Юрий Бычков
Собрание сочинений. Том 1. Ранние стихи. С этого началось

© Бычков Ю.А., текст, 2015

© ООО «ПРОБЕЛ-2000», оригинал-макет, 2015

Хранитель наследия

В июне 1965 года два московских журналиста, Валерий Леднев и Юрий Бычков, приехали в Суздаль. Город в ту пору преображался, его намеревались превратить в туристический центр, и газетчики туда наведались, чтобы рассказать о масштабных изменениях, происходящих в этом древнем русском городе, на страницах своей газеты. Встреча В.В. Леднева с кем-то из местных руководителей затянулась, а Ю.А. Бычков справился с делами раньше и ожидал коллегу в своей машине под стенами Спасо-Евфимиева монастыря. В те годы это была окраина Суздаля. Убегали вдаль дороги, тогда ещё булыжные, стоял на развилке указующий знак-рельс с приваренным железным косяком: «На Шую». Юрий Александрович взял в руки атлас автомобильных дорог и стал мысленно прокладывать маршрут. Из Москвы во Владимир, в тридцати верстах – Суздаль, через Шую попадаешь в Кинешму, паромная переправа в Заволжье и там Щелыково, Судиславль и Кострома, после чего уже выстроились в ряд Ярославль, Ростов, Переславль-Залесский, поблизости Сергиев Посад (тогда он назывался Загорском) – дорога прямоезжая, хорошо знакомая, гладкая. И – возвращение в Москву. То есть маршрут изначально виделся как кольцевой. Белокаменное кольцо, своеобразная путеводная нить, на которую окатными драгоценными жемчужинами нанизаны древнерусские города с их изумительными памятниками, архитектурными комплексами, музеями, историческими преданиями, бывшими предметом постоянного жгучего интереса журналиста Юрия Бычкова в те годы. Вот бы по этому маршруту проехать на машине! Но то была ещё только мечта.

Прошло два года. Мысль о поездке не выходила из головы. Возникали и не гасли кое-какие соображения по намеченному маршруту. В начале ноября 1967 года выдалось пять выходных дней, и Юрий Александрович, прихватив с собой лёгкую на подъём супругу Евгению Серафимовну и откликнувшихся на приглашение коллег, на собственном видавшем виды «москвиче» отправился в путешествие. Бычков осуществил задуманное – проехал по намеченному двумя годами ранее почти тысячекилометровому кольцу и по возвращении в Москву по результатам поездки подготовил к печати несколько очерков о дорожных впечатлениях, о древнерусских городах и весях, о людях и нечаянных находках. Ответственный секретарь газеты «Советская культура», упомянутый выше Валерий Вадимович Леднев решил, что если речь идёт о цикле очерков, то их надо объединить какой-то общей рубрикой. Но вот какой? В.В. Леднев дал Ю.А. Бычкову полдня на то, чтобы придумать название рубрики. Вот как о дальнейшем рассказывает Юрий Александрович: «Впав в задумчивость, бродил по Москве. Погода стояла контрастная пяти солнечным дням недавнего путешествия – небо заволокло серой пеленой дождя. Поднял глаза ввысь, и взгляд мой встретил тающий в призрачной вышине, золотящийся сквозь завесу мороси, дождевой пыли, медленно опускающейся с небес, купол колокольни Ивана Великого. Как током ударило: в определении главного в моих очерках обязано быть слово «золотое»! Накрепко связалось это «золотое» с дорогой: золотые купола церквей, колоколен, гридниц, золотая, припорошенная первым ноябрьским снегом стерня скошенных в июле – августе хлебов. «Златая Русь!» – подсказала память есенинскую метафору. Выходило – золотое кольцо. Маршрут-то был кольцевой. Пусть так будет называться цикл очерков: «Золотое кольцо»».

Очерки Ю.А. Бычкова о древнерусских городах публиковались в ноябре – декабре 1967 года на страницах газеты «Советская культура» под рубрикой «Золотое кольцо». Вскоре это удачно придуманное название – звучное, красивое – присвоили только что проложенному новому туристическому маршруту. Пригодился эскизный путевой план, намеченный Юрием Бычковым во время ожидания Леднева возле прясла Спасо-Евфимиева монастыря, – маршрут в целом совпал с тем, что журналист мысленно проложил двумя годами ранее и проторил в 1967 году. Да только ли в звучности дело! Города и веси «Золотого кольца» по мысли его первооткрывателя более всех других причастны к великому делу становления в Средние века российской государственности.

Не за десятилетия даже, а за столетия сам собой, вроде бы произвольно, но тем не менее по каким-то непоколебимым и признаваемым всеми законам, сформировался список символов, образов России, неразрывно связанных с нашей страной. Москва, Кремль, Санкт-Петербург, Толстой, Достоевский, Чайковский, Менделеев, Гагарин, Большой театр, Байкал… И – «Золотое кольцо»! Сегодня это понятие, прочно сросшееся с Россией, знакомо не только гражданам нашей страны, но и многим иностранцам. За 50 лет по городам «Золотого кольца» проехали десятки миллионов туристов. Для них это стало частью биографии, а для многих – первым опытом приобщения к истории России. В городах «Золотого кольца» были отреставрированы многочисленные храмы и монастыри, открылись сотни гостиниц и тысячи ресторанов и кафе, появились во множестве новые музеи. Исторический центр России, целый коренной русский регион ожил, встряхнулся, несколько изменился и преобразился, его жители нашли применение находившимся втуне способностям. Возникла надежда на лучшее будущее. Одного этого было бы достаточно, чтобы утверждать, что Юрий Александрович Бычков, первым проложивший всемирно известный ныне маршрут, совершил что-то необыкновенное, нечто такое, что редко кому в жизни выпадает сделать. Но если присмотреться к этому человеку, постичь его биографию, выяснится, что не одно только туристическое «Золотое кольцо», ставшее всемирно известным брендом, было в его жизни, и, возможно, не это даже окажется главным в его судьбе. Иная была уготована ему роль.

Юрий Александрович Бычков родился в месте незаурядном. Есть в России такие – вглядишься попристальнее и обнаружишь историю не многовековую даже, а тысячелетнюю. Такова и Лопасня, о которой Юрий Александрович в одной из своих книг написал следующее: «Итак, я, Бычков Юрий Александрович, родился 1 сентября 1931 года в Лопасне, которая своей древностью может гордиться без стеснения: Лопасня в Ипатьевской летописи упомянута под 1176 годом от Рождества Христова». Невозможно не заметить гордости самого автора от сопричастности его и к Лопасне, и к её богатейшей, проистекающей из глубокой древности истории. Ощущение корней, духовное родство со своей землёй и своим народом, память поколений – эти слова вряд ли приходили на ум юному Юре Бычкову, он в ту пору, разумеется, не задумывался об этом. Но впитывал ежедневно, ежечасно и язык русский вековечный, и были-небыли, что слышал от старших, и виды стройных рядов храмин на лопасненских улицах, почти сплошь деревянных, похожих на деревенские, бревенчатые, рубленые, и запах печного дымка, и холод скользкой, упругой серебристой рыбёшки, самостоятельно выловленной в реке Лопасне, и довольное ржание лошадей на заречном лугу, и низовой утренний туман, готовый на глазах растаять без следа под жаркими лучами солнца. Это ведь исключительно важно для твоей судьбы – где ты родился, кто и что тебя окружает. К этому мы ещё вернёмся – в размышлениях о судьбе и свершениях Юрия Бычкова.

Счастье Юры Бычкова было ещё вот в чём. Он рос и во взрослую жизнь входил в годы, когда страна была большой и сильной, каждый новый день дарил надежду, что так будет всегда. Ему было 10 лет, когда началась Великая Отечественная война. Он видел врага близко. Немцы дошли почти до самой Лопасни, которую бомбили беспощадно: однажды фашистский лётчик преднамеренно и прицельно отбомбился по нему, мальчишке, возвращавшемуся из леса с грибами. Юра спасся чудом. И невозможно было не осознавать, даже со скидкой на малолетство, какой сильный враг пришёл на нашу землю, а вот смотри-ка, перебороли супостата, перемололи – это тоже отложилось в памяти: живём в великой, непобедимой стране. Об этом честно и увлекательно рассказано в повести Ю.А. Бычкова «В прифронтовой полосе».

В трудные для страны годы жизнь продолжалась, и одним из не выветрившихся за десятилетия воспоминаний детства было то, как в Лопасненской детской библиотеке-читальне «добрейшие тёти», как запомнилось Юре Бычкову, читали вслух малолетним сорванцам книги. Пушкин, Чуковский, Мамин-Сибиряк… Классика, золотые страницы. Сохранилась старая фотография, запечатлевшая одну из первых встреч с книгой. Два десятка девчонок и мальчишек, и среди них – четырёхлетний Юра. Это значит – 1935 год. За несколько лет до тяжелейшей войны важным представлялось – читать детям книги. Первые всходы от такого малозначащего вроде бы труда по приобщению ребятни к литературе были получены на удивление скоро – уже в третьем классе Юра Бычков написал свой первый рассказ. В том произведении было лишь несколько строк, и невдомёк тогда было самому мальчишке, что судьбу он себе уже выбрал. Но догадывались о том прекрасные учителя-наставники, которые отличали Юру Бычкова «как человека, причастного к гуманитарным предметам». Однако, к их изумлению, после школы он поступил не на филфак, а на авиамоторный факультет Московского авиационного института.

Мне представляется, что была причина у того поступка, и весьма основательная. Страна, недавно победившая в долгой и страшной войне, жила будущим. Умами завладели мечты о близких грандиозных свершениях. Засекречены пока были работы по приручению атома и планируемый штурм космоса, но что-то такое бодрящее, волнующее молодые умы было разлито в воздухе, ощущалось практически всеми. Мы сделаем! Добьёмся! Победим! Каждый был готов принять участие в этом победном марше. А тут – авиация! Сверхзвуковые скорости, стратосферные высоты, новые возможности. Юрий Бычков оказался подхваченным этим вихрем времени. И ведь он выучился, защитил диплом, который был благосклонно оценен корифеем советской науки, выдающимся конструктором, творцом первых в мире турбореактивных авиадвигателей Архипом Михайловичем Люлькой; даже поработал после института по специальности на московском авиамоторном заводе «Салют»…

Но ещё в студенческие годы Юрий Бычков начал сотрудничать с московскими газетами и журналами. Судьба вела его в направлении, будто и не им самим выбранном. Он писал рассказы и стихи, рецензии на новые книги и очень скоро после завершения учёбы в институте стал не инженером, а журналистом, что буквально перевернуло его жизнь. Он окунулся в атмосферу, ему близкую, родственную, и занялся делом, для которого и был, как теперь понятно, предназначен. Сотрудничество с журналом «Огонёк», работа в газете «Советская культура» позволили молодому парню из подмосковной Лопасни, не имевшему профильного гуманитарного образования и ясно отдававшему себе в этом отчёт, вплотную соприкоснуться с богатейшим культурным и историческим наследием страны. Чтобы соответствовать высоко поднятой планке, необходимо было заниматься самообразованием. Исключительно благодаря фанатизму его талантливой и самоотверженной спутницы жизни Евгении Серафимовны, Бычков собрал (тем жив и сегодня) фундаментальную библиотеку – в ней отечественная и мировая классика искусствоведения, книги по эстетике, по истории, энциклопедии, словари и многое другое.

Юрий Александрович сегодня не без иронии вспоминает процитированную ему кинорежиссёром-комедиографом Григорием Александровым мысль другого кинорежиссёра, великого С.М. Эйзенштейна: «Если я чего-либо не знаю, а знать необходимо, я начинаю этот предмет преподавать». Логика понятна: прежде чем предмет преподавать, его придётся основательно изучить самому. Вот Юрий Александрович и начал «преподавать», обучаясь всему буквально на ходу. А какие ему доставались учителя! Светила, корифеи, величайшие авторитеты – каждый в своей области. Это были личности такого масштаба, что общение с ними заменяло месяцы лекций в профильном ВУЗе. Вот как Юрий Александрович вспоминает, например, о первой встрече со знаменитым Успенским собором во Владимире, и о том, кто в тот раз был у молодого журналиста экскурсоводом: «Парящий в подоблачной выси Успенский собор поразил меня своим величием, неземной красотой, когда впервые увидел его. Показывал, увлечённо комментируя «жизненный путь» восьмисотлетнего исполина, многие годы изучавший, опекавший это бесценное национальное сокровище археолог, доктор искусствоведения, лауреат Ленинской премии, отмеченный самой высокой в ту пору, в начале шестидесятых годов, наградой за труды, посвящённые владимирским историко-архитектурным раритетам, профессор Николай Николаевич Воронин». Ленинскую премию Н.Н. Воронин получил за капитальный научный труд в двух томах «Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XV вв.», так что в изучении древнерусского зодчества он был едва ли не лучшим из лучших. Чтобы было понятно, что такое лекция о русской архитектуре из уст специалиста, столь уважаемого в своей профессии, можно сказать, что не меньше когда-то давала человеку, увлечённому музыкой, беседа с великим композитором П.И. Чайковским, а начинающему литератору – доверительная наставительная речь Л.Н. Толстого.

Учителем в этой области знаний для Юрия Бычкова стал легендарный архитектор-реставратор Пётр Дмитриевич Барановский, с которым молодого журналиста свела работа и о котором позднее сам Юрий Александрович написал: «Семьдесят пять лет отдал Барановский реставрации. Его руки подняли из праха более сотни архитектурных шедевров разных эпох, школ, стилей». Достаточно перечислить лишь часть тех архитектурных памятников, в спасении которых принимал участие П.Д. Барановский, чтобы осознать, что за уникальный человек стал собеседником и наставником Юрия Бычкова: храм Василия Блаженного, Казанский собор, Спасо-Андроников монастырь, Крутицкое подворье и музей-заповедник Коломенское в Москве, Александровская слобода в Александрове, Соловецкий монастырь и множество храмов на Русском Севере, знаменитый Георгиевский собор в Юрьеве-Польском, Троице-Сергиева лавра, памятники архитектуры в Смоленске, Пскове, Киеве, Чернигове, Дербенте, самые известные храмы Ярославля… Свою работу мужественный учёный выполнял в те годы, когда монастыри и церкви безжалостно разрушались, и голос в их защиту мог обернуться тюремным сроком, что и пришлось, к слову, пережить реставратору. Юрий Бычков так охарактеризовал подвижнический труд П.Д. Барановского: «Пётр Дмитриевич один, за весь народ, взвалил на себя непосильную ношу заботы обо всех архитектурных памятниках России».

Пример служения науке и приложения всех своих сил по сбережению сокровищ родной страны, продемонстрированный Н.Н. Ворониным и П.Д. Барановским, Юрий Александрович Бычков усвоил крепко. Он уже знал, что прошлое надо изучать. Пришло время постигать новую истину: памятники прошлого необходимо сберегать. Бычков стал одним из основателей знаменитого ВООПИиК – Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Эта организация многое сделала для сохранения памятников прошлого. Служил беззаветно выбранному делу Ю.А. Бычков и как журналист. Символичной представляется история, основные события которой разворачивались в 1960-е годы в Ярославле. В том самом городе, в котором в 1918–1927 годах спасал от гибели разбитые красной артиллерией храмы П.Д. Барановский. И вот в 1965 году… Но предоставим слово самому Юрию Александровичу: «В редакцию пришло письмо, в котором сообщалось, что 300 квадратных метров знаменитых ярославских фресок XVII века погублены, а около 3000 квадратных метров повреждены. Написавший тревожное письмо житель Ярославля, несомненно, человек сведущий, болеющий за национальные сокровища, напомнил, что фрески храма Иоанна Предтечи в Толчкове по своим художественным достоинствам стоят вровень с росписями Микеланджело Сикстинской капеллы Ватикана». Речь шла об утратах, случившихся в ходе реставрационных работ в церкви Иоанна Предтечи в Толчковой слободе. Ю.А. Бычков, не раздумывая, в ночь, помчался на автомобиле в Ярославль. Где и убедился лично в том, что фрески осыпаются, гибнут. Он написал статью «Ярославские неурядицы», которая тут же была опубликована в газете «Советская культура». В результате в Ярославле состоялся суд, который оценил произошедшее как преступление. Ю.А. Бычков вспоминает: «Как-то, ближе к полуночи, мне позвонил Пётр Дмитриевич Барановский, для всех, кому дороги памятники Отечества, личность легендарная. Благодарил за смелость и мужество». Благодарил за спасение памятников в городе, где когда-то спасал их сам. Будто передавал эстафету, распознав в Бычкове человека, которому можно доверить это многотрудное и святое дело. А дело это с некоторых пор учитель и ученик делали вместе. «Итогом нашей дружбы-сотрудничества стали публикации в газетах, журналах, научно-публицистических сборниках, книги», – позднее вспоминал Юрий Александрович.

Порой Ю.А. Бычков спасал находящиеся на грани уничтожения памятники прошлого собственноручно – действуя молниеносно, сообразно обстоятельствам. Однажды в Костромской области, в селе Угольское, он познакомился с местной жительницей, которой церковная община доверила сохранять раритеты из закрытого в хрущёвскую богоборческую пору старинного храма. В то время церковная утварь в большинстве своём утрачивалась безвозвратно. В доме селянки, пожилой женщины в возрасте за семьдесят, Бычков увидел несколько деревянных фигур («пермские боги»), перенесённых сюда на хранение из церкви, их художественная и историческая ценность не вызывала сомнений. И что с ними будет, когда не станет их добровольной хранительницы? Журналист, которого эта женщина видела впервые в жизни, настолько был убедителен и настойчив, что собеседница без колебаний передала ему свои сокровища, поверив, что так они будут надёжно сохранены. Юрий Александрович на своём «москвиче» доставил драгоценную находку в Кострому, в местный музей, где сегодня они экспонируются.

А жизнь тем временем сводила Юрия Бычкова всё с новыми и новыми людьми – они были разного возраста и разные дела их привлекали, – но так складывался круг общения журналиста-искусствоведа, своеобразное сообщество, формировавшее и характер, и мировоззрение, и ясно теперь вырисовывающуюся цель. В этот круг входили и академик, авторитетнейший искусствовед И.Э. Грабарь, и молодой, начинающий, но уже на всю страну прогремевший художник И.С. Глазунов, и реставратор, историк искусства С.В. Ямщиков, и патриарх отечественной культуры, «русский Роден», как его называли по «дурной», по мнению Юрия Александровича, привычке обязательно опираться на европейские авторитеты, гениальный скульптор С.Т. Конёнков. С последним, кстати, Юрий Александрович познакомился по работе, когда готовил статью о сбережении исторических памятников, а в результате сýдьбы этих двух людей переплелись на целых десять лет, и это был поистине подарок для обоих. Сергей Тимофеевич заполучил в лице Юрия Бычкова одновременно и помощника, и автора текстов, и будущего биографа – для знаменитой серии ЖЗЛ издательства «Молодая гвардия» Ю.А. Бычков позднее написал книгу «Конёнков», выдержавшую несколько изданий. А Юрий Александрович имел счастье общаться с человеком, который являл собой целую эпоху в отечественной культуре. Это его певец Ф.И. Шаляпин, сам великий из великих, представил при знакомстве своей дочери так: «Это сам Конёнков», причём произнёс это, как вспоминала дочь, с особой гордостью. Скульптор был дружен с И.Е. Репиным, А.И. Куинджи, А.М. Горьким, Ф.О. Шехтелем, А.В. Щусевым, С.А. Есениным, С.В. Рахманиновым, Альбертом Эйнштейном, Д.Д. Шостаковичем – и это далеко не полный список великих. И к этим талантливым людям благодаря С.Т. Конёнкову приблизился Юрий Бычков. Он окунулся в атмосферу недавнего прошлого, осознал неразрывность истории страны. Год за годом, поколение за поколением – так пишется история. Кстати, в момент знакомства с С.Т. Конёнковым Юрий Бычков уже многое знал о памятниках древности, но мало разбирался в тайнах ваяния. И вновь по той самой присказке кинорежиссёра Сергея Эйзенштейна он стал «преподавать», занялся самообразованием, чему весьма способствовало общение с С.Т. Конёнковым. Наука эта в последующем аукнулась весьма своеобразно. Скульптором стал сын Юрия Александровича Сергей – и тут прослеживается прямая связь с кругом общения и занятиями отца. Очень важно, кто и что нас окружает. «Творческий путь художника во многом определяют впечатления детства», – написал в своей книге «Конёнков» Юрий Александрович. Это он о скульпторе Конёнкове. Но ведь получается, что и о сыне своём. И о себе. И о каждом из нас. Это всеобщий закон.

Увлечение искусством очень рано привело Юрия Бычкова в сферу живописи. Юрий Александрович с годами стал искусствоведом, членом Союза художников – сведущим и авторитетным знатоком живописи. Начиналась его биография в этой ипостаси с рецензий и обзоров выставок, которые он писал для газет и журналов, а пришёл в итоге Бычков к глубокому пониманию основ современной живописи, творчества видных мастеров, с которыми по восприятию, сопереживанию он встал вровень. О живописцах, многие из которых стали его друзьями, единомышленниками, он писал уже не газетные рецензии, а монографии, выходившие в ведущих издательствах страны. Это были книги о Ю.П. Кугаче, Е.А. Расторгуеве, Т.С. Садыкове, А.И. Интезарове, позднее Юрий Александрович столь же подробно разбирал творчество В.П. Телегина, И.В. Сорокина. О последнем, например, в своей монографии автор написал: «Никто другой в его время не мог так проникновенно, правдиво передать поэтичность, самобытную красоту русской земли, духовное содержание каждого избранного пейзажного мотива». В этих строках – объяснение непоказного душевного родства живописца и искусствоведа. Оба они – уроженцы Средней полосы России, со схожим опытом взросления, с трепетной любовью к своей Родине – и малой, и большой. Когда Юрий Александрович пишет о живописи, о пейзажах, он, как угадывается, больше даже не о художнике размышляет и не о картинах, а о родной земле…

Написал я эти строки, а затем открыл наугад монографию Ю.А. Бычкова о другом художнике, В.П. Телегине, там такие мысли автора: «Родину чувствовать глубоко, до корней земных дано в полной мере художнику-пейзажисту, а он передаёт это чувствование людям. Какая благородная и благодарная роль – звать за собой в мир прекрасного, воспитывать исподволь любовь к Родине». Вот оно! Действительно, не про пейзажи автор пишет. Про любовь к Отчизне!

Вместе с тем монографии Ю.А. Бычкова – это научные труды со всеми признаками исследовательской работы, с экскурсами к истокам, с глубоким профессиональным анализом, с выводами, которым незазорно дать определение «открытие». Пишет Юрий Александрович о художнике И.В. Сорокине: «Культура цветописи, эмоциональность буквально каждого мазка на холсте и картоне – характерные признаки индивидуальности мастера». И за этими строками – целая теория, которую Ю.А. Бычков в другое время и в другом месте излагал обстоятельно и подробно. Каждое движение кисти художника, по мысли Бычкова, – это не механическое действие, заурядный жест, а следствие большой внутренней работы мастера, отсвет внутренних его переживаний, итог длительного творческого процесса. Каждый наносимый на холст мазок – это сгусток не краски, а переполняющих душу живописца эмоций. Картина как отражение внутреннего состояния художника. Как созвучно это мыслям художника и педагога К.Н. Истомина, который почти столетие назад обучал секретам живописи А.И. Интезарова, героя одной из монографий Ю.А. Бычкова: «Нужно не столько изобразить предметы, что перед вами, сколько явление, что происходит: сумерки, сияние окна, покой». Изобразить явление, отразить состояние. Очень похоже. Так опыт одного поколения передаётся другому, перетекает непрерывным потоком, сохраняется.

Авторитет Юрия Александровича Бычкова как искусствоведа со временем стал настолько неоспоримым, что это ему, а не кому-либо другому, доверили возглавить газету «Московский художник». В ту пору в Московском Союзе художников насчитывалось 4500 членов, это были знающие и амбициозные люди, настоящие профессионалы. И они признали право Ю.А. Бычкова на этот пост. Очень скоро тираж газеты, издания узкоспециализированного, значительно превысил количество членов Союза художников. «Московский художник» уже читали и те, кто не был связан с этой профессией.

Вообще, издательская деятельность Юрия Александровича заслуживает отдельного разговора. В разные годы он работал в издательствах «Молодая гвардия», «Искусство», в Госкомиздате СССР и уже по этой причине имел отношение к выпуску многих и многих книг, принесших славу советскому книгопечатанию. При его непосредственном участии выходили книги артистов М.А. Ульянова, Ю.В. Никулина, художественного руководителя Малого театра М.И. Царёва, архитектора Д.Н. Чечулина, балетмейстера и хореографа Ю.Н. Григоровича, кинорежиссёра С.Ф. Бондарчука. Все они были Юрию Александровичу собеседниками-сотоварищами, а некоторые стали настоящими друзьями.

Это всегда важно – где ты родился. Обязательно скажется в твоей судьбе – рано или поздно. Неподалеку от Лопасни, где был отчий дом Бычкова, в конце XIX века приобрёл имение Мелихово писатель А.П. Чехов. Работал там много и плодотворно, создал большое количество произведений, в том числе всемирно известную ныне «Чайку». И скончался менее чем за 30 лет до появления на свет Юрия.

Шли годы. В Мелихове встал на ноги и стал популярным музей великого русского писателя, человека, который для многих людей в мире олицетворяет Россию. И наступил день, когда Юрию Александровичу Бычкову предложили работать в чеховском музее. Он согласился. Сначала был заместителем директора, а позднее музей-заповедник А.П. Чехова возглавил, посвятив ему десять лет самозабвенного труда. Нет никакого сомнения – огромную роль при выборе кандидатуры на директорский пост сыграло не только то, что Юрий Александрович был известен как искусствовед с высокой профессиональной и нравственной репутацией, но и факт его рождения в близлежащей Лопасне, к тому времени уже превратившейся в город Чехов. Никто, кроме Юрия Александровича Бычкова, не смог бы так бережно сохранять дом-музей гениального земляка, никто не превратил бы столь стремительно сотворённый им театральный фестиваль «Мелиховская весна» в авторитетный международный, и никто, как очень скоро оказалось, не сумел бы лучше рассказать об А.П. Чехове.

Конгресс российской интеллигенции наградил золотой медалью Дмитрия Сергеевича Лихачёва музей Антона Павловича Чехова в Мелихове в ту пору, когда им руководил Ю.А. Бычков, отметив, что конкурс «Окно в Россию» (а именно в конкурсе и победил тогда музей) «высоко оценивает общие, коллективные усилия людей, способствующие развитию культурного наследия нашей страны».

Окунувшись в атмосферу чеховского дома, Юрий Александрович Бычков занимался научной, исследовательской работой, пропадал в библиотеках и архивах, писал книги о Чехове. И в результате сказал своё слово в чеховедении, что отмечают и признанные исследователи творчества великого писателя, коллеги по работе. Ю.А. Бычков фактически открыл нам «настоящего» А.П. Чехова. В своих книгах «Тайны любви, или «Кукуруза души моей»», «Просто Чехов», «Я всё ещё очарован…» он показал нам Антона Павловича в пору «течения мелиховской жизни» – уже прославленного, но по-прежнему трудолюбивого и деятельного, чуткого и к художественному слову, и к нуждам местных жителей, которых доктор А.П. Чехов лечил, отложив в сторону свои рукописи и возвратившись к занятию, которое было «вторым главным» в его жизни. Или для самого писателя – первым? Юрий Александрович приводит чеховские слова: «Медицина – моя законная жена, а литература – любовница». Бычков своими книгами совершил, казалось бы, невозможное: он едва ли не первым за целое столетие смог показать нам подлинного А.П. Чехова, такого, каким тот был в действительности. Вспомним навязываемый «наукой» образ Антона Павловича. Костюм, галстук, серьёзный взгляд умных глаз сквозь стёкла неизменного пенсне. Он был по своей первой профессии врачом, но так же мог выглядеть и инженер, и университетский преподаватель. Кстати, Антон Павлович был академиком Императорской Академии наук. Так что ещё и академик. Образ возвели в канон, А.П. Чехов превратился в статую, забронзовел, и взгляд его на всех портретах уже воспринимался не как задумчивый и всепрощающий, а как надменно-скорбный. Взгляд небожителя. А он никогда таковым не был. Юрий Александрович это блестяще доказал, просто воспроизводя хронику жизни великого писателя: день за днём, рассказ за рассказом, встречу за встречей, привязанность за привязанностью, письмо за письмом.

В книгах о Чехове много чеховских писем, а между ними – короткие, но ёмкие пояснения Бычкова. На наших глазах происходит чудо: из-под клишированных черт, из-под нестерпимо яркого глянца вдруг явственно проступает подлинный облик Антона Павловича, оживает тот человек, которого знали, любили друзья и близкие. То, что совершил в чеховедении Юрий Александрович Бычков, сродни работе талантливого реставратора, который, последовательно и аккуратно снимая с иконы позднейшие наслоения, раскрывает первоначальный образ. Когда этот подлинный образ видишь – неизменно испытываешь потрясение: «Какая прелесть! Какой свойский человек Антон Павлович!» Возникает чувство благодарности к исследователю творчества великого писателя за то, что этот образ людям вернул.

Заслуга Юрия Александровича ещё и в том, что для рассказа о Чехове он создал свой, замечательный в воплощении язык. Своеобразную и весьма опасную ловушку для автора представляло то, что он щедро цитировал А.П. Чехова, чеховский текст буквально вплетался в ткань повествования, становился неотъемлемой его частью, а ведь чеховский текст, чеховский слог – это слово гения, недостижимая для подавляющего большинства вершина. И любое несоответствие заданной Чеховым высокой планке привело бы к катастрофе, поскольку чередование авторского текста неподобающего уровня и писем гениального писателя бросалось бы в глаза так же, как мгновенно обнаруживается невосприимчивость к красоте бесталанного портного, который при изготовлении бального белоснежного шёлкового платья тут и там вставляет среди благородного шёлка куски грубой мешковины. Язык Бычкова, его словарь, тональность, благородство соответствуют чеховским текстам, переплетаются органично и выглядят никак не чужеродными. Юрий Александрович рассказывает о Чехове созвучным, близким чеховскому языком – это великое чудо сбережения языка, своеобразная передача бесценного наследия от поколения поколению. Кстати, символичным представляется то, что дочь Юрия Александровича Бычкова Елена стала филологом, специалистом по русскому языку, она доцент столичного университета. Ещё одно подтверждение закона о важности того, кто и что нас окружает.

Постепенно Мелихово при Ю.А. Бычкове превратилось в настоящий дом для артистов и театральных режиссёров. Сюда приезжали, чтобы сыграть в спектакле, снять фильм, просто побродить по аллеям гостеприимной усадьбы. Ю.М. и В.М. Соломины, О.Н. Ефремов, И.К. Архипова, И.В. Муравьёва, А.Ф. Ведерников, О.П. Табаков, А.Е. Кумань ко, Н.С. Михалков, А.А. Калягин, М.Б. Терехова, Петер Штайн… Список друзей Мелихова можно начать составлять, но теперь уж невозможно завершить – он будет продолжаться, обновляться, даже когда не станет нас.

Атмосфера Мелихова, чеховские тексты, театральные постановки – всё это вместе не могло не отразиться на мироощущении самого Юрия Бычкова и на его занятиях. Он стал драматургом. Возможно, именно потому, что и Чехов, с которым он сроднился, тоже был драматургом, писал пьесы. О Чехове Юрий Александрович уже рассказывал в своих книгах. Пришло время поведать о нём со сцены. В его пьесах А.П. Чехов предстаёт перед зрителем и гениальным сочинителем, и человеком со всеми присущими ему перипетиями душевных переживаний. Замечательно сказал о пьесе Ю.А. Бычкова «Любить пересмешника» после её просмотра филолог, литературовед и писатель В.Б. Ремизов: «Звучал чеховский текст и все тонкие грани чеховского текста, игра полутонов, всё, что мы называем подтекстом, на котором стоит бездна жизни». Об этой же пьесе и её авторе отозвался и художественный руководитель Липецкого государственного драматического театра, народный артист России, профессор В.М. Пахомов: «Он выводит пьесу «Любить пересмешника» на уровень большой драматургии». Пьесы Юрия Александровича ставились и в Мелихове, и в Липецке, и в Москве, и даже в далёкой Японии, где Антона Павловича Чехова буквально боготворят – спектакль поставили в Токио по инициативе профессора Нобуюки Накамото, он лично перевёл пьесу Ю.А. Бычкова.

О свойствах и характере Бычкова, его большом природном даре и многогранности литературного творчества увлекательно пишет литератор, редактор и друг Юрия Александровича – Марина Орлова: «Необходимо сказать несколько слов о Юрии Бычкове – драматурге. Своей первой пьесой «Известный вам интриган», написанной в 1997 году и поставленной тогда же, Юрий Бычков, в ту пору директор Мелиховского музея-заповедника, обескуражил чеховедов – авторов монографий, щепетильно оберегавших чеховское реноме «мудреца и святого». Логично и непредсказуемо Бычков интуицией житейского опыта, проницательностью литератора открыл то, что многие годы пряталось в саркофаге иносказаний, в подтексте сдержанных фраз чеховских писем. Юрий Александрович воспринял материал как документалист, хроникёр и музейный деятель, угадав драматические узлы и сюжеты. Автор создал несколько пьес: «Известный вам интриган», «Любить пересмешника», «Приснись мне, дуся», «Натюрлих» и др. Можно сказать, что это вариации на одну тему, ещё не исчерпавшие материал.

Пьеса Юрия Бычкова «Приснись мне, дуся» признана лучшей в чеховском юбилейном году, спектакль по этой пьесе в 2010 году стал победителем профессионального конкурса «Радиомания».

В Токио, в театре «Сабуру» на Гинзе, спектакль режиссёра Кикучи по пьесе Ю. Бычкова «Любить пересмешника» шёл три недели, трижды в день. В итоге… развалился. После ошеломляющего успеха этого спектакля двух актрис забрали в Голливуд, одну – в Париж.

Конечно, Бычков – самородок. Однако можно сказать, что он воспитывался в дворянских усадьбах, как В.В. Набоков. Две таковых – Зачатье и Садки, безусловно, имели огромное воспитательное значение для Бычкова, но – по касательной. Лопасненский мальчик с улицы Почтовой стал заслуженным работником культуры Российской Федерации, автором полусотни книг, академиком-экологом, известным чеховедом, лауреатом премии «Хранитель наследия».

Даже искушённый в чеховедении читатель не без удивления оценит его находки, догадки про «девицу в голубом» («Я всё ещё очарован»), о том, что скрыто под знаком-кодом в письмах Чехова к Лике Мизиновой, в повторяющейся строчке – «У нас поспел крыжовник». А чего стоит проницательная догадка автора, доказательная и неопровержимая: «Не было бы ревности к Лике и Левитану – не было бы «Попрыгуньи»».

Театральным человеком Бычков становится с двенадцати лет. Повезло, что подруга его тётушки была капельдинером в Большом театре во время Великой Отечественной войны, когда Москву заграждали аэростаты. В 1943 году он почти ежедневно ходил на спектакли, тогда началось его приобщение к высокой духовности. Потом, будучи старшеклассником, с учениками великого историка Лопасни Алексея Михайловича Прокина, часто бывал во МХАТе. Застал актёров второго поколения, даже Качалова видел. Помнит, как впечатлил его киевский актёр Михаил Фёдорович Романов, с царским именем, с царственной игрой. Во время гастролей во МХАТе этот актёр играл Фёдора Протасова в спектакле «Живой труп».

В искусстве, как и в жизни, ничего случайного не бывает. «История моих правд – вот детство» – писала Марина Цветаева.

Большое место в жизни Юрия Бычкова занимает книга «В жизни чего только не бывает» – не только уникальный запечатлённый материал об исчезнувшей старой Лопасне, о крестьянском ладе, это и проникновение в истоки дарования Юрия Александровича Бычкова – писателя, искусствоведа, публициста, драматурга, историка культуры.

Часто бывает, что блистательный рассказчик в своих мемуарах оказывается холодновато-скучноватым, бывает наоборот, живописно и захватывающе излагающий мемуарист бледновато предстаёт в разговорном жанре. У Бычкова счастливо совпали эти качества. Ценность его произведений в свободном изложении, богато расцвеченном мудростью народного творчества – пословицами, прибаутками, поговорками, многие из которых читатель узнаёт впервые.

Для большей убедительности Бычков в образы, созданные средствами добротной современной русской речи, включает элементы изобразительности и тонко срежиссированную звуковую партитуру. Краткие, определяющие сущность человека словесные портреты персонажей автор дополняет документальными фотографиями. Ни один сюжет, мотив, вставной эпизод не остаётся без иллюстрации, что, несомненно, усиливает эффект познания исторической действительности, даёт визуальное представление о героях протекших эпох.

Звучат кремлёвские куранты, по которым четырёхлетнего мальчика учат различать время. Звенят окна – мчится трамвай, взрывая утреннюю тишину Садовнической улицы. Ансамбль гремящих звуков – прямо-таки джаз-бэнд американского кино тридцатых годов. Гомонят, сливаясь в щебечущий ор, облепившие куст бузины под окном воробьи – их сотни. Стоило хозяйке приоткрыть балконную дверь, и стая птах в мгновение, с оглушительным фортиссимо: «Ф-Ф-Ф-Р-Р-Р!» – исчезает. Всё это – вкусные звуковые подробности окружающего нас сущего мира.

…Сначала были легенды. Потом уже мы встретились визави, тэт-а-тэт с этой легендарной личностью и подружились насовсем, навсегда, и я с изумлением для себя отметила: он не бывает ни в депрессии, ни в агрессии. В экспрессии – сколько угодно. Ходячая харизма. Эдакая эманация – источение-истечение возвышенного умонастроения, воодушевлённого деяния во имя будущего.

Когда-то Сергей Васильевич Рахманинов, читая первое издание писем Чехова, признался: «Читаю письма Чехова. Прочитал уже четыре тома и с ужасом думаю, что их осталось только два».

На последних страницах книги «В жизни чего только не бывает» возникает похожее ощущение: как жаль, что всё уже прочитано. Удивительное дело. Эту книгу хочется иметь под рукой постоянно, открывать, открывать на любой странице, и это опять захватывает, потому что снова с тобой ведёт разговор глубокий, жизнерадостный, остроумный собеседник».

Юрий Александрович пишет новые книги, их издают, с интересом читают. И, перебирая тома один за другим, обнаруживаешь, что все последние по времени выхода книги посвящены истории. История страны, история семьи, история отдельного человека – всё это переплетается, складывается в цельную картину, превращается в неразрывный поток.

В прекрасно изданном томе ««Золотое кольцо» и Конёво диво» текст начинается с преамбулы, в которой Юрий Бычков взялся было рассказывать о том, как зарождался маршрут «Золотое кольцо», да увлечения этой историей ему хватило только на три абзаца, а далее, на первой же всё ещё странице, ведёт автор речь уже не про туристический маршрут, а про Владимиро-Суздальское княжество – оно является сердцевиной того региона, который мы порой и называем – «Золотое кольцо». Рассказывает про Андрея Боголюбского, про Всеволода Большое Гнездо, про Александра Невского и Сергия Радонежского – постепенно, страница за страницей, раскрывается перед нами не история региона даже, а страны. Потому что Юрий Александрович, оставляя туристам привлекательные достопримечательности древнерусских городов, гораздо глубже смотрит. Он говорит о том, что, когда Андрей Боголюбский, сын Юрия Долгорукого, в то время княжившего в Киеве, своевольно покинул отца и ушёл княжить на север, в Суздальскую землю, бывшую в то время дальней-предальней окраиной, он фактически изменил ход истории. В глуши, характерно называемой «Залесье», он создал великое княжество, которое вскоре превзошло княжество Киевское по всем статьям. Дело Андрея Боголюбского продолжал его младший брат Всеволод Большое Гнездо. Очень скоро Киев ослабел и первенство совсем утратил, а упавшее знамя, образно говоря, подхватил богоспасаемый град Владимир, заложенный в 1108 году Владимиром Монамахом. Этот город стал новым центром православной Русской земли. Он оставался таковым целых два века, а уж затем передал первенство Москве. Так центр власти переместился из Киева в Москву – через Владимир. Вот что это за земля! Юрий Александрович ведёт читателя от даты к дате, от события к событию, чтобы нам, живущим ныне, стало понятно, кто мы такие, где истоки наши, в чём черпать будем силы, и чем нам следовало бы гордиться. Он возвращает нам наше прошлое, чтобы мы об этом прошлом не забыли.

Последняя по времени написания книга, которую автор назвал «Жуков и Сталин», не появилась бы, если бы не личное знакомство Юрия Александровича Бычкова с Георгием Константиновичем Жуковым. Я уже говорил о том, насколько щедро судьба одаряла Ю.А. Бычкова знакомствами с великими людьми – иному человеку в жизни недоступно и сотой доли этакого счастья. А здесь – едва ли не с перебором. Но судьба, видимо, отмеряет тому побольше, с горкой, как порой говорят, кто способен этим богатством распорядиться правильно. Кому нужнее – не для себя, а для общего дела. И вот Юрий Александрович задумал книгу не на тему «Я и Жуков». Подобное отношение к историческим личностям ему как раз несвойственно, он своё знакомство с Жуковым, полученную от легендарного маршала информацию использует для того, чтобы рассказать о великой войне, о Великой Победе и о великих личностях, которые эту Победу ковали. Начало совместной работы Верховного и будущего маршала Бычков ведёт от страшных дней октября 1941 года, когда едва не сдали Москву и всё висело буквально на волоске. Сталин вызвал Жукова из Ленинграда, где тот организовал надёжную оборону, фашисты так и не смогли впоследствии её взломать, и поручил тому обеспечить оборону Москвы. Последний шанс. И выбор пал на Жукова. Тот корпел над картами 11 суток без сна. Это не фигура речи. БЕЗ СНА! 11 СУТОК! Жуков разработал план обороны. Очень скоро Сталин обнаружил, что этот план работает. И стал присматриваться к Жукову попристальней и советоваться с ним, как с равным. И Жуков видел, что его план работает. И ещё видел, что Сталин, будучи Верховным Главнокомандующим, не обладает пока тем объёмом знаний о военной стратегии, которым ему следовало бы владеть. И он исподволь стал такими знаниями делиться. Незаметно, будто всего лишь докладывая о разработке концепций предстоящих битв, но докладывал он избыточно подробно, с разъяснением и самих замыслов, и причин, почему надобно делать так, а не иначе. Генерал обучал вождя – день за днём, операция за операцией. По мысли Бычкова, процесс этот продолжался до начала 1943 года, до победной Сталинградской битвы. Две личности колоссального масштаба, принявшие на себя ответственность за судьбу страны, своенравные, мощные натуры, которые порой сойдутся – аж искрит, такое возникает напряжение… Через их взаимодействие Ю.А. Бычков показывает ход войны и ту дорогу, что вела к Победе, через судьбы двух людей, великих, но одновременно – одних из миллионов, избранных судьбой, призванных Отечеством.

Подобный же приём используется и в книге «В жизни чего только не бывает», но там уже и вовсе не о великих личностях, а о простых людях – о себе автор пишет и о своих родственниках. Эта книга – семейная сага. История нескольких родов, судьбы которых переплелись благодаря женитьбам да замужествам. Но в судьбах этих, вроде бы частных, прочитывается история великой страны. Вот как пишет об этом кандидат педагогических наук М.А. Мартынова: «У автора поразительно цепкая память, которая сохранила переплетение событий своей собственной судьбы в контексте исторической жизни огромной страны, где посчастливилось родиться. При чтении книги удивительно отслеживаются «этапы большого пути»: предвоенное время, стойкость в Великой Отечественной войне, сороковые, пятидесятые, шестидесятые, семидесятые, вплоть до десятых годов XXI века… Эта книга – не просто история одной семьи, нет, её невозможно сузить такими рамками. Это жизнеописание нашей страны и каждого из нас в обозримом прошлом, настоящем, с надеждой на будущее». Значение этой книги, посвящённой истории одной, достаточно рядовой вроде бы семьи, невозможно переоценить. «Книга эта – божий дар и дар бесценный не только лопасненцам, а всему народу русскому», – так оценила произведение Ю.А. Бычкова кандидат исторических наук Л.П. Кондаурова.

Великая страна предоставила Юрию Александровичу Бычкову огромные возможности. Он получил хорошее образование, а затем на протяжении десятилетий занимался самообразованием, к чему имел склонность и что воспринимал как внутреннюю потребность.

Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастный случай берегут…

Эти строки принадлежат М.В. Ломоносову, великому русскому учёному и энциклопедисту, интересы которого простирались на самые различные области знания. Он был и физик, и химик, и филолог, и поэт, и историк – обширность его занятий просто поражает. Подобная энциклопедичность свойственна и Юрию Александровичу Бычкову. Он писатель, поэт, искусствовед, филолог, историк, музейный деятель, драматург, защитник памятников истории и культуры, учёный-чеховед, член Союза художников, член Союза театральных деятелей, Заслуженный работник культуры РФ… Подобно Ломоносову, он пришёл однажды в Москву, чтобы получить образование, и жизнь свою в дальнейшем построил так, чтобы служить взрастившей его стране. У каждого человека есть своё предназначение, хотя многие об этом могут и не задумываться. Существует Всероссийская премия «Хранители наследия», которой удостаивают людей, спасающих, сохраняющих культурные ценности страны. В 2014 году такую премию получил Юрий Александрович Бычков. И вот это определение, оказывается, и характеризует его весьма и весьма точно. Он – Хранитель Наследия. Человек, который всю свою жизнь посвятил сохранению великих богатств нашего народа – его языка, культурных и архитектурных памятников, самой памяти об истории страны, о героях наших. Есть потребность в таких людях, которые в любое время, при любых обстоятельствах берегут и спасают, сохраняют наследие многих предшествующих поколений, чтобы впоследствии эти сокровища передать поколениям новым, приходящим. Таким человеком был, например, упоминавшийся выше Пётр Дмитриевич Барановский. Таким человеком является сегодня Юрий Александрович Бычков. В стремительно изменяющемся мире, когда даже движение времени, как порой кажется, ускоряется, становится невыносимо быстрым, можно растерять традиции, знания о важнейших, узловых точках собственной истории. От забвения, от потерь спасают историю и само наше прошлое Хранители Наследия.

Юрий Александрович Бычков, осознавая важность дел и забот, которые он на себя взвалил, оглядывается окрест, выискивая среди своих современников тех, кто с ним заодно, кто подставит плечо, кто примет вековечную эстафету передачи исторического наследия от одного поколения другому.

Он точно знает, что эти люди есть. Кто они? Где? Когда подхватят знамя? Он ждёт, как они себя проявят. А пока продолжает делать своё дело. Которое не бросишь. Пишет книги и издаёт их. От этого дела не отвлечёшься. Это дело и есть для него сама Жизнь.

Писатель, сценарист

Владимир Гриньков

Благовест
(вместо посвящения)

Снять с чувств былых совсем не просто пелену забвенья. Но отчего благой фантазии не быть?!

На бадеевском взгорье
Над Лопасней-рекой
В тишине предзакатной
Торжествует покой…

Окормляя всё сущее лёгкими серебристыми, вкупе с густыми, забронзовевшими звуками басистых колоколов, над древней Лопасней плывут пассажи благовеста. Вслушайтесь, и поведает вам благовест первоисторию христианства через судьбу земной женщины праведной Анны – матери Богородицы Девы Марии. Прямая для всех нас связь с Господом Богом.

Трёхъярусная колокольня церкви Анны праведной Зачатия видна отовсюду, со всех концов Лопасни, а коли не заметишь её, так услышишь благовест – мелодичный, прозрачный. На его зов придёшь в Зачатье, с которым связано многое в судьбе каждого лопасненца. На протяжении трёх веков в этой церкви крестили, венчали, отпевали прихожан Зачатьевского храма.

С древней в прахе лет дороги,
В перестуке тающем колёс,
Мне пригрезилось, что боли и тревоги
Ангел Божий за небесную черту унёс.

Благовест в земном пространстве тает,
Кажется, я слышу колокол сейчас,
Коль спасения всяк смертный чает –
Божий глас зовёт к молитве нас…

Ранние стихи

Первое зимнее утро

Чистый-чистый, белый-белый,
Лёгкий, пушистый снег в ноябре.
Огненно-рыжая, хитрая-хитрая,
Утром проснулась лисица в норе.

В чаще, нарушив покой обновленья,
Тенькнет синица с куста.
Звонкая, милая песнь пробужденья,
Так безыскусно проста.

Гуси по снегу, ровному-ровному,
Строем шагают к пруду,
Лапы гусиные, красные-красные,
Шлёпают звучно по льду…

1947

Картинки детства

Первые шаги мои из палисада,
Маме боязно и всё же рада
Видеть, как сынок потопал за забор,
Расширять свой человечий кругозор.

Над столом склонились девчонки и мальчишки,
Тётя им читает сказочные книжки.
Слышно, в тишине страничка шелестит,
Даже Вовка толстый не сопит.

Столько радости – волшебное кино,
В зале шум – ребят всегда полно.
Про Чапая и про Буратино,
Не беда, что по частям картина.

Никчёмная над Жабкой бузина –
Сколько тайн мальчишеских хранит она!
В зарослях её мы в «красные и белые» играли,
Алой ягодой из пупырей стреляли.

1950

Скалы

Срок похода по горам
Прошёл уже немалый,
Я о многом позабыл,
Помню только скалы-скалы,
Скалы, я вас полюбил.

Полированы потоком
Быстро мчащейся воды,
Цвета розового сока,
Будто по весне – сады.

Скалы, вы взрастили буки
В гордой горной вышине.
Буки тянут к небу руки,
На скалистой встав спине.

Скалы – мощные уступы!
По пути к вершинам гор
Вид ваш грозен, неприступен,
Если поглядишь в упор.

Но посмотришь издалёка –
Тут другая сторона,
И природы подоплёка,
Скалы, в вас тогда видна.

1955

Черёмуха

В дар тебе черёмуху душистую
Я несу, везу чрез всю Москву.
Ты вдохнёшь – и юность чистая
Сразу же предстанет наяву.

Присмотрясь к помятому букету,
Скажешь философски: «Ей недолго цвесть.
Отошла весна – дорогу лету!»
Что ж, спасибо за такую весть.

Заморозки в мае – это вам милей?!
Цветение черёмухи – неделя хладных дней!
Все хотят, и почему – понятно,
Чтоб отцвела душистая скорей…

1955

Девушка в берете

Воздух пьянящий сладкий.
Солнечный мартовский день.
Вместо тяжёлой шапки
Лёгкий берет надень.
Выйди высокая, ладная,
Голубоглазая, молодая –
Неба синь неоглядная
Радостью сердце одарит.
Вслед улыбнётся улица,
Звоном осыплет трамвая,
Прохожие залюбуются,
Взглядами провожая.
Ветер помчит вдогонку,
Обнимет тебя проказник.
Идёт в берете девчонка –
Как первый весенний праздник.

1956

Венчание

Лето. Золото бубенчиков.
Солнце в раж вошло, замечу,
Неженаты и невенчаны
Мы играем в чёт нечет.
Знаем, впрочем,
Чем всё кончится –
Быть помятою поляне.
Солнышко недобро косится:
«Вы с любовью разбирайтесь сами».
Шелковистая, в метёлках, венчиках,
Вся в цвету июньская трава.
Ею мы с тобой повенчаны?!
Что ни говори – любовь права.
В мае мы впервые встретились.
Помню, как сейчас, черёмухи метель;
Месяц ты всего невестилась,
Нас в июне накрепко связала повитель.

1956

Песня

Зимний звёздный вечер,
В серебре окно,
Жду с подружкой встречи
Всё пою одно:

Матушка-зимушка, русская зима,
Право, по душе мне метели кутерьма!

Деревенской улицей,
С миленькой вдвоём
Мы идём целуемся,
О зиме поём:

Матушка-зимушка, русская зима,
С милой по душе мне метели кутерьма!

Завируха кружит
Снегом в январе;
Молодость разгульная –
Счастье на дворе.

Матушка-зимушка, русская зима,
С милой по душе мне метели кутерьма!

Падают снежинки
На деви́чью бровь…
Играет на морозе
Молодая кровь!

1956

Актриса Эльза Леждей

Зимний вечер. Сибирский кот.
(Его гладить не всем разрешалось.)
И наивный у песен счёт.
Трое нас у тебя собиралось.

Ты красиво читала стихи
Модных тогда московских поэтов,
Мы старались наплесть чепухи,
Делая вид солидных эстетов.

Дескать, с этим знакомы, а это – старо,
Сущность есть – нет отточенной формы.
И подолгу вечерней порой
Наших споров гремели штормы…

Годы шли чередой привычной,
Ты ушла из памяти рано.
Как-то вдруг в кутерьме столичной
Ты взглянула на нас с экрана.

Царским взглядом поморской красавицы
Не смутила ты мой покой,
Не могла ты мне не понравиться,
Но ведь знал я тебя не такой…

1957

Прощание

Старый друг, хмурым поздним утром
Я махал тебе кепкой вслед.
В жизни собственной, судне утлом,
Без тебя – рулевого нет.

На восток чрез сибирские дали
Увозил тебя мощный экспресс.
Верь, в дорогу тебе мы отдали
Часть заветную наших сердец…

Оттого и в груди боли –
Я терзаюсь разлукой с тобой,
Но и рад: ты – орёл на воле,
Ты владеешь своей судьбой.

1957

Сокол

Всё здесь было приземистым, скромным,
Нам казался МАИ огромным.
Но прошло несколько лет, и тут –
Нет кварталов невзрачных,
Огляделся – дворцы растут!
Скромно выглядит наш институт.

Сокол – имя летящее ввысь.
Сокол – коли ты молод, в небо рвись!
Не найти другой такой высоты,
Не затмить МАИ красоты!

Сокол – время студенческих грёз,
Сокол, вместе с тобою рос.
Как любил, по пути от метро, тополя,
Славой воинской памятна здесь земля!
Твой шуршащий легко тротуар
Много раз поутру прошагал…

1957

Ворота юга

На площади большой московской
(Не Самотёчной и не Маяковской)
Через туннели забирает всех в нутро –
С такси, автобусов, троллейбусов, метро –
И всех вымётывает на перрон,
Всех, кто за год московской жизнью утомлён,
Всех, кто купаться очень хочет,
Без промедлений отправляет в Сочи!
В руках – большущий чемодан;
Вам месяц на поправку дан.
Июль.
В Москве озябли вы?! Поехали!
Пора!
Счастливые – в Крыму, товарищи, жара.
Всё остальное подождёт в Москве:
Работа, дом, театр, курсы…
Какой вокзал?
Конечно, Курский!

1957

На Оке

Хороши на Оке плёсы!
Взор ласкает речной простор,
У попутчицы русые косы,
Берег плыл, тарахтел мотор…

Косы девичьи, косы русые,
Голубее, чем небо, глаза,
Те глаза покой порушили,
Будто к ним меня кто привязал.

Полюбилась мне девица статная,
Вразлёт брови, высокая грудь.
Без неё дорога обратная,
Что пустыня – попробуй, забудь!

Было в ней всё исконное русское:
Вроде капли летящей лица овал,
И запястья её неузкие –
Я родное в ней узнавал…

Словом выразишь только заметное,
Ну а то, что под спудом лежит?
Полагаю – богатства несметные:
Чувств возвышенных тайный скит.

На Оке веет Русью былинною,
Здесь границы держала Москва,
И мне видится вышкой дозорною
Церкви бёховской колокольни глава.

Проплывают деревни и пажити,
За бортом шепчет нежно вода,
Дни грядущие, вы мне укажете,
Как владеть этим счастьем всегда?

Не пойму, что мне больше понравилось,
То ли плёс, то ль девичьи глаза,
С раздвоённостью этой не справился,
Что люблю, им обоим сказал.

1957

Просёлки

Бетоном покрылись просёлки:
Не год прошумел и не два.
Подсадки – сосёнки да ёлки
Поднялись – достанешь едва.
И вспомнилось давнее детство:
Просёлки в ухабах войны.
Прошло всенародное бедство
По пыльным дорогам страны.
Родные просёлки, вы знали
Усталость мальчишеских ног.
С косой воронёной стали
Исхожено много дорог!
Просёлком с колхозных станов,
С порубки метельной зимой
Шагали в те дни неустанно
И я, и ровесник мой.
Просёлками с лесом и хлебом…
Да что! С порученьем любым,
В округе, где только я не был…
И в срок поспевал по грибы.
Бывало, с корзинкой горбатой,
Чуть светом забрезжит рань,
Просёлком в догонку ребятам
Припустишь грибы собирать.
Просёлком колхозные кони
Лесные возили стога…
Чего только сердце не вспомнит,
И память мне та дорога.
Просёлки, просёлки, просёлки…
Да что ж горевать-то о них.
Грядой после доброй прополки
Шоссейная стелется нить.
Автобусы катятся шибко
По гладкой прямой полосе,
А может, какая ошибка?
Да нет же! Тут вправду шоссе.
В автобусах едут крестьяне
К райцентру по разным делам,
Бумажка-билетик в кармане,
Степенность с грехом пополам.
Уходят в преданье просёлки
Всё больше дорог больших.
Повсюду растут новосёлки
На дедовских землях родных.
Бетоном покрылись просёлки,
Не год прошумел и не два.
В автобусе верные толки:
«Теперь в бездорожье
Застрянешь едва ль!»

1958

Лель-апрель

Расходился апрель,
Расшумелся апрель,
Звонкой песне,
Попробуй, его не поверь:

Он и дерзок,
И смел,
Небесами высок –
Гонит к веткам дерев
Оживляющий сок.

Он заснуть не даёт –
Будоражит меня,
Он полями пройдёт –
Зазвенит зеленя.

И нельзя усидеть
У закрытых дверей,
Манит синий апрель
На простор поскорей!

И, чтоб не было
Грусти, печали и слёз,
Золотых одуванчиков –
Море принёс!

От него, неуёмного,
Многого ждём:
То прольётся окрест
Благодатным дождём,

То подарит мгновенья
Такой тишины,
Что травы растущие
Будут слышны!

Расходился апрель,
Раззвенелся апрель,
И к девчонкам цветущим
Захаживал Лель.

1958

На старте

Как полоса для разбега,
Как место вселенских стартов,
Как альфа и как омега,
Бетонно прочна, проста ты!

Легко ль от земли отделиться
В космический влиться простор?!
Достанет о землю биться
Не раз и не два, а сто.

С бумажкой, в которой про зрелость
До времени нам сказали,
Метались, пока прозрелось,
Пока завязалась завязь.

Из тыщи штурмующих дали
(Иначе могло разве статься?)
Не все свою даль увидали,
Пора нам в этом признаться.

Славлю победные старты,
Время осознанной силы,
Жизненные аттестаты
Выдала нам Россия!

Призывно гудят электрички,
Волнуется тяжесть платформы,
Стремленья, надежды, привычки
Вливаются в плоть упорно.

Да, я никуда не еду,
Шагаю вдоль по платформе –
Иду, как охотник по следу,
Чтоб овладеть неподатливой формой.

Я в поисках точной рифмы –
Слова силы бесспорной.

1960

Историк

А.М. Прокину

Он из архивов выходил на свет
С шерстинками веков в усах и чубе.
Мне грезился дремучий русский дед
В овчинной выношенной шубе.
Из пыльных строк живучие слова
В виденья зримые незримо вырастали…
До нас он правду доносил –
Со слов его к нам шла молва
О русских, что не раз из праха восставали:
Пылил Восток татарскою ордой,
Усы топорщили заносчивые ляхи,
Француз спешил за северной звездой,
Мы помним немцев кайзеровские бляхи.
Вставал мужик в сермяжном зипуне
С цепом, рогатиной и меткой пулей,
Наотмашь бил в лицо и по спине, –
Гудел набатом разозлённый улей.
Привычно погружаясь вглубь веков,
Нет, не найду в истории такой приметы,
Чтоб Русь грозой воинственных полков
Без приглашения вошла в пределы чуждые и светы.
Самой природой мы привязаны к земле,
Нам, русичам, родимую орать привычно,
Но каждый в ратном поединке лев –
Привычно русским воевать не «вообще», а лично.
В боях родились грозные слова:
Штык, ярость, меч, соратник, мщенье.
Как свято, в этом наша речь права,
От слов таких полшага к ополченью.

1960

С этого началось

Сочувствие

Не жалей того, кто скачет;
Жалей того, кто плачет.

(Русская пословица)

Старая воробьиха сидела на крылечке скворечника, когда на ветке напротив неслышно появились скворец и скворчиха.

– Фь-ю-ю-ть! Фь-ю-ю-ть! Откуда это толстое чучело у входа в наш дом? – раздражённо спросил скворец.

– А ты будто и не знаешь. Ведь это повторяется каждой весной: только мы улетим, нахалы-воробьи вселяются в наш дом. У них есть свой, но он им, видите ли, не нравится!

Воробьиха, почуяв неладное, заволновалась: «Это, наверное, хозяева-скворцы, а Чик ещё очень плохо летает. Куда я с ним денусь? И, как всегда, нет растяпы-отца! Вот и тогда, в месяце вьюги, в дом лезла кошка, дети не оперились ещё, а его нет как нет… Что было бы, не клюнь я тогда кошку в глаз? Так и ссыпалась хищница с шеста.

Но надо переезжать… Не драться же со скворцами. Хорошо, что молодой хозяин не снял старую скворечню, ведь летом в ней даже лучше: не душно, а соломки и пуху я туда натаскаю загодя», – подумав так, она сердито позвала:

– Чик! Чирик! Чиф! Чек! Марш на улицу! – и, как только показалась голова самого любопытного и самого неопытного Чика, она перелетела на северную сторону ветлы, к старому скворечнику.

Всё обошлось хорошо: перепуганный Чик помчался за матерью, братья не отставали от него.

Воробьиха пересчитала детей, внимательно оглядела каждого, попросила откликнуться и, услышав их голоса, совсем успокоилась: «Все в сборе, теперь с ними можно поговорить».

– Весной мы будем жить в этом доме. Не вздумайте по забывчивости залететь к скворцам, у нас с ними неважные отношения. Поменьше попадайтесь на глаза скворцу: он не любит, когда ему пересекают дорогу. Особенно ты, Чирик, учти это, ты вечно мешаешься под ногами у старших, даже отец на тебя жаловался. А сейчас займитесь своими делами…

Юные воробьи были не на шутку перепуганы всем происходящим, поэтому никто не пожелал заняться своими делами. Тесной кучкой сидели они вокруг матери, им очень хотелось узнать, откуда взялись эти чёрные серьёзные скворцы и почему им, воробьям, пришлось покинуть свой родной дом. Воробьиха же не желала объяснять всего своим сыновьям. Поживут – поймут, не обязательно много знать в их возрасте. К тому же у неё не было зла против скворцов. «Летели из такой дали, – думала она, – голодали, наверно, мёрзли, и вдруг дом занят! Поэтому так быстро я с ребятами перебралась в старый дом, другая сидела бы, пока её за шиворот не выкинули».

В тот же час на южной стороне старой ветлы шёл разговор двух скворцов.

– Убрались… А кто чистить за ними будет?

– Да не ворчи ты. Отдохнём немного, и я наведу в доме порядок, – примирительно рассуждала скворчиха.

– Вот и прилетели – сказал скворец как-то очень торжественно.

– И день удачный выпал, – вторила она ему, – ветер тёплый. Талым снегом пахнет.

Скворчиха вскоре принялась за уборку, а скворец остался на ветке до поздних сумерек. Он то принимался петь, то молча вспоминал многое, связанное с родной ветлой. Здесь каждая ветка, любой сучок знакомы. Здесь он учился летать, здесь поймал первую в своей жизни букашку…

Воробей-отец большой любитель поболтать о том о сём с друзьями. Вот и в тот день, когда прилетели скворцы, он сидел среди приятелей, знакомых и незнакомых воробьёв на большом кусте сирени, перед домом бабки Авдотьи. Воробьёв собралось видимо-невидимо. Куст был увешан ими так густо, как не сидят листья на сирени летом. Разговор идёт шумный. Особенно всех волновало поведение скворцов.

– Прилетают и грубой силой выкидывают нас на улицу, а ещё неизвестно, для кого люди строят домики? Вряд ли для скворцов! Да, что они значат? Посвистят, покружатся три весенних месяца, и жди их до следующего года. То ли дело мы, воробьи, круглый год здесь и все переносим на своих плечах: и жару, и страшный осенний ветер, и голод зимой, – так говорил серьёзный голосистый воробей, и все с ним были согласны.

Страсти распалялись от вида двух пострадавших воробышков. Одному из них скворцы пустили пух с боков, второму наполовину выбрали хвост, видимо, очень упирался, когда его выселяли из скворечника.

Постоянный шутник – чернявый воробей, только появились пострадавшие, ехидно спросил: «Что, друзья, пожертвовали из своих запасов на утепление квартир уважаемых скворцов? Шутника одёрнули, а ощипанных воробьёв посадили на самом видном месте так, что их материальные потери возбуждали «справедливый» гнев против скворцов у всего воробьиного сборища.

Воробьи перебивали друг друга, каждый хотел что-то сказать первым, и поэтому от куста шёл такой треск, писк и скрежет, будто пришёл июнь и парни по дороге на гулянье завернули на огороженную ветхими жердями усадьбу бабки Авдотьи, чтобы нарвать с того самого куста пахучей, влажной от садящейся росы сирени.

Наш воробей несколько раз порывался вставить своё слово, его перебивали – слишком много здесь было молодых горластых воробьёв. Но все же он улучил момент затишья и громко сказал: «Пора пустить пух из самих скворцов!» Ещё громче зашумели воробьи.

На порог из дома вышла бабка. Куст теперь уже звенел. «Весна, – подумала старая, – ишь как стараются, с самого утра сидят…» И она, подойдя к кусту, беззлобно махнула рукой: «Кыш-ш-ш-ш, оголтелые!»

Воробьи поднялись круглым облачком и рассыпались в разные стороны, как горох по полу.

Подлетая к дому, воробей увидел свою семью у старого скворечника и всё понял. Это был старый воробей, испытавший на своём веку всякое. Горько сделалось ему, но он сдержался. Когда уснули дети и они остались вдвоём с воробьихой, он глухо проронил:

– Выжили… Где тут ждать справедливости?

Он собирался ещё долго проклинать скворцов, но воробьиха охладила его пыл:

– А зачем мы вселялись туда? Могли ведь жить в старом доме? Утеплили бы его, обжили. Всё ты уговаривал: и выше там, и дом новый, и речку видно.

Воробей как-то сразу сдался:

– Что ж, поживём здесь…

Но слова о справедливости запали в душу воробьихи, разбудили воробьиную гордость.

«Нас, воробьёв, унижают, нас ни во что не ставят. Да разве мы…» – закипала в ней обида, и её доброжелательность к скворцам пропадала так быстро, как тает падающая звезда в синем ночном небе.

А жизнь шла своим чередом. Вот уже какой день скворчиха высиживает птенцов, а скворец?! Скворец поёт. Только солнышко глаз чуть приоткроет, а уже на своей любимой ветке. Кругом – тихо-тихо. Неслышно исчезает сиреневая дымка утра в первых солнечных лучах. Стоит звонкая апрельская тишина. Солнце и нежность слышатся в скворчиных «фь-ю-ю-ю-и-ть, фь-ю-ю-ю-и-ть» и вдруг, словно на ветке рядом с ним оказались все птицы-певуньи: защёлкал соловей, зазвенел серебром жаворонок, затренькала синица. И это всё он – скворец! Любил птичьи песни и знал их все.

Когда старая ветла запушилась нежной зеленью лопнувших почек, в домике у скворцов появились беспомощные, крикливые дети. Они доставляли множество забот своим родителям. В их постоянно раскрытые рты скворцы весь день носили мушек, жучков, гусениц, червячков. Подует холодный ветер – скворчиха спешит согреть их своим теплом.

Уставал к вечеру скворец и роптал:

– Не могу понять, как это всё у них выходит? Прямо машины какие-то!

– Растут они, поэтому и аппетит хороший. Потерпи немного, скоро полетят – будут сами кормиться. Лето большое – отдохнём ещё.

– Да я шучу. Ребята у нас хорошие растут, крепкие, красивые – настоящие скворцы будут, не то что какие-то там воробьи.

Но случилось несчастье – погиб скворец… Улетел однажды пасмурным майским днём и не вернулся. Ждала его, горевала скворчиха, но мало слёзы помогают в беде, ведь у неё детишки. Думалось ей: «Вдруг не справлюсь? Кто мне теперь поможет? Время горячее – у всех свои ребята не выхожены».

И вот то, что с трудом делали они вдвоём, легло на неё одну, убитую горем и ослабевшую. Потух для скворчихи май и все дни казались душными и серыми. Она очень старалась накормить детей, голодала сама, теряла силы.

Старая воробьиха целое утро просидела на крыше своего домика и всё поняла. В час смерти помнится доброе. Пожалела о скворце воробьиха, вспомнила его чудесные песни и заботу скворца о детях, подумала: «Каково-то теперь скворчихе, достанется ей горя…» И сама не заметила, как стала приглядываться воробьиха к жизни соседей. Однажды среди дня улетела скворчиха и долго не появлялась. Надрывались в гнезде голодные скворчата, не по себе стало воробьихе от их крика, не смогла она улететь прочь с глаз долой от чужих деток. Вспомнилось тут и другое – старая вражда. Как посмотрят на неё воробьи, если… Воробьиха поймала себя на мысли о том, что она почти готова спасать от голодной смерти беспомощных скворчат.

А скворчиха-мать всё не появлялась, и тогда воробьиха решилась. Она проворно погналась за мухой, поймала её и, не присаживаясь, подлетела к домику скворцов. Четыре голодных рта тянулись к ней. Радостно забилось сердце: «Доверяют, как к своей тянутся!» Замолк один скворчонок, торопливо заглатывая муху, а воробьиха снова и снова подлетает к скворечнику с живностью в клюве.

Один за другим появились у дома скворцов Чик, Чирик, Чиф и Чек. Принялись вместе с ней носить всякую всячину маленьким скворушкам.

И вот… в тот момент, когда простофиля Чик сидел на крылечке у скворцов и, забыв обо всём на свете, наблюдал, как четыре скворчонка тянули каждый к себе принесённого им длинного червяка, вернулась скворчиха и неслышно села на любимую ветку скворца.

Сквозь густую, сочную листву она долго смотрела на Чика потеплевшими, усталыми от горя глазами…

Игорь и Лёшка

…Широкая сутулая спина Лёшки, короткие резкие взмахи рук. Чаще, чаще: раз – раз… раз – раз. Наращивает скорость Лёшка. За ним поднимается снежный вихрь, но уже отдельные кинутые вверх лёшкиной палкой хлопья снега попадают на горящее лицо Игоря. Для них в тот день ничего не существовало на свете, кроме желания победить друг друга. Они даже не видели, как проскочили, оставляя за собой снежный хвост, единственный контрольный пункт, он же старт-финиш, и в пылу борьбы вместо круга внутри овала пошли второй раз большой овал. Игорь и Лёшка несколько раз менялись ролью лидера, но когда ворвались на финиш, то оказалось не они первые… Ошибка. Как быть? Посчитали время на километр. У Лёшки и Игоря оно много лучше других. Весь наш лыжный народ решал, кто достоин защищать честь института. Игорь и Лёшка попали в команду. Они многозначительно посмотрели друг на друга. «Завтра покажет», – так можно было расшифровать их взгляд. Вечером накануне гонки танцы. Так лучше – легче отвлечься от волнений грядущего дня.

Игорь побежал к себе в комнату за носовым платком и увидел в коридоре Лешку, «колдующего» над лыжами, накладывающего про запас лишний слой мази на ночь. Тяжело и обидно стало Игорю: «Этому дубу оказали доверие, а он всё никак не бросит своих кулацких замашек».

На сон грядущий весёлой дружной гурьбой разгуливали по речке Серебрянке. Глухо потрескивал лёд в речке, чернели таинственными лапами ели, не разобрать, что ярче синело: звёзды или девичьи глаза. Хохот, морозная пыль, молодая радость.

Старт был дан в полдень. Чуть пригревало зимнее солнце. Временами налетал резкий сквозящий ветер. Красное, голубое, чёрное, синее, жёлтое скользило в разных направлениях по ровной площадке перед стартом. Тренеры совали в рот своим питомцам глюкозу, покрепче привязывали номера, просили не зарываться. Погода ясная, но не слишком холодная. Сегодня идёт зелёный норвежский «swix». Наш старший тренер достал из глубины своего обширного зелёного мешка баночку «свикса» и деловито, как-то очень обыденно, словно это была мазь Лаптева № 5, аккуратно клал ровный слой на скользящие поверхности лыж всех наших ребят и девчат, никого не выделяя, никого не забывая.

Лёшки не было видно. Нам достались по жеребьёвке два соседних номера. Решили: «Один – Игорю, другой – Алексею, если побегут, как вчера, мы не проиграем», – так считал каждый.

На старте вперёд вышел Лёшка, Игорь пристроился ему в хвост и не стремился обходить, впереди 18 км – ещё будет, где развернуться. Идут, наращивая скорость. Ветер посвистывает в ушах. Но вот поле обрывается – внизу мутно-зелёный, матово отсвечивающий лёд речушки и раскатанный, крутой двухсотметровый спуск. Игорь притормаживает, давая Лёшке возможность свободно маневрировать при спуске. «Ну, кажется, разрыв метров 10 есть», – подумал Игорь, проваливаясь вниз. Стремительно мчится, не выпуская из поля зрения Лёшку. Тот уже совсем рядом с речушкой, но вдруг Лёшка покачнулся, забалансировал на одной ноге и упал поперёк лыжни. «Что делать?» – пронеслось в сознании Игоря. – Я проткну его, если не сверну! Но куда? Налево – видны камни, вправо – бугор и лёд…» Стремительной птицей летит Игорь через бугор на хищно поблёскивающий матовый лёд. В воздухе, от резкого поворота на взлёте, его накренило, и он грузно ударился об лёд. Из глаз посыпались искры, пронзила боль, но он встаёт, осматривается – всё цело: лыжи, крепления, палки. Можно идти дальше. Боли в костях рук и ног. Хорошо бы полежать, но нужно идти. Кто заменит? Теперь заменять поздно…

Он с трудом взбирается на противоположный берег оврага. На мгновение останавливается и решительно отталкивается палками. Всё чаще и чаще. Вперёд через поле с торчащей через снег щетиной жнивья, через весёлые перелески, через притихший зимний лес. Игорю кажется, что рыжее промёрзшее солнце улыбается ему и машет косыми-косыми лучами приветливо, не по-зимнему ласково. Но почему так удивлённо и испуганно смотрят зрители на Игоря? Ему некогда думать над этим. «Дойду – разберёмся, а я дойду!» И он скользит широким резким шагом навстречу последнему километру, навстречу привычным крикам друзей: «Игорь – держись! Осталось 600 метров!»

«Но почему никто не просит: «Поднажми!» – Почему испуг на всех лицах?» – думает он. Последние красивые скользящие шаги, толчок – раз, два, три… Взмах флажка, и вот уже к нему катятся со всех сторон свои.

«Что с тобой, Игорь? Откуда эта кровь?». Игорь смотрит на себя: рукав ковбойской рубашки изорван, рваная рана у локтя, белеет кость, рубашка по самое плечо в крови. Теперь у него уже нет сил крепиться, ему становится жалко себя, закружилась голова, заходила кругом земля с лыжной станцией, электричкой на путях, высоким лесом и маленькими людьми, суетящимися вокруг.

В больнице руку сфотографировали в рентгеновском аппарате, сделали заключение: «В локтевой кости серьёзная трещина». В операционной промыли рану, почистили кость и зашили рваную кожу, бодро пообещав: «До свадьбы заживёт!»

Первым в палату к Игорю пришёл Лёшка. Ссутулившись, он протиснулся в белую дверь, как-то виновато улыбнулся своим хитрым скуластым лицом и сказал: «Из-за меня всё… Не повезло, чёрт возьми!» Помолчал, насупившись, и громко на всю палату: «Ты знаешь – мы вчера выиграли гонку! Вот здорово!» И он стал рассказывать про секунды, очки, про сошедших с дистанции, про все те боевые детали, из которых складывается смысл спорта.

И пыль от древних хартий отряхнув…

Сие написано в 1958 году.
Так давно, а не остыло –
жар молодого сердца нет-нет да пыхнет!

Село Рябово Вятской губернии. Середина XIX века. Сын священника Витя Васнецов в «работной» избе сидит на коленях старухи-стряпухи. Потрескивает лучина, горьковатый дымок тянется по каморке; течёт и течёт мерный речитатив:

Из того ли из города Мурома,
Из того села да Карачарова
Выезжал удаленький дородный добрый молодец…

Долог зимний вечер, и долга старинушка. Слушает мальчик – и хоть не в первый раз, а рад слушать ещё и ещё. Видит он богатырского коня Ильи Муромца.

Конь перемахивает с холма на холм, через леса, реки и озёра. Видит, как летит калёная стрела Ильи в страшное чудище – Соловья-разбойника, и как, пристегнув ослеплённого, окровавленного врага ко стремени, степенно выезжает Илья в чисто поле.

Витя знает это чистое поле. Ведь оно совсем рядом. Если встать, подойти к окошку, подышать, протаить глазок, то под серебряным сиянием месяца увидишь просторное поле, далёкие холмы – засыпанные по пояс снегом ёлки, бегущие нестройными рядами то выше, то ниже, к далёкому, тёмному, таинственному, сказочному лесу.

Из детских, замешанных на фантазии сказочных впечатлений, вырастает громадная любовь на всю жизнь к миру народного эпоса, к преданьям старины. Сквозь глубь веков различал Виктор Михайлович Васнецов величавую красоту ратных подвигов, свершений русских богатырей, чистоту помыслов далёких предков. Поэтому, когда на собраниях художественного кружка Репина и Антокольского в Петербурге читал былины Иван Тимофеевич Савенков, загорались молчаливым восторгом глаза воспитанника Петербургской академии художеств Виктора Васнецова, а медлительный окающий речитатив Савенкова уносил его на необъятные просторы России. Холодный, неприютный Петербург, сумеречно маячивший за окном серыми громадами домов, словно исчезал, растворялся, и Васнецов весь отдавался поэзии старины.

В те счастливые дни и родился первый эскиз «Богатырей». Прошло 30 лет, прежде чем на суд людской художник выставил эту главную работу. Несколько раз приступал Васнецов к «Богатырям», и от года к году углублялся, ширился величественный замысел. В 1876 году в Париже ближайший друг Виктора Михайловича В.Д. Поленов впервые увидел эскиз «Богатырей» – долго смотрел восхищённый. Видя, что Поленов глаз не может оторвать от этюда, Васнецов сказал:

– Если тебе понравилось – бери…

– А что ж ты думаешь – и возьму… – с несвойственной ему порывистостью ответил Поленов, а сам недоверчиво посмотрел в серо-голубые глаза Васнецова. Но не увидел в них ни облачка, ни тайной усмешки. Они были как всегда ясны, открыты и правдивы.

– Да знаешь ли ты, ясное солнышко, что это за прелесть? Да как ты можешь отдать его?!

– Эскиз как эскиз… Ничего особенного в нём не вижу.

– А я так вижу, и очень многое. Нет уж! Коли на то пошло, договоримся вот как: ты мне даёшь слово, что эскиз этот будет наброском к большой картине. Когда напишешь её, подаришь мне этот эскиз, но не раньше. Идёт?

– Идёт, пожалуй…

Васнецов исполнил обещанное. Он написал большую картину, которую знает у нас в стране каждый от мала до велика, а эскиз этой работы висит в поленовском доме на Оке.

Труден был путь художника к исполнению заветной мечты. Как-то во время учёбы Васнецова в знаменитой «Школе на Бирже» любимый учитель Иван Николаевич Крамской сказал молодому художнику:

– Гляжу я на вас и чувствую, что вы человек талантливый, но какой-то невысказанной души. Словно всё, что вы работаете, это ещё далеко не Васнецов.

Разговор этот происходил в первый год жизни Виктора Васнецова в северной столице. За плечами у молодого художника были годы ученья в Вятской семинарии и трудный, как у всех разночинцев, путь в искусство. И все эти годы талант молодого художника формировали два неотразимых влияния.

Первое, которому в конце концов суждено было одержать верх, – непреходящая страстная влюблённость Васнецова в величественную историю народа, запечатлённую в эпосе Древней Руси.

И второе, непосредственные впечатления жизни, неотвратимо зовущие к себе, требующие от чуткого сердца художника запечатлеть их в картинах, рисунках.

Художник со страстью, свойственной молодости, делает зарисовки вятских крестьян, спешит запечатлеть в дорожном альбоме интереснейшие человеческие характеры по пути в Петербург. Он самозабвенно работает над образами маленьких людей «холодно прекрасного» города в первый, самый тяжёлый период петербургской жизни. Сознанием художника целиком овладевают смелые яркие идеи Чернышевского и Добролюбова.

В семинарские годы Васнецов встречается с переводчиком на польский «Слова о полку Игореве» Адамом Красинским. От него он впервые услышал «Слово» и был буквально потрясён гениальной поэмой. А народные ярмарки в Вятке! Хороводы и святочные гулянья в Рябове! Походы на Дымковскую слободу!

Впечатлительная душа художника жадно вбирала в себя краски и звуки народного искусства. Эти важнейшие по своему эстетическому содержанию впечатления накапливались в сердце художника, но до поры не находили выхода.

Учителями Васнецова были И.Н. Крамской и П.П. Чистяков. За каждым его шагом в искусстве пристально следил Владимир Васильевич Стасов. За годы петербургской жизни Виктор Васнецов вырос в известного художника, стал постоянным экспонентом выставок передвижников, широким успехом пользовались его картины гражданственного плана «Военная телеграмма», «Книжная лавка», «С квартиры на квартиру». И всё же художник испытывал чувство глубокого неудовлетворения тем, что делал.

«После побоища» – полотно, закончив которое, Васнецов впервые ощутил, что долгие годы накапливавшаяся сила наконец нашла выход. В нём поэтически раскрывался мужественный облик «храбрых русичей», которые «сватов напоили, а сами легли за русскую землю». В картине запечатлён трагический мотив «Слова о полку Игореве»: «бились так день, бились другой, а к полудню на третий день пали знамёна Игоревы». Никаких следов крови, ужасов смерти не запечатлено на картине. Таким воспето поле битвы в «Слове» и в пушкинском «Руслане и Людмиле». Это поле вечной русской славы.

Картина была жестоко раскритикована в печати и, к сожалению, не понята друзьями. Репин, на глазах у которого прозрел Васнецов, горячо его поддерживал и до такой степени разобиделся на выступившего с холодным, явно неодобрительным отзывом В.В. Стасова, что написал тому о полном и окончательном разрыве.

Выйдя на свою богатырскую дорогу, Виктор Михайлович Васнецов за долгие годы титанического труда сделал неизмеримо много во славу русского искусства.

Гениальный рейд в глубь далёких веков в работе над панорамой «Каменный век» и грандиозная, масштабная работа по росписи Владимирского собора в Киеве привели его к признанию современниками и создали славу прозорливого историка и неподражаемого декоратора.

Кисти Васнецова мы обязаны наиболее исторически достоверному портрету Ивана Грозного. Поэтическую душу русского народа раскрыл Васнецов в своих полотнах на сказочные сюжеты.

Васнецова по праву можно считать великим национальным зодчим. Каждый, кто хоть раз был в Лаврушинском переулке, невольно любовался изящными архитектурными формами здания Третьяковской галереи, построенной по эскизам Виктора Михайловича. Также он автор ряда многих других неосуществлённых проектов.

Целую эпоху в граверном искусстве составляют новаторские работы Васнецова на тему пушкинской «Песни о вещем Олеге».

На протяжении всей своей большой творческой жизни Васнецов черпал идеи для своих прекрасных творений в сокровищнице народного искусства. Работая по заказу Саввы Мамонтова над проектом церкви для Абрамцева, он до ключевой глубины изучил древнее новгородское зодчество с его величавым Софийским собором и поэтической проникновенностью храма Спаса Нередицы.

От богатых знаний народной орнаментовки травчатого узорочья, древнерусской архитектуры и народных украшений идёт сказочность, поэтическая увлекательность декораций Васнецова к весенней сказке «Снегурочка».

Свидетельства современников говорят, что декорации к «Снегурочке» убедили всех в том, что Виктор Васнецов единственный и небывалый художник, создатель историко-фольклорного жанра.

Творчество Васнецова – удивительно глубокое, новаторское явление, поэтому ни один художник послеваснецовского периода не может всерьёз браться за исторический сюжет, за тему о национальном характере, не может работать в национальном стиле, не преломив в себе наследие великого художника.

В.М. Васнецов не оставил каких-либо литературных записей, очень неохотно рассказывал о себе биографам и заявлял, что он художник и поэтому всё о нём можно узнать из его картин.

Каков Виктор Васнецов как человек? Неповторимый, вечный, исконно-русский характер, мягкость в обращении с людьми, природный ум, необычайная скромность, огромное трудолюбие, чистота отношений с людьми и принципиальность – вот выделяющие его личность качества.

Многие крупные деятели искусства России не приняли революцию и эмигрировали за границу. Виктор Михайлович, ни часу не раздумывая, остался в Москве. И в ответ на лестные предложения иностранных друзей сказал, что «он родился в России, работал для неё и умереть хочет на родине, а его главные произведения должны остаться в России».

До последнего дня жизни великий художник не прекращал работы над грандиозным замыслом поэмы о семи сказках. Умер 23 июля 1926 года в родной его сердцу Москве.

Исполинская сила нашего народа утверждает в мысли, что никому не остановить на полпути нас – приемников светлого и могучего духа легендарных народных богатырей, воспетых великим художником земли русской В.М. Васнецовым.

Бабушкин печурок

Варежки

Приехала внучка, городская жительница, погостить у бабушки. Жила бабушка в рубленом доме с русской печкой. Хотелось бабушке порадовать, потешить любимую внучку. Дело шло к зиме. Села бабушка нитки прясть, а внучка рядом, на скамеечке пристроилась. От бабушкиных рук глаз она никак не оторвёт, засмотрелась – вьётся, закручивается в нитку мягкая шёрстка и сворачивается в клубок.

– Ба, а ба! А зачем ты нитки заклубочиваешь? Это чтобы баловник Мурзик клубок по полу катал?

– Свяжу тебе, Дуничка, варежки. Наступят холода – пойдёшь в них на улицу.

Пришла зима – устлала всё кругом белыми холстами. Одела бабушка Дуню в меховую шубку, ручки в белые пушистые варежки упрятала.

Вышла девочка на улицу, а там ребята в снежки играют. Постояла, посмотрела Дуня, как они из снега круглые мячики лепят и бросают друг в дружку, попросилась:

– Возьмите меня в снежки играть.

Битый час ребята бегали, бросались снежками, а когда устали, собрались и начали спорить: кто кого победил.

Посмотрела Дуня на бабушкины варежки, а они потемнели, раскисли от мокрого снега. Жалко ей стало новых варежек, да и руки озябли. Сняла Дуня варежки, видит – ладошки у неё красные, как у гуся лапы, когда он по снегу ступает. Заспешила Дуня домой. У крыльца её бабушка встречает.

– Что с тобой, внученька? Иззябла вся…

– Я, бабушка, твои варежки испортила, – и заплакала так, что слёзы катятся в два ручья.

– Да что ты, глупенькая… Мы их в печурок положим, они к вечеру опять как новые будут.

«Что ж это за печурок, который варежки лечит?» – рассуждает про себя Дуня, а спросить боится.

Взяла бабушка мокрые варежки и пошла к печке, а Дуня всё примечает. Видит в печке окошко, только оно тёмное, не светится. Бабушка в окошко руку с варежками сунула да там варежки и оставила.

Когда бабушка ушла на двор, Дуня подставила к печке скамеечку, встала на нее и, как бабушка, опустила руку в окошко. Тепло стало ладошке, притронулась к кирпичу – обжигает. А глубоко-глубоко, так что Дуня, поднявшись на цыпочки, едва достала, лежали её варежки, которые были горячие и пушистые.

«Так вот ты какой, печурок!» – улыбнулась Дуня.

Много раз выручал печурок Дуню. Промочит она ноги или варежки мокрые, печурок тут как тут – всё живо исправит.

Воробушек

Под застрехой бабушкиного дома поселились зимой воробьи да галки. Жили соседи недружно. Галки старались ущипнуть при случае воробьёв, а те тоже в долгу не оставались – таскали из галочьего гнезда солому и пух.

Раз во время очередной стычки вывалился из гнезда едва оперившийся воробушек да так и остался замерзать в снегу под окном бабушкиного дома. Когда Дуня увидела воробушка, он уж не шевелился, только клювик едва подергивался. Принесла Дуня воробушка в дом, а сама чуть не плачет: «Что же делать? Пропадёт воробушек!» И ту она вспомнила о печурке.

Лежит воробушек на бабушкином старом чулке в тёмном печурке, а Дуня встала на скамейку и смотрит за ним.

Прошло немного времени, слабо трепыхнулись у воробушка крылья и вдруг: «Чиф-чиф», – раздалось из печурка.

– Жив! Жив! Бабушка, он говорит, жив! – радовалась, скакала по дому Дуня.

Дали воробушку крошек, и вовсе повеселел пострадавший.

Подрос воробушек в бабушкином печурке. Воробьи быстро растут. Через неделю из печурка вылетать стал.

Вот какой у бабушки печурок.

Осенние листья

Шуршит, и всё тут

Иду по лесной дороге осенним солнечным утром. Слышу беспрерывное: «Шур-ши! Шур-ши! Шур-ши!» Это опавшие с деревьев листья под ногами у меня шуршат. Как просто, сложилось в незапамятные времена при хождении по опавшей листве и живёт в русском языке это слово «шуршит». Листья шуршат – слово живёт, красуется.

В шубах из опавших листьев

В середине октября с корзиной на согнутой руке в лес по грибы? Да что это я? В утренние часы трава в инее – в ночь мороз три-пять градусов. Каково грибам, вовремя не явившимся на свет божий? Вон опёнок на кочке – продрог, промёрз, что называется, до самых костей. Дотронулся до него, ну сущая ледышка! Так чего ты, грибник, чудишь? В прозябший, промёрзший лес по грибы направился! А разве не знаете, что не все в лесу такие простофили, как наивный опёнок?

Делаю полсотни шагов вглубь труднопроходимой липовой поросли. Вроде бы и не кустарник эти частые, склонившиеся до земли ветви липы, той самой, кудрявой, сплошь в сердцевидных с зубчиками по краям листьях, источающей в дни июльского цветения медовый духмяный аромат, а здесь, в лесу, сквозь её поросли не продерёшься – распластала вдоль земли ползущие ужами ветви.

Преодолев липовую поросль, оказываюсь на просторе – на крохотной лесной полянке, основательно за многие годы сменой зимы на весну, весны на лето, лета на осень, осени на зиму – укрытой толстым, непроницаемым для солнечных лучей слоем слежавшейся листвы. Обегая взглядом полянку, замечаю там и сям, на просторе и под стелющимися ветвями, бугорки наподобие кочек, насыпаемых кротами-рытиками, но, если разрыхлённый и вытолкнутый наружу грунт – работа крота, бросается в глаза, то приподнявшийся над землёй бугорок из спрессованных временем листьев интересен загадкой для непосвящённых. Кто-то таинственный или что-то неведомое силится выйти наружу, на свет, из-под плотного лиственного полога. В свой час, при совпадении подходящих для произрастания количеств влаги и накопленного почвой тепла, под кронами лип поднимаются бугорки, и из них, стоит только прорвать лиственный покров, являются на свет белые грузди – царственные особы наших российских лесов.

Белизна белых груздей с исподу, с изнанки, в тот момент, когда извлекаешь гриб из лиственного плена, ослепляет огромной, накопленной каким-то таинственным образом, в темноте, под плотным пологом, светосилой. Кладёшь белый груздь в корзину шляпкой вниз, и гриб ещё раз поражает особой светлотой – никогда не приходилось видеть такой изумительной чистоты белого цвета. Чистота и красота изящных округлостей груздей сродни совершенству форм плывущих белых лебедей!

…На застеленный льняной накрахмаленной скатертью стол хозяйка поставит сияющую фаянсовую чашу с белыми груздями, источающими лесной дух, изысканный аромат, и гулом восхищения непременно отзовётся застолье. А то ли ещё будет, когда гости распробуют хрустящий на зубах, пленяющий пряным соком с лёгкой горчинкой гриб!

…На полянке вокруг липы находишь двадцать, тридцать… до полусотни царственных грибов. Редко какой груздь выглядывает наружу из-под хранящей тепло и покой листвяной подушки. И зря, надо сказать, высовывается! Что таят в себе бугорки под сенью крон лесных лип, не каждый догадается, не всяк приметит манящие взор неровности на ковре, сотканном из листьев за много лет матерью-липой, за укрытие царственных грибов.

Мёрзни, мёрзни, глупый опёнок-плебей. Царственный белый груздь в ночные заморозки живёт-подрастает в укрытии, удачливым грибникам на радость.

Замечу под занавес: белые грузди в середине октября – отклонение от нормы; обычно в июле после бурных тёплых дождей, этак неделю спустя, появляются многозначительные бугорки под липами, а поскольку ни в июле, ни в августе, ни в сентябре порядочных дождей в 2010 году не было, а тепла земля набрала, получила с избытком – вот белые грузди и пришлись на октябрь.

Кудри иван-чая

По осени заплелись из засохших листьев и цветов седеющие кудри у розового в пору цветения иван-чая. Красиво закурчавились узенькие листики памятного, напоминающего о боях и пожарищах цветка.

Берёзовый фейерверк

Небо густой, плотной синевы от края и до края. Светолюбивые стройные берёзы в компании стремящихся их затенить елей и сосен, словно выпущенные из ракетницы, свечами выстреливают в небо, обгоняя хвойных, сестру и брата. Обогнали и радуются – запечатлели на небесной синеве мириады золотых листиков-бляшек. Сущий праздничный фейерверк!

Забронзовел

Дубок пяти лет от роду, не старше. Весь в крупных, резных, дворцового акантового рисунка листьях. От собственного довольства и гордости тем, что он так пригож, в октябре всеми листьями забронзовел дубок.

6 июля 1943 года

Бабушка вслушивалась в наш с мамой разговор, не переставая хлопотать у печки.

– Где проходил ваш концерт?

– В актовом зале… Школу приспособили под госпиталь – обычное дело. Помнишь, в Лопасне осенью сорок первого в средней школе медсанбат и госпиталь размещались?

– Помню. Из Стремилова везли и везли туда раненых, изувеченных. Одна территория с колхозом – бывшая гончаровская усадьба. Утром бегу на работу в контору колхоза, а санитары выносят из задней двери барского дома скончавшихся от ран бойцов.

– В актовом зале, как и во всех классных комнатах, – раненые. Провели нас в зал – там не счесть железных кроватей с тумбочками при них и раненые сидят, лежат, стоят, опираясь на костыли. Множество людей в белых халатах: врачи, медсёстры, санитарки; большинство – женщины. Посередине зала небольшое свободное пространство – как бы сцена. Не успели оглядеться, вошёл со свитой начальник госпиталя, подполковник медицинской службы, два просвета, две больших звезды, эмблема – чаша со змеёй на новеньких с иголочки погонах. Подошёл к нам. Улыбнулся отечески. Участливо спросил:

– К бою готовы?

– Готовы, – пропели мы хором.

Большой, внушительный в своём начальническом величии подполковник выступил вперед. Мы у него за спиной, что горсть воробышков под застрехой.

– Товарищи раненые и выздоравливающие, коллеги, перед вами выступят сейчас школьники Лопасненской неполной средней школы.

Первым, так договорились заранее, читал стихотворение Константина Симонова пятиклассник Виталик Перепёлкин. Росту он был поистине перепёлочного. Голос у него всё равно что колокольчик: пронзительный, звонкий, необыкновенно высокий.

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть жёлтые дожди.
Жди, когда метель метёт.
Жди, когда жара.
Жди, когда других не ждут, позабыв вчера.

У некоторых бойцов и наиболее чувствительных представителей медперсонала на глазах закипели слёзы. Виталика проводили горячими аплодисментами. Со всех сторон заставленного кроватями пространства к нему тянулись руки.

Теперь моя очередь. Страх сковал от маковки до пят. Ещё бы – это моё первое в жизни выступление перед множеством незнакомых людей, перед публикой, перед слушателями. Совсем иное дело – петь запомнившиеся песни Утёсова в кругу приятелей, школьных товарищей. Даже собьёшься – не беда: ничего не стоит поправиться, начать песню сначала. Они, мои друзья-приятели, и уговорили поехать в Серпухов. Многие начинают с подражания тем, кого признали своими кумирами. Мой кумир все военные и первые послевоенные годы – Леонид Осипович Утёсов. Я со всем вниманием, на какое был способен, когда он пел по радио, старался удержать в памяти краски утёсовского голоса. Мне по душе то, что в его исполнении на первом месте не вокальное начало, не сила голоса, а душевность интонации, характерная, только ему дававшаяся мужская проникновенность, берущее в плен обаяние тона. Утёсов пел сердцем. Это чувствовали, сознавали миллионы его поклонников.

Как я имитировал знаменитого певца, судить не мне. Весь наш концерт, и та песня, что решился петь в госпитале, в общем, вряд ли в радость, в утешение, но ведь и время – суровое, жестокое до крайности.

Начальные слова прозвучали тихо, испуганно, голос дрожал. Что же так? Сдаёшься? Ни за что! И понемногу стал выправляться, почувствовав поддержку слушателей.

О чём ты тоскуешь, товарищ моряк?
Гармонь твоя стонет и плачет.
И ленты повисли, как траурный стяг.
Скажи нам, что всё это значит?

Пытаюсь басить, растягивать по-утёсовски гласные и вижу на лицах перебинтованных, загипсованных, искалеченных бойцов желание подсобить, подтянуть, помочь взять высокую ноту.

Концерт для «раненых и выздоравливающих» происходил в конце мая, а теперь – разгар лета, шестое июля сорок третьего года. Мы с бабушкой вернулись с полдней, и она, отстранившись от печки, на кухонном столе разливает из подойника по крынкам молоко. Уже дно почти показалось, как она спохватилась.

– Что ж это я? Забылась грешная… Юра, где битон-то? (Лопасненцы перекроили французский «бидон» на более благозвучный, как им кажется, «битон».) Тебе на молокозавод идти – там до трёх часов принимают.

Алюминиевый, лёгкий, как пух, бидон наполняется молоком. Бабушка, накрыв горловину марлей, втискивает поверх ткани крышку и с хозяйской заботливостью наставляет:

– Юра, неси битон аккуратно, не вздумай вприпрыжку бежать.

– Ба, не получится. После утрешней косьбы да прогулки с подойником в руке на полдни мне бы ноги протянуть, соснуть часок в тёмном чулане – а некогда.

Анна Игнатьевна не унимается – ей не терпится что-то важное в деликатной форме, не в лоб, внушить мне.

– Я о чём беспокоюсь? Нельзя пролить даже капли молока. Запомни: «по капельке море, по былинке стог». В битончике три литра – наша капля в общий котёл. Плохо-бедно четыреста литров за год в помощь фронту, раненым в госпиталях.

Не пускалась она прежде в такие рассуждения. Значит, война каждому предъявила свой счёт. Чем ты помог фронту? Есть над чем задуматься. В самом деле, взять нашу семью. Бабушка, к примеру. Еле жива. Кожа да кости, а соберётся с духом, идёт на полдни, доит корову и сознаёт своё участие. Помнит, что два сына на войне, каждое мгновение помнит о них. Мама трудится за пятерых, по крайней мере. Уполнаркомзаг, колхоз, где на ней учёт, финансы, и чуть где затормозилось колхозное производство, бежит туда – вникает, советом и делом помогает, сил не жалеет. Сестра моя Галя ещё в школу не ходит, а по дому – первая помощница. На ней наш птичий двор: накормить, проводить на пруд утром, приглядывать за стадом гусей и уток, вечером загнать их во двор. Это всё её работа, и немалая… А я?

Загудел, запел пастуший рожок. Послышались приглушённые толстым слоем пыли хлёсткие удары многометрового пенькового кнута. А вот и бабушкин голос за дверью чулана:

– Вставай, касатик Юра! Мальчик, вставай!

Я поднимаюсь. Не мешкая, топаю к рукомойнику, плеснув на лицо две-три горсти холодной воды, утираюсь свежей холстинкой, сбегаю по лестнице на крыльцо и, набирая ход, бегу вниз по Почтовой к перекату на Лопасне. Босым ногам мягко, тепло, уютно – толстая подушка пыли на немощёной проезжей улице не успела остыть за короткую июльскую ночь. На перекате предпочитаю не прыгать с камня на камень, стремясь ног не замочить, а решительно, подтянув брюки до колен, вступаю в речную стихию. Вода в реке не холодная, но бодрящая, приятная на ощупь. Я спешу, спешу в колхоз – надо поспеть к наряду. Нарядчик, бригадир Алексей Иванович Ларичев, пока солнце не встало, успел отбить три косы.

– Твою с оттяжкой в полсантиметра прохожу – увидишь, что и это жало бруском сточишь полностью. Пойменный заливной луг под Борис-Лопасней за два приступа, утрешний и вечерний, должны одолеть, – вдохновляет меня фронтовик-лейтенант, с не из влечённой из позвоночника вражеской пулей. – Всех стариков поднял на это дело и вас, молодых орлов, не забыл. Трава страсть как хороша! Сам ходил смотреть: выше пояса и вся в цвету. Ну иди заправляться и скорее сюда. Двинем гуртом. Семь мужиков набирается. Иван Кузьмич Колесов, Семён – тьфу! – отчество забыл, Тупицын, Костиков Митрич, Константин Петрович Коннонов, Витька Муницын, Юрка Бычков, Лёшка Ларичев и примкнувшая Маша Кузовлева.

Избёнка, срубленная вблизи хозяйственного двора, как магнит, тянула к себе пролетариев, готовых воплощать в жизнь лозунг «Всё для фронта, всё для Победы» после того, как заправятся в щедрой на угощенье избушке.

Председатель колхоза «Красный Октябрь» Александра Алексеевна Аксёнова – хозяйка догадливая, женщина большого сердца. Труженик, получив в нарядной задание на весь рабочий день, шёл к избушке, и ему выдавалась через окошко миска картофельного пюре с куском мяса, краюха хлеба, большая кружка молока. Заправившись, все с охотой, хорошим настроением шли на работу. Добротный завтрак не входил в оплату труда. Забота о людях, разумная «нерасчётливость» председателя колхоза Аксёновой сторицею отзывалась на итогах работы, на урожайности, которая все военные годы била предвоенную.

Бригада косарей, «перекурив», отправилась на место сенокосной страды. Деды ворчали, жалились, что обильная роса расквасила обувку и вымочила порты.

В моей биографии косца шестое июля сорок третьего года – начало третьего сенокосного сезона. В общем, кое-какой опыт и стаж набирались. Помню, как в августе сорок первого в Маруихе, у восточной окраины Долгого луга, шло обучение, привыкание и втягивание в косьбу. В самом начале – так, детские игры: строил шалаш, вырезал и долго прилаживал рукоятку к ручке косы, окашивал, как мог, становище. И вот наконец мой первый проход вместе с мамой и тётей Нюрой, третьим в шеренге косцов. Трава на лесных полянах не то что в приречных лугах – довольно редкая, лёгкая, праховая. На ней-то я со своей кое-как отбитой моими детскими руками (десять лет только!) косой проходил обучение.

Видя, что у Юрика-Мальчика лезвие косы то и дело зарывается в кочку, бывший муравейник и даже просто пикирует в землю, мама терпеливо повторяет:

– На пяточку нажимай!

Я с большим старанием нажимал, и тогда случалось, что стальной носок лезвия косы взлетал выше головок лесных цветов, мама, бывало, аккуратно положит косу, свой бережно хранимый рабочий инструмент, на середину прокоса, подойдёт ко мне и покажет в какой уж раз, как с пяточки, чуть-чуть наклоняя носок книзу, вести косу по выгнутому полукругу, сбривая все до единой травинки, при этом не зарываясь в землю.

– Широко не бери, – видя, как вместо полукруга я стараюсь замахнуться на три четверти окружности, поправляла меня опытная Татьяна Ивановна, – быстро умаешься.

Два года прошло – к косе я привык, прирос, можно сказать, к её ручке и рукоятке. Вот ведь в какое ответственное дело включили. Только держись! Самый ценный по питательности луг нацелились сегодня убрать.

Встали вдоль дороги, бегущей к переезду через реку Лопасню. Сняли и бросили на траву верхнюю одежду. Перед тем как начать косьбу, бригадир для важности поплевал на ладони и сказал приготовившимся встать в цепь:

– Чтоб мне не отставать, не выбиваться из шеренги. Взялись! Ребятки, держитесь!

Последние слова явно относились ко мне и Витьке Муницыну. Меня и Витьку он поставил так, чтобы и спереди и сзади шли матёрые косари, деды. Все в цепи, кроме нас, двенадцатилетних, матёрые – мужчины непризывного возраста, а вот опыта, силы, сноровки им не занимать. Бригадир знал, что деды будут стараться показать себя, заткнуть за пояс «молокососов», и взял на себя заботу задать такой темп косьбе, чтобы не было в этом мирном бою потерь.

Лёшка-бригадир шёл передом, ведя широкий, как по шнурку отрезанный, ряд. Со стороны смотреть, он без усилий срезал высокую, густую, в венчиках распустившихся цветов луговую благодать. Мерный взмах косы – и целая охапка травы откладывается в пышный, высокий вал, образующийся у левого края прокоса. «Что ни взмах, то готова копна», – вспомнился не только мне одному Некрасов.

Один за другим косцы вступали в шеренгу. Взялись рьяно – свежие силы, утренняя прохлада, густая роса, как хорошая смазка, мягчила траву, облегчая ход лезвия косы. Косьба и весёлая, и трудная работа. Надо меньше полагаться на мышцы рук – больше работать корпусом, включать массу тела (впрочем, какая там масса у мальчишки, которому ещё не исполнилось двенадцати лет), и главное – сноровка.

Волнисто склоняющиеся под давлением идущего в откат длинного стального ножа стебли травы стоят перед устремлёнными на лезвие косы глазами. Вжик! Вжик! Вжик! Ряд при такой сосредоточенности выходит ровный, почти как у идущего впереди меня Константина Петровича. Важно не думать о движении косы, о том, как бы перед очередным вторжением лезвия в густоту травы не захватить тех самых, склонившихся волнисто стеблей больше, чем тебе по силам.

Бригадир, мах за махом, идёт передовым шеренги, не останавливаясь, не меняя темпа, словно он не устаёт вовсе. Лязг кос и сопровождающие его высокой частоты обертоны – музыкальное сопровождение сенокоса. Моя забота – далеко не отпустить Константина Петровича. Если упустишь, придётся подтягиваться до него, почитай, весь «перекур», а как хочется хотя бы на несколько минут повалиться на мягкий пахучий вал скошенной травы.

Митрич, подпирающий меня сзади, косой машет часто, наклонился вперёд, полусогнутый, навис надо мной – лучше не оглядываться. Подступает усталость. Кажется, вот-вот коса выпадет из рук. Когда же перекур? Но сдаваться нельзя. Приходится напрягать невеликие мальчишеские силы, чтобы из-за личной слабости, нестойкости не остановить движения всей шеренги косцов.

Бригадир остановился, отёр пучком травы лезвие, скомандовал:

– Перекур!

По прокосу своего ряда с косою на плече он прошёл в обратном направлении те сто шагов, что одолели мы. Алексей Иванович бросил косу в траву, сел на свою старенькую, засаленную телогрейку, скрутил цигарку, закурил. Любуясь его прокосом, приблизился к нему:

– Как красиво! Ровно, чисто…

– Да, косёнка чисто бреет… Ну как, Юрка, Митрич тебе ещё пятки на студень не обрезал?

– Висит на хвосте. Спасибо, ты косу мне отбил классно. Становится тяжело – остановлюсь и по косе: «Дзинь! Дзинь!» Направил лезвие и вперёд, бегом, бегом от Митрича, который косу медленно точит, по-стариковски.

– При косьбе не следует частить. Собьёшь дыхание, скапустишься – бабы засмеют.

Последующие ряды дались легче – пришло второе дыхание, как в беге на длинные дистанции или лыжных гонках.

К десяти часам утра роса испарилась со стеблей и листьев травы; косы по команде бригадира были подняты вверх и тут же уложены на полок прибывшей из колхоза с подкреплением телеги. Вооружившись привезёнными новенькими, свежеструганными граблями, принялись разбивать ряды. Посланные нам на подмогу бабы в ярких кофтах и длинных ситцевых юбках, раздувавшихся от ветра (они их поминутно гасили, как парашюты), ворошили, перетряхивали разбитые ряды, а мы зубоскалили, обмениваясь с ними солёными шутками, и не выпускали из рук новеньких граблей. С ними, полюбившимися граблями, разошлись по домам. Сиеста – полуденный отдых наступил? Для кого как…

Ещё не поднявшись на второй этаж, сидя на лавке у летнего рабочего стола, перочинным отцовским ножичком я вырезал на колодке граблей: «6 июля 1943 года». Эти грабли стали реликвией. Шестое июля – день начала исторической Орловско-Курской битвы.

Поднявшись наверх, застал бабушку в зале, слушающей радио. Особенно важный, значительный, подчёркнуто весомый голос диктора Юрия Левитана сообщал о танковых и воздушных сражениях небывалого масштаба. Впервые прозвучало – Орловско-Курская дуга. По названному в сообщении Совинформбюро, в течение одного дня, количеству подбитых танков и сбитых самолётов противника (это сотни единиц боевой техники) можно было понять, почувствовать, что там, на Орловско-Курской дуге, происходит решающая схватка двух противоборствующих армий. Как завершится сражение, можно только гадать? Нет! Тон сообщения Совинформбюро обнадёживал; видимо, исход сражения в Кремле был известен.

Бабушка, как только Левитан умолк, напомнила мне о нашей с ней ежедневной обязанности:

– На полдни пора идти.

Выйдя во двор, вылил на себя ведро воды, насухо вытерся махровым полотенцем и бодрым голосом прокричал:

– Ба, я готов!

Удивляюсь, как это бабушка и мама не научили меня доить корову. Тогда бы у насквозь больной, ветхой бабушки не было бы необходимости тащиться на полдни. Но вот не научили, поскольку такого и вообразить не могли. Мужчины в Лопасне отродясь коров не доили! Так-то вот. Предрассудок, да и только…

Мы шагаем вдвоём с отощавшей, изболевшей, в чём душа держится, Анной Игнатьевной вверх по Почтовой, идущей параллельно прямой как стрела Московской улице. В верхней своей части наша Почтовая, немощёная, вполне деревенская улица, поворачивает вправо и упирается в асфальтированное шоссе, центральную улицу райцентра Лопасня – Московскую улицу. Последние дома Почтовой стоят редко, отчего и справа и слева образовались лужайки с травой-муравой, на одну из которых мы присаживаемся отдохнуть. Бабушка заглядывает в подойник – не забыли ли чего. Вот угощение для Мурки – завёрнутый в чистую тряпку ломоть подового хлеба, посоленного крупной солью; там, в подойнике, ещё и ватрушка.

– Ватрушку съешь на полднях, пока я корову буду доить. Рассиживаться нам не следует. Смотри, Кирилловна уже за шоссейкой пылит, и Марья Тимофевна за ней ухлёстывает.

Я подаю бабушке руку. Она встаёт, благодарно целует меня в макушку:

– Юраша, подай мне палку, наклониться мочи нет.

Мы переходим пустынное шоссе; машины зелёного окраса, военные, теперь редкость, фронт далеко.

До полдней в Дубровке мы с бабушкой добираемся за полчаса. Пастухи облюбовали на окраине берёзовой рощи удобное для всех место. Хозяйка норовит на полднях поговорить с пастухом о своей коровёнке-кормилице. Ищут возможности завести такой разговор прежде всего те, у кого корова беспокойная, упрямая. Такой что кнут, что окрик, что ласка – знай себе прёт в чащобу и не выудить её оттуда. Наша Мурка – умная, послушная животинка. Её не приходится выискивать на полднях: стоит вблизи излюбленной ею большой берёзы и призывно мычит. Посоленную краюху в награду подаю ей я. Она заглатывает вкуснятину в мгновение ока и тёплым шершавым языком в благодарность лижет мою руку, заодно подбирает с ладони прилипшие хлебные крошки. Бабушка моет, протирает сухой, чистой тряпкой вымя коровы и, сев на раскладной стульчик, подвигает к себе подойник. Струи молока громко, гулко ударяют в жестяное дно, и вскоре под ловкими, привычными к дойке пальцами вскипает белая пенящаяся масса, молочная кипень.

Пока не у дел, обхожу по краю леса известные мне грибные места и вручаю закончившей дойку бабушке десяток отменных белых – столько смог донести в двух руках. Она нахваливает внука:

– Добытчик ты наш, Юраша! На жарево в пять минут собрал, – приговаривает и складывает грибы в ситцевый головной платок, связывает четыре конца крест-накрест.

Пускаемся в обратный путь. Каждый думает свою думу. О чём думает бабушка, можно догадаться: о прожитых годах, о детях и внуках, о тяготах войны, о своём, как она говорит, никудышнем здоровье. Лёгкие на ткацком производстве Анна Игнатьевна сгубила. Чуть что, малейшая простуда, и как следствие – воспаление лёгких. Единственное лекарство, дефицитное, конечно, это сульфадимезин, если правильно я выговариваю мудрёное латинское название.

У меня же в голове после полдней одно – грибы пошли! Надо как-то выгадать кусочек времени и сбегать в Дубровку за белыми. Где ещё такой лес встретишь! Чистый, прозрачный березняк в поре наступающей спелости одаривает лопасненцев несметным количеством белых грибов. Сущий грибной рай. Если удавалось выбраться в Дубровку на второй или третий день после тёплого июльского грибного дождя, то без полной, как у нас говорят, с краями, корзины белых я домой не возвращался. В мою, средней величины, корзину вмещалось 180–200 грибов. Это были классные белые грибы. Судят о качестве белых не по окрасу шляпок – многообразие оттенков коричневого тона не в счёт. Это радость для глаз, и только. С исподни, с изнанки шляпки белого гриба и нужно судить о его ценности. Из Дубровки (видимо, в стародавние времена здесь шумела широколистая дубрава – отсюда и название) в моей корзине прибывали на бабушкин кухонный стол белые грибы высшего качества. Выставишь их все разом на столе вверх ножками и любуйся: изнанки шляпок белые, с лёгким, едва различимым кремовым оттенком, а ножки – это другое дело, они обычно успевают слегка загореть на солнце. Грибы в Дубровке редко достигали перезрелого возраста, когда шляпка большущая, в пядь, а испод её уже начинает зеленеть или позеленел вовсе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.