели телеги. По улицам Герцена и Гоголя ползали с характерным воющим звуком деревянные троллейбусы, внутри которых пахло дерматином и подгорелыми щётками электромоторов, и шуршали шинами прямоугольные жёлто-красные автобусы марки «ЗИС».

В то время в центре двора стоял огромный двухэтажный кирпичный дровяной сарай, ведь топили и готовили на дровах. Я помню пленного немца, который, подрабатывая, ошивался в нашем дворе. Отдыхая после доставки очередной вязанки дров на этаж, он в окружении дворовой детворы садился на дровяную кучу и тренькал что-то своё на полене с натянутыми струнами, подыгрывая себе на губной гармошке. Во дворе играли в пристенок свинцовыми битами, а также в казаки-разбойники, бегая по кучам дров.

Помню свою первую шалость, когда я ещё ходил пешком под стол. Во время какого-то праздничного торжества у тёти Оли гости сидели за длинным столом, а я нашёл катушку ниток и под столом опутал ниткой ноги сидящих. За шалости мама награждала меня подзатыльниками, а за какую-то крупную провинность отшлёпала мокрым полотенцем по попе и поставила в угол. Вспоминаю свои горькие слёзы. Папа же вообще никогда не наказывал, только грозился ремешком.

Любимой книжкой была потрёпанная толстая книга русских сказок, а из игрушек запомнился конь-качалка и плюшевый мишка. Родители водили меня в кинотеатр «Баррикада». Я очень боялся дикарей в «Тарзане» и «Пятнадцатилетнем капитане». На лыжах я катался в Александровском саду у Адмиралтейства.

Летом выезжали на дачу – сначала в Прибытково, где-то под Сиверской, а потом – в Старый Петергоф. На фото 1946 года – я с папиросой. Так как в моей семье никто не курил, здесь явно прослеживается дурное влияние Кыки. Помню, встречая родителей с электрички на платформе, я бежал с раскинутыми руками, изображая самолёт. Из техники у меня был скрипучий и тяжёлый трехколесный велосипед с педалями на переднем колесе.

В Старом Петергофе мои родители вместе с семьей Кыки снимали на лето веранду в доме на краю посёлка у старого дворцового парка с вековыми дубами. Я лазал по развалинам дворцовых построек, оставшихся после войны. Там валялось много бомб-зажигалок, гильз от патронов и снарядов, а на полянах между дубами цвели крупные ромашки. Собирали грибы, играли с двоюродной сестрой Ленкой в песочек.

Залив был поблизости, на песчаном мелководье плавали маленькие рыбки-колюшки. Кыка был заядлый рыбак и охотник, на заливе у него была маленькая фанерная лодка-плоскодонка. Он со товарищами браконьерствовали, ловили рыбу бреднем: сетью окружали прибрежные камыши, пугали рыбу вёслами и баграми и вытаскивали сразу по нескольку вёдер рыбы. После одной ночной рыбалки он притащил несколько тазов живых угрей. Они ползали по траве, как змеи, и даже будучи разрезанными на куски, подпрыгивали на горячей сковородке.

Кстати, пищу готовили на примусах и керосинках. Никакого водопровода, конечно, не было, и удобства были во дворе. Спали на раскладушках.

Мама иногда приглашала на дачу подруг из Дома Моделей. С одной вышел конфуз. Это была Валя Баласянц, тоже модельер, притом незамужняя. Яркая армянка с очень широкой улыбкой подняла меня на руки, а я при всех гостях вдруг искренне и громко воскликнул: «Ну, и зубищи-то!». Вот такой я уже был шутник в 1948 году.

В детскую память врезаются сцены, которым взрослые не придают значения. Кыка однажды взял меня в лодку, рыба не клевала, и когда мы гребли по заливу к дому, Кыка вдруг, видно, с досады взял свою двустволку и выстрелил в чайку. Помню эту кровь на белых перьях до сих пор. Но вообще Кыка был очень талантливым и, как бы сейчас сказали, креативным человеком. Ещё в 1952 году (!) он сумел сам, без всякой фотолаборатории сделать цветную фотографию – я с мамой. Характер у Кыки был взрывной, ещё круче, чем у моей мамы.

Кончилась эта летняя петергофская жизнь уже после окончания первого класса. В памяти осталась какая-то челюсть с зубами, которую я нашёл, а после плачущая мама со мной на руках в фанерном кузове горбатого «Москвича». Потом Боткинские бараки, я в отдельной палате, и мама кормит меня вкусным индюшачьим бульоном из термоса. Оказывается, я заболел токсической дизентерией, и мама привезла меня на попутке в больницу уже в безнадёжном состоянии, как сказала толстая врачиха по имени Санна. Но мама, умоляя спасти меня, сказала: «Я шью», – и мигом нашёлся необходимый физиологический раствор. В результате, я остался жив, но мама потом лет десять бесплатно обшивала эту Санну. Невозвратимой потерей в этой истории был наш серый полосатый кот Барсик. Пока я был в больнице, родителям было не до него, он ушел с дачи и не вернулся. Для меня это было большое горе, и мы с бабушкой его оплакали.

2.2.2. Гознак

Беззаботные улыбки перед школой:

– верхом на стуле, как на коне;

– счастливое семейство;

– я с кузиной Ленкой перед Кыкиной вращающейся ёлкой;

– 1-б класс: я, обритый наголо, справа от Марии Семёновны.

В начале того же 1953 года мы переехали на Фонтанку, дом 144 – когда-то ведомственный дом при фабрике «Гознак». Но в первый класс я пошёл, когда мы ещё жили на Гороховой. Моя первая школа №210 – на Невском проспекте, в доме, на котором всю мою жизнь сохранялась надпись «При обстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Об этой школе у меня осталось одно воспоминание – на новогодний бал мама нарядила меня Снегурочкой. Кроме того, забирая меня из школы, меня часто поили соком в угловом магазине на улице Гоголя. Больше всего я любил томатный, который можно было посолить, предпочитая его даже виноградному. В общем-то, золотое детство у меня было счастливое, и никакой напряженности между родителями я не ощущал, они даже не ругались из-за папиного ангельского характера.

Переезжали в другое жильё тогда обычно путем обмена. Вот мои родители и решили съехаться с Кыкой, обменяв свою комнатку-квартирку и «родовую» однокомнатную квартирку Кыки в Гознаке на двухкомнатную квартиру в том же Гознаке, но в другом корпусе.

Гознак представлял собой целый жилой квартал, примыкающий к фабрике, с красивой чугунной оградой, правда, уже изрядно поломанной в моё время, и жёлтыми корпусами домов для рабочих и служащих, перемежающихся с садиками. Мама рассказывала, что до войны квартал запирался на ночь, и дореволюционный порядок как-то поддерживался – вплоть до ковровых дорожек на лестницах и в коридорах. После войны ничего этого уже не было.

Квартира Кыки, вернее, моего деда Фёдора, была в корпусе для рабочих с коридорной системой и представляла собой вытянутое помещение с одним большим итальянским, полукруглым вверху окном и выходом в общий коридор через кухню. Над кухней нависали антресоли, на которые вела узкая лестница. На антресолях можно было спать, а мы с моей кузиной Ленкой любили там играть в дочки-матери. На фото мы с ней у ёлки, которая вращалась на электромоторе – Кыкина затея. Среди «игрушек», хранившихся на антресолях, мне запомнилась деревянная нога в натуральную величину с коленным суставом и ремешками – протез деда Фёдора. В общий коридор выходили двери полутора десятков таких квартирок. Самыми неприятными местами в этом жилище были общие грязные сортиры типа «очко».

Наша новая «семейная» коммунальная квартира была в корпусе, выходящем торцом на Фонтанку. Она состояла из двух больших комнат площадью 30 и 25 квадратных метров. Семья Кыки заняла большую комнату: у них появилась ещё одна дочка – Ирка, – а мы вчетвером разместились на 25 метрах. Двери комнат выходили на длинный коридор с вечно мокрой от конденсата стенкой, граничащей с улицей. Была общая кухня с четырёхкомфорочной газовой плитой и раковиной с краном холодной воды, маленький туалет и прихожая.

В нашей комнате с двумя окнами родители отгородили себе спаленку с помощью платяного и книжного шкафов, я спал на раскладном кресле, а бабушка на диване. В комнате была круглая «голландская» печка, а из мебели – круглый обеденный стол, над которым висел матерчатый красный абажур с бахромой, письменный стол и несколько венских гнутых стульев. Рос большой фикус и лимонное дерево, но без лимонов. Пили так называемый «гриб», плавающий в банке, стоявшей на круглом столе. На письменном столе стоял довоенный немецкий радиоприемник фирмы «Телефункен». Папа, хоть и коммунист, ловил «голоса» из-за бугра. Позже появился телевизор «КВН-49» с водяной линзой.

Стирала бабушка в общественной прачечной в корпусе напротив. Посуду она часто мыла холодной водой прямо из-под крана даже зимой. После этого руки у неё были красные, как клешни у варёного рака. На углу Фонтанки и Лермонтовского проспекта была баня, куда по субботам выстраивались длинные очереди мужчин и женщин.

Тогда у всех был только один выходной день в неделю – воскресенье. По воскресеньям родители и я отсыпались часов до двенадцати, а потом обычно устраивали генеральную уборку, мама мыла дощатые крашеные полы тряпкой на четвереньках или, как тогда говорили, на карачках.

Рядом с баней огромную площадь занимали дровяные сараи, но не каменные, как на Гороховой, а кое-как сбитые из бросовых досок и ржавого железа. В лабиринтах между сараями и по крышам этих сараев бегала местная детвора, в том числе и я. У нас там тоже был сарайчик, а у Кыки от деда остались два сарая в подвалах гознаковских корпусов. Однажды при мне он стал чинить электропроводку в сарае, и оголенные концы провода под напряжением 380 вольт воткнулись в его руку, он страшно заорал. Хорошо, что он смог откинуть провод в сторону. А я остолбенел от страха.

Со второго полугодия первого класса и весь второй класс я учился в школе №286 между восьмой и девятой Красноармейскими улицами. Помню свою учительницу Марию Семёновну, молодую брюнетку с высокой прической. Полюбуйтесь, на фото – наш I «б» класс, одни мальчишки. Я – на почётном месте справа от Марии Семёновны, потому что сразу стал круглым отличником, даже четвёрка была для меня провалом. У меня сохранились приказы по школе с объявлением благодарности с занесением в личное дело (как звучит!). Тексты – в ШКОЛЬНЫХ ПОДРОБНОСТЯХ 1. (1) и (2).

Самым трудным предметом было чистописание. Писали перьевыми ручками (чернила – в чернильницах-невыливайках) в тетрадях в косую линейку, где размер и наклон букв был уже задан. Прописи служили образцом написания прекрасных букв с завитушками и нажимом. Любое отступление от прописей, а тем более кляксы и подчистки, карались снижением оценки или отметки, как тогда говорили. Поэтому мама заставляла меня иногда переписывать по нескольку раз целые тетрадные листы, если я допускал какие-нибудь погрешности при выполнении домашнего задания. Испорченные листы изымались из тетради, а чистые вставлялись, и всё, что было на испорченных листах, переписывалось по новой. Так меня приучили брать наивысшую планку в учёбе и вообще во всём.

5 марта 1953 года умер Сталин. В школе Мария Семёновна плакала. Меня как отличника поставили в почетный караул у знамени, обшитого чёрной лентой. Всё время транслировали траурную музыку из всех громкоговорителей. Чувствовалось, что вся страна оцепенела от страха – что же теперь будет? А был Берия – английский шпион – в расход. Было дело врачей-убийц. Была антипартийная группа – Булганин, Маленков, Молотов, Каганович и примкнувший к ним Шепилов – чао-какао. Наконец, новый царь-батюшка – Никита. Все эти битвы гремели где-то в высших эмпиреях, народ молчал, как мышка в норке.

В 1954 году после окончания второго класса на дачу мы поехали уже в Рощино. Видимо, после пережитого в Петергофе мама решила сменить место. Домик, где мы снимали уж не помню что, стоял прямо у плотины с водяной мельницей на истоке речки из озера. Хозяев я начисто забыл, а вот белого пса-дворнягу по кличке Тобик помню.

Незабываемое впечатление оставила рыбалка, на которую хозяин взял меня в свою лодку. Отправились в путь среди ночи, плыли в густом тумане над озером. Потом вошли в речку, рассветало, и мы видели на берегу в дымке огромного лося с большими рогами. Хозяин ловил щук, окружая сетью прибрежные камыши и пугая рыбу веслом. Поймали штук двадцать, продвигаясь вверх по речке, и вошли ещё в одно озеро. Там хозяин стал ловить лещей на удочку, а моей добычей почему-то были мелкие ёршики, зато очень много.

Ещё был поход с папой и Кыкой за грибами на велосипедах. У меня тогда уже был «Орлёнок». Поехали далеко, с ночёвкой в лесу, в шалаше у костра. Кыка наступил на гадюку, она обвилась вокруг его резинового сапога, а у него была палка с расщепом, в который он защемил змею и бросил в костер. Ужас.

2.2.3. Пионер – всем ребятам пример

«Школьные годы чудесные»:

– обмундирование советских школьников;

– бедный украинский коршун;

– идеал пионера;

– ехидная улыбочка и кок в восьмом классе;

– в гриме мог бы играть первых любовников.

В третий класс я пошел уже в новую школу №278 на проспекте Огородникова. Закончилось раздельное обучение мальчиков и девочек. Эта школа исторически была при «Гознаке», так что весь наш двор учился там. Я был новичком в гознаковском дворе, росту был невеликого, и, конечно, вскоре местная шпана попробовала меня на прочность. Некоему Иванову во дворе мне пришлось показать кирпич, тогда он отстал.

Хотя на уроках физкультуры, где выстраивали всех по росту, я занимал предпоследнее место в хвосте, в школе меня не обижали. То ли я умел за себя постоять, то ли авторитет отличника срабатывал, а учился я и в этой школе на одни пятёрки. Сбои иногда бывали только по труду и физкультуре. Юным читателям советую поглядеть на мои Ведомости оценки знаний и поведения, как их тогда называли, – табели – в ШКОЛЬНЫХ ПОДРОБНОСТЯХ 2. (1) и (2).

Никакой обидной клички, прилипшей ко мне, я не помню. Только когда в чём-то проявлялась симпатия к какой-нибудь девчонке, в ход шла дразнилка, похожая скорее на упражнение в произнесении звука «р»:

«Борис-барбарис, председатель дохлых крыс,

А жена его, Лариса, замечательная крыса!»

В школу все ходили в форме. У девочек – коричневые платья и фартук – обычный, чёрный, и праздничный, белый. Прически – обычные косички, соответственно, с чёрными или белыми лентами. У мальчиков – почти военная форма серого цвета с металлическими пуговицами, с отложным или стоячим воротником, куда надо было подшивать белый подворотничок, с фуражкой и ремнём с латунной пряжкой. Эти ремни были серьёзным оружием в драках, как и портфели, набитые учебниками и тетрадями. Мальчишек в младших классах стригли под ноль. На фото – дефиле мод советской школы.

Дрались школа на школу, двор на двор. Оружие было устрашающее – выпрямляли и затачивали строительные скобы, которыми скрепляют брёвна, изготовляли мощные рогатки, в ход шли бутылки с карбидом, которые перед броском заливали водой и закупоривали. По ходу дела использовались лыжные палки. У меня был круглый щит из бакелитовой фанеры – бывшее сидение от стула, копьё с флажком и деревянный меч. Щит изготовил мне папа, а змею на зелёном флажке на машинке вышила мама. Помню зимнюю драку с музыкальной школой на дворе у Фонтанки. Атаманом у музыкантов была рыжая девчонка по прозвищу «рыжая ведьма». Другая массовая драка удостоилась даже милицейского оцепления, но пацаны под клич «Атас!» рассыпались и смылись в гознаковские лабиринты.

После окончания третьего класса в 1955 году мама со мной решила на отдых ехать на Украину. Ей кто-то посоветовал Винницкую область. И вот мы, нагруженные чемоданами с крупами, сахаром и консервами (знали, что на селе кушать нечего), поехали в поезде Ленинград-Одесса. В поезде моя мама познакомилась с соседкой по вагону, мамой двоих маленьких детей, которая тоже по чьей-то рекомендации ехала в городок Немиров. Она сагитировала мою маму ехать с ней.

На вокзале в Виннице мы пересели на поезд до Немирова по узкоколейке. Поезда тогда тянули паровозы. Помню загадочную надпись: «Закрой поддувало!». Высадившись в Немирове, мы, две молодых тётки и трое детей с кучей чемоданов, оказались в жарком, пыльном аду среди гусей и мазанок. Спросили, есть ли вода – оказалось, что нет ни реки, ни озера, ни леса. Помню, как у мамы по пыльным щекам текли слёзы, оставляя грязные потёки. Обратного поезда не было, выручил случайный военный фургон, подбросивший нас обратно до окраины Винницы. Уже стемнело, мы сидели на чемоданах на обочине, но хозяйка дома, у которого нас выгрузили, сжалилась и пустила нас ночевать в хлев, вместе с хрюшками.

Поутру мама поехала на вокзал, брать билеты обратно в Ленинград. Но на вокзале она познакомилась с человеком, удивительно похожим на Хрущева – такой же маленький, толстенький, совершенно лысый. Он предложил ехать к нему, в село Стрижавка в семи километрах к северу от Винницы на реке Южный Буг. Сам он был из сельской «интеллигенции», портной. Видимо, на этой почве они с мамой и нашли общий язык. Его сын был солистом балета Винницкого театра.

До Стрижавки было легко доехать из Винницы по шоссе вдоль реки. Южный Буг в Стрижавке – большая полноводная река раза в три шире Фонтанки. Левый берег – полузатопленные заливные луга, а правый – высокие гранитные скалы. Село располагалось на обоих берегах реки, соединенных в то время низким деревянным мостом. Ещё в войну там был капитальный мост, от которого остались мощные каменные опоры-быки.

Хата нашего хозяина была на низком берегу. Это была мазанка-полуземлянка с земляным полом и соломенной крышей, выбеленная снаружи и изнутри. Маленькие окошечки были почти на уровне земли. Единственным украшением в хате были вышитые рушники. Конечно, не было ни водопровода, ни даже электричества. Освещение – керосиновыми лампами. Не знаю, как зимой, но летом в такой мазанке было хорошо, прохладно в любую жару.

Стрижавка – большое село на несколько тысяч жителей. На высоком берегу Буга за селом был бескрайний Чёрный лес, а на низком – чудесный чистый сосновый бор, в котором во время войны располагалась ставка самого фюрера. Местные называли её «гитлеровской дачей». То, что от неё сохранилось, производило сильное впечатление. От взорванных подземных бункеров остались лишь бетонные глыбы толщиной в несколько метров, зато нетронутыми среди высокого соснового леса вились бетонные дорожки и как мираж стоял огромный бассейн без воды, в котором, как говорили местные жители, во время оно плавали лебеди. По этим дорожкам хорошо было гонять на велосипеде, но это уже в следующие сезоны.

Первые дачники, с кем мы познакомились в Стрижавке, была странная парочка – мама и великовозрастный сын, которому было более 30 лет. Разговоры шли только о том, как бы его женить, но ему никто, кроме мамы, был не нужен. Позже мы подружились с семьёй полковника Барахтина – такими же дачниками из Ленинграда. Кроме более взрослой дочки Тани, у них был мой ровесник, и тоже Боря, который стал моим самым близким другом на детские годы.

Полковник артиллерии был «настоящий полковник», наголо бритый, крепкий служака, спортсмен по натуре. С ним мы играли на «гитлеровской даче» в «чижа»: что-то вроде лапты, где снарядом служил деревянный цилиндр, заостренный с обоих торцов, «чиж», который поднимали в воздух ударом биты по заостренному концу, а вторым ударом отправляли поднятый «чиж» подальше. Полковник научил меня играть в преферанс, но отбил у меня охоту к азартным играм, когда однажды я проиграл целую корзину груш. Правда, груши были даровые, их можно было собирать прямо под деревом. Играли мы также и в шахматы, причем из-за спортивного азарта, который всюду привносил с собой полковник, мне пришлось основательно изучить дебюты по книжке «Шахматы для начинающих». В семье Барахтиных все обращались друг к другу на Вы.

Семействами выходили купаться на реку, при этом приходилось преодолевать заливной луг, обычно по щиколотку подтопленный тёплой, прогретой на солнце водой. По нему приятно было шлёпать босиком, но существовала опасность наступить на «волчка» – кусачую черную личинку сантиметров 5 длиной. Выше по течению Буга была замечательная дубрава, где мы собирали огромные белые грибы с плоскими шляпками.

На хозяйском огороде у меня была собственная грядка, где я посадил и поливал лук, огурцы и даже кукурузу, так популярную в хрущёвское время. Помню огромные поля кукурузы и подсолнечника, песни босых колхозных дивчин, возвращавшихся по вечерам с полей на телегах, запряженных волами, с косами, вилами и граблями, тёмные тёплые ночи с небывалыми звездами, страшные грозы, когда в землю одновременно били несколько молний, и стоял непрерывный громовой грохот.

Колхозники в то время были, по существу, крепостными, у них не было паспортов, поэтому они не могли никуда уехать, а за каторжный труд им платили натурой, то есть продовольствием по количеству палочек – засчитанных трудодней, так что денег у них практически не было. Какие-то крохи они могли выручить, продавая овощи и фрукты с приусадебных участков на рынке. Помню этих баб, стоящих возле своих корзинок, причём меня поразило, что они справляли малую нужду, не сходя с места, ручеёк тёк прямо из-под длинных юбок.

В Стрижавке была действующая церковь, куда прислали молодого попа. Он в плавках, но с крестом на груди, легко переплывал Южный Буг и вызывал повышенный интерес у дачников. Троицу отмечали, украшая мазанки берёзовыми ветками. Всё на селе делали сообща. На свадьбу молодожёнам за день всей общиной построили мазанку, ногами месили глину с навозом и соломой. Пили горилку – мутный самогон фиолетового оттенка из свёклы. Ели кашу и овощи с огорода. Молоко было редкостью: держать коров было запрещено. Зато на дворах пели петухи, кудахтали куры, крякали и гоготали утки и гуси, важно расфуфыривались индюки. Откармливали здоровенных хряков, одного, тоже Борьку, зарезали при мне, он страшно визжал.

В общем, Украина – это здорово. Поэтому следующие два дачных сезона мы ездили только в Стрижавку. Помню, что там мы наблюдали солнечное затмение через закопчённые стёкла, домашняя живность очень беспокоилась. В последний сезон с нами поехал Кыка с семьей. Поэтому мы переехали в другой дом, побольше, на другом берегу рядом с церковью и кладбищем.

Вспоминаю первую ночь, когда меня положили спать на сеновал, и мама повязала мне платочек на голову от сенной трухи. Ночью ко мне подполз какой-то местный парубок и стал меня щупать. Я стал уверять его, что я не дивчина, но он был пьян и невменяем, пришлось показать свою мальчишескую силёнку. Но насилия я уже тогда не любил. Один хлопец очень хотел помериться со мной силой, но я спокойно объяснил ему, что драться просто так я не хочу, а причин для драки между нами просто нет, чем привёл его в полное недоумение.

Кыка, конечно, привез с собой ружьё и устроил охоту на диких голубей, курлыкающих в бору на гитлеровской даче. Ну, настрелял он птичек, но толку, то есть мяса, от них было с гулькин нос. Там же он застрелил коршуна, на фото – я с кыкиным трофеем. Зачем? Так что охоту я навсегда невзлюбил как бессмысленное кровопролитие.

Как-то Кыка соорудил и подарил мне минимотороллер из самоката с велосипедным мотором. Помню, как он – толстый дядя весом более 100 кило, демонстрируя нам своё создание, сел на эту крошку и поехал, причем казалось, что он просто присел и с треском понёсся по набережной Фонтанки, влекомый неведомой силой. Мой первый опыт вождения этого аппарата оказался и последним: на повороте меня занесло и выбросило из седла. Я отделался легкими ушибами, благо в то время автомашины на набережной были редки, но мама категорически отказалась принять этот подарок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.