Светлана Кузнецова
Метро 2033. Дворец для рабов

© Д.А. Глуховский, 2017

© С. Кузнецова, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Музей под закрытым небом

Объяснительная записка Алекса де Клемешье

Воспоминание родом из детства: корреспондент берет на улице интервью у иностранных туристов, туристы делятся впечатлениями от посещения столицы СССР.

– Что вас больше всего поразило?

– Чистота московского метро.

Пожалуй, именно тогда я впервые задумался о том, что где-то может быть иначе. Не в плане чистоты – вообще иначе.

Что такое метро для ребенка, родившегося и выросшего на окраине Москвы? Это «Щелковская» и «Первомайская» – простенькие, неказистые, утилитарные. Но такие же привычные, как подъезд родного дома. Это «Измайловская» – лучшая на свете станция, потому что поезд до и после нее идет не по туннелю, а по улице, и можно пялиться в окно, встав коленками на пухлые коричневые сиденья. А дальше, вплоть до конечной «Киевской» – целая череда станций, непохожих одна на другую. Какие-то для мальчишки интереснее (например, «Площадь Революции»), какие-то скучнее (типа «Смоленской»), какие-то удивительнее прочих («Измайловский парк» с его тремя путями вместо двух). Но самое главное – они разные, и так было всегда, так и должно выглядеть метро, и иначе попросту не бывает!

В четырнадцать, покатавшись по парижской подземке, я волей-неволей сделал два вывода. Во-первых, оказывается, чистота все-таки важна. Просто в Московском метрополитене им. В.И. Ленина ты о ней не задумываешься, потому что она там есть, за ней следят, однако это осознается лишь в сравнении. Как бы нелепо это ни звучало, мне понадобилось побывать в столице западноевропейского государства, чтобы по достоинству оценить давний ответ туриста корреспонденту.

Во-вторых, окончательно выявились отличия родного метро от множества прочих. Если забыть, что слева-справа от тебя есть пути, то по той же «Площади Революции» или по «Киевской» можно ходить, будто по музейным залам, восхищенно рассматривая бронзовые скульптуры и мозаичные полотна. Что, собственно, москвичи и наблюдают в последние десятилетия, пытаясь по дороге на работу прорваться сквозь шумные и суетливые группы иностранцев, у которых посещение метрополитена стоит отдельным пунктом экскурсионной программы.

То, что в детстве мне казалось обыденным и само собой разумеющимся, для кого-то, как выяснилось, обладает настоящей художественной ценностью! Для меня это – всего лишь остановка общественного транспорта, где я жду поезда, платформа, на которой я толкаюсь в час пик, торопясь на работу, и частенько матерюсь вполголоса, застряв в толпе пассажиров у эскалатора. А для кого-то эта же станция – роскошный дворец. Со всеми присущими дворцу (или музею) атрибутами, с экспонатами, которые непременно нужно снять на смартфон, а еще лучше – запечатлеть самого себя на их фоне. Если довести фантазию до абсурда и представить, что в современной Москве нет ни одного музея, памятника архитектуры, достопримечательности и вообще какого бы то ни было объекта культурного наследия, сюда все равно будут ехать гости из других городов и стран – ради достопримечательностей подземных.

Герой романа «Дворец для рабов» не знал, с чем ему придется столкнуться в Москве, не догадывался, как выглядят станции метро, и мог лишь предполагать, есть ли на них выжившие. Попробуйте посмотреть его глазами на то, к чему вы, читатели, давным-давно привыкли.

Глава 1

– Родя-Родя, что ж ты так… – донеслось из-за двери. Тим толкнул рассохшуюся, выкрашенную белой краской облупившуюся створку. Заржавевшие петли противно скрипнули, следом раздался слаженный лязг оружия.

– Свои, – не преминул предупредить он, даже не подумав, что кто-нибудь мог и пальнуть, не разобравшись.

Дула автоматов не опустились сразу, с десяток секунд упирались в грудь, пока он распахивал дверь и представал пред ясные очи своих бойцов: мало ли какие слуховые галлюцинации случаются? Николай Никифоров, загремевший на гауптвахту за злостное нарушение дисциплины и подставивший собственную группу второго дня, клялся, будто слышал мольбы о помощи, а не просто так полез в болото. Не оступился, проигнорировав приказ идти след в след, а намеренно устремился чуть не в самую трясину – едва вытащили. И хорошо, что в тот момент на ребят не напала какая-нибудь гадская тварь, а то ведь все могло закончиться гораздо хуже.

– Ты не пугал бы так, командир, – буркнул дюжий парень под два метра ростом, с очень светлыми, практически бесцветными глазами, темными волосами, перебитым носом и кривым шрамом на шее. Тим едва-едва достигал макушкой ему до подбородка.

– Проверяю боеготовность, Макс, – устало проговорил он и кивнул на привалившегося к стене парня, лежащего без сознания. Выглядел тот не лучшим образом: бледный, почти как труп, осунувшийся, с набухшей алой повязкой на ноге. – Он как?

– Не выберемся в ближайшее время – истечет кровью, – влез в разговор Данька. – Мой прогноз: три часа.

– Маловато, – сказал Максим укоризненно. – Плохого мнения ты о Родьке. Он же у нас парень о-го-го. Еще нас обоих переживет.

– Возможно, если повезет… четыре, – Данька подыгрывать приятелю не стал. С его точки зрения, все было более чем серьезно. – Затем заимеем на руках труп, который проще бросить, нежели сжечь или похоронить.

Тим кивнул, не соглашаясь, но принимая к сведению.

– Сжечь, – пробурчал Максим, – нечего оборотней привлекать.

– Да куда уж сильнее, – прошептал Данька.

– Волкодлаки, – поправил Тим. – Мы зовем их волкодлаками, а не оборотнями.

– А Никифорова на болоте, конечно же, позвала белочка, как Василь Василич скажет?.. – усмехнулся Максим. – Ох, вряд ли.

– Призрак отца Иннокентия, – бросил Тим, вызвав пусть не смех, но хотя бы улыбки.

Означенный отец Иннокентий был любимой ручной нечистью кладовщика. Как тот утверждал, обитал призрак на складе и обожал переставлять вещи с одного места на другое, а то и присваивал себе чего-нибудь приглянувшееся. Усовестить его удавалось с помощью детской считалочки: «Иннокентий, поиграй, но… (здесь следовало подставить наименование искомого предмета) мне отдай». И вещь непременно находилась – по словам все того же кладовщика. В юности, постоянно теряя необходимые в быту вещи, Тим тоже пытался взывать к совести Иннокентия, но не преуспевал в этом. Видимо, обретавшегося в его комнате домового звали как-то иначе.

– Белочка – она же белая горячка, – снова подал голос Данька, – приходит к тем, кто сивуху глушит без передыху, а Колька – трезвенник, каких поискать. Витас, опять же, смурной стал. Виталька рассказывал: наш затворник несколько раз просил его к болоту проводить, там сидел на берегу с час, наверное – со стороны от коряги не отличишь. То ли думал, то ли звал кого мысленно – Витас, говорят, и не такое умеет. А Витьку с Аленкой чуть какая-то пакость не сожрала.

– Да ну! – Максим фыркнул. – Чтобы нашу Аленушку – и какая-то пакость? В жизни не поверю. Наверняка она сама этой дряни хвост накрутила и Витьку спасла.

– Она такая, – согласно кивнул Данька.

Тим молча отошел к окну и осторожно выглянул на улицу. Все эти россказни, байки и предположения насчет болота он выслушивал не впервые. Сам думал основательнее влезть в чертовщину, творящуюся там, да и вообще… имевшую место быть, поскольку дурные твари внезапно начали умнеть и поражали слаженностью действий. Вот как сейчас, например. Волкодлаки в количестве трех особей сидели внизу на потрескавшемся асфальте и гипнотизировали окна. Сами покрыты темно-серой шерстью, головы волчьи, тела обезьяньи. Колодезов показывал Тиму фотографии животных, водившихся на земле до катаклизма, так вот, волкодлаки сильно напоминали горилл. Семипалые лапы оканчиваются загнутыми острыми когтями. В пасти – клыки длиной сантиметров десять, сине-зеленые, а не белые, как следовало бы ожидать, и какой только заразы под ними нет. Родьку слегка за ногу тяпнули, а он почти сразу отключился и теперь истекал кровью, то мечась в ознобе, то страдая от жара.

Единственная слабость волкодлаков – мозги, а вернее, их отсутствие. Они никогда не нападали из засады, не устраивали ловушек, о тактиках и стратегиях охоты и говорить не приходилось. Если волкодлак замечал добычу или врага, пер прямо напролом. Завалить одного не составляло особого труда, а вот когда тварей набиралось с десяток, а то и больше, стрелка на всех не хватало. Но то раньше. Сейчас же Тим никак не мог избавиться от ощущения, будто на них напали организованно и загнали сюда по всем правилам проведения наземных операций. И вот теперь сидят и ждут, пока люди вылезут, или готовятся к штурму.

Как они вообще влезли в периметр? Сделали подкоп? Или рухнувшее дерево повредило стену? Но где? Когда? Ведь они патрулируют каждые шесть часов, пропуская лишь полдень – в это время не стоит выходить, даже будучи запакованным в защитный костюм… Тим с тоской посмотрел на небо и отвернулся.

– Вне видимости около пятнадцати особей, – подойдя к нему и подперев спиной обшарпанную стену, доложил Данька.

Тим кивнул. Он недавно проверял дверь, ведущую с лестничной клетки в холл первого этажа, и отчетливо слышал скрип когтей по старому дереву. Благо дерево это после катаклизма стало тверже камня и даже волкодлакам было не по зубам, то есть не по когтям. Пока.

– Не прорвутся? – словно прочитав его мысли, спросил Данька.

Тим пожал плечами.

– Вряд ли.

– Сколько? – пробурчал из своего угла Максим. – Да не шепчитесь вы там, а то я себя неуютно чувствую.

Тим снова пожал плечами.

– Я дал бы часа три-четыре, – сказал он, чуть подумав.

– Значит, столько же, сколько Родьке, – хмуро произнес Максим. – А мои слова вполне могут оказаться пророческими: по поводу кто кого переживет.

– Нас трое, – заметил Данька.

– Четверо! – с угрозой в голосе произнес Максим.

– Боеспособных – трое, – поправил Тим. – Тварей восемнадцать морд, а то и больше. В лоб не отобьемся, убежать не сумеем. Разве только встретим в узком проходе на лестнице, когда они прорвутся, и положим стольких, скольких сумеем, но сметут нас все равно.

– И сожрут, – без энтузиазма в голосе сказал Данька.

– Вначале растерзают, на куски разорвут – не волнуйся, – Максим махнул рукой и прибавил: – Заживо. – Покосился на раненого и задумчиво проговорил: – Вот никогда не думал, будто скажу нечто такое, но завидую Родьке: он хотя бы ни черта не поймет.

– Отставить упаднические настроения, – велел Тим, отходя от окна и делая знак Даньке, чтобы тоже не стоял близко. – Идти на прорыв – глупость еще большая, чем ждать тварей здесь.

– По крышам на соседние дома? – предложил Максим.

– Соответствующего оборудования нет, – покачал Тим головой. – Даже если отыщем, Родьку бросать не будем до последнего.

– Да как ты мог предположить такое?! Я его на руках понесу!

– И мы лишимся еще одной мобильной стрелковой единицы? – Данька покачал головой и цыкнул зубом.

– Зато, пока лестницу проверял, я нашел замечательный такой спуск в подвал, – сказал Тим.

Максим поднял голову и прищурился.

– А это выход, командир, – задумчиво проговорил он.

– Куда? На тот свет? – спросил Данька. Он тоже отошел от окна, наступил на гнилую доску, и та с противным скрипом-стоном прогнулась вниз. Тим, вцепившись в плечо бойца, рванул его в сторону.

– На тот свет мы, скорее, отсюда отправимся, – сказал Максим. – Причем через желудки волкодлаков, из которых, как известно, тоже есть два выхода. Ты это, командир, если имеется хотя бы шанс, его нужно использовать.

– В нем можно забаррикадироваться и…

– Помереть с голоду, потому что оборотни не уйдут, – хохотнул Максим, – но, знаешь, эта идея нравится мне гораздо больше, нежели стать жратвой. Будем подыхать с голодухи, можем съесть Родьку.

– Фиг тебе, – донеслось от стены. Парень с трудом открыл глаза и просипел: – Я помогу, чем смогу.

В этот момент с наружной стороны послышался глухой рык. Старики утверждали, что именно с такой грозно-опасной интонацией звучал мотор некоего «Харлея» – железного мустанга и друга всякого свободного мужчины. Но Тим никогда не вдавался в подробности, для него звук ассоциировался только с одной, вполне конкретной кровожадной тварью.

– Окно! – выкрикнул он и потянул из-за пояса пистолет. До автомата пришлось бы идти, а времени на это не осталось. Тим предпочитал в разведку ходить налегке, гораздо больше доверяя осторожности, тишине и быстроте собственных ног, чем боеспособности автомата. Но и «макаров» в его руке был далеко не прост: выпуска какого-то лохматого года, но доработанный в плане большей убойности. Тварей он клал легко, а большего и не требовалось.

В следующий миг неплотно прикрытая жестяным листом рама затрещала под весом волкодлака, когти пропороли металл, словно старую бумагу, а в комнату всунулась уродливая лысая голова, покрытая редким серым мехом. Волосы росли клоками, кожа сморщилась и висела складками на щеках и шее. Там же виднелась зеленоватая плесень с воспаленными красными участками по краям. Тварь была старой и уже начала гнить заживо. Наверное, ей осталось всего несколько месяцев, но уходить на покой она явно не спешила. Вероятно, благодаря накопленному за долгую жизнь опыту она и догадалась подняться по стене. Хорошо еще, сородичи не последовали ее примеру, впрочем, волкодлаки никогда не отличались способностью к подражанию или любопытством. Если они видели потенциальную добычу, то неслись к ней. Если замечали, что соплеменники уже кого-то загоняют или жрут, присоединялись.

Тим всадил пулю в плечо твари, та взвизгнула и прыгнула вперед – в комнату. Припоздавшая автоматная очередь Максима зря изрешетила ни в чем не повинный лист и раму, наделав столько шума, что голова показалась колоколом или пустой кастрюлей, по которой со всей дури вдарили дубиной. Но прекращать пальбу было нельзя. В наступившей вслед за этим абсолютной тишине Тим увидел, как тварь дернулась, попятилась, капая отвратительной бурой жидкостью из изрешеченной пулями груди, запнулась о подоконник и сверзилась вниз. Глухой «шлеп» он не услышал, но ощутил вибрацию, прошедшую по всему зданию, потряс головой, и звуки неожиданно вернулись. Самыми громкими из них стали сначала взвизг, затем рык, а потом многочисленное «чав-чав», доносящееся снизу.

– Ща сблюю, – Максим сплюнул под ноги. – А как от нее воняет! Бя…

– Не хватает еще твои испражнения нюхать! – поморщившись, бросил Данька и обратился к Тиму: – Может, в соседнее помещение переберемся? Запашок тут…

– Не может, а непременно, – вздохнул тот, посмотрев на окно, распахнутое настежь и теперь открытое всем ветрам, непогоде и прочим не самым лучшим явлениям и созданиям природы нынешней планеты, истерзанной человеческим разумом, жадностью, глупостью и бессовестностью. Большую часть оконного проема занимало серое хмурое небо. Тиму оно казалось бездной, в которую даже не приходилось вглядываться, чтобы та начинала смотреть в ответ. Снизу виднелись худые голые ветви деревьев. Они тянулись вверх и в стороны, шарили многопалыми конечностями и, казалось, только и ждали, чтобы кого-нибудь проткнуть. – Я не любитель чистого радиационного воздуха.

Максим кивнул и, засунув палец под резинку противогаза, почесал подбородок.

– Спокойно, командир, не подхвачу, – сказал он, когда Тим непроизвольно дернулся в его сторону. Бывали случаи: нечто находило на бойцов, и тогда они срывали с себя противогазы и вдыхали полной грудью зараженный воздух. Ничем хорошим подобное, разумеется, не заканчивалось: не умерев на месте, люди начинали вести себя еще более неадекватно, больше проводили времени на поверхности, пренебрегали правилами безопасности, а потом лучевая болезнь настигала их и косила очень быстро, превращая в ходячие развалины. – Здесь, если верить счетчику Гейгера, почти норма.

– Береженого бог бережет, – сказал Данька и кивнул на снова потерявшего сознание Родиона: – Макс, давай. Ты справа, я – слева, меньше слов – больше дела.

Тот поднялся, подошел к раненому:

– Прикрой, командир.

Новое пристанище они выбрали не по соседству, а в конце коридора: аккурат возле лестницы. И бежать, и обороняться здесь показалось немного легче, а окно было заколочено намертво.

– Как думаешь, что здесь находилось раньше? – спросил Тим, присаживаясь на пол рядом с Максимом.

Тот пожал плечами, потыкал пальцем в ветвистую трещину, проходящую по стене, и проговорил, не особо задумываясь над вопросом:

– Либо поликлиника, либо школа. Все, способное пригодиться, давно вынесли, а что?

В углу стоял одинокий письменный стол, на нем скопилось достаточно пыли. От нечего делать прогулявшийся к нему Данька нарисовал на столешнице кривую рожицу.

– И припиши: здесь были мы, – посоветовал Максим. – Вот сожрут нас, а потом кто-нибудь из наших придет и поймет, куда делись четыре смелых бойца.

– Здание старое, постройки эдак середины двадцатого века, – заметил Тим, разглядывая когда-то покрытые светлой краской стены, грязный линолеум с рисунком под паркет, потолок, из которого выдрали лампы дневного света.

– Ну, это ты хватил, конечно, – усмехнулся Максим.

– Колодезов говорил, именно такие и сохранились лучше всего. Те, которые конца двадцатого – начала двадцать первого, строились абы как, лишь бы отмахаться от заказчика. На лапу, опять же, давали чиновникам и вообще рубили бабло. То же Жулебино посыпалось бы без всяких бомбардировок. Дома там панельные и не по уму сделанные. А вот сталинки до сих пор выглядят неплохо, и возводили их основательно, на века, а не тяп-ляп.

Максим усмехнулся:

– Знаешь, конечно, плохо так говорить, но я даже рад, что катаклизм произошел. От стольких поганцев разом избавились. Помнишь, служил при складе Авдеев? Подворовывал, гад, крысятничал, еще и пытался на лапу конвою сунуть, когда его брать пришли. Твой дядька его выгнал на фиг. А если бы все спокойно было? Сидел бы этот Авдеев в кабинетике, отращивал пузико, специальный автомобильчик имел бы с мигалочкой и с личным водителем, воровал вагонами, сивуху жрал цистернами и заливал бы, будто печется о народном благе.

– Можно подумать, ты имеешь представление о тех временах, – рассмеялся Данька.

– А мне мамка рассказывала, – ляпнул Максим и тотчас осекся. – Командир, извини.

Тим махнул на него рукой. Он дружил со всеми своими бойцами с детства и не всегда являлся для них командиром. Помнится, лет в десять он очень остро переживал отсутствие нормальной семьи. Дядька был занят практически все время, и Тим оказался предоставлен лишь себе. С тех пор Максим считал неуместным упоминать родителей в присутствии Тима. Прошедшие года для него не имели значения.

Закрытый армейский поселок находился в лесу близ подмосковного Одинцова, на его территории и располагался бункер. Однако нашли приют в нем не только военные, но и одинцовцы, решившие провести погожий денек под сенью деревьев. Им повезло гораздо сильнее, чем столичным жителям. Москву ведь бомбили целенаправленно, а то, что рядом, – авось само прилетит. Потому с радиацией здесь обстояло полегче. И пусть в лесах расплодилось немало всякой жути, но не настолько, чтобы сидеть под землей и трястись от страха.

В бункер попали в основном семейные: как выехали за город с детьми-супругами-собаками, так под землю и спустились, плюс те, кто, как Колодезов, жили на территории закрытого поселка. Благодаря этому в поселении теперь ютились не только люди, но и братья меньшие. Правда, от породистости нынче ничего не осталось: генетические извращения в виде чего-то мелкого и нетрудоспособного вымерли сами, остальные, смешавшись, стали дворнягами, зато выносливыми, плодовитыми и здоровыми, а главное, очень умными – настоящими друзьями человека. Колодезовского Лорда даже волкодлак взять не сумел, не говоря о тварях поменьше или одичавших собаках, которых поселенцы звали не иначе как шакалами.

Паника, конечно, была, но Колодезов как-то сумел убедить людей успокоиться. Генераторы работали исправно, запасов хватало с лихвой, перебоев с водой не возникало. А потом какой-то агроном собрал огородников-любителей и наладил работу теплиц: на складах обнаружилось немало различных семян. Худо-бедно зажили. Среди жен офицеров нашлись медсестры, повара и педагоги. Последних – особенно много, потому радовалась отмене занятий детвора недолго: учебный процесс возобновили быстро, не дав свершиться «цивилизационному коллапсу и регрессу в каменный век». А еще имелись квалифицированные доктора, инженеры, ракетчики, биологи и физики.

Некоторые старики говорили, будто быт наладили даже лучше, чем до катаклизма. Дед Александр, правда, все горевал о философии либерализма, почившей вместе с прежним миром, но Колодезов пару раз обозвал его либерастом, на том недовольство прекратилось. Тим тогда был еще мал, что такое либерализм, не знал, но сразу сообразил: это что-то неприятное и трусливое, способное только понапрасну сотрясать воздух пустыми словами и выказывать недовольство по любому поводу; тотчас затихающее, когда против него выходит кто-нибудь сильный и уверенный в своей правоте. Через несколько лет дед Александр решил называться отцом Оликсандэром и попробовал проповедовать. То ли кто-то действительно проникся его речами, то ли просто пожалели старика, но секта собралась человек из двадцати. Колодезову пришлось пресечь и эту его инициативу и «нелегитимные собрания кучки граждан, воспылавшей излишней религиозностью» отменить. Дядька тогда углядел в речах деда опасность для нормального поселкового уклада и, наверное, не ошибся: а то слишком многие внезапно вспомнили о том, что власть должна быть выборная.

В отличие от большинства друзей, имевших мам и пап, а то и бабушек и дедушек, Тим знал лишь Колодезова, который занимал пост главы, а потому и дома бывал нечасто. С племянника при этом он спрашивал в два, а то и в четыре раза сильнее даже самых строгих родителей. В девять лет у Тима из-за всего этого случился самый настоящий нервный срыв. Тогда Колодезов несколько ослабил прессинг, но ни ласковее, ни внимательнее не стал все равно. Сейчас, по прошествии лет пятнадцати, Тим временами все еще переживал свое одиночество, но истерить во всеуслышание или, заламывая руки, плакаться любому, готовому выслушать, не собирался.

– Держи. – Данька передал ему флягу и с беспокойством поглядел на Родиона.

– Вытащим, – уверенно заявил Максим.

– Не знаю…

– Вытащим, – вздохнул Тим. – Мы отправились патрулировать территорию два часа назад, должны были уже двадцать минут как вернуться. Сейчас обождут для приличия и отправятся на поиски. Только и нужно дождаться.

Бойцы синхронно кивнули, хотя у каждого в голове наверняка засело: «Найдут нас, как же. Без связи-то».

В бункере нашлось много разной всячины, затем, уже после катастрофы, чего только не натаскали из осиротевших домов. А Павел Иванович не просто являлся учителем физики от бога, но еще и помнил многое из того, что в мирной жизни уже не котировалось. Как сделать простейшую рацию, например.

«Всего-то и нужно: транзистор такой, транзистор сякой, – говаривал он. – Резисторов чуть – штучек одиннадцать и еще шесть; конденсаторов много. А также антенну, микрофон, динамик, включатель-переключатель, источник постоянного тока, две платы текстолита, соединительные провода и проволоки диаметрами пол и одна десятая миллиметра».

После чего брал карандаш и по памяти рисовал простейшую схему.

На данный момент в поселке имелась тридцать одна исправная рация, и еще с десяток ждали мелкого ремонта. Действовали они до полутора километров, но большего и не требовалось. Каждая группа, отправляясь на патрулирование периметра, обеспечивалась связью, вот только их рацию нес Родька, который вместе с ней и угодил волкодлаку на зуб.

– Ладно. – Тим вернул флягу Даньке. – Пойду шариться по подвалам. Если я прав и мы находимся в школе, да еще и постройки годов пятидесятых-шестидесятых, то здание, скорее всего, оборудовано бомбоубежищем. Даже если из него уже давно вытащили все, что к полу не прикручено, а затем и прикрученное отвинтили и унесли, стены никуда не делись.

– А бомбоубежище может быть связано с катакомбами, которых в Одинцовском районе не так уж и мало, – покивал Данька. – Давай, Тимка, только не вляпайся в историю. – Несмотря на вроде бы одобрительные слова, в его голосе не чувствовалось энтузиазма.

– А если поликлиника или хрущевка? – поинтересовался Максим. – Так и будем здесь куковать?

– Значит, нам не повезло, – ответил Тим. – Будем ждать наших или придумывать что-нибудь еще.

– Я с тобой, – сказал Максим и принялся медленно, будто через силу, вставать.

– Здесь оставайся, – остановил его Тим. Возражений не последовало.

* * *

Звук шагов гулко отдавался от стен. Вначале Тим еще таился, но вот уже пять минут как махнул на осторожность рукой. Темный коридор, освещаемый лишь лучом фонаря, – очень чистый, даже вездесущая пыль не лежала под ногами, – обступал его слева и справа на расстоянии метра, не больше. Ответвлений не было, ниш не предусматривалось. Кафельная плитка на стенах намекала на то, что вокруг не обычное подвальное помещение со старыми, давно не чиненными трубами, а… Он пока и предполагать не решался, кто здесь мог находиться и какую работу выполнял. Может быть, они забрались вовсе не в школу или поликлинику, а в одно из армейских зданий, расположенных не на территории военной части, а среди жилых домов? Или здесь вообще находился местный морг? В поселке никто и никогда не упоминал ни про этот подвал, ни про строение вообще. Руины, оставшиеся на поверхности, считались неперспективными. Все полезное из них должны были вынести еще в первые годы после катастрофы.

До потолка легко удалось бы дотронуться, просто протянув руку. Покрытый белой эмалью, он неплохо отражал свет. Через каждые восемь шагов с него свисали круглые плафоны. Почти во всех сохранились лампочки – еще одно свидетельство того, что никто из поселян сюда не заходил. Впереди не угадывалось никакого поворота, за которым мог бы притаиться потенциальный враг, зато в неверном свете фонаря серела тяжелая металлическая дверь.

Прежде чем открыть ее, Тим застыл на месте и тщательно прислушался. Старое здание жило своей жизнью: где-то поскрипывал пол, в давным-давно лишенные стекол оконные проемы задувал ветер и носился затем с воем по коридорам. Где-то капала вода. В дверь, отделяющую холл первого этажа от лестничной клетки, по-прежнему настойчиво царапались твари. Он простоял, наверное, не менее десяти минут и только затем потянулся к массивной ручке. Оказалось не заперто.

Тим вошел в небольшую комнату приблизительно четыре на четыре метра, оборудованную по последнему слову довоенной техники. По периметру стояли столы, с них в пришельца всматривались слепыми мониторами выключившиеся давным-давно компьютеры. Здесь тоже было чисто на удивление, как будто только вчера приходила уборщица. К тому же помещение казалось жилым, несмотря на то что простояло так несколько десятилетий. Не видно было ни иссушенных мумий тех, кто некогда тут работал, ни скелетов – то ли люди сами ушли, покинув рабочие места, и больше не вернулись, то ли их унесли те, кто и сейчас пользовался благами ушедшей цивилизации. В центре располагался еще один стол с пультом управления, на котором до сих пор мигали несколько датчиков. Воистину прав Колодезов: раньше делали очень качественные вещи, раз их хватило столь надолго.

Ноги сами понесли Тима вперед. Притаись в углу волкодлак или кто-нибудь похуже, не сносить бы ему головы, но в этом случае здесь все было бы порушено и точно не сохранилось бы в столь отменном состоянии. Он потянулся к кругляшу настройки, подушечки пальцев закололо от нетерпения. Если ему удастся связаться со своими, подмога придет очень скоро, и выживут не только они втроем, но и невезучий Родион.

Подобной аппаратуры Тим еще не видел ни разу и не умел с ней обращаться. Но благодаря кое-каким все же сохранившимся у поселенцев знаниям и «средней поселковой школе» – так выжившие именовали несколько спонтанно набранных классов – имел некоторое представление, что следует делать. В конце концов, все электрические приборы похожи друг на друга, сделаны для людей, а потому достаточно лишь хорошенько подумать, и разберешься.

После включения нескольких тумблеров загорелось еще больше датчиков и зеленых лампочек. Тим покрутил колесико настройки, надел наушники и тотчас убавил звук – шипение слишком сильно ударило по ушам. В тот момент, когда он начал выставлять частоту, на которой работали поселковые рации, по полу прошла вибрация. Всего мгновение понадобилось на то, чтобы сорвать наушники и обернуться, но Тим все равно едва не опоздал.

Когтистая лапа пронеслась в миллиметре от горла. Не отклонись Тим машинально, уже захлебнулся бы собственной кровью. Еще мгновение потребовалось на то, чтобы выхватить пистолет. Два выстрела ушли в темный коридор за спиной твари, кажется, там кто-то взвыл. Волкодлак отпрянул, испуганный громкими звуками, и Тим выхватил из-за голенища длинный нож. Левой он пользовался не слишком хорошо, но перекладывать его в правую руку, выпуская из той пистолет, не решился – метнул, как уж получится, и совершенно неожиданно пронзил глаз твари. Волкодлак взвыл, попытался достать убийцу когтями, но вместо этого рухнул вперед, зацепив пульт и ручки настройки.

В груди у Тима похолодело, а желудок скрутило. Он совершенно не испугался, когда волкодлак напал, сражался, испытывая азарт и даже нетерпеливый восторг от схватки. А сейчас весь покрылся холодной испариной от одной лишь мысли, что тварь могла повредить ценную аппаратуру.

В наушниках забулькало, сквозь шипение прорезалось несколько отрывистых, каркающих звуков, и Тим немедля вцепился в них, словно утопающий в трясине – за чудом подвернувшееся под руку бревно.

– Где вас черти носят? Кай, ты сдурел совсем?! – неожиданно отчетливо спросил чей-то низкий, приглушенный расстоянием голос, совершенно не похожий на негромкий бас Колодезова или тенорок Яшки либо Григория, обычно дежуривших у радиоточки. Да и о том, кто такой Кай, Тим не имел ни малейшего понятия, если, конечно, не вспоминать детскую сказку про Снежную королеву.

– Тс-с… – донеслось в ответ, и мелодичный баритон с явно издевательскими интонациями проронил: – Прохор Анатольевич, поимейте-таки совесть и не засоряйте эфир. Вы орете даже не как потерпевший, а так, что нас из Полиса слышно. Если вы лучитесь желанием разбираться с тамошними безопасниками – исполать. Но вот мое имя всуе поминать совершенно незачем.

Тим стоял ни жив ни мертв, абсолютно не понимая, кого слышит и где эти кто-то находятся. В голове молоточками стучащей в висках крови колотилась одна-единственная мысль: «Не одни – не одни – не одни…» После катаклизма выжившие не стали искать соплеменников, совершенно не сомневаясь в разрушении других городов и превращении Москвы в радиационный могильник. Да и не до других им было, сколь бы цинично это ни звучало: следовало налаживать собственный быт, не откатиться к первобытно-общинному строю, сохранить хотя бы прикладные науки и не забыть истории собственной цивилизации. На последнюю Колодезов возлагал особые надежды, полагая, что люди, помнящие про ужасы фашизма, никогда не станут делить себе подобных по чистоте крови, а изучавшие деяния инквизиции поостерегутся с головой нырять в религиозный фанатизм. Однако, судя по услышанному, поселяне все же ошиблись: где-то совсем близко находились такие же выжившие, как и они, обладающие гораздо более совершенными технологиями, раз связь дотянулась аж до лесного поселка рядом с Одинцовом. Быть может, если бы они искали…

– Где вы? – слегка смущенно протянул сиплый бас.

– Воздвиженка, – тяжело вздохнув, ответил Кай. – Еще вопросы?

– Отбой.

В наушниках воцарилась тишина, но не вокруг. Тима оглушила автоматная очередь и топот сапог в коридоре.

Глава 2

«Тук-тук, тук-тук…» – раздается впереди. Вокруг – лишь тьма, то изначальное, что было до дня и ночи, до порядка и хаоса, самих понятий «жизнь» и «смерть». Тьма пугающая и одновременно завораживающая, притягивающая, обещающая раскрыть множество тайн, холодком проходящая по позвоночнику и мягко обнимающая за плечи. И в ней едва слышный звук раздается грозовым раскатом: тук… тук-тук.

– Стоять! – Тим вскидывает автомат и щурится, но ничего не может разобрать. Стук затихает, зато вместо него раздается тихий посвист – какая-то мелодия, красивая, немного печальная, незнакомая и вместе с тем родная.

– Что это? Кто ты?! – Тим мог бы выстрелить, но не хочет, да и боится.

– Так поют туннели, – отвечает незнакомец, а мелодия затихает, и Тим испытывает сильнейшее сожаление по этому поводу. Голос у незнакомца красивый: ленивый, бархатный баритон, в котором слышатся смешливые нотки. – Почему ты заступил мне дорогу, зачем вообще пришел?

Тим сильнее сжимает автомат. Тяжесть и холод оружия придают уверенности, и он говорит нагло и по возможности сурово, стараясь подражать интонациям Колодезова, когда тот чем-то недоволен. Тим прекрасно помнит и ненавидит их с детства, а потому без труда может спародировать:

– Свет включи и назовись!

– Я вижу все довольно отчетливо, – возражает незнакомец.

– Да здесь хоть глаз выколи! – возмущается Тим.

– Всего лишь от того, что пребываешь во тьме. Только поэтому, – откровенно потешается тот.

Тим вскидывает автомат. Затвор лязгает, приклад упирается в плечо слишком сильно. Холод ползет по рукам вверх, плечи тянет, болит каждая мышца. В нос внезапно бьет резкий химический запах, то ли в шутку, то ли издевательски названный «черемуха» – как и красивые цветы, раньше появлявшиеся каждую весну. На складах было много баллончиков с этим средством – не сразу додумались отпугивать им тварей.

– Так и выстрелишь? – интересуется незнакомец из темноты и, внезапно оказавшись за плечом Тима, приказывает: – Пожелай!

Палец сам жмет на курок, автомат трясется в руках, бьет отдачей, но ни вырывающегося из дула огня, ни звуков выстрелов Тим не видит и не слышит. Не чувствует он больше и запаха.

– Ай-ай, – горячее дыхание опаляет ухо. Незнакомец смеется, почему-то его голос отчетливо слышен. – Вот смотри: я пожелал, и ты не смог выстрелить. Так что насчет света? Попробуешь?

– Кай! – имя само слетает с губ.

Неизвестный напрягается, Тим чувствует это кожей, все мелкие волоски на теле встают дыбом.

– Не помню, чтобы мы встречались, – опасным шепотом проносится по шее.

Тиму кажется – должно произойти нечто плохое, но остановиться он не в состоянии:

– Воздвиженка, Прохор Анатольевич… Москва!

Плечо до боли сжимают горячие пальцы.

– Тс-с… – раздается у самого уха. – Зря… – В подтверждение слов в бок упирается пистолетное дуло. Тим не может видеть, но представляет именно его. – Тебе никто не рассказывал, что не стоит выдавать чужих секретов?

– При чем здесь секреты?

– А задавать вопросы – еще опаснее, – говорит Кай с какими-то мурчащими интонациями в голосе. В этот момент он представляется Тиму огромным котом: непременно черным, с пронзительными изумрудными глазами и вертикальными узкими зрачками, светящимися золотом. – Вопросы способны рассказать о вызнающем гораздо больше, чем кажется. Скажем так, вздумай ты говорить о себе, немногое приукрасишь сознательно, желая выставить в нужном свете; часть гораздо более существенную приврешь неосознанно, просто потому, что не осознаешь, кто же ты есть и к чему стремишься; и озвучишь лишь мельчайшую крупицу правды. Зато, беседуя на отвлеченные темы или спрашивая, предстанешь во всей красе… перед теми, кто умеет наблюдать и слушать.

– А ты, значит, умеешь?

– Рассчитываю на это, – он щелкает пальцами, и вокруг вспыхивает мягкий синеватый свет.

Тим стоит посреди бетонной трубы. Внизу – шпалы и рельсы, справа и слева – жилы проводов, они слегка вибрируют, распространяя едва слышный заунывный гул. Однако он по-прежнему не видит Кая.

– Где мы находимся?

Кай хмыкает и сжимает его плечо сильнее. Опустив взгляд, Тиму удается увидеть узкую кисть с длинными пальцами – музыкальными, как принято называть, – и очень бледной в неверном призрачном свете кожей. Низкая манжета черной куртки задралась, обнажив тонкое запястье. Вначале переплетение линий на нем Тим принимает за браслет, лишь через мгновение-другое понимает, что видит татуировку. Кай шевелит рукой, немного наклоняет, и Тима прошибает холодок страха.

Бояться совершенно нечего – если уж опасаться, то скорее дула, упирающегося в бок, однако вид змеи, кусающей себя за хвост, отчего-то заставляет кровь быстрее бежать по жилам.

– Упаси тебя вышние силы кому-либо рассказывать обо мне, – шипит Кай так, будто сам является змеем. – Понял?!

– Уроборос, – произносит Тим мудреное название. Змей, поглощающий сам себя – древний символ. Спроси его кто-нибудь, как называется, не вспомнил бы, а сейчас не сумел вовремя прикусить язык.

– Как говорил один мой знакомый… покойник, – произносит Кай с наигранным сожалением в голосе, – «я слишком много знал».

Огонь бьет в бок, Тим стискивает зубы и чувствует, что падает. Его подхватывают под мышки, осторожно укладывают на рельсы.

– Тс-с… тише-тише, – мягко и как-то очень тепло произносит Кай. – Чего переполошился?

Прежде чем понять, что не в силах пошевелиться, Тим возмущается:

– Как можно оставаться спокойным, если убили?!

И в следующую секунду удивляется, почему еще не потерял сознание.

– И смех, и грех, – устало вздыхает Кай. – Ну чего ты тревожишься, а? Дыши спокойнее. Неужто не слышал никогда, что смерть во сне – к долгой жизни?

– В каком еще сне?! – огрызается Тим, а Кай снова смеется. – Кто ты такой, придурок офигевший?!

– Ну-ну, не ругайся. Тихая смерть – мое второе имя, и ведь ты первым стрелял, – напоминает он, прежде чем исчезнуть.

* * *

…Тим сел на постели, обливаясь холодным потом и задыхаясь. Сердце заполошно колотилось в груди, и успокоить его никак не выходило.

– Ничего себе сон приснился!..

Под ложечкой все еще сосало, по позвоночнику тек пот. Тим помассировал виски и встал.

Пройдясь по комнате раз десять, он кое-как успокоился и сумел найти логичное объяснение привидевшемуся кошмару. Не могло быть сомнений, Кай возник в нем по той лишь причине, что его явление в наушниках сильно поразило Тима накануне. А вся прочая мура про метро и убийство наложилась уже потом: после разговора с Колодезовым.

Василь Василич выслушал Тима очень внимательно, выведал все, а потом приказал держать язык за зубами.

Ни о Москве, ни о метрополитене, в котором могли все-таки успеть укрыться люди, он не желал слышать. Не говоря об организации вылазки в столицу. Сначала пробовал шутить, затем обвинил в том, что Тиму все привиделось или тот специально все выдумал, рассчитывая замять собственную оплошность с волкодлаками. Какую такую оплошность, интересно? Как будто появление мутантов на территории могло от него зависеть – здесь дядька нехило преувеличил и перегнул палку.

– Скажи еще – со страха! – не выдержал Тим тогда.

– Ты не трус, – покачал головой Колодезов и припечатал: – Но вот ума тебе явно не хватает. Ты кого искать собрался и, главное, зачем?

Тим опешил от подобного вопроса.

– Как кого?! – воскликнул он. – Людей! Вместе нам будет гораздо легче. Можно организовать постоянное сообщение с Москвой, найти тамошнее руководство. Ведь кто-то у них командует? Я уверен, они непременно нам помогут.

– Да ну? А ничего, что мы помогаем себе сами и неплохо справляемся? – удивился Колодезов. – Да и какого рожна москвичам проникаться к нам теплыми чувствами?

Он сидел за столом и хмурился, перекладывая лежащие на столешнице предметы с места на место: то карандаш, то старую тетрадь, в которой записывал важные события, то блокнот с пометками о том, что следовало сделать. Время от времени он прихлебывал из черной кружки травяной сбор – растения возле болота отравой не являлись, бодрили и слегка пьянили, ровно настолько, чтобы ощутить прилив сил и не впасть в неадекватность. На боку кружки виднелась трещина, но Колодезова она не беспокоила, тем более он не собирался прислушиваться к словам суеверной поварихи, утверждавшей, будто такой посудой пользоваться нельзя.

– То есть?.. – сначала Тим не нашелся с ответом, а затем заговорил, захлебываясь словами, обо всем подряд, в чем сам сомневался. Все же люди – те еще прагматики, и альтруистов среди них, можно сказать, нет вовсе. – Общая беда объединяет и делает всех лучше.

– Кого-то объединяет, других разъединяет, – проворчал Колодезов, откинувшись на спинку кресла и постучав костяшками по столешнице. – Откуда ты знаешь, что в столице не каннибалы сидят, которые только и ждут, когда ты к ним сунешься с распростертыми объятиями?

– Бред! Кай не похож на людоеда. Да и тот, второй, тоже.

– Ты слышал их впервые в жизни и сразу сделал далеко идущие выводы. Прискорбно.

– Я мог бы еще раз попробовать связаться с ними, частоту я запомнил.

Колодезов покачал головой.

– Москва молчит сейчас и молчала раньше. Ты, наверное, очень везуч или наоборот, раз умудрился засечь переговоры.

– Вы же вынесли оборудование… – начал Тим и замолчал.

– И вынесли, и разобрали, – подтвердил его опасения Колодезов. – Нам всяко нужнее будет, чем твои бредни слушать, племяш.

Некоторое время они сверлили друг друга взглядами. Никто не желал уступать первым, а потом Тим вспомнил.

– Когда я попал в подвал, первое, что бросилось в глаза, – отсутствие пыли. Да и помещение не казалось запущенным, заброшенным. Означает ли это…

– Не твоего ума дело, – резко осадил его Колодезов и тем самым лишь укрепил в подозрениях: радиоточка в поселке имелась давно и спокойно функционировала до недавнего времени. Может, и сейчас тоже, просто оборудование перенесли в какой-нибудь другой подвал! Но значит, Колодезов вовсе не сомневается в его словах, он в курсе насчет выживших в Москве.

– Зачем? Почему? – Тим был взволнован и не считал нужным скрывать этого. – Ты же слушал их все время…

– Разумеется. Если нас обнаружат и решат захватить, я рассчитываю услышать их первым.

– Да ты просто болен! – Тим покрутил указательным пальцем у виска.

– А ты забыл, что такое анархия и вседозволенность. Все еще не вырос, витаешь в облаках сплошных фантазий, – Колодезов мог бы напомнить о субординации, но предпочел отчитать почти по-семейному (в его понимании).

– Иногда мне кажется, что никакой я тебе не родственник, – с досадой проговорил Тим. – У нас и фамилии разные.

– Разные, – согласился Колодезов. – Ты Тимур Волков – как отец. И сам в отца, потому-то его здесь и нет: тоже лез из огня да в полымя, пока не долазился, – сказал он жестко и указал взглядом на дверь, мол, некогда, время аудиенции окончено. – Подумай об этом и выкинь Москву из головы.

Тим рассвирепел. Не любил он подобных разговоров с детства: как где ошибался, сразу получал упрек. Не иначе, дядька испытывал сильнейшее недовольство тем, что ему пришлось возиться с Тимом, когда мать и отец того сгинули.

– Да уж куда мне? – прошипел он. – Голова, как решето: ничего важного не держится. Зато, если втемяшится блажь какая, обратно не выйдет. Весь в отца – а я и не против. Не в тебя же. Думаешь, не понимаю, отчего ты так против Москвы настроен? Боишься власти лишиться. Здесь ты ж у нас отец и командир, царь да бог, а коли объявится кто повыше?

– Пошел вон, – устало проведя по векам ладонями, проговорил Колодезов. – И больше я с тобой говорить на данные темы не желаю.

Тим вышел от него злее злющего, и совесть за скорее всего несправедливые обвинения его нисколько не мучила. Не важным стало и все хорошее, виденное от дядьки, и сказки, рассказанные в детстве, и книги, которые тот доставал, стоило Тиму научиться читать. И то, что во время редких, но тяжелых простуд парня Колодезов всегда оставался рядом, предпочитая работать дома и в своем кабинете даже не показываясь. Минули те времена, как ушли и детские годы.

В Москву следовало идти, но как осуществить вылазку, Тим пока не представлял. Тридцать километров – не ахти какое расстояние, но и не шутка, а по дороге неясно, что и кто встретится и насколько окажется опасен. Уходить одному – верная смерть, но говорить с кем бы то ни было Тим пока не решался. Друзья у него имелись, и было их немало, но кому из них можно довериться – вопрос отдельный, да и не хотел он подставлять их под гнев Колодезова. Это на родственника у того рука не поднимется, а на кого-нибудь другого – вполне.

Если бы Родька не получил тот укус, Тим позвал бы его, не раздумывая. Однако теперь приятелю восстанавливаться не один месяц. Данька скорее всего пойдет, но уводить пусть пока еще и неопытного, но врача – подвергать поселок ненужному риску: медицинский персонал, хоть и неквалифицированный, ценился на вес золота (глупое сравнение по нынешним временам, в которые былые сокровища потеряли свою ценность, но Тим к нему слишком привык). Хотя… отыщи они москвичей и наладь с ними контакт, Данька окажется незаменим. Кто же еще сможет разобраться в лекарственных препаратах, которые кровь из носу нужны в поселке? Корешки и листочки – вовсе не панацея от всех болезней, тем паче на самом деле неизвестно, не аукнется ли подобная медицина в будущем, через поколение-другое, например. Кто знает, вдруг попьет-попьет чаек какая-нибудь девица, а потом и родит очередного Витаса, который мужик, конечно, хороший и поадекватнее многих будет, но с причудами и шестипалый, не говоря о прочей внешности. Кроме Даньки, оставался Макс, но тот всегда был себе на уме, авантюры не жаловал и без особой нужды обычно не рисковал. Еще Женьку придется ввести в курс дела, иначе кто ж выпустит их из бункера в ночь глухую?

Имелся у Тима еще один очень хороший друг. К которому он, сказать честно, не знал как относиться: однозначно тепло и с уважением, но хотелось и большего. С детства Аленка носилась с ними по всему бункеру, забросив чисто девчачьи забавы и игры, откровенно зевая, когда ее втягивали в разговоры одноклассницы. В подростковом возрасте она не интересовалась, чем бы намазать лицо вместо ушедшей в небытие косметики, чтобы непременно понравиться всем лицам мужского пола вокруг. Вместо этого девушка по десять раз на дню преодолевала полосу препятствий и стреляла по мишеням из всего, что только способно выстрелить. Сейчас Аленка возглавляла одну из групп, патрулирующих поселок, исследующих ближние подступы к лесу и прикрывающих сбор растений у болота. Поговорить с ней можно было обо всем на свете, даже о вещах стыдных и мужчине якобы не полагающихся. Когда в шестнадцать лет Тим вдрызг разругался с дядькой, то предпочел плакать именно на хрупком девичьем плече, а не изливать душу друзьям. И в отличие от них, уже строивших «хитроумные» планы подвигов или побега, Аленка единственная нашла аргументы для «иди и помирись» и даже насоветовала много нужного. Порой казалось, она никого и ничего не боится. Однако точно так же, как Тим был уверен, что в любой момент пойдет с Аленкой в разведку и доверит прикрывать спину, он знал, что в Москву ее не позовет. Ведь Колодезов может оказаться прав насчет каннибалов, а то и кого похуже, да и по пути может приключиться всякое.

За дверью послышались осторожные шаги. Колодезов дожил до пятидесяти восьми лет и не имел ни малейших проблем со здоровьем, был он грузен и, можно сказать, монолитен – весь словно выточенный из камня, с тяжеленным взглядом грязно-серых глаз. Однако при этом перемещался он практически бесшумно и с легкостью, которой завидовали все, в том числе и Тим. Стараясь не слишком шуметь, парень поспешил добраться до «постели», которой служили ему старые ящики с кинутым поверх них спальным мешком. Успел вовремя, прикрыл глаза и постарался успокоить сбившееся дыхание.

Бункер был не настолько вместительным, как хотелось бы, и обеспечить отдельным жильем всех желающих не мог. В больших залах народ давно установил перегородки, а то и палатки: по одной на семью. Тим же всегда пользовался привилегированным положением родственника главы. В этом смысле спасибо следовало сказать Колодезову, обеспокоившемуся тем, чтобы у племянника наличествовал свой отдельный уголок, начиная с самого раннего детства. То ли дядька действительно заботился о благе последнего, то ли попросту делал как удобнее самому: обретающийся неподалеку Тим лишний раз не мозолил глаза.

Парню потребовалась вся выдержка: он не хотел ни выдать себя, ни подглядывать. Из-под двери, отделяющей комнату от коридора, жизнь в котором не затихала и глубокой ночью, лился белый свет. Его вполне хватало, чтобы не наталкиваться на мебель, и фигуру Колодезова вполне удалось бы разглядеть, пусть и не подробно. Вот только смысл? Тим представил, как тот открывает дверь, входит, стоит над ним и молча смотрит, размышляя о чем-то своем. Сюжет для очередного кошмара, да и только! И очень хочется поежиться, сбросить этот взгляд, открыть глаза и спросить: «Чего надо?» Но Тим предпочитает просто ждать.

Раздалось цоканье когтей по бетонному полу, щель – входя, Колодезов прикрыл дверь неплотно – стала шире, и в нее протиснулся Лорд. В холке он достигал середины бедра Тима, обладал головой бультерьера, пушистым мехом и окрасом лайки, а потому не боялся холодов и если вцеплялся во врага, то не выпускал, пока в том теплилась жизнь. А еще он улыбался, несмотря на то что все, кроме Тима, называли его улыбку оскалом, временами прибавляя слово «злобный», и мог выслушать, доверительно положив морду на колени и участливо смотря в глаза, если становилось уж совсем не по себе.

Наконец Колодезов развернулся и вышел. Дверь закрывать он не стал и звать собаку – тоже. Тим приоткрыл один глаз, высвободил руку и потрепал Лорда по шее. Пес вздохнул и, рухнув рядом, придавил тяжелым теплым боком, задышав куда-то в подмышку.

Сон накатил очень быстро и в этот раз без каких бы то ни было сновидений-ассоциаций и непрошеных воспоминаний. Лорд одинаково хорошо защищал и от монстров материальных, и от порождений страшных снов.

Утром пришлось быстро собираться и, отложив завтрак на потом, спешно выдвигаться к болоту, куда еще до рассвета ушла Аленка со своей группой и Витасом.

Инвалида, а вернее, мутанта, что по нынешним временам одно и то же, Тим увидел первым. Бойцы рассредоточились на расстоянии до пятисот метров и на глаза не показывались. Они здесь находились для охраны и прикрытия. Витас же сидел на корточках возле кромки воды и вглядывался в туман. Тот не развеивался над болотом никогда: ни днем, ни ночью, ни летом, ни даже в самые суровые зимы. Учителя рассказывали, будто раньше под Москвой точно не было таких болот, чтобы в них удалось завязнуть и утонуть. Конечно, при должном желании и в стакане захлебнуться можно, но после катастрофы ничем не примечательное заболоченное озерцо близ бункера разрослось, раздалось вширь, обступая поселок с трех сторон и защищая от леса и волкодлаков, лезущих и лезущих из чащобы. Оно обзавелось трясиной, способной поглотить добычу в считаные секунды. Раньше болото считалось мертвым в отношении всякой опасной пакости и даже полезным: дополнительный охранный рубеж против тварей и источник мутировавших, как и все на свете, но вроде бы безвредных растений, приспособленных поселянами для чая и приправ. Но в последнее время ситуация изменилась.

– Хенде хох! – донеслось шепотом из-за спины с наигранным жутчайшим акцентом. Впрочем, иностранцев среди поселян не было, а оценить произношение мог только Пал Палыч, преподаватель мировой истории, самолично прививший ученикам словечки и фразочки, которые те затем переиначивали на собственный лад.

Тим улыбнулся, поднял руки и, фыркнув, изрек:

– Биттэн-дриттэн-ой-йой-ей. Привет, Аленка! Поведай мне, что за беготня с утра пораньше, – и обернулся, не без удовольствия обозревая невысокую худенькую девушку, одетую в защитный костюм, великоватый ей в плечах и в поясе, и в большущие армейские ботинки, держащиеся лишь благодаря туго зашнурованному голенищу. Видок был еще тот, Аленка смахивала на хоббита из древней книжки – Тим ее так и называл время от времени (разумеется, в шутку и ни в коем случае не желая обидеть). Впрочем, сама она нисколько не расстраивалась по данному поводу и давно доказала всем и каждому, что с ней стоит считаться.

Начиная с шестнадцати лет Тим не мог избавиться от желания защищать Аленку от всех и вся, но, получив несколько довольно внушительных пинков и затрещин, уяснил необходимость смирять чувства и держать их при себе. Терять дружбу из-за тараканов в собственной голове точно не стоило.

– Поведай ему, еще и быстро, – фыркнула девушка и указала в сторону поваленного ствола в нескольких шагах от кромки воды. – Ладно, пошли побалакаем.

Оттуда они могли бы наблюдать за Витасом и поднять тревогу в случае чего, самому же мутанту не помешали бы точно: тот умел отрешиться от мира и окружающих его людей, даже вздумай те орать, стрелять в воздух и ходить на голове. Тим, сказать по правде, полагал, что побеспокоить того невозможно в принципе. Большую часть времени пребывающий то ли в мыслях о вечном, то ли вообще в некоем своем измерении, Витас выбирался в реальность только из вежливости и по просьбе Колодезова или еще кого-нибудь, кого считал важным для себя лично. Тим к подобным не относился, да ему и не требовалось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.