Гном
Часть 3
Александр Шуваев

© Александр Шуваев, 2020

ISBN 978-5-4498-8812-9 (т. 3)

ISBN 978-5-4498-2694-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Гном
Книга третья

Часть пятая. Звериный оскал эксплуатации

Что такое, по вашему мнению – победа?

Блок I: положение побежденных

а) Когда враг истреблен, страна его разорена, и оттуда вывезены все ценные вещи.

б) Когда враг порабощен, занят на самой тяжелой, грязной и опасной работе, весь продукт его труда отбирается, а ему оставляют ровно столько, чтобы не умер с голоду. При этом каждый из побежденных должен беспрекословно выполнять любой приказ любого победителя.

в) Страна врага управляется оккупационной администрацией, но на нижнем уровне, для удобства победителя, ему оставлено самоуправление. Армии нет, военного производства нет, запрет на производство сложной техники и любые разработки в ряде ключевых направлений науки и технологии. Высшее образование, как исключение, с явной направленностью на вспомогательные функции производства и управления.

г) Экономика побежденных является придатком экономики победителя, за сохранением такого положения следят, в этих рамках допускается любой уровень жизни побежденных. Воинской обязанности нет, но допускается служба во вспомогательных и тыловых частях армии победившей стороны по контракту.

д) Все вышеперечисленное не имеет к победе никакого отношения, и важно только возникшее в результате войны положение победителя.

е) Другой вариант определения

Блок II: положение победителя

а) Высокий достаток населения победившей стороны, большая доступность продуктов питания, вещей, жилья, услуг транспорта, отдыха в курортных зонах и местностях.

б) То же, плюс рост народонаселения победившей стороны.

в) Высокий уровень квалификации, образования и развития жителей победившей стороны при большем досуге и связанный с этим рост народонаселения.

г) Вывозится конечный продукт, а ввозится сырье и полуфабрикаты. Стабильная национальная валюта, фактически имеющая статус международного платежного средства.

д) Можно ли считать, что одержана победа, если враг – капитулировал, а пункты с «а» по «г» включительно не выполнены?

е) Международное положение, принципиально исключающее агрессию со стороны соседних стран за счет: 1) подчинения соседних стран и прямого или косвенного управления ими, 2) экономического, политического и военного союза с соседними странами, 3) военной мощи, заведомо превосходящей таковую любой страны и любой мыслимой коалиции стран, 4) комбинация «1, 2, 3», 5) комбинация «1, 2», 6) комбинация «1, 3», 7) комбинация «2, 3».

ж) То же, при активном стремлении к тесному экономическому и военному союзу стран, до сих пор в него не включенных.

з) Стиль одежды, архитектуры, градостроительных и организационных решений, произведения искусства страны победителя становятся модой не только в ближних и зависимых странах, но и в странах достаточно удаленных.

и) Иммиграция бедных и малообразованных людей, готовых на любую работу за любую предложенную плату, поскольку по месту рождения в любом случае гораздо хуже.

к) Иммиграция специалистов, исследователей, состоявшихся мастеров искусства и литературы, приобретение ими постоянного жилья.

л) Можно ли считать победу достигнутой, если истине не отвечают только пункты 1) «з», 2) «з» и «и», 3) «з» и «к», 4) «з», «и», «к»? Выберите один из четырех вариантов.

м) Блок слишком разнороден, в нем смешаны пункты, обозначающие цели и обозначающие признаки, экономические, внешнеполитические и культурные характеристики, что производит впечатление непоследовательности.

н) Достигнуто благополучие и стабильность всего мира или, по крайней мере, наиболее существенных государств мира на основе принципов организации, выработанных страной-победителем для организации жизни внутри страны.

Нужное подчеркнуть. Возможен выбор нескольких вариантов в каждом блоке. В пустых строках под отдельными пунктами внесите вопросы, дополнения. В пустых строках «Дополнения1» внесите свои представления о том, что является победой на Ваш взгляд. Заполнение не обязательно. Подпись не обязательна. настоятельная просьба вернуть все экземпляры в любом виде. Для служебного пользования.

Откуда она взялась, никто так и не узнал, да никого это особенно не интересовало. Появилась откуда-то – и все. Получили все члены ГСТО, включая председателя. Получили наркомы. Получили члены Президиума ЦК. Большая часть первых секретарей обкомов и крайкомов, директора крупнейших предприятий, не входящие в ГСТО.

Два экземпляра были сданы изрисованными: первый стилизованными геометрическими чертиками, второй – участками косой штриховки крест-накрест, мелкой и густой.

На одном экземпляре к варианту «б» «Блока I» было сделано добавление: «Правильно. И чтоб любая из ихних баб с первого намека снимала бы трусы.» Подписи, понятное дело, не было.

На одну из анкет, очевидно, точили карандаш, потом сор стряхнули, а анкету вернули без пометок.

Самыми частыми были вопросы вроде: «Что ж нам теперь, кормить их? За что ж тогда воевали?». Чаще всего подписано, особенно представителями старшего поколения управленцев.

К варианту «з» «Блока II» было сделано одно соображение: «Это только признак без причины. Следует предварить: «Творческая активность населения настолько высока и развита, что…» – дальше по тексту. По какой-то причине не подписано, что само по себе заинтересовало инициаторов опроса.

Общее примечание ко всему опроснику: «Поначалу мне показалось, что СССР нечего предложить в качестве вклада ни в какой экономический союз, кроме сырья, что противоречит совершенно правильному пункту „г“. В этом случае пришлось бы признать, что наша победа носит сомнительный характер, поскольку не дает стране никаких выгод даже в перспективе. Я думал, что у нас в избытке не производится ничего такого, что понадобилось бы разрушенному хозяйству других стран, но понял, что ошибаюсь. У нас большой объем производства соединений азота и фосфора, необходимый для производства взрывчатых веществ во время войны, ныне ставший избыточным. Я беру на себя обязанность изучить эти возможности в плане международной торговли». Подписано наркомом Ванниковым.

Общее дополнение ко второму блоку: «Высокий престиж военной службы, высокий конкурс в военные училища в мирное время, в т.ч. после десяти лет без крупных конфликтов». Подписано адмиралом Кузнецовым.

К варианту «г» «Блока II», замечание: «Не вижу ничего страшного в поставке горючего, электроэнергии, металла, удобрений, если только это увязать с модернизацией соответствующих производств на уровне наивысших достижений с участием второй стороны». Подписано наркомом Тевосяном.

По окончании опроса, Сталин, исходно относившийся к этой затее со значительным скепсисом, проявил сдержанный интерес к результатам и заметил:

– Било би лучше, если бы имело место прямое указание ознакомиться и заполнить. Хорошо, можно без подписи, но в этом пункте имел место совершенно излишний либерализм…

С ним, в общем, согласились. Основной смысл затеи заключался в том, чтобы возможно большее число лиц, принимающих решение, прочитало вопросы и хотя бы задумалось над ними. Чтобы, по крайней мере, не выглядеть идиотами на фоне всех остальных. Да, он, пожалуй, лучше всех знал и свой народ, и свою номенклатуру, что, по большей части, воистину была плоть от плоти этого народа. Несколько односторонне, без ряда кое-каких мелочей, вдруг оказавшихся такими существенными, но все-таки лучше. Сказали бы заполнить, – скорее всего, заполнило бы большинство, даже зная, что в щель ящика потом бросят без подписи. А не сказали, – значит, баловство, дурь на общественных началах, в кои то веки раз позволили скрутить фигу кому-то там. Но к набольшим не относившимся, это точно. Те бы приказали. А так выстрел прошел, можно сказать, в холостую. Или не в холостую, да только узнать этого никак нельзя.

– Вы правы, товарищ Сталин, – поднялся молодой, только что назначенный нарком легкой промышленности, чем-то похожий на воробья, но воробья, странным образом, серьезного и умного, – очевидно, нам следовало обрисовать задачу более четко. Но я считаю, что сама по себе инициатива была правильной. А то все кругом кричат «победа, победа», я слушал, вроде все нормально, а потом вдруг и подумал: а что это такое? Мне кажется, определившись в этом вопросе, мы сможем действовать более целенаправленно. Значительно.

Фактически, история с опросом была именно его затеей. Другое дело, что нашлись те, кто сразу же поддержал его. В основном, конечно, относительно молодые управленцы, выдвинувшиеся в первые ряды во время войны. Но и, как ни странно, Георгий Маленков тоже относился к их числу. Сравнительно немного, но нашлись. Председатель решил приглядеть за этой группой. Так, на всякий случай.

– Кто нибудь жилаит висказаться, нэт? Товарищ Косыгин показал, что умеет задавать… нэпростые вопросы. Я думаю, никто нэ сомневается, что у него есть свой вариант ответа. Прэдлагаю заслушать соображения товарища Косыгина о том, как нам… оформить победу.

– Товарищи, но у меня только самые общие и предварительные наметки…

– Давай Алексей. Подробные мы либо не дослушаем, либо заснем.

– Я думаю, удалось показать, что военный разгром противника не является синонимом победы.

– Сказал бы что-нибудь новенькое. И всегда-то войны затевались с целью пограбить. Чтобы хоть намного перебить военные издержки.

– Так то толковые войны, а не эту. Мы ее не затевали.

– Точно. Толковой войной может быть только та, которую затеял сам.

– Папрашу, – он постучал карандашом по столу, – нэ перебивать.

Ему было интересно. Он старался не мешать, не навязывать свою волю, не давить, потому что хотел приглядеться, что у них выйдет. Потом, со временем, потихоньку согнем, упорядочив излишнюю вольницу. Начать с того, что молодых – горячих натравить на тех, кто появляется на заседаниях под хмельком. Но что будет так интересно, он не ожидал.

– Ничего страшного. Пока только на пользу. Я предлагаю обдумать и одобрить следующее положение: победа может считаться достигнутой тогда, когда победитель живет лучше не только побежденных, но и окрестных стран.

– Не трудно. Ограбить до черного волоса, загнать в средневековье, оно и будет лучше. Себя приподымем – их приопустим.

– Нереально. Мы исходно были беднее, а теперь еще разруха. А в той же Франции, почитай, все цело. И в Англии тоже. Не говоря уж об Америке. Ее, кстати, и не ограбишь.

– Кстати, может быть, кто-нибудь объяснит мне, что такое: «лучше жить»? Очень уж неопределенное выражение.

– Если мы, по понятным причинам, не можем показать высокого достатка населения, то единственный выход, это обеспечить и показать такой уровень организации, при котором будет обеспечен стремительный РОСТ уровня жизни. Да, мы беднее, но с такими темпами…

– Интэресно. Раньше мы как-то нэ рассматривали уровень жизни в качестве фактора влияния страны.

– Как же. Глянет он на наше житье, и если не скажет, так обязательно подумает: «Не вам меня учить». И никакая пропаганда не поможет. Раз вы так живете, от вас лучше быть подальше.

– Я продолжу? О том и речь. Дело в том, что помимо этого и помимо вооруженной силы есть и другие методы привязать… освобожденные страны к себе. С деньгами у нас плохо, а вот ресурсами мы им могли бы очень здорово помочь. Общий смысл какой: мы восстанавливаем их хозяйство, а они влезают к нам в долги и привыкают к поставкам наших товаров, ориентируют линии доставки туда и обратно на нас, создают склады, базы, магазины, узнают входы и выходы, заводят личные связи.

– Отдельные предложения имелись, а теперь нужно получить полный список от каждого экономического наркомата, а потом свести в общий список.

– На это нужно врэмя. Предлагаю сразу определиться с двумя-тремя первоочередными позициями.

– С ними-то, к сожалению, все ясно. Бензин, мука, уголь и паровозы. Можно расположить в любом порядке.

– Почему «к сожалению»?

– Потому что все это и НАШИ первоочередные потребности. Особенно мука.

– Придется пустить на месяц-два ленд-лизовскую, потому что выхода у нас НЕТ. И наладить в первую очередь именно эту позицию.

– Несколько замечаний. Первое: зерно на Кубани и левобережной Украине в этом году будет. Не вдоволь, но и не голодовка. Обдумать мощности по помолу. Второе: чтоб американцы о спекуляции мукой ничего не знали. Третье: исключите уголь. Силезию мы и сами не трогали, и им взорвать не дали. Так что лучше побольше паровозов, а уголь только чуть-чуть, для затравки. Четвертое: вагоны. Их не хватает так же, как паровозов. Наши летчики постарались последние три-четыре месяца так, что подвижного состава на Западе попросту нет… И, наконец, пятое: оплату именно этой группы товаров, по крайней мере, первых партий, придется отложить на потом. Иначе экономика этих стран даже не запустится.

– Я так и не понял: мы-то что будем иметь с этого? Не когда-то потом, это понятно, а так, чтоб сразу?

– Самое главное. Рабочую силу. Причем и квалифицированную, и разнорабочих. На наших заводах они будут делать товары для себя и для нас. И покупать у нас за наши деньги, которые мы им заплатим за работу. Надо воспользоваться тем, что у них почти поголовная безработица. А уже через год с нашей помощью будут запущено что-то и на их территории. И загружено нашими заказами. В том числе в счет долга.

– Помимо того, что у нас, скорее всего, попросят, есть то, что мы можем предложить сами. Грузовики. Чем плохи «АГ – 5»? Я думаю, им обеспечен устойчивый спрос как минимум на два-три года.

– Нельзя. Такая, с позволения сказать, «кабина» на европейских машинах была лет двадцать-тридцать тому назад. Или вообще сорок. Наша исходная отсталость, плюс военная спешка.

– Ну, выбирать им не приходится! Чай не баре…

– Нельзя. Если мы и впрямь хотим победить, наша продукция не должна вызывать нареканий. И, тем более, презрительных ухмылок. Те, кому это надо, не обратят внимания на безотказный двигатель, непробиваемые шины и проходимость. А вот на то, что сиденья у нас будто из саянского гранита, обратят внимание в первую очередь. И на то, что водителю приходится сгибаться в три погибели для переключения скоростей. И на то, что самих передач мизер. Им – важно, что водитель вылезает из машины с чувством, будто его избили. Эти «мелочи» дорогого стоят Это мы привычные. Дурная, между прочим привычка. Не для победителей.

Надо заметить, что здесь своя доля правоты была у обоих сторон. От дурной, отвратительной привычки производить неудобную, антиэргономичную технику, разумеется, надо было избавляться, не считаясь с потерями и в кратчайшие сроки. С другой, следовало избавиться от привычки относиться к «европам» с избыточным пиететом: если им нужна наша заваль, то пусть берут. Пусть смеются потом, сколько хотят: раз купили, – значит, у вас и такого нет! Чай не баре. В конце концов, пусть сами переделывают под свои нежные зады, если вовсе невтерпеж, а там глянем. То, что пользуется спросом, просто пользуется спросом, а все остальные соображения тут вторичны.

– Так что? Отказываться от позиции?

– Могу только повторить. На основе НАШЕЙ модели надо сделать на продажу совсем новые, целое семейство, с привлечением ИХ специалистов. Только они могут сказать, какой именно вариант будут брать с удовольствием, и сколько лет. А вот проектировать БЫСТРО мы их научим. Но сколько-то, поначалу, мы можем передать в исходном варианте. Людям непритязательным. Сельским хозяевам, владельцам магазинов в глуши, и тому подобным деятелям. Они дадут рекламу среди своих, так что продать можно много. Но много – нельзя.

– … И что, подобные разработки придется вести по каждой ерунде?

– И посложнее будет. Если мы действительно хотим победить. Для этого нужно учиться куда больше, чем учить. Гораздо больше. А Большой План должен предусмотреть, что понадобится сейчас, а что – потом. И в какой очередности.

– Точно предвидеть такие вещи невозможно.

– Насколько возможно.

– Чудная мысль: может, – предложить Америке вооружение и боевую технику? У них-то – конца войне пока не видно…

– Лучше не надо. Они бы-ыстро сообразят, что попросить. А эти вещи вызовут слишком много вопросов. Комплектующие, детали, материалы – это пожалуйста.

– Товарищ Сталин. Как все-таки будем решать вопрос с репарациями? Мы поднимали вопрос…

– Хороше. Ряд товарищей из промышленных наркоматов ставили вопрос о вывозе промышленного оборудования из Германии, Венгрии и Финляндии на производства, расположенные на юге и западе СССР. Ми с товарищами посовещались и пришли к выводу, что данная акция в прэдложенном виде является нэцелесообразной…

Аудитория отреагировала на данное заявление сдержанным гулом. Вывоз оборудования считался делом давным-давно решенным. Само собой разумеющимся. Сталин сделал трубкой жест, призывая к тишине.

– Ви послушайте. Думаю, ваше мнение несколько изменится. Товарищ Берович, доложите…

– Вывозить и устанавливать у себя станки произведенные, по большей части, в тридцатые годы, – значит, обрекать себя на застой или даже отсталость. Правильно будет оставит оборудование на месте, даже, при необходимости, доукомплектовать, дать сырье, и нужную нам оснастку нового поколения просто-напросто заказать. И разработку, – с нашим, понятно, участием, – и производство. Определенный, солидный процент пойдет в счет репарации. А за остальное придется заплатить. Часть наших людей с разрушенных заводов временно послать к буржуям, пусть участвуют. Послать по оргнабору и прямо мобилизовать. У себя освоить производство комплектующих, и для этого, наоборот, привлечь свободный персонал из Германии, Чехословакии, Франции, Бельгии. Номенклатуру комплектующих постоянно и настойчиво расширять. Сделать так, – значит не сожрать за раз, не разорить, а сосать соки долгие годы: десять лет, пятнадцать, сколько надо. Дополнительная выгода здесь та, что в сорок третьем мы получим самое современное на данный момент, а в пятьдесят третьем – то, что будет самым модерновым тогда. А их, – я имею ввиду немцев, – будем держать не то, что в черном теле, а, так сказать, в сером. Позволим им модернизировать производство по последнему слову, в том числе за счет наших новинок, – но за это они будут платить из своего кармана. Сами понимаете, отдавать часть продукции даром, – значит, по сути, продавать всю продукцию дешево. При этом мы постараемся сформировать их, – пусть даже высокоразвитое! – производство по возможности односторонним, с избыточной, что ли, мерой специализации. Чтобы сохранить зависимость от нас и потом, когда наступит пора отказываться от… явно оккупационных форм эксплуатации. Так что основным их наказанием будет продажа хорошей продукции по низкой цене на протяжении долгого времени. Хотят иметь больше, пусть больше производят. Это и называется «прямая зависимость уровня жизни от производительности труда». Что потопаешь, то и полопаешь.

– А не боишься, что тебя потихоньку переиграют? Что окажутся лучше?

– Не исключено. Но оно, может, и к лучшему. Расслабляться не будем. Вообще немцев надо держать в виноватых долго, так, чтобы успеть содрать с них не одну, не семь, а все десять шкур. Но! Не только не морить голодом, не только не держать в нищете, но и обеспечить ясную перспективу. Стране, нации, и каждому немцу отдельно. Чтоб могли жить, в общем, как люди, с одной только разницей: за каждое благо им придется платить куда большую цену, чем остальным. Смогут процветать при таком условии – честь и хвала. И мы заранее назовем им условия, выполнение которых будет обозначать, что срок они отмотали. Осталось отбыть сколько-то на вольном поселении – и все.

– Это с немцами сойдет. А как ты собираешься строить отношения с остальными?

– Это гораздо, гораздо сложнее. Тут нужны люди не мне чета, а гораздо более умные и опытные. Я вообще не общался с иностранцами за исключением, понятно, пленных немцев, знаю только немецкий и очень, на самом деле, опасаюсь, что специалистов такого уровня у нас, в Советском Союзе, попросту нет. Мой доклад, как вы заметили, не более, чем мнение производственника по довольно узкому вопросу. По вопросу о глубоко ошибочном, на мой взгляд, плане репараций. Может быть, основная схема будет такой: Австрии нужен, к примеру, бензин. Правительство или частник, который подрядился организовать поставки, заказанное получает, но при этом находит и посылает людей, которые организовывают промысел нефти, или расширение и модернизацию переработки, и сами этим людям платят, сколько положено. Получив и выполнив уговоренный объем работы, получают постоянную долю продукта сколько-то лет. Ну, а мы оставляем за собой право быстро выгнать явного некудышника восвояси. И неустойку содрать. У нас ведь просто. Они работали в Татарии или в Баку, а продукт пойдет, к примеру, из Плоешти. Вообще откуда удобнее. Но все должны получить то, что хотят. Наша с вами задача, наш крест организаторов, чтобы получили, в конечном итоге, больше, чем может дать кто угодно еще. Лучше. Дешевле. Быстрее. Удобнее. А мы получили бы не меньше их. По возможности, – больше.

Мордобой I

– … А и сволочь ты, Саня!

– Знаю. Но все-таки, в данном случае, – почему? Что случилось?

– А то! Гляжу на тебя, и удивляюсь: такой молодой, а такая сволочь! Прям ненавижу тебя. «Победители, победители…", – передразнил он гнусным голосом, – всем, значит, по справедливости, кто сколько заработает, в том числе и фрицы… А нашим что?!! В деревнях? Тем самым, что и правда победили? Опять даром работать, сколько скажут? Опять вся жизнь мимо? Опять кому угодно, только не им? Только с них? Сволочь! Вот хочешь, – так донеси. Сам все время хочу бросить все, да уйти. Сил больше нет на вас, кровососов, глядеть. Вот только все трушу чего-то, и уж сам не знаю, чего.

– Сволочь. – Согласно кивнул Саня, потому что собеседник, хоть и тянуло от него умеренным выхлопом свежака, выходил в немалой степени прав, и от этого было особенно горько. – А ты дурак. Кто делает – не говорит, кто говорит – не делает. Ну нельзя об этом говорить! Заикаться нельзя после того, что военные вытворили! У них…

– У вас.

– У нас, – согласно кивнул Берович, – сейчас один главный страх. Что мужики винтовки не сложат, услыхав, что никто колхозы отменять не собирается. Пока суд да дело, а НКВД в ауте. Вот кто их сейчас может напугать? Чтоб профессионально? Вся страна кверху жопой полетит, гражданская и фрицы цветочками покажутся. Ты думал, – мы о чем-то там другом, а мы ведь, на самом деле, именно об этом сейчас говорили. Ни о чем другом не говорим. Только мнения разные. Одни говорят «зажать», а вот я говорю «занять». Только ты не слышишь.

– Умный, да? Занять, – это как?! Чтоб еще больше работали и уж вовсе света божьего не видели бы?

Такое он видел уже не первый раз. Нормальный вроде бы, свой, неглупый, в меру циничный мужик вдруг закусывал удила и лез, как смертник на амбразуру, как медведь на рогатину, как взбесившаяся псина – на двустволку с картечью. И не убедишь, и не сыщешь слов, и не остановишь. В этот момент особенно отчетливо понимаешь, что вот этот – по-настоящему из деревни, не сам, так папаня его землю пахал. Наступает момент, совершенно непредсказуемо, по ничтожному вроде бы поводу, когда все, что после этого, слетает, как шелуха, и наружу лезет корявое крестьянское нутро. Совершенно неистребимая тяга к некой справедливости и равенству, которого никогда не было, нет, и не будет. Как там, биш, умное слово? А: «эгалитаризм»… Гос-споди… Да что произошло-то? И тут до него дошло. В Саниной речи он услыхал, что с людьми собираются обходиться так, как он сам, в глубине души, считал справедливым: сделал – получи, сколько договаривались, подвел – не обессудь. Вот только с иностранцами. Весь ужас состоял в том, что ОНИ, среди которых нечаянно затесался Саня, оказывается, знают, как по справедливости, но только к своим, которые из колхоза, это не относится. Но, среди куда более виноватых начальников именно Саня назвал вещи своими именами и вслух, вот на нем и сконцентрировалась ненависть собеседника. Иррационально, но от этого не легче.

– Чтоб больше делали, и потому часть могли бы оставить себе. Это знаешь, как занимает?

Собеседник медленно, изо всех сил стиснул корявый кулак.

– Ты того… Отойди от меня, слышишь? А то я того…

Вечером он напьется, и будет лить слезы. И неважно, что скажет и сделает потом Берович, чтобы исправить первородный грех своей несчастной страны. Сегодня он на ровном месте нажил себе врага, который будет ненавидеть его всю жизнь тяжкой, нерассуждающей мужицкой ненавистью.

В конце тринадцатого века от рождества Христова монголы, явившиеся из своих степей в Европу, напугали европейцев мало, что не до поноса. И даже не тем, что они сметали любые посланные против них войска, а остановить их казалось немыслимым. Истинные выходцы из другого мира, они покусились на святое и незыблемое, чуть не обрушив тогдашние представления европейцев о жизни и ее реалиях: они не предавали своих и не продавались за деньги. Истинные чудовища. Прошло почти семьсот лет, прежде чем старушка Европа снова столкнулась с подобным потрясением основ и покушением на самое святое. И снова, как и семьсот лет тому назад, тому виной были пришедшие с Востока полчища варваров. Субботним вечером в Женеве и столицах кантонов был высажен десант, насчитывавший сорок тысяч человек в общей сложности. Никого не обижая специально, они решительно, стараясь только не проливать лишней крови, подавляли любые попытки сопротивления и в считанные часы взяли под охрану все основные банки Швейцарии. В ультиматуме, предъявленном от лица Верховного совета и Совнаркома, а также сейма и правительства республики Польша, Швейцарская Конфедерация и отдельные кантоны обвинялись в пособничестве нацистам, в связи с чем их нейтралитет признавался только частично. Требование было самое простое: выдать деньги, лежащие на счетах: «НСДАП и иных преступных организаций III Рейха, Венгрии, Румынии, Хорватии, а также министерств и ведомств царской России, членов императорской фамилии, белогвардейских организаций за рубежом и отдельных крупных деятелей белой эмиграции». Поднявшийся в прессе бывших союзников истошный вой немедленно смолк, когда для проведения аналогичного «санационного комплексного аудита банков с последующим перераспределением вкладов» пригласили и их представителей тоже. Да нет! Грех подумать! Это было нашим намерением с самого начала! Вы просто не так нас поняли.

Еще большие средства удалось отыскать на анонимных номерных счетах: там все было честно, ждали два месяца, и если владелец объявлялся, перераспределения не происходило. Только случалось подобное вовсе не так часто. В результате операции «Картахена» чистый «выход» для Франции составил сумму, примерно равную 893 442 653 долларов США, для Соединенного Королевства – 1 114 573 219 долларов США. Меньшие, но пропорционально очень существенные суммы получили Нидерланды, Бельгия, Дания и Норвегия. Сколько получили СССР и Польша, не узнал никто. Но, с учетом того, что русские наложили лапу на золотой запас Рейхсбанка, найденный в Тюрингии, общий итог должен был оказаться весьма приличным.

Не такие уж большие по довоенным меркам, эти суммы для полумертвых экономик были подобны глотку воздуха: можно было хотя бы начать жить. Ну хотя бы попробовать. Поэтому свободная пресса резко прекратила обвинения русских варваров в аморальности и том, что для них нет ничего святого: кое-где даже отмечалось, что, в принципе, деяние это является (Отчасти. С известными оговорками. С поправкой на специфику. А чего с них еще ждать-то.) справедливым. Отмечалось, впрочем, глухо. Соединенные Штаты, будучи приглашены, после двухдневного молчания коротко и сухо отказались принимать участие в дележе добычи. Если не считать нелегкого испуга, – швейцарцы были в курсе, что из себя представляет Красная Армия вообще и ее военно-воздушные силы в частности и представляли себе, чем для горной страны обернется попытка сопротивления, – конфедерация практически не пострадала. Деньги, сменив владельцев, остались в тех же банках, а Швейцария, взамен прежнего, утратившего силу нейтралитета, получила совсем новенький, с иголочки, для новой послевоенной реальности, еще даже и лучше, потому что за подписью и печатью коалиции победителей, включая фактических хозяев Европы – русских.

– Переведите ему, что речь идет об очень непростой технике, не имеющей аналогов и не предназначавшейся к продаже.

– Доктор Чельвецки говорит, что понимает это очень хорошо, потому что является специалистом. Он имеет патенты в сфере производства синтетического горючего. Он не видит причины, по которой столь перспективный товар не мог бы продаваться. Не существует ни одной фирмы, которая смогла бы скопировать основные агрегаты устройства быстрее, чем за четыре-пять лет. Серийное производство по приемлемым ценам может быть развернуто еще через два года, не ранее. За это время количество проданных агрегатов может составить две-три сотни тысяч комплектов, и рынок вряд ли будет насыщен. Пока речь идет о сигнальной партии в тысячу комплектов.

– Ого! Это придется разворачивать производство… А о какой цене идет речь?

– О более, чем приличной. Двенадцать тысяч долларов за генераторную установку и три тысячи за вспомогательную установку на шасси. Может идти речь о замене денег тем или иным товаром на данную сумму.

– Я доложу руководству. Это недолго. Подождите здесь.

Действительно, не прошло и получаса, как необходимое разрешение было получено и сделка состоялась. Русских было стыдно обманывать. Их стиль торговли он для себя обозначил, как «стиль богатого холостяка». Точно так же они не торговались, если им что-то было нужно, а оставшаяся после покупки сумма казалась им достаточной. Полтора миллиона тонн пищевого зерна из Аргентины, которые он предложил им в обмен на их товар исходя из бессовестной цены десять долларов за тонну, буквально загипнотизировали их. А он, положив в карман без малого четыреста тысяч долларов по результатам одной только этой сделки, вдруг стал прямо-таки неприлично богат, а ведь она была далеко не единственной. Теперь можно было спокойно нырять в мутную воду послевоенной Европы и ложиться на дно. Можно было продолжать торговать с русскими, и озолотиться окончательно: ничего противузаконного он, в конце концов, не делал, обязательства выполнял строго, а их нелепая власть, похоже, дала им отмашку на торговлю. Если что, – извинится и сменит условия на более для них выгодные. Точнее, – менее невыгодные. Можно было уехать в ту же Аргентину, купить поместье и жить безбедно до гробовой доски. Можно было все. Но, вырвав без особого даже труда свой куш, он не почувствовал ожидаемого счастья. Подумав, он понял в чем дело: он не хотел шакалить, наживаясь на дикой конъюнктуре послевоенной Европы, когда ни у кого ничего нет, и всем нужно все: от алюминия в чушках и угля до кофе и презервативов. Он хотел делать эти самые генераторы, а потом, разобравшись, делать их гораздо лучше. Даже сейчас, не имея понятия о базовых принципах, он навскидку мог бы предложить десяток усовершенствований. А потом начать делать все, что из новых принципов вытекает. Там, где они предложат одно устройство, он предложит пять. Просто потому что понимает, что может потребоваться разным пользователям под разные цели.

– Доктор Чельвецки спрашивает: нельзя ли развернуть производство стационарных установок того же назначения? Для начала – той же или в два раза большей мощности? Он гарантирует оплату сигнальной партии. Особых препятствий нет? Нельзя ли оставить своего представителя, инженера Лорьха для согласования вопросов массы, формы, конфигурации изделий? Речь идет прежде всего об удобстве транспортировки железнодорожным транспортом…

Вальтер Лорьх был высокопрофессиональным человеком. За время войны ему приходилось возить всякое, практически все. И если бы те полу-подростки и молодые женщины с простецкими, грубоватыми лицами, с которыми ему приходилось работать теперь, узнали о характере иных грузов, которые ему приходилось упаковывать, грузить и перевозить, они, наверное, пришибли бы его прямо тут. Или, выждав до вечера, организовали бы его бесследное исчезновение. Но им ничего не сказали, а самим и в голову не приходит, что с ними может работать какой-нибудь гад. И о том, что немец его возраста, стати и манер есть гад, скорее всего, по определению, и быть не гадом просто не может, они тоже не задумываются. Сказали инженер, значит инженер. И то, что называют между собой фашистом, лежит странным образом отдельно от этого. Ладно, что было, то прошло. Как будто это все доставляло ему удовольствие. Но профессионализм никуда не денешь. Его посетила блестящая мысль, и он попросил, чтобы стационарные агрегаты вписывались строго в один размер. Проблем не было: 2,80 х 2 х 1 метр, без натуги. Сделать очень большую коробку, чтобы таких помещалось, – с крепежом, – четыре штуки. А четыре коробки – аккурат на платформу. Посидев вечер, он придумал конструкцию и начертил чертеж, которым остался доволен. На утро чертеж попал на стол товарища Свиридова и был размножен. Оригинал с датой копирования ему вернули через час, но вот того, что первый образец, отлитый из толстенной, жесткой пластмассы ему продемонстрируют уже на следующий день, он никак не ожидал. Скоро «точно таких же» понадобилось очень, очень много. Чему-то они, все-таки, научились и пробовали заломить по восемьдесят долларов США за упаковку, но в итоге сошлись на шестидесяти. Буквально через полгода потребность в стандартных контейнерах оказалась настолько велика, что ни 63-й, ни смежные предприятия не смогли ее удовлетворить: в конце концов это было не их дело. Он сорвал кредит под бешеные проценты, купил оснастку для холодного «катализного» литья и большую партию сырья: жидкий пластик, катализатор, и минеральную ткань в тугих, тяжелых, как камень, рулонах. Кредит с процентами он вернул через семь месяцев, производство в Силезии, Гамбурге и Бресте пришлось спешно расширять, но вот сырье по-прежнему поставляли русские. Только через шесть лет Ван Эйкам нашел замену пластику, а Роже Дюбуа еще год спустя построил грандиозный завод стеклянного волокна. Гордость – тешило, но получалось не намного дешевле и похуже. Впрочем, к тому времени металлургия, на момент своего «низкого старта» насыщенная чудовищным количеством «военного» лома, уже раскрутилась во всю мощь по всему Старому Свету, от Бирмингема и до Осаки, и контейнеры, не заморачиваясь, варили по-старинке, из стали и железа са-амых разных сортов, – но размеры и конструкция, естественно, остались те самые. Когда через десять лет после памятной ночи Вальтер Лорьх, ставший мультимиллионером, начал было размахивать патентом и требовать доли с каждого произведенного контейнера четырех типоразмеров, русские демонстративно, в четыре раза расширили производство в Красноярске, Комсомольске, Владивостоке и Петропавловске Камчатском. У них как раз дикими темпами, лавинообразно росли морские перевозки, связанные с началом экономического бума в Японии, и не хватало, в общем, только повода. Примерно тогда же ему подробно объяснили, куда он может идти со своим патентом. К его чести надо сказать, что он понял все и сразу. Он бы и так понял, без хамства, поскольку русские, безбожно автоматизировав новые мощности, сбили цены в полтора раза.

– Доктор Чельвецки хочет также обсудить возможность закупки грузовиков ГАЗ модели «5».

– Переведите ему, пожалуйста, что модель не приспособлена к интересам иностранного потребителя и не предназначена к поставкам за рубеж. К продукции завода уже проявили интерес иностранные заказчики, и теперь готовится новая, усовершенствованная модель, которая…

– Это очень интересно, и доктор Чельвецки непременно хочет быть в ряду первых покупателей новой модели. Но до того момента хотел бы купить пятнадцать тысяч машин модели «5» текущей серии. Транспорт нужен срочно, а эти люди не будут предъявлять претензий.

Попробовали бы только… Да, техническое убожество. Да, после часа вождения чувствуешь себя, как после рабочего дня на каменоломне. Зато управление чуть посложнее, чем у мотыги, но уж явно попроще, чем у винтовки. И почти невозможно сломать даже нарочно. Именно то, что нужно для тупых пеонов, – или как их там? – поскольку именно их он решил осчастливить этими русскими колесными дыбами. Надо брать грузовые перевозки в свои руки, по крайней мере, на побережье Аргентины.

А то, что они всерьез собираются сделать этот агрегат удобнее, смутно беспокоило. Потому что вроде как нарушало некий нигде не прописанный, но всем известный порядок вещей. Известное всему миру неумение и нежелание русских заботиться об удобстве водителей, курсантов, пассажиров, военных летчиков, крестьян, покупателей, посетителей присутственных мест, станочников, жильцов и домохозяек, – не говоря уж о заключенных, – было неоспоримым и неотъемлемым элементом этого порядка. Существовали странные исключения, – вроде столичной «подземки», но они стояли как-то наособицу, не опровергая постулат, а, вроде бы, даже его подтверждая.

Он предложил хамскую цену в шестьсот долларов за новую машину, и понял, что совершил ошибку. Русские не были народом торгашей и торговаться не любили. Это веселое, очаровательное занятие, которое так любят на Востоке, не развлекало их, а странным образом смущало и даже раздражало. Торгуясь, они становились нервными, мрачными и глядели подозрительно. Назови он сразу следующую цену, это могло бы и прокатить, но теперь они не пожелали продавать и за семьсот пятьдесят. И вот тогда-то до него и дошло, что грузовики эти ДЕЙСТВИТЕЛЬНО позарез нужны им самим, не намного меньше, чем то самое зерно, и они с удовольствием оставили бы у себя любое разумное их количество. Сторговались по восемьсот шестьдесят. Он ушел окрыленный, но, спохватившись, прибежал спозаранку уже на следующий день: шины. Потрясающие, исключительные шины «Модели «5», прекрасно подходящие к «фордам». Другие изделия из резины тоже, но шины в первую очередь.

Суммарный объем сделок в послевоенной Европе вообще, и сделок с участием СССР в частности может вызвать глубокое почтение даже и в наше время. В считанные годы и даже месяцы, пока действовал рассчитанный на стандартные для СССР пять лет Большой План (потом, впрочем, тоже: за пределами Союза) создавались колоссальные состояния. Тут напрашивается слово «дутые», но по факту оно подходит плохо. Тогдашние нувориши, за исключением спившихся, сошедших с круга, убитых конкурентами и решивших, что им хватит, остались столпами бизнеса и потом. А, в лице потомков и наследников, так и до сих пор. Очевидно, связано это с тем, что занимались они в те поры исключительно вещами актуальными, земными, предельно конкретными и содержательными: горючим и транспортом, продовольствием и текстилем, лекарствами и электричеством. Все они считали, что нещадно обманывают наивных русских и не понимали только, почему те вовсе не разоряются, а, вроде как, даже наоборот. Ну те, кто понимал по-настоящему, знали главную причину феномена: в те поры в Европе с Америкой с одной стороны, и СССР – с другой, были слишком еще отличающиеся структуры потребительских цен. Те товары, что были ни по чем с этой стороны, в СССР требовались прямо-таки позарез, и вздутая, по мнению партнеров, цена вовсе не казалась русским такой уж высокой. Второй главной причиной был наплыв квалифицированных рабочих рук из охваченных безработицей областей и стран. Оседлав волну, власти в Союзе, с одной стороны, эксплуатировали их нещадно: сорокавосьмичасовая рабочая неделя плюс почти обязательные сверхурочные, которые, впрочем, честно оплачивались в полуторном размере.

Второй стороной, куда более тонкой, сложной, и, в конечном итоге, важной было неуклонная решимость в разы повысить производительность труда, воспользовавшись теми принципами организации, которые поневоле привносили с собой чужаки.

Для того, чтобы придать «реформированному» рублю реальное содержание, его временно «обеспечили» горючим: за рубль в любой момент можно было получить литр бензина. Это была вынужденная мера, поскольку в тот период в СССР трудилось чрезвычайно много иностранных граждан, от пленных немцев и до британских инженеров, чей труд оплачивался исключительно в рублях. Вот они и вывозили поначалу топливо. Загружали канистрами и бочками целые вагоны. Нанимали «в складчину» целые цистерны отдельно и составы из цистерн топлива, которое впоследствии реализовывали за национальную валюту, а, чаще того, за незыблемо стоящий и безудержно растущий Доллар США. На короткий период вокруг этого вырос даже целый слой жучков-перекупщиков, но потом, осознав неладность положения, Совнарком враз прекратил эти безобразия. ГККЖТ, Государственная Коммерческая Компания Жидкого Топлива открыла склады на всех узловых железнодорожных станциях вплоть до Пиренеев. Разумеется, – никаких пошлин, и поэтому, как в Башкирии, так и в Москве, как в Варшаве, так и в Париже: за реформенный рубль – литр бензина. Теперь иностранные работники не заморачивались с канистрами и перекупщиками, спокойно вывозя рубли. После этого «жучки» сохранились, но уже в несравненно более скромных количествах. Чего русские никак не ожидали, так это того, что «возвращенцы» так быстро сорганизуются, на какой-то период практически монополизировав розничную торговлю жидким топливом в разоренной, но, вроде бы, оживающей Европе. Явочным порядком рублик стали использовать в расчетах и по другим сделкам, с топливом не связанным.

Мордобой II

– Скажите пожалуйста, Александр Иванович, – нарком легкой промышленности счастливо улыбался, – вы это, если не секрет, у кого покупали? И почем? Или опять этот ваш натуральный обмен с американцами?

В руках он держал белую, как свежевыпавший снег, тугую прядь какого-то волокна, явно отрубленную или отрезанную от какого-то более длинного конца.

– Это? Да ни у кого.

– Послушайте, товарищ Берович, уж в чем-чем, а в хлопке я разбираюсь. У нас не растет сортов с такой длиной волокна. Оно длиннее, чем у лучших селекционных сортов на основе египетского хлопка в пять-шесть раз, как минимум. Не говоря уж об американских. Из этого можно сходу производить лучшие сорта батиста. Так называемый «маркизетт».

– Вы уверены?

– Нас в «тряпке» неплохо учили. Один Марков чего стоил.

– Очень странно. А где вы его взяли?

– Да у женщин ваших отщипнул немножко. От большой такой пачки.

– А-а-а… Во-от в чем дело! Я разрешил. По килограмму в руки на месяц. Послушайте, ну нельзя же так жаться! Им надо, а у нас производство вполне…

И – замолчал, увидав изменившееся, с очень странным выражением лицо молодого наркома.

– Послушайте. Мне плевать, кому вы его выдаете в пайках. Это вам виднее, а я вам не начальник. Меня интересует, это что – НЕ ХЛОПОК?

– Конечно, нет. Это целлюлозное волокно. В сороковом меня спросили, могу ли я особо чистую целлюлозу на шашки для РС. Провозились три месяца, но сделали. Как почти все, из древесины малоценных лиственных пород. Наша технология такова, что проще всего получается прямое волокно без ветвлений. Пороховщики сказали, что длина особого значения не имеет, поэтому контроль за дефектами цепочек установили третьего уровня, и волокно выходит от пятисот до восьмисот миллиметров. Сделать вдвое длиннее, получится почти на двадцать процентов дороже. Удлинить втрое, будет дороже в два с половиной раза… А что случилось? До сих пор нареканий не было.

– Я тебе объясню – «что». – Зловещим тоном проговорил Косыгин, задыхаясь от бешенства. – Видите ли, Александр Иванович, хлопок – это и есть целлюлозное волокно. Обводнить пустыню, вырастить, собрать, очистить от семян и линта, – и останется то самое чистое целлюлозное волокно. Почти чистое, потому что там еще есть процентов пять всякого говна, от которого приходится с бо-ольшим потом избавляться. Мы за это, – валюту платим! Золото роем на Колыме, чтоб это самое «целлюлозное волокно» купить. За морем! Роем каналы в пустынях, орошаем десятки квадратных километров пустыни, чтоб уж не совсем зависеть от буржуев, выращиваем довольно убогий хлопок, – а товарищ Берович переводит в тридцать раз лучшее волокно – на порох! И мы ни сном, – ни духом! Страна раздетая, – а он гонит волокно из сырых дров и молчит!!! А если б твои бабы не брали б его на затычки, – никто б так и не знал ничего!

– Да откуда ж мне знать! Уж чего-чего, а одежды с 63-го не спрашивали. По-моему только ее одну и не спрашивали! Откуда мне про ваш хлопок знать-то?! На обтирочные концы куски шли. В лазарет просили довольно много, вместо ваты, там говорили, что даже лучше… И все!

– Если б ты только знал, – нарком поневоле начал смеяться, вот только смех этот выходил несколько нервным, – как же мне хочется набить тебе морду!

– Не надо, Алексей Николаевич, – озабоченно ответил Берович, – вы со мной сроду не справитесь. Вы текстильщик, а я, все-таки, металлист.

– Знаю. Поэтому сделаю по-другому. Я всему Совнаркому преподнесу это, как последний анекдот. Поверь, – товарищи оценят.

– Сам покаюсь.

– Каяться мало. Еще и замолишь. Грех-то. Ты понимаешь, что цена твоему идиотизму сотни миллионов золотых рублей? От расстрела, который тебе положен по всем статьям, тебя спасает только то, что мы теперь эти миллионы вернем. Может быть, даже с лихвой.

– Имейте ввиду, то, что я вам расскажу, сведения в высшей степени секретные. Теперь вот и такое приходится секретить, дожили. Многие из буржуев бог знает сколько заплатили бы только за то, чтобы узнать о чем мы сейчас разговариваем. Оказывается, закупки продовольствия за океаном связаны, в основном, не с тем, что в Старом Свете ничего не вырастили. Дело в том, что городу сейчас нечего предложить деревне… Ну, – или фермерам, если говорить о Европах… Этот их Майоль утверждает, что если бы прямо сейчас, завтра предложить им необходимые товары, внешние закупки продовольствия удалось бы сократить на сорок процентов уже в этом году. И на восемьдесят – в следующем. Ты представляешь себе, какие это деньги? Какие выгоды будут утрачены? Люди набрали кредитов под расширение посевных площадей, под увеличение производства, – а тут такое.

– Они не прогадают. Это невозможно, и поэтому «если бы да кабы» француза ничего не значат. И вообще, – тоже мне, откровение. У нас было точно то же после гражданской, так мы не миндальничали… Отобрали у деревенских жмотов излишки, да и шабаш.

– Ага. А потом поставили то же самое на новый организационный уровень. На промышленную основу.

– Что-то я тебя не пойму, – сощурился на него собеседник, – сомневаешься в правильности решения Партии?

– Не, не. Грех подумать. Я, с твоего позволения, вдруг осмелился задуматься, что с тех пор мно-ого воды утекло. Новое время может потребовать новых решений.

– Что утекло, а что и нет. Запомни, одна истина никогда не устареет: ставь мужика раком, иначе он тебя поставит. Один умный морячок сказал, так как отрезал. Если этот порядок изменить, то и мужик изменится. Другой будет, а нам нужен такой, как есть.

– Кому это – «нам»? Вот гляжу я на тебя, и думаю… Надо бы справки поточнее навести, – уж не из бывших ли ты? Знаешь, кого твоя рожа вдруг напомнила? Пана Тухачевского. Такое же барское презрение ко всякому там «быдлу». Твоя фамилия-то как? Та, что от папки досталась, или мамкина девичья?

Некоторое время мужчины ломали друг друга взглядами, а потом, осторожно, медленно и синхронно, опустили их, как опускают оружие, будучи уже совсем готовы выстрелить.

– Так, короче: часть можно взять за горючее. Часть – за удобрения, но пока не много: конец года, не сезон. Весной будет хорошая позиция, а пока так себе. Запчасти, – но это, сам понимаешь, не наши запчасти. Освоим быстро, но не сразу все-таки.

– А если короче, то что сказал тебе француз? Ведь он же сказал тебе, что нужно селянам?

– Угадал. Ты будешь смеяться. Практически в любом количестве идут тряпки. Обносился народ. Белье, штаны, рубахи, куртки, пеленки, чулки и носки, постельное белье, любые добротные ткани в отрезах. Плащи и пальто. Короче – все.

– А еще это все то, чего у нас нет. Мы только форму и солдатское белье сейчас производим более-менее. А все остальное…

Он только безнадежно махнул рукой.

– Слушай. У нас и танков в конце сорок первого не было, и снарядов, и самолетов. Мы понимали, что без этого никак, и наладили выпуск. Вот этого у нас сейчас нет, а не мануфактуры.

– Чего?

– Понимания настоящего, что без тряпок, – в самом широком сортаменте! – сейчас не обойтись никак. Сейчас это наши снаряды. То, что упустим мы, захватят другие, и с концами. Не зря важные группы товаров купцы между собой именуют «позициями». За эти три недели я понял, что торговля и связанное с ней производство требует той же оперативности, организации и напора, как фронтовая операция. Та же война, понял?

– Слушай, друг ситцевый, ты, может быть, и шелк так же можешь? Или шерсть?

– Нет. Так же – не получится. Это ж не целлюлоза, которой хоть в щепках, хоть в соломе сколько угодно. Это белок. Надо делать из мяса, яиц, казеина, рыбы. Из коллагена костей. На худой конец, говорят, соевые шроты годятся, но я их никогда не видел, не знаю. Так или иначе какая-то еда. Если осваивать производство самих этих… ну, звеньев, то сделать можно, но времени уйдет полно, а вам же сейчас надо?

– Так ты пробовал?

– Да. В сороковом еще. Десантники просили. И такой шелк, и паутинный делал. Сделали, потом бросили. Нашли волокна подешевле и покрепче. Тоже вроде бы как белок, но из дешевых искусственных звеньев. Крепкий, зараза, это да, не отнимешь, и ткань красивая, но неудобная, жаркая какая-то, потная. Но на парашюты самое то. Шестрил, из дли-инных молекул чистого углерода, – взять полоску из шестиугольников графитовой структуры, только еще разбитых на треугольники, она и свернется сама в трубочку, – тот и еще крепче, там и нитку не порвешь, но вообще каляный. Мы из него самолеты делали и броники ткали. Хорошие, но без обстрела носить не будешь. А с шерстью вообще не знаю, – как. Чтоб такая же, так это сильно много времени.

– Знаешь, что? Ты завтра притащи все волокна, с характеристиками, какие есть. Будет малый совет по текстилю. И Василий Радионович будет. Мы имеем большие виды на вас двоих…

Арцыбашев, долгое время работавший на 63-м под началом Сани и Постникова, был отозван и ушел в самостоятельное плавание. И это было правильно, потому что пора. По слухам, – крутил большие дела. Как и следовало ожидать. Солидный человек. Приятно будет встретиться.

– Мальчонку с собой можно?

– С какой стати?

– За все время третий такой, что может меня заменить. Отвечаю. Вижу, дело организуется объемное, вот пусть и въезжает. Со временем его и поставим на гражданское направление.

– Тогда приводи обязательно. Нужно же глянуть, что за фрукт. Заодно я познакомлю тебя с одной француженкой…

Мордобой III: оргвыводы

За время своей профессиональной жизни Мирону Семеновичу довелось видеть и лечить всякое. Почти все. Но была и узкая специализация: болезни органов мочевыделения. Лечение каких-нибудь циститов или пиелитов представляло собой дело долгое, нудное и достаточно неблагодарное. Оно содержало массу тонкостей, которые нужно было учитывать. Каждое небольшое достижение на этом поприще требовало множества усилий, массы проб и ошибок. Большие надежды одно время связывались с пронтозилом – стрептоцидом. Одно чудо препарат таки-совершил: мягкий шанкр не пережил столкновения с химикатом, сгинув без следа. Но в остальном… он довольно быстро убедился, что чудес все-таки не бывает и хроническая болезнь остается хронической болезнью.

Потом началась война, вся страна надела форму, и профессору тоже пришлось-таки пошить мундир. Утешало что, по крайней мере, генеральский. Работы оказалось много и, по большей части, понятно, административной. Было, в общем, ни до чего, но время от времени доносились глухие слухи об американском лекарстве «пенициллин». Рассказывали какие-то форменные сказки, он верил им процентов на пять, именовал «боба майсесами» и, разумеется ни на секунду не думал, что это коснется его напрямую.

Однако коснулось. На склады начал поступать препарат под названием «совирид», а на вопрос, что за, ему ответили, что вроде американского пенициллина, только советский, и поэтому гораздо лучше.

– Ну конечно. – Сказал Мирон Семенович. – Уж это само собой. Никто и не сомневается. Пусть только попробует.

Что-то в его тоне показалось товарищу Бредихину сомнительным, он бросил на профессора в генерал-майорском звании подозрительный взгляд, но лицо собеседника сохраняло полнейшую невозмутимость. Выдержав паузу, он еще и пояснил.

– Дадим дружный отпор и гневно заклеймим.

Как раз для таких случаев у генерал-майора существовал особый прием: собеседнику казалось, что он без малейшего смущения смотрит ему прямо в глаза, – а он глядел крест на крест, правым в правый, левым – в левый глаз визави. Совсем же отказаться от такого рода маленьких провокаций было выше его сил, хотя он прекрасно понимал: небезопасно и, главное, в конечном счете никому не нужно.

Он не ждал от совирида никаких чудес, поскольку твердо знал, что чудес не бывает. А те, что порой все-таки встречаются, носят, по большей части, исключительно пакостный характер. И, за делами, через пару дней вовсе позабыл об этом эпизоде. Прошла пара дней. Потом еще неделя, на протяжении которой врачи госпиталей и медсанбатов не верили своим глазам и пытались осознать, что творится на их глазах. А потом грянуло. Поток восторженных отзывов пополам с требованиями прислать именно им, именно в первую очередь, буквально затопил службы снабжения. Причины, по которым лекарство было необходимо именно им, приводились разные, одинаковым было то, что все требовали побольше. Дело запахло серой настолько отчетливо, что он не выдержал и отправился с инспекционной поездкой по госпиталям.

То, что он увидел, оглушало и сбивало с ног. Состояние безнадежных по всему опыту медицины больных улучшалось в считанные часы. За несколько дней без следа проходила газовая гангрена, в том числе с локализацией на туловище, разлитые перитониты, запущенный остеомиелит после огнестрельных переломов, и тому подобные веселые хвори. Хуже того, – в разных госпиталях эффект был примерно одинаковый, так что ни о каких случайностях, ни о какой моде не шло и речи. Количество ампутаций уменьшилось в несколько раз. Изменился сам характер полевой хирургии, потому что главный акцент теперь переместился с калечащих операций на восстановление.

Угодив в пещеру Али-Бабы можно запросто потерять голову. Один из способов сохранить ясность рассудка, – взять из сверкающей груды наугад одну единственную монетку, отвернуться от сокровищ в угол и достать старый, привычный пробирный камешек. В обычной жизни чаще всего оказывается, что в руках на самом деле не такое уж и золото.

Он сделал примерно то же. Выкроив время, организовал у себя в клинике испытание лекарства. На досконально знакомых ему пиелитах с циститами. Легче не стало. Полностью выздоравливали даже хроники с многолетним стажем. Для того, чтобы окончательно смириться с жизненными реалиями, он предпринял решительный шаг: проверил совирид на хронической гонорее. И на мужчине, и на женщине. Через неделю микроб пропал без следа, и отыскать его не помогли даже самые изощренные «провокации». За какую-то неделю профильные больные просто кончились, а он осознал, что теперь его все его искусство по большей части просто не нужно. Некоторым извращенным утешением послужило то, что он отыскал-таки края могущества дьявольского снадобья: многие грамм-отрицательные палочки не обращали на него практически никакого внимания.

Панацеи нет! Нет! Нет и не может быть. Мир, готовый рухнуть, все же не рухнул. Устоял в последний момент.

Помимо свойств лекарства не меньшим чудом, – если кто понимает, конечно, – стала его доступность. Поставляли, в общем, вволю. Два этих обстоятельства, взятые вместе, не лезли уже ни в какие ворота вообще. Темное побуждение, природы которого он не хотел даже доискиваться, настоятельно требовало выяснить, по возможности, все обстоятельства творящейся чертовщины. Иначе можно было запросто потерять контроль над ситуацией. Вообще, этак незаметно, оказаться на обочине или вообще за бортом. Он выяснил. Снадобье фабриковали в довольно-таки закрытом местечке, но для тех, кто лечит вождей, не говоря уж о маршалах и прочей мелочи, в СССР очень мало невозможного. Тем более, что и предлог-то был вполне на уровне, а не какой-нибудь там… высосанный из пальца: те самые палочки, на которые не влияла магия совирида.

Он стоял перед человеком, которого ему представили в качестве истинного хозяина этого чудовищного места, и на лице его постепенно отцветала приятная, вежливо-благосклонная улыбка. На просьбу показать ему место, где выращивают чудодейственный грибок, – а он неплохо изучил вопрос в преддверии разговора, – ему ответствовали, что никакого грибка нет. Неудобно, громоздко, дорого, а препарат выходит с примесями. Что с самого начала была определена структурная формула действующего начала, а потом разработан практичный метод синтеза без посредства грибка. А когда он высказал некоторые сомнения, ему, ничтоже сумняшеся, на голубом глазу объяснили, что на определение точной структурной формулы органического вещества вроде совирида в лаборатории завода уходит от двух до восьми часов. А на отработку технологии производства от рабочего дня до недели. А еще, – что дело это все равно геморройное, особенно организация производства, потому что не по профилю, а площадей нет, и специалистов не хватает и на главном производстве.

Все эти истины, изложенные как так и надо, как нечто вполне рутинное, сбивали с ног. Оглушали настолько, что Мирон Семенович позабыл отключить улыбку, и она отцветала естественным путем. Сверху вниз. Сначала глаза сделались холодными и злыми. И только под конец перетекли в брюзгливую гримасу улыбающиеся губы. Стоявший перед ним молокосос совершенно явно не ведал, что на самом деле обозначают его убийственные откровения. Доведя процесс до конца, он негромко фыркнул и перевел взгляд. Так, как будто собеседника перед ним нет вообще.

Дело в том, что с самого начала аудиенции рядом с Беровичем сидел какой-то округлый гражданин. Он был примерно одних лет с профессором или, может быть, чуть постарше, в разговор не вступал, зато все время улыбался. Улыбка выходила благодушная, широкая и щедро демонстрировала богатый набор золотых зубов. Поначалу Мирону Семеновичу показалось, что он где-то видел это лицо, потом он в этом убедился, но виду не показал. На всякий случай. Дело в том, что он, в общем, знал судьбу этого человека. Слишком типичную у ему подобных. Поэтому он относился к людям, которых так запросто не узнают. По многим и самым разным причинам. Теперь, когда ему потребовалось резко сменить ход и сам тон разговора и он решил-таки, что возобновление знакомства ему ничем особенным угрожать не может, предпочел узнать. Нахмурился, как бы в усилии узнавания.

– Мужчина… Мне показалось, или вы-таки Яша Саблер?

– Меир. – Жирным голосом проговорил округлый. – Взаимно, Меир. Когда кажется еврею, это вдвойне тяжело, потому что таки бесполезно креститься. И это надо еще раз удвоить, если евреев двое, и обоим кажется.

– Яша. Но до меня доходили слухи, что вас отправили куда-то туда.

– Мсье Вовш, если вам скажут за солнце, что оно взошло, вы и это назовете слухами? Я и сейчас там, а вот если вам кто-то скажет, что я где-нибудь тут, то это как раз и будет слухи, и можете смело плевать ему в глаза два раза. А если этот поц обидится за второй раз, можете сходу отсылать его ко мне. Все равно не пропустят.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, Яша, но «там» – это при вон том юном недоразумении?

Он бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Сани, даже не глядя на него, как будто тот был предметом мебели.

– Трудно сказать точнее, мсье Вовш.

– Мои искренние соболезнования. Но тогда при случае передайте ему, что он безнадежен. И что в диагнозе я не сомневаюсь. Это не лечится.

– Почему бы вам, – с явным удовольствием спросил Саблер, – не сказать ему самому?

– Потому что я не имею горячей любви к разговорам за жизнь с олигофрэнами. Или я железный, чтобы, за разговором, как-нибудь совершенно случайно не плюнуть ему в его бесстыжие гляделки?

– Декабрь месяц, Меир. Тогда стукнет восемь лет тому, как. Если ты уже не знаешь, так я тебе скажу: за это время может набраться довольно-таки много слюны.

– Мсье Саблер, кроме меня вам никто этого не скажет, но вы святой. Как вы вытерпели это, не приняв одну из этих своих роскошных пилюль? Ну тех, что лечат все, сразу и навсегда? А, лучше того, как вы смогли удержаться от противоположного решения?

– Вы не поверите. Сколько раз я стоял и задумчиво смотрел на пилюли, и был уже совсем готов, но он как рулетка: никогда не знаешь, что выкинет в следующий раз. А еще это так же глупо, и так же незаметно пролетает время, и есть только одна разница: что до мине, так я-таки не угадал ни разу.

Саня, поначалу совершенно ошалев от творящегося на его глазах действа, теперь не без любопытства наблюдал, как два старых негодяя, выпив кровь, следом сгрызли его бренные остатки, и теперь самозабвенно пляшут на обглоданных костях.

– Но ты-то, ты-то, – ты же все понимал? Почему ничего не сделал? Мы ж не то, что морфий с омнопоном, вонючий кофеин покупаем за золото! Камфару! И всего в обрез! А в это время два чокнутых алхимика сидят на целой горе этого самого золота и лепят из него ночные горшки чтобы уже торговать ими вразнос.

– Не забывай, что я – там. Ты там не был и тебе не понять, но там как-то не принято что-то делать без приказа. А еще мы делали самолеты, и нам этого вполне хватало.

– Когда человеку, – нормальному человеку, говорю вам, а не идиёту, – не хватает рук, он берет помощника.

– Мы брали. И помощники тоже начинали делать самолеты. Ежедневно в три смены, Меир.

– Хорошо, Яков Израилевич. Я генерал, и поэтому не делаю в три смены самолеты. Я сыщу свободный вечерок, чтобы-таки поставить где надо правильные вопросы.

– Справедливости ради, Меир. Совирид – все-таки не без нашей подачи.

– Это хорошо. Но это даже не сотая часть от того, что могло бы быть. И противнее всего то, что ты понимаешь это лучше меня. А вы, недоумок, – он слегка довернул взгляд на Саню, но так все-таки, чтобы не глянуть прямо, – ждите. Оргвыводы я вам обеспечу. Гарантирую.

Когда гость вышел, Саблер сделал жест в сторону закрывшейся двери и проговорил:

– Он обеспечит. Если ви никогда не задумывались об мочевом пузыре, – и дай вам бог никогда о нем не задумываться, – так я вам скажу: на этом свете у каждого мочевого пузыря есть его счастливый обладатель. И ни один из них не откажет доктору в маленьком, безобидном одолжении…

– Это ясно, – досадливо сморщился Саня, – ты лучше скажи, что ему надо?

– Ну, если совсем просто и чтобы ты сразу понял, то он хочет влезть на твоем горбу в рай. Только сейчас он сердится и понимает это не до конца и не вполне ясно. Через час остынет и додумает эту хохму до конца.

– Тогда, если можно, поподробнее. Я тоже люблю додумывать до конца.

– Это просто. Если быть первым возле каждого совирида, все самые важные мочевые пузыри будут ваши. Это далеко не все, но у нас-таки главное.

– Дядя Яша. Скажите честно, – я вовсе безнадежный дурак?

Саблер ответил не сразу, некоторое время он глядел на Саню пристально и молча.

– Присягать уже не возьмусь, потому что таки неплохо тебя знаю и видел во всех позах, но… В словах Меира Вовси, которого я знаю столько лет, сколько дай тебе Бог прожить еще, есть какой-то свой резон. Вы только поймите меня правильно.

Старый и умный человек, оценивая чужие мотивации, оценивал их, в общем, верно, но он оценивал их не до конца. За долгие, долгие годы, когда он видел далеко не лучших людей, причем в самых неприглядных проявлениях их нутра, у него выработался, своего рода, черный идеализм. Он без тени сомнений, легко и радостно, светло и чисто, доверчиво верил во все самое плохое. Самое смешное, что черного идеалиста обмануть, в общем, ничуть не труднее, чем идеалиста розового. Разумеется, Мирон Семенович хотел в первачи. Понимал, что у кудесника от медицины очень много шансов таким первачом стать. Вот только стать кудесником в своем деле и обрести почет и славу, – особенно вполне заслуженные! – хотел ничуть не меньше. Даже вне зависимости от возможных выгод этого статуса. А еще он, все-таки, был ученым. И там, где провизор искал научную перспективу как бы ни в последнюю очередь, профессору мысли такого рода приходили в голову одними из первых. Чуть ли ни в первую очередь. И сейчас он старательно обкатывал в голове одну из них.

Если в словах его нового знакомца об определении структуры органических молекул хотя бы половина правды, то это дает возможность узнать устройство любого собственного регулятора в человеческом теле. И, по этому образцу, делать новые лекарства уже целенаправленно, а не так, как сейчас, почти вслепую. Да, это было не вполне его. Да, он это, практически, не умел. Но почему бы, спрашивается, не возглавить? Хотя бы потому что он знал тех, кто умеет. И вообще там всем хватит. Это десятки направлений. Сотни! А о том, что это еще и десятки, сотни миллионов в твердой валюте, – как минимум, на мелкие расходы и только в ближайшей перспективе, – он в увлечении своем даже не думал. Не старался не думать, а действительно не думал, потому что успел отвыкнуть вовсе. Настолько, что мысли эти даже и не всплывали на поверхность со своей недостижимой глубины.

Зря, между прочим. Времена менялись, и в тех беседах, которые он планировал провести с целым рядом высокопоставленных лица, это могло оказаться нелишним аргументом.

– Мадам, мы прекрасно понимаем, что ваша профессия носит, так сказать, несколько иной характер, и наше предложение могло вас смутить. Но дело в том, что нам вас порекомендовали в качестве лучшего специалиста. Самого лучшего. И поэтому, временно, год-два, пока модный бизнес будет находиться в упадке, не согласились бы вы помочь нам? Речь идет о чисто консультативной помощи, а мы, со своей стороны, постараемся, чтобы оплата вас удовлетворила… Давай переводи, ты что там, заснул, сука?

– Молодой человек, в приюте, где я провела два незабываемых года, были приняты более простые и ясные формулировки. Итак: что вам угодно?

– Мы планируем производить значительные объемы готовой одежды и белья. Речь идет о повседневной и рабочей одежде, предназначенной на удовлетворение самых первоочередных нужд в послевоенной Европе. В России, разумеется, тоже, но нам необходима ваша консультация, чтобы изделия не выглядели слишком уродливыми именно на глаз европейца. Пока суть да дело, мы можем неплохо заработать и дать работу многим и многим.

– Я поняла. Но вы, – кивнула Габриэль переводчику, – лучше все-таки переведите. Я, оказывается, подзабыла русскую речь. Но услышать слово «сука» после перерыва в пятнадцать лет, право же, – восхитительно. Оно напоминает о молодости, даже будучи обращено не ко мне.

Собеседник ее покраснел, а она продолжила.

– Я, действительно, никогда не занималась готовым платьем и, тем более, комплектами готового платья для провинции. Но, пока я вас слушала, у меня возникли две-три идеи, и теперь я думаю, что это может быть интересно. При всей моей любви к деньгам, это для меня, в конце концов, самое главное. Тем более, что соотечественники не желают видеть меня в моей собственной стране. Меня обвинили в сотрудничестве с наци, а я сотрудничала только с одним. Согласитесь, что это несколько разные вещи, но мне, тем не менее, грозила отправка на Острова, если не гильотина. Если бы не вмешательство моего старого приятеля Уинстона, не знаю, чем бы могла кончиться эта идиотская история.

– Это большой секрет, мадам, но именно премьер-министр порекомендовал вас – нам. Не он один, но и он тоже.

– О-о-о… Не оправдать рекомендацию такого рода было бы преступлением. Вы не пожалеете, что приняли ее. Пожалеет кое-кто другой.

– Старая сука. Ей и пятнадцать лет тому назад было уже сорок пять, а она: «мо-олодость!». А сейчас шестьдесят, а она любовником-фашистом хвалится… Тьфу!

– Ты, Петро, по себе не суди. Для таких людей твои мерки, – того… Все равно, как Сибирь – портновским сантиметром. Поэтому и слушать тебя смешно. Так что заткнись и не позорься…

– Интересно, – как это сделано? Ведь это же не швы, нет? – С этими словами Габриэль приподняла мешковатую куртку с капюшоном, и это оказалось труднее, чем она ожидала. – О-о-о… Это для настоящих мужчин.

– Очень плотное плетение, мадам. Спасает почти от любого дождя и промокнет, только будучи довольно надолго помещено в воду. Не продувается никаким ветром и весьма теплое. Поэтому тяжеловато. А это, действительно, не швы. Это полосы и узлы модульного плетения, призванные сохранить форму изделия. От вытягивания, от любой деформации, вы понимаете.

– Можете не сомневаться. Только к чему такие сложности? Сшить из отдельных деталей, как делалось тысячи лет, ровно в тысячу раз проще.

– Вы, безусловно, правы. Но тут вмешалось одно обстоятельство: станок, сконструированный для совсем других целей, уже существовал. Производство его давно освоено и поставлено на поток. Его только существенно упростили для новых задач… И теперь не нужно ни ткацкой фабрики с ткачихами, ни раскройки, ни шитья, ни ниток для шитья, ни самих швей: пряжа, станок, – и один работничек на двадцать-сорок автоматов. Ну, и, на заднем плане, – модельер.

– И, полагаю, между ними, еще кто-то, кто к каждой модели, к каждому размеру делает валики для этого вашего жаккарда-модерн.

– Это не валики, тут совсем другой принцип. Это…

– А! – Француженка махнула рукой. – Это совершенно не важно. Для меня это будут валики. А теперь покажите мне пряжу. Все сорта. И еще волокно для пряжи… это же какое-то искусственное волокно, вроде новомодной вискозы?

– Можно сказать и так, мадам. Только сортов у нас довольно много. И волокно не только искусственное.

– Это у нас что?

– Международного названия не имеет, а мы зарегистрировали под названием «арлон». Превосходно подходит для изготовления парашютов и веревок для горных войск. Очень прочен и легок.

Некоторое время иностранная специалистка так и этак крутила волокно, требовала готовых ниток потоньше и потолще, крутила их тоже, пробовала на разрыв, одобрительно бормоча себе что-то под нос, явно не видя и не слыша ничего вокруг себя, а потом, вздохнув, спросила:

– Эти ваши станки, – они чулки могут? У них, правда, будет большой недостаток, – пары хватит года на два, если не больше, но для завоевания рынка это даже и хорошо. Потом поправим под благовидным предлогом…

Это было первое из двух Исключений. Об истоках второго общепризнанный отраслевой миф рассказывает нижеследующее.

Сергей Борисович Апрелев (Борисом звали еврея-санитара, а «апрель» – было название месяца в 1927 году, когда Сереньку подбросили на крыльцо детприемника в городе Ростове), собираясь на нынешнее свое рабочее место, так называемые «Пещеры», закрыл за собой стеклянную дверь в прозрачной стене и переоблачился: поверх чистых солдатских кальсон и нижней рубахи с завязочками надел комбинезон из белоснежной шелковистой материи и глухой тканый шлем с прозрачным забралом. Нижняя часть комбинезона представляла собой штаны, составлявшие единое целое с чулками. В качестве обуви тут предусматривались стерильные тапочки, отлитые из белой резины, которые нужно было извлечь из герметичного бумажного пакета. В соответствии с вышеуказанным мифом, Габриэль, увидав конструкцию комбинезона, сначала широко раскрыла глаза, потом крепко ухватила себя за короткие кудряшки над висками и голосом потрясенно-ожесточенным, почти с ненавистью произнесла исторические слова:

– Пояса… подвязки… резинки… merde…

Так в мире появились и начали входить в массовый обиход колготки, они же Исключение №2. Их путь в массы был не прост, не прям и не легок, но, в итоге, все-таки чрезвычайно успешен. Предвидя это, великая Габриэль рекламировала их, как чрезвычайно удобную новинку для «детей дошкольного возраста, посещающих дневные и круглосуточные пансионаты» и только через несколько лет умудрилась сделать их модными также среди взрослых девушек и работающих женщин.

Иным было продвижение арлоновых чулок-«паутинок»: они захватили весь мир в считанные месяцы, как во времена оны – эпидемия «испанского» гриппа. На современный взгляд, надо сказать, они вовсе не были такими уж исчезающе-тонкими, но тогда казались истинным чудом деликатности и изящества.

Две эти концепции получили название Исключений по причине того, что консультантка из прекрасной Франции попросила у нынешнего своего нанимателя себе долю от продаж только этих двух изделий. Совсем небольшую. Чтобы не бедствовать в старости. Обязуется больше ни о чем подобном не просить. Ей сознательно пошли навстречу, понимая, что речь может идти об очень, очень солидных суммах. Для такого человека не жалко. Все остальные грандиозные деяния и великие подвиги она честно совершала за персональный оклад и премии. Премии были солидными, но те идеи, модели, организационные и рекламные ходы, за которые их выписывали, приносили прибыль в тысячи, в десятки тысяч раз большую.

Чего стоил хотя бы тот случай, когда она мимоходом сказала Сереньке, что: «Будет большим упущением, малыш, если ты не сделаешь волокно, которое растягивалось бы, как резина». Он – сделал.

Эвлет (Эластичное Волокно (для) ЛЕгирования Тканей; международное: «EFLETsu» – созвучно русскому, при этом носит компромиссный характер в плане «смысл-орфография»: «F» стоит в угоду западному «Fiber», а порядок букв сохранен, как в русском оригинале) оставил в прошлом «пузыри» на коленях брюк, «мешки» на локтях, отвисшие рукава и растянутые горловины свитеров и футболок. Именно он придал нестерпимую элегантность спортивной одежде и внес весомый вклад в само формирование «спортивного» стиля в повседневной и высокой моде. Ради своей обожаемой Мадам он сделал бы (и делал!) и не такое. В какие сотни миллионов и миллиарды прибыли это обошлось за все минувшие десятилетия, судить невозможно и бессмысленно: и не сочтешь, и деньги с тех пор, неслыханно умножившись в числе, стали куда легковеснее.

Или легкая ткань из куда более дешевого полимера, которую она придумала слегка обработать растворителем, чтобы сделать непроницаемой для воды, – помните «травленку»? Она, конечно, давным-давно вышла из моды, уступив место куда более совершенным материалам, но вот в сорок четвертом – сорок шестом она оказалась нужной всем – и позарез. Из нее клеили легкие цветные плащи, которые в те времена казались даже красивыми, крыли новые куртки на вате и древние пальто. Так что и она, будучи выброшена на нужные рынки в нужное время, принесла Советам громадные деньги при том, что производство ее было дешево. И, соответственно, громадный встречный поток товара.

Они познакомились на том самом совещании по текстилю и Габриэль произвела на Сереньку неизгладимое впечатление. Как, почему – загадка сия, скорее всего не найдет ответа. Чужая душа и вообще потемки, а уж непроглядная душа товарища Апрелева, – найденыша, детдомовца, дикаря, солдата, убийцы, а, чуть позже, Мастера из мастеров и крупнейшего промышленного магната, – так и тем более, в квадрате или в кубе, но факт есть факт: он был поражен, покорен и очарован. Серенька никогда не видел таких людей и не знал, что они существуют.

Безусловно, это не было любовью в обычном понимании, а, скорее, не такой уж редкой влюбленностью очень молодого человека в зрелого, в котором он вдруг нашел свой идеал. Олицетворение всех достоинств, которым восхищаются и которому подражают. В наше время это случается реже, а в те времена редкостью вовсе не было. При всех оговорках, можно считать, что с примером для подражания ему все-таки повезло.

Долгая история этого знакомства, интересная и сама по себе, содержит факт по-настоящему редкий: в разные периоды жизни они взаимно давали интервью друг о друге. Она – спустя двадцать лет, в обширном интервью, которое взял у нее репортер редакции «Фигаро» в связи с восьмидесятилетием великой дочери Франции, по-прежнему пребывавшей в здравом уме и твердой памяти. Он – спустя еще восемь лет, на ее похоронах, на которые примчался с другого конца света, бросив все свои бесчисленные дела и обязанности. Оба отзыва были сдержанными и немногословными, но ее, разумеется, получилось и более интересным, и более выразительным. Красноречие вообще не относилось к достоинствам Сергея Борисовича, а тут он, в добавок ко всему, – плакал. Те, кто знал его давно, никогда его слез не видели, и вовсе не были уверены, что он вообще плакать умеет. В этом было что-то противоестественное. Настолько, что даже пугало.

А мадам Габриэль («Коко») Шанель на вопрос ответила не сразу, как бы вспоминая, а потом слабо улыбнулась своим мыслям и сказала.

– В нем, действительно, всегда было что-то пугающее. И тогда, и, я уверена, – теперь. Угроза, которую чувствовали практически все. Но только не по отношению ко мне. Мы довольно много работали вместе, и в моем присутствии он буквально светился, а относился ко мне воистину по-рыцарски безупречно. Нет. Хотя я и была-то всего-навсего в четыре раза старше, между нами ничего такого места не имело. Для этого он был слишком старомоден. А если серьезно, то, думаю, подобные люди рождаются не в каждом поколении. Я называла его «Малышом», и он не обижался, хотя был горд, как апаш, и кого угодно другого за подобное мог попросту зарезать… но уважать его я начала на втором часу знакомства. Нимало не сомневалась, что мой Малыш вырастет большим, и только боялась спугнуть удачу… по-русски это называется «сглазить»… но вот того, что большим НАСТОЛЬКО, разумеется, не ожидала.

Он не был настроен давать интервью, и, понятное дело, в полной мере преодолеть этого было никак нельзя. Он сказал, как говорят в ответ собственным мыслям, что поневоле возникают на похоронах близкого человека. Особенно если жизнь его в высшей степени достойна подведения итогов.

– Способ, которым она жила, опередил свое время лет на сто. Те методы решения жизненных проблем, которыми она пользовалась каждый день, человечество должно было сто лет искать и оттачивать, чтобы потом сделать принадлежностью избранных. Тех, кто потом сможет вести за собой остальных. Мне кажется невозможным, чтобы все это сделал один человек за одну-единственную жизнь. При любой мере таланта. Она пользовалась инсайдерской информацией из Будущего. Ее собственная свобода, ее поиски свободы для других, неслыханная эффективность и организация ее собственной работы, безошибочность любых начинаний попросту не могли возникнуть и расцвести в наш жестокий век… Простите, господа, любые дальнейшие речи сегодня кажутся неуместными…

За шесть лет своего пребывания в Советском Союзе Габриэль, подобно сверхэнергичной частице в пузырьковой камере, оставила целый шлейф модельеров и ателье, которые можно было бы по-хорошему считать Домами Моды, но так далеко советское руководство все-таки не решалось заходить. Для того, чтобы советское руководство свыклось с мыслью о том, что в стране Советов может существовать, – Модная Индустрия!!! – должно было смениться, по меньшей мере, поколение политиков. Может, вам еще и модные журнальчики?!! Ателье не поддерживались сверху, но и не прессовались лишнего, одиозного названия не было, и власти махнули на них рукой, потеряв хорошие деньги и важный рычаг идеологического влияния. А, может, и не потеряв: попытки российских властей руководить искусством и литературой исторически не шли на пользу ни искусству, ни властям, а тут люди работали себе и работали. Старались, учили молодежь, в их ряды вливались талантливые девочки и даже мальчики. Идей было много, причем большинство из них реализовывалось и тут же «обкатывалось» на заказчиках. С другой стороны, могло выйти и так, что с толковой государственной поддержкой Москва стала бы одним из центров мировой моды лет на пять – на шесть пораньше.

Сильной стороной крупнейших ателье было исключительное по тем временам оборудование, роскошные по тем временам ткани и неограниченный выбор аксессуаров с фурнитурой: как правило, все это богатство фабриковалось прямо на месте. Изделия ателье тех времен, своеобразных мини-фабрик одежды, сохранившиеся до сих пор в иных «бабушкиных сундуках», и по сю пору поражают неимоверной прочностью, добротностью и чистотой работы, но, на современный вкус, кажутся какими-то уж слишком монументальными, лишенными очаровательного легкомыслия.

Слабой стороной, понятное дело, было совершенно недостаточное на первых порах общение модельеров с зарубежными коллегами и прямое отсутствие нормального профильного образования. Поработав в СССР года четыре, Габриэль сочла свою миссию здесь исполненной и обратилась к Сергею Борисовичу. Так ей было удобнее.

– Малыш, здесь я сделала все, что могла, и теперь была бы полезнее для вас, работая во Франции. Попроси начальство, пусть замолвят словечко перед Парижем. Что, право, за глупости…

Словечко – замолвили: никто и не пикнул, когда Габриэль вернулась, наконец, домой. Никто и не вспомнил о ее «коллаборационизме», но восстанавливать позиции в модном бизнесе ей пришлось как бы ни два полных сезона.

Крепко помогли поставленное в счет заработанного (и подаренное, не без того) оборудование, мастера-наладчики Маша и Света, постоянные доходы с арлоновых чулок и колготок, а также прямые, без пошлины (попробовали бы только!) поставки из Союза пряжи, тканей и фурнитуры.

Ее товаром, вполне окупающим любые затраты, была инсайдерская информация: кому, как не ей, было знать, что БУДЕТ модным в этом сезоне весной, а что – осенью.

Но все это было несколько попозже. Пока же «тряпки», – такая, казалось бы, мелочь, когда мирное время и их вдоволь, – внесли неоценимый вклад в оживление экономической жизни в Европе. В то, чтобы ее замерший, заржавевший механизм со скрипом провернулся, совершил оборот-другой, да и начал потихоньку набирать ход.

Из материалов «Комиссии по инвентаризации»

– Вот, Петр Леонидович. Собственно, здесь и есть мое основное рабочее место. На котором я теперь бываю все реже и реже.

Из-за маски голос Сани слышался непривычно глухо.

– Тут и вообще не слишком много людей. На такие-то площади.

– Совершенно достаточно. Каждый лишний человек здесь представляет собой непростую проблему из соображений чистоты. Тут все до предела автоматизировано… в определенном смысле.

– Не вижу признаков такой уж автоматизации.

– Она у нас довольно своеобразная. Тихая. Можно сказать – совсем бесшумная. Я объясню так подробно, как вы только захотите, но это не быстрое дело.

Капица – кивнул. Чутьем опытного экспериментатора он безошибочно определил, где кончилась сложная шлюзовая зона, и где начались собственно производственные площади. Чутьем, – потому что окружающее было до головной боли непонятно и почти не вызывало каких-либо ассоциаций. Если спрашивать обо всем, что непонятно, то рта не закроешь. Нужно начинать с того, в чем сам более-менее ориентируешься, и так, с краешку, двигаться дальше. Единственный способ что-то понять и при этом самому не показаться идиотом.

– Петр Леонидович, мы с вами договаривались, что образец вы принесете по своему выбору… Это что у вас?

– Просто-напросто вольфрам. По возможности, чистый.

– Без подвохов? Можно и с подвохами, только будет чуть дольше.

– Без. Сейчас нужно самое общее впечатление. Уточнения оставим на потом.

– То, что вы увидите, это лабораторные условия. На производстве за подобными операциями не понаблюдаешь: незачем. При такой вот демонстрации безупречного изделия не выйдет. Это уровень примерно десятилетней давности, то, с чего начинали.

Когда он включил ток, мутная жидкость, в которую был погружен кубический сантиметр вольфрама, устремилась к нему и как будто бы впиталась в его поверхность. Пара секунд, и металл превратился в блестящую каплю, сплющенный шарик на манер ртутного, только не такой блестящий.

– Вот видите. Она совершенно холодная. Точнее, – градусов на пять-шесть теплее температуры воздуха. Чем больше объем такой «капли», тем меньше разница. Можно практически традиционное литье, только стенка формы с избирательной проницаемостью. Самый очевидный способ, примитивный, но и сейчас используется для производства нормалей, в массовом производстве. Следующей была зонная кристаллизация, на тех же принципах, что и классический электролиз. Мы используем и «прямую» схему, «осаждая» металл, и «обратную», когда избирательно убираем… комплекс, разрушающий кристаллическую решетку. Обратная позволяет добиться изготовления изделий с гораздо большей точностью. Процесс, в общем, напоминает действие ртути, растворяющей многие металлы с образованием холодных расплавов-амальгамм. Только тут идет затрата энергии.

– И, если выключить ток…

– Вольфрам кристаллизуется от центра к периферии, изгнав «растворитель» и превратившись в этакий шарик. Он будет незначительно, но достоверно плотнее исходного образца. Какие-то доли промилле. Заметно прочнее на разрыв, хотя твердость остается прежней. В массовом производстве в пределах одной закладки изготавливается набор деталей из одного материала. Это проще. Но, при необходимости, можно сделать в одной закладке полный комплект деталей для какого-нибудь механизма, состоящих из нескольких материалов. До десятка и более. И, что куда важнее, можно формировать сложные изделия, состоящие из многих материалов, без сборки. Расчет, подготовка, создание программы для каждого такого устройства дело непростое, иногда долгое, но, однажды разработав, можно повторить в любой момент без затруднений. У нас сложился целый архив наработок. Тут подкупает то, что совершенно, вроде бы, разные изделия делаются на одном комплекте оборудования. Более сложном, но только одном.

– Подождите. Об этом чуть позже. Превращение твердого тела в жидкость достигается дозированным переносом квантов в связи кристаллической решетки. Не больше – не меньше, а столько, сколько нужно. Тогда, с вашего позволения, два вопроса. Эти ваши «комплексы», – они накапливают энергию и выдают ее потом в виде кванта с фиксированной энергией? И: подобные процессы, получается, возможны и с неметаллами?

– С любой керамикой мы только так и работаем. Особенность этой группы методов в том, что нам, зачастую, проще делать именно то, что другими способами не сделаешь. Или делать приходится с очень большой морокой и не очень хорошо. Монокристаллы. Бездефектные нити. Вообще что-нибудь простого состава и с минимумом неоднородностей. Лосев утверждает, что собрал все двухкомпонентные полупроводники, которые когда-нибудь вообще будут иметь применение. Теперь работает с точным легированием и, параллельно, переходит к каким-то гетероструктурам.

– Я понял, понял, – тон ученого был необычно холодным, – то есть, например, стволы ваших карабинов сделаны из стали, которая сталью, вообще говоря, не является?

– По качественному анализу, – Берович вздохнул, разговор нравился ему все меньше и меньше, – это, безусловно, сталь. Практически той спецификации, которую требуют. Но по структуре каждый ствол есть продукт индивидуальной кристаллизации, с регулярной структурой и регулярным же распределением всех добавок. Как в Дамаске ковали мечи каждый – отдельно. Отсюда прочность на разрыв, которая прежде была попросту невозможна, и еще значительно повышенная износостойкость. Повышенная теплопроводность и теплоотдача, и в результате ствол гораздо лучше остывает. Нам это УДОБНЕЕ. Технологичнее, легче. Лучше ложится на отработанные процессы. А насчет квантов… Видите ли, я ведь только недавно узнал общепринятую терминологию, да и то далеко не всю. Обходился доморощенной. А так – да. Одинаковые комплексы дают и поглощают одинаковые кванты. Это само собой. Поэтому-то и раствор холодный, что излучения наружу почти нет, ток требуется только на компенсацию небольших потерь.

– Не дорого выходит?

– Игра стоит свеч. Во-первых – энергозатраты во много раз ниже. В массовом производстве одно это окупает всю мороку. А во-вторых, – вольфрамовое изделие можно отлить в форме, к примеру, из картона. Никакой особой защиты для персонала, и уже одно это резко повышает и качество, и производительность, а капитальные затраты снижает на порядок. И совершенное производство с нуля можно развернуть гораздо быстрее. По факту в последнее время отливаем в «активные формы» ну, – такой… Студенистой консистенции. Гель называется. Гель солей кремниевой кислоты. Хорошая, чистая поверхность, загрязнений ноль, но, повторяю, любое литье, – когда изделие простое и к нему нет особенных требований. Уже восемь лет назад я отказался от него, например, при изготовлении деталей для авиадвигателей. Сначала «зонная кристаллизация» по «обратной» схеме, и только на чужеродном основании*… и вот уже года четыре, как «зонная сборка», конечно, далеко не для всего… Но реактивные двигатели почти исключительно.

– Вы отдаете себе отчет, что такая точность для изделий, жить которым от дня до месяца – расточительство?

– Нет, – Саня помотал головой, – другая специфика. Сделать технологию безупречного изделия и небрежного изделия требует примерно одинаковых усилий. Для массового изготовления разница уменьшается еще больше. Но самое главное отличие в том, что заниженный с самого начала уровень в наших процессах автоматически ведет к прогрессирующему снижению качества конечной продукции. И еще. Я теперь не умею делать хуже, чем могу. Разучился. И привыкать не буду. Как к водке, только пить я не пил с самого начала…

– Резонно. Было бы хорошо, если бы вы смогли это обосновать.

– Сейчас… Качество контроля связано с качеством изделий взаимной…

– НЕ сейчас. Когда состоится основное… обсуждение. А не предварительное, как нынче. А теперь проверим, насколько правильно я вас понял. При этой вашей «зонной сборке», на каждом цикле, все комплексы излучают одновременно? Все кванты находятся в одной фазе?

– Д-да… А откуда вы…

– Профессия такая. По-научному это называется монохроматическое когерентное излучение. То, что считалось абстрактной, идеальной моделью, недостижимой практически. Этакой умственной игрушкой для математиков.

– Кой черт, – умственная. У нас поначалу кое-кто чуть без глаз не остался. Потом пользоваться стали. Почти весь контроль на этом основан. Труднее всего было сделать усилитель, вроде реле, чтоб срабатывало на одну две-порции**. Потом сделали. Основано на деполяризации полупроницаемых мембран.

– То есть молекулы считаете, практически, поштучно?

– М-м-м… близко к тому. Наше наивысшее достижение в производстве, – это одна молекула примеси или один аномальный комплекс на 4,2х1013 молекул особо чистого вещества или стандартных молекулярных комплексов соответственно, а вот наивысшее достижение в контроле, – обнаружение одной паршивой овцы на стадо в практически 1014 голов. Контроль – основные сложности, основные затраты, основные усилия немногих ключевых работников. Есть процессы, снижение уровня контроля в которых спустя короткое время приводит к почти сплошному браку в конечной продукции. Настоящему, грубому браку. Такой недосмотр очень, очень напоминает микроскопическую, волосяную трещину в какой-нибудь балке. Такой большой и массивной, но из-за трещины могущей сломаться в любой момент. И аналогия эта куда точнее, чем кажется.

– Я заметил, что вы все время возвращаетесь к этой теме.

– Тут ничего странного. Уже много лет мои мысли, по большей части, именно об этом. Есть масштаб, при котором грань между контролем, наладкой, ремонтом и собственно производством стирается. Мы имели массу неприятностей, пока не нащупали… предельных требований к точности каждого процесса. Самые высокие требования, разумеется, к шаблонам и контрольным… устройствам.

– Если б вы знали, – нежным, певучим, почти женским, насквозь издевательским голосом проговорил профессор, – как я вас понимаю! А вот скажите, Александр Иванович, вам никогда не приходило в голову, что ваши «шаблоны» и ваши «контрольные устройства» были бы… довольно-таки неплохими исследовательскими установками?

– Наверное. Никогда не задумывался. А заказывать у нас научные приборы никто не заказывал. Чего не было, того не было. Вот даже хирургический инструментарий помогали делать, – а этого нет.

Он понимал и чувствовал, что высокий гость его пребывает в ярости, и только не мог понять, – почему? Он же ничего не скрывает и ни в чем не отказывает?

– И это понимаю. – Вздохнул Петр Леонидович, очевидно успокаиваясь. Его способность досчитать про себя до десяти и потом медленно выдохнуть сквозь зубы была удивительна. С другой стороны, в жизни ему приходилось общаться со слишком многими людьми и ладить со слишком многими компаниями. – Вот вы не поверите, но я еще никогда в жизни еще не вел такой увлекательной беседы. Почти каждая фраза сбивает с ног, но у меня казенное поручение, и это спасает. Я сейчас не ученый, а инспектор, и держусь только поэтому.

– От чего – держитесь?

– Не важно. Это просто-напросто война, Александр Иванович. На войне всем приходится делать чудовищные и противоестественные вещи. И вам в свое время. И мне сейчас. Но вы сказали, что тут по делу, и меня прихватили заодно. Делайте, что собирались, а я постараюсь не мешать.

– Что собирался? Как всегда, плановый контроль и принятие решений по его результатам.

Из материалов «Комиссии по инвентаризации»

– Ну, докладывай, что там у тебя? Чего звал-то?

– Мы запустили на полную нагрузку в третьей группе: 34, 35, 36, 39. В четвертой группе: 41-ю. В восьмой группе: с номера 8 по 814, без 89 и 811.

– Помню. Так что?

– Вы сказали: по мономерам и прочему сырью не ограничивать. Так времени-то уже четвертые сутки пошли!

– О, ё! Расплод?

– Да еще какой… От десяти и до двадцати процентов по разным линиям. Что утешает – везде синхронно, в однотипных группах расплод строго одинаковый: не отличить.

– Надо глядеть.

Целая анфилада громадных помещений была заставлена тесными рядами высоченных колонн от пола до потолка. Они располагались впрочем, по какой-то определенной системе, группами различной величины и так, чтобы проход и доступ к каждой из них все-таки был возможен. На посторонний взгляд различие между ними состояло только в крупно выведенных на каждой колонне номерах. А еще каждую из них можно было легко повернуть вокруг своей оси: даже небольшим усилием, прикладываемым достаточно долго.

– Каждая, – проговорил Берович, – состоит из автономных дисков. Можно извлечь любой, не останавливая работу всего потока. Сырье в растворенном виде омывает все диски. Готовый фабрикат отводится, как положено, снизу. В зависимости от типа комплекса, очистка продукта, контроль его качества и упаковка проводится при помощи трех основных групп методов. Фильтрационных, с использованием системы фильтров высокой избирательности. Фиксационных, или, иначе, сорбционных, с использованием твердого или студнеобразного фиксатора с высокой избирательностью, или при помощи хроматографии, чаще тоже гелевой, в классическом или модифицированном варианте. Для некоторых продуктов используются две или все три группы такого рода приемов контроля/очистки. Чаще всего употребляется каскад, контроль/очистка в несколько последовательных однотипных циклов… Как при обогащении урана, только, разумеется, каскад много короче, а эффективность гораздо выше. Согласитесь, что очистка и обогащение – сходные, но все-таки различные вещи. Только для особых случаев используется более пяти повторных циклов, стандарт – от двух до четырех. Часть готовой продукции упаковывается: это может быть стабилизированный сухой порошок в емкостях из очень инертного материала, густая взвесь обычного типа или классический золь, и – фабрикат в фиксирующем материале, чаще гелеобразном. Последним методом прежде пользовались в самых ответственных случаях, но постепенно это становится рутиной. Готовую, упакованную таким образом продукцию распределяют по различным производствам.

Вторая часть готовой продукции поступает на производство второй группы, которое располагается здесь же, но и не только здесь. Тут из отдельных комплексов формируют такие же, как здесь, линии из последовательно расположенных комплексов-катализаторов. Проще всего оказалось, – с этого я начал, – что делать такие потоки в виде призм или цилиндров, «собираемых» из замкнутых в «кольцо» нитей, вдоль которых расположены одинаковые комплексы. «Нить», аналогичную привычному нам конвейеру, оказалось осуществить куда труднее и гораздо менее эффективно. Часть поточных линий идет на иные производства, часть – остается на собственные нужды… Видите ли, номенклатура производимых нами катализных комплексов и собранных из них каскадов много превосходит наши собственные потребности. Мы сами изготавливаем все потребные нам инструменты.

– Что обозначает ваше «расплод» и почему он является поводом для какого-то ажиотажа?

– Поначалу производство «комплексов» носило лабораторный характер. И требовало очень много усилий, времени и людей. Теперь потребность производства исчисляется многими тысячами тонн. В свое время наступил момент, когда мы поняли, что угодили в ловушку: потребовались колоссальные объемы продукции, – особенно для формирования деталей, – а вот снижать качество в нашем случае оказалось совершенно недопустимо. Тут математика, я потом покажу, вам понравится… не я сделал, но понял. У нас не было выхода и мы пошли на, казалось бы, парадоксальную вещь: усложнили производство, автоматизировав контроль, ремонт, регуляцию производства. Увеличив номенклатуру вдвое, а объем – почти на четверть, мы начали спокойно справляться там, где раньше мучились с меньшими объемами. Естественно, основная часть устройства нашей автоматики по размерам сопоставима с изделиями и имеет субмикроскопический характер.

– Вы про электронный микроскоп слыхали?

– М-м-м… слыхать-то слыхали, но никогда не видели. Уже по расчету понятно, что он не принесет нам пользы. По крайней мере – пока. Слишком грубый инструмент с низкой разрешающей способностью. Но я продолжу? Поначалу мы осуществляли контроль в ручном режиме, определяли, когда в продукции одного потока станет слишком много брака, и меняли аналогичные блоки, планово, как, бывало, авиадвигатель, выработавший ресурс. Стали делать это в автоматическом режиме. Но потом очень скоро до нас дошло, что замена одних блоков на другие и увеличение их количества – результат одного и того же производственного процесса. Автоматику усложнили. Поневоле пришлось ввести элементы «обратной связи»: ускорение замены рабочих каскадов имеет разную динамику при увеличении брака и при избытке сырья: таким образом мы обозначаем необходимость в расширении производства.

Последний шаг в этом направлении, – объединение во вторичные комплексы каскадов «производственных» и «восстановительных», – в качестве субъединиц. Это… достаточно сложные устройства, и поэтому для нас стало неожиданностью, когда, при высокой нагрузке, происходит временное падение производства, но появляются «дочерние» комплексы. Чтобы справиться с повышенной нагрузкой. Вот, глядите…

На извлеченном помощником Беровича диске за четкой границей Рабочего Объема виднелись прилепленные к нему снаружи неправильные многоугольники «расплода». И то, и другое имело с виду совершенно одинаковую поверхность в виде сотов, только ячейки имели форму равносторонних треугольников. И каждая из них дробилась на все более и более мелкие, но сохраняющие ту же форму, бесконечно, до таких, которые уже не мог различить глаз.

– Сереж… срежь. Середку – проверить и на новую базу. Можешь сажать компактно, а можешь с «глазками», как ты любишь. А вот края в утиль. Процентов тридцать. И нечего стонать! – Он обратился к инспектору. – Вот, никак не сговоримся с Сергей Борисовичем. Вечно ему краев жалко.

– Люди. – Сказал Серенька. – В очередь за нашими «краями» становятся. Полгода ждать согласны. Потому что по сравнению с тем, что у них работает, – при «контроле третьего уровня», – это небо и земля. За эталон идет!

– Ладно. Что с тобой поделаешь. Обрезай двадцать пять, и из них пятнадцать можешь подарить этой своей… смежнику. А десять – в утиль! Не смей в производство пускать, слышь?

– Угу.

– Слово?

– Могли бы не спрашивать. Себе оставлю, а в производство – ни-ни.

Он удалился, и Берович проводил его взглядом.

– Не обманет?

– При нем не скажите. Никогда не простит. Только мне можно, Маме Даше, да еще этой француженке. Он гордый, как Сатана.

– А края ему зачем?

– А – нравятся они ему. Говорит, у них характер свой есть. Возится, комбинирует что-то свое. Я не лезу. Сразу сказал, чего без спросу не делать, – и верю.

– У вас вот так просто, – раз, и в утиль?

– Починить, – пожал Берович плечами, – в сто раз дороже, чем сделать новую. Мы же вон бутылки не клеим. И лампочки перегоревшие выкидываем. А у нас – утилизация. До комплексов, а того чаще до звеньев. И глубже кое-когда бывает.

– А чем вам края не угодили?

– А пусть меня потом назовут дураком и перестраховщиком. Я же не могу, как он. На мне – надежность производства. Это требует определенной консервативности. Да и возраст все-таки. Дело в том, что краевые копии теоретически могут иметь отличия от эталона. То есть, в принципе, могут быть даже и лучшими, но отличаются от стандарта. Для исследования это интересно, а вот для массового производства недопустимо полностью. Так селекционеры хранят в чистоте свойства сорта и породы, хотя полукровки могут быть куда как продуктивнее.

– Из-за этого и ваш сегодняшний визит?

– Это – пока что край для нас. Так что может быть всякое. И интересное, перспективное. И опасное. Требует внимания. Но, вообще говоря, вы правы, Петр Леонидович. После последних новаций от меня, как от технолога, почти ничего не требуется… Нет, кое-что останется, и не так уж мало, – новая номенклатура там, пространственные решения, композиции для сложных изделий… Но это все, действительно, не то. Без нынешнего моего визита и впрямь можно было бы обойтись.

– Так. А эта самая автоматика, положенная к каждому блоку, она что – тоже производится по автоматически сформированному запросу?

– Разумеется. Она ничем принципиально не отличается от других комплексов и каскадов. Мы постоянно движемся в направлении все большей унификации и однотипности… комплексов.

– И это тоже вас ничуть не смущает. Я имею ввиду то, что основное оборудование у вас того… размножается?

– Петр Леонидович. Вполне можно представить себе станкостроительный завод, который делает всяческие станки и, в том числе, все, которые необходимы ему для производства. Довести до нужного уровня автоматизацию, понятное дело, трудно, но ничего сверхъестественного. Да, до сих пор были только элементы, вроде смены резцов и т.п., и нужды особой не было, но нет и никаких непреодолимых трудностей.

– Да, действительно. – Голос гостя был странен. – Действительно ничего сложного. Если вдуматься. Вы вот еще разработку этих своих катализаторов автоматизируйте, – вот тогда – да, будет о чем поговорить.

– Шутите…

– Пожалуй. Но обратите внимание – шучу не смешно. Это меня извиняет.

Из материалов «Комиссии по инвентаризации»

– То, что вы рассказали, простите меня, слишком противоречиво и непонятно. Совершенно невероятные достижения с одной стороны, а с другой, как вы утверждаете, он не ведает, что творит. И вообще никакой не ученый.

– То, с чем мне довелось столкнуться, прецедентов не имеет. Он совсем по-другому работает, чем я или, к примеру, Лев Давидович… Поэтому об этом довольно трудно говорить. Я притчу расскажу, можно?

– Не вполне то, что я ждал именно от вас. Но попробуйте.

– Вот представьте себе бандита экстра-класса. Не какого-нибудь там, а князя или, того лучше, хана. Вот он собрал себе шайку, стала она довольно большой, – а к нему идут! Он заметил, что одному командовать стало неудобно, и вместо того, чтобы увеличивать ту же шайку, собрал вторую. Поставил во главе двух верных подручных, шайки назвал полками. А сам, значит, над всеми. Потом – третью, четвертую. Видит – опять неудобно. Своих людей он знает, как облупленных, знает, кому что сказать и как, кому что доверить, кого куда поставить. Они его тоже шибко уважают, а попробуй – не уважь, тут же без головы останешься. Вот он все полчище по три полка разбил, назвал дивизией. А для удобства управления штаб сделал. Никто его теориям не учил, книг он не читал, потому что читать сроду не умеет. Поэтому он сделал штаб и систему управления исходя из людей, вооружения и условий. Нет, он с кем-то воюет все время, ему вообще головы поднять некогда. Но, в общем, чаще бьет он, а не его бьют. Добыча опять-таки. Народу все больше валит. Разделил по две-три дивизии, корпусом назвал. Туда свой штаб, корпусной. Тоже, какой надо. Глядь, – а у него врагов-то раз-два – и обчелся, зато под началом сто тыщ народу. Но он по-прежнему не осознает, потому как занят шибко. И гением себя не считает. Во-первых, не знает, что это такое, во-вторых – в голову ему не приходят всякие глупости. Он просто-напросто в каждом конкретном случае поступает так, как нужно, не думая, что это гениальные шаги. Он думает, что все идет, как обычно, только правильно, без ошибок. Он в этом даже и не сомневается. Но до поры – до времени они варятся в собственном соку, восхищаются подвигами батыров в песнях акынов, а про себя думают, что живут очень обыкновенно и даже скучновато. Чувствуют себя провинциалами, провинциалами и являются, но еще не знают, что провинциальность бывает разных сортов.

А потом он вдруг замечает, что по принадлежащей ему земле надо с конца в конец скакать две недели. Интересы вдруг пересекаются не просто с соседями, но – с Чужаками. Грозными, страшными, непобедимыми. У которых солдаты маршируют стройными рядами и в блестящих латах. Он готовится изо всех сил! Все продумывает, ничего не пускает на самотек, и очень хорошо знает, что именно нужно обдумывать и контролировать. Перебирает командиров, как Скупой Рыцарь – дублоны, – и умеет их оценивать! – все на полном серьезе, но волнуется, потому как это не привычные ему и такие же, как он, гопники, а – НАСТОЯЩАЯ АРМИЯ! Наконец, происходит сражение, в которой супостат в блестящих доспехах побивается в пыль, как глиняный горшок. А у него все продумано, все пути разведаны, все встречные армии он колотит вдребезги и пополам, каждый раз заставая врасплох, и почти не несет потерь, можно сказать, режет, как баранов. И не понимает, как можно быть такими засранцами, потому что у него таких нет НИ ОДНОГО. И представить себе не мог, что такие вообще бывают, в толк не возьмет, почему их в самом начале не запороло плетями их собственное начальство, почему не ссекло тупые головы чуть позже и вообще, – подать сюда того, кто их допустил.

Он сидит в том самом малахае, в котором начинал десять лет тому назад, в засаленных штанах, в бараньих шкурах, в которых ходил всю жизнь, а вокруг все валятся ему в ноги. И называют не иначе как: «Повелитель!». А остальной мир, который год тому назад про них и не знал, вдруг сталкивается с «непобедимой ордой Чингис-хана»…

– Или с вермахтом.

– Или с вермахтом. – Согласно кивнул головой профессор. – Или с неким Беровичем Александром Ивановичем, тысяча девятьсот шестнадцатого года рождения. Комсомольцем, как это ни смешно.

– Вы утрируете.

– Безусловно. Но это главная спектральная линия его натуры. Остальное обертоны. Я знаю цену «простых решений». Осознаю, что это идеал, к которому нужно стремиться. Но, тем не менее, постоянно ловил себя на мысли, что все его решения, взятые по отдельности, на самом деле страшно банальны. «Если к трем полкам добавить НАДЛЕЖАЩИЙ штаб, то будут это не просто три полка, а дивизия» – в этом суть его метода, и это все. Вот только у него каждый раз получается система, свойства которой несводимы к свойствам ее частей. А еще он способен взять какую-нибудь мелочь, повернуть ее чуть-чуть по-другому, и то, что не работало, начинает работать. И никаких озарений! Никакого божественного вдохновения! Я тут осторожно опросил его, потому что знаю, как это бывает, так он не понял, о чем речь. Это другие взлетают в небеса и воспаряют в эмпиреи. Он просто-напросто методично, совершенно не изобретательно строит Вавилонскую Башню. Камень к камню, – и так до самого неба.

Из материалов «Комиссии по инвентаризации»

– Вот вы тут сказали, что электронный микроскоп слишком для вас груб. Так чем же вы пользуетесь? По-прежнему этой своей чертовиной?

– Нет, ну что вы. Я уже забыл, когда последний раз прикасался к ней. Она совершенно, совершенно непригодна для работы на том уровне, который требуется нам сейчас. Не знаю, как объяснить… Предположим, что самый первый молот тоже надо было ковать. А ЧЕМ? Каменным молотом, потому что больше нечем. Но вот спустя год-два его кладут на полку, – или что у них там было, – чтобы больше никогда не снимать оттуда. Лежит. На всякий случай. Только непонятно, на какой, потому что есть уже медные молоты, которые распространились вширь и куют новые медные молоты. Так вот доставшееся мне сокровище сейчас – как тот самый каменный молот. – Тут Саня несколько слукавил. Потеряв актуальность в качестве прибора и инструмента, «Кое-Что» осталось незаменимым учебным пособием. Смертельно опасным, и для очень немногих. – Почтенная окаменелость, без которой да, ничего бы не началось. Но совершенно ненужная для продолжения. Как скорлупа того яйца, из которого птичка уже вылупилась.

– Или крокодильчик.

– Что?

– Или, говорю, крокодильчик. Они, знаете ли, тоже из яйца вылупляются.

– А-а, шутите…

– Теперь вот что. Я могу понять, что эта вещица утратила нужность, как источник этого вашего «праха». Но ведь прежде всего это некий прибор, позволяющий «видеть» объекты молекулярных и атомных размеров, да еще и оценивать их свойства. У вас же нет ничего подобного. Ни электронного микроскопа, ни рентгеноструктурной установки с жестким излучением. Так как?

– Нам в принципе не годятся приборы, использующие слишком жесткое излучение. Они разрушают структуры, которые должны «видеть». Стирают именно те детали, которые нас интересуют.

– Я знаю, что такое Принцип Неопределенности, – сухо сказал профессор, – но знаю также, что дифракция не позволяет увидеть слишком мелкие объекты в нормальном диапазоне. Собственно говоря, второе есть только часть первого. Обмануть физику мира невозможно. Увы. Либо портим, либо не воспринимаем. Факты упрямая вещь.

– Только это в свое время и дало мне надежду. Фактом является наше существование. Чтобы оно было возможным нужна достаточная точность именно в данном масштабе*. Нет. Наше существование и есть УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНАЯ ТОЧНОСТЬ работы В ДАННОМ МАСШТАБЕ. Именно в данном. А потом до меня дошло: мы ведь можем разменять большой квант на два маленьких. Тем более часто бывает наоборот: греем что-то ВЧ, а оно начинает светиться. Так почему бы нам и для наших целей не заменить одно действие с большой энергией на много маленьких действий?

– Сам придумал?

– Сам придумал бы быстрее. Собственно говоря, артефакт, – он мимолетно усмехнулся, сказав мудреное, «умственное» слово, – тоже действует примерно таким же способом. Освоение общепринятых понятий и терминов делает общение на эти темы хотя бы в принципе возможным. Но при этом чужие слова, придуманные на основе чужих соображений по чужой логике навязывают мешающие делу стереотипы. Увы. За все приходится платить. Все есть результат компромисса.

– Вы справитесь, Александр Иванович. Это временное явление, и оно имеет ту же природу. Сначала терминология повлияла на вас, потом вы повлияете на терминологию и саму систему понятий. Таким образом, чтобы она не порождала мешающих стереотипов, а система понятий снова стала бы компактной. И была такой впредь. Но к делу. Вы понимаете, что эта ваша методология годится далеко не для всех типов объектов?

– Конечно. Замена мимолетного взгляда очень-очень тщательным ощупыванием обозначает куда большее потребное время**. Оно может быть, и слишком часто бывает таким, что объект, может неузнаваемо измениться: надо помнить, с чем мы имеем дело. Поэтому, вы правы, только для многочисленных и однотипных объектов. К счастью, мы имеем дело именно с ними. Исключения слишком редки, чтобы вообще их учитывать. Принцип Неопределенности остается на своем месте, но это тот вариант его проявления, который нас, для наших целей, устраивает. Для чисто исследовательских целей в области физики элементарных частиц дело обстоит, очевидно, совершенно по-иному.

– М-мда. Как-то не приходило в голову, что у него может быть несколько, в общем… не вполне совпадающих вариантов проявления.

– Не было нужды, Петр Леонидович.

Глупости. Была бы идея, а применения найдутся. Это как с принципиально новым техническим устройством. Вроде паровой машины или электричества. Вот не могу считать себя теоретиком, но любопытные соображения о чем-то, что можно назвать Экспериментальным Континуумом, у меня уже есть. Надо будет поговорить с людьми, у которых голова лучше заточена под подобные штуки. Спасибо.

* Наномасштаб. Тот, в котором происходят минимально-актуальные для жизни события.

** Что-то близкое к нынешней атомно-силовой микроскопии.

Курортный роман

Случайно повстречав на полупустынном пляже спецсанатория, Карина сразу же узнала ее, хотя со времен памятного знакомства Стрелецкая изменилась очень сильно. Оно, конечно, не мудрено, восемнадцать и двадцать четыре – большая разница. Тоненькая, как стебелек, девчонка превратилась в статную молодую женщину. Формы обрели определенность, став не столько даже пышнее, сколько… резче, что ли? Более какими-то вызывающими. А вообще она с возрастом вовсе не утратила прежней яркой красоты. Куда там. Это другие начинают увядать, так и не пережив настоящего расцвета, а у таких он еще впереди. И продлится долго. И Карина поневоле почувствовала прежнюю глухую неприязнь, хоть и понимала, что это и несправедливо, и неправильно. Обычные люди, просто так, без самых серьезных оснований, в этот санаторий не попадают. И все-таки присутствие Стрелецкой раздражало ее. Купальник самый обычный, черный, достаточно закрытый. Кажется, – иностранный, но вызывающим или нескромным назвать никак нельзя. И все-таки она умудрялась казаться чуть ли ни голой. Да нет. Хуже, чем голой. Карина не имела собственного опыта, но уж зато девок-то повидала всяких. Мужчина попроще без затей, сугубо функционально определил бы облик старой знакомой, как определенно «блядский», и был бы как-то не вполне прав.

Кто покультурней и поэтому знает больше слов, сказал бы, что от нее буквально пышет сексом, – и тоже, пожалуй, ошибся бы. На самом-то деле призыва – не было. Неприязнь, как и ревность, – наблюдательны. Заставляют подмечать и оценивать каждую мелочь. Вот и Карина Сергеевна подмечала. А вот с тем, чтобы оценить, понять, было хуже. Очевидно, в данном случае ей пришлось столкнуться с чем-то незнакомым, не имеющим графы в прежнем ее опыте. Вот и глаза Стрелецкой оставались по-прежнему густо-синими, но при этом глядели все равно как-то не так… не по-прежнему. Все нутро Карины, вся ее врожденная интуиция, женская и вообще, твердили ей, что от этой особы, – такой, какой она была теперь, – надо держаться подальше. Что ничего, кроме беды, компания ее не принесет. Но всякие там предчувствия проходили у нее по графе буржуазного мракобесия, с которым надо бороться. Она и боролась.

В данном случае борьба проявлялась в том, что Карина не только не избегала компании Стрелецкой (та, надо сказать, особо не набивалась), но и старалась проводить как можно больше времени вместе. Делать в санатории оказалось особо нечего, людей подходящего возраста практически не было, а они когда-то все-таки проработали вместе чуть ли ни два месяца. Можно сказать, – земляки. Ну, – почти. А с объективной точки зрения их жизненный опыт различался настолько, что, казалось, они свои двадцать с лишним лет прожили не то, что в разных странах, а и в разные эпохи. Общих тем для обсуждения практически не было. Время от времени, увлекшись рассказом о том, что ее действительно волновало, составляло смысл ее жизни, Карина, глянув на собеседницу, видела этакую слабую, неопределенную улыбку. Обычно так улыбаются собственным мыслям, не слушая собеседника. Карина тоже так думала, и замолкала.

Она была не вполне права. Мысли у ее собеседницы если и не относились прямо к ее словам, то были ими спровоцированы. «Боже мой, – думала бывшая Жар-Птица, – сколько же на свете сортов глупости. Причем характерно то, что наиболее интересные сорта принадлежат людям, в общем, неглупым. Взять хотя бы вот эту вот… мышь. Ведь не дура же. Справляется с такими делами, которые не каждому умному в подъем, а дураку делать нечего. Где можно было, помимо всего прочего, просто-напросто двадцать раз сгореть за эти семь-восемь лет. И сколько же, при этом, дури».

Она глядела на товарища Морозову, и только диву давалась: ведь она тоже была чем-то вроде еще каких-то пять лет тому назад. Пожалуй, даже хуже, потому что имела высокий уровень допуска, доверие больших, – рукой встав на цыпочки не достать, – людей, включая Самого, и была посвящена во многие опасные тайны. Кроме того – она ж из хорошей семьи! Была. Речь «культурная», словарный запас побогаче. Да и книжек прочитала раз в десять больше. Поэтому много о себе мнила, считала себя существом особой породы, и на эту вот Морозову смотрела с тайным презрением. А сама была похо-ожа. Такая курица, сякая курица – все равно курица. Образ Жар-Птицы был, по мнению ученых, навеян нашим эмоциональным предкам павлином, то есть тоже, в конечном итоге, курицей. Теперь она ни к каким курам не относится. И уж, во всяком случае, она больше не Жар-Птица. А кто тогда? Лучше даже не задумываться. Ей и вообще-то задумываться вредно. Даже вспоминать – и то не так.

А эта вот так и осталась. Говорит, а того не понимает, что Настю даже не смысл ее речей коробит, – чего там, человек большое, сложное реальное дело делает! – а сами слова эти ей слушать невозможно. Куда хуже, чем железом по стеклу – для иных-нервных. С души воротит от родимых штампов. Вот еще раз скажет что-нибудь про любовь к Родине, про трудовой героизм, про «почин» или «единый порыв», – и стошнит. А что? Очень даже может быть. За эти годы они стали существами разной породы. Взаимопонимание между ними невозможно в принципе.

После войны кое – сгладилось, поумнело, упростилось, стало действительно добрее и удобнее, а кое – как-то вроде бы подраспустилось, потеряло прежнюю аскетичность*. Да и то сказать, – сколько можно жить затянутым на все дырки? Член ЦК, заместитель члена ГСТО, член Совета Директоров ПО «Степное Машиностроительное объединение» директор серийного производства К. С. Морозова, по факту, имела право на довольно многие блага. Еще важнее всех официальных званий и прав была принадлежность к отцам-основателям, узкой группе руководства, – истинных руководителей! – богатейшего предприятия, всех возможностей, активов, денег, связей и влияния никто посторонний не мог себе даже представить. Практически это обозначало любые деньги и земные блага. Так что на курорте в ее полном распоряжении был, например, катер. Вместе с молчаливым мотористом в качестве непременной принадлежности. Катер привезли в виде комплекта, а потом за день собрали и наладили ребята из Комсомольска. А потом еще неделю делали внутреннюю отделку и обстановку. Это уже кустари, потому как – спецзаказ, а не на нужды военного флота. То есть Карина непременно отказалась бы, поскольку являлась ярой противницей любых привилегий, но Саня без особой натуги обвел ее вокруг пальца. Как обычно. Тем более, что даже не особо и соврал. А у нее в тот момент не было сил сопротивляться. А сам по себе катер был большим удобством. Благодаря ему в их распоряжении оказалось практически все побережье с массой укромных мест, где можно было, например, купаться нагишом. Собственно, катер был одной из главных причин, по которым Стрелецкая продолжала совместное времяпрепровождение. Лежать. Голой. На песке. Под солнцем. Ни о чем не думать. Такой образ жизни ее более, чем устраивал. Точнее, ее мало устраивали любые другие. По настоянию Карины моторист убирался с глаз долой, хотя было ему лет под шестьдесят. Насте, понятно, было все равно, и она в такие моменты обычно думала, что если какой-нибудь мужик решит подглядеть за голой Кариной, то глянет не больше одного раза. А потом будет глядеть исключительно в другую сторону.

Пожалуй, в этих мыслях содержалась немалая доля несправедливости, связанной с не слишком сильной, но вполне определенной неприязнью: ну худая, ну бюст не дотягивает до второго размера, ну – сутуловата, но и ничего, отвращающего глаз, тоже не было. Да и откровенно костлявой назвать все-таки нельзя даже теперь, после болезни. Определенно портили внешность только кисти рук: крупные, с длинными пальцами, но при этом с виду довольно грубые, жилистые. Такие, какие и положены людям, на протяжении многих лет много работающих руками. Сама же она поглядывала на потрясающее тело Насти с явным восхищением и, понятно, не без некоторой зависти. Взгляды эти, в свою очередь, тоже не оставались незамеченными.

«Смотришь? Ну смотри, смотри. Сравнение и впрямь не в твою пользу. Поди, думаешь, – до чего повезло стерве с внешностью. И не поверишь, как и сколько раз, бывало, кляла судьбу и Бога за то, что не уродилась какой-нибудь невзрачно-незаметной. Вот вроде тебя. А интересно, что бы ты сказала, увидав мою задницу? Не снаружи, как сейчас, а, так сказать, – в развернутом виде? Во всей, то есть, красе? Хотя, – оспорила она сама себя, – ни черта бы ты не поняла, даже увидав. Куда тебе. Да и то сказать, вид все-таки уже совсем не тот, что год тому назад. То ли упражнения помогли, то ли здоровье мое лошадиное. А тогда думала, так и останется. И радовалась, что хоть говно держится. А была бы такой, как ты? Да, скорее всего, ничего бы и не было.»

* С самого начала, с 17-го года во многом лицемерную. Потом – тем более. Скромные люди в свою честь городов не называют.

Тут, надо сказать, она была права. Никаких настоящих подозрений она не вызывала, и в ходе массовых облав на коммунистов и социалистов с анархистами ее прихватили единственно только потому, что она имела несчастье приглянуться полковнику Варгасу, и он незаметно кивнул на нее своим подручным, Габриэлю и Игнасио. А потом, когда, будучи уже арестованной, она не видела, еще и показал им кулак: чтобы не распускали лишнего лапы или, – не дай Бог! – не вздумали решиться на большее. Аресты шли массовые, особо разбираться было некогда, и среди низших чинов полиции и жандармерии царила крайняя простота нравов.

Полковник тоже поступал подобным образом не первый раз, но, разглядев поближе нынешнюю свою добычу, осознал, что на этот раз в его руки попал истинный бриллиант. Он даже привлек к детальной оценке возможной драгоценности давнего своего приятеля доктора Вегу, старого холостяка и большого циника. Специалист очень широкого профиля, он, в некоторых случаях, помогал разговорить наиболее неразговорчивых клиентов. С неизменным успехом.

На этот раз он вышел из помещения, служившего ему смотровой, в некоторой задумчивости и начал доклад не вдруг и с непривычных слов.

– Ты не поверишь…

Смысл его достаточно витиеватой речи сводился к тому, что необыкновенно хорошенькая синеглазая маха, – никак не менее двадцати лет от роду! – оказалась девственной.

– И, похоже, – многозначительным тоном уточнил почтенный доктор, – девственна всесторонне, если ты понимаешь, что я имею ввиду.

Еще бы полковник, в соответствии с двухсотлетней семейной традицией бывший, помимо всего прочего, выпускником иезуитского колледжа, не понимал.

– Неужели? – Варгас – улыбнулся улыбкой, обещавшей исключительно много. – Не может быть. Ты не ошибся? – Глянул на обиженную гримасу эскулапа, и резюмировал. – Какая прелесть!

То есть он, может быть, предпочел бы лет шестнадцать-семнадцать, но, с другой стороны, нынешняя добыча была куда более редкой и оттого могла обещать совершенно исключительные нюансы.

Само собой разумеется, девице с такими достоинствами не грозила обычная судьба: два-три дня более-менее замысловатых развлечений а потом, – что останется, – отдать подчиненным. Насте предстоял классический этюд с мастерской увертюрой и более-менее длительной, сложной, многообразной эксплуатацией.

– Когда надоест, – напомнил о своем существовании доктор Вега, – не избавляйся. Дай знать.

Но полковник был погружен в обдумывание деталей, и потому приятель удостоился только небрежно жеста руки: не приставай, мол.

Заранее ясной была одна только первая цель: девку надо было «размягчить», чтоб соглашалась на все сразу и без писку, но при этом так, чтобы избегнуть прямого физического насилия. А то еще будет про себя воображать, что душа у нее все равно осталась чистой. Или что-нибудь в этом роде. Так вот, чтоб того – не было! Должна и быть, и, – главное! – чувствовать себя шлюхой до глубины души. До самых ее потаенных закоулочков. Чтобы и малой щелки не осталось, куда можно было бы спрятаться самоуважению.

Поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, он на следующий же день запихнул ее в переполненную камеру, где содержались всякие там коммунистки, анархистки и социалистки. А еще – жены, сестры и дочери арестованных коммунистов, социалистов и анархистов, которых схватили для надежного воздействия на их мужей, братьев и отцов, соответственно. И каждый день по нескольку баб и совсем еще девчонок таскали на многочасовые допросы. А потом возвращали назад, ждать следующих допросов. Тут же находились те, кто больше не годился даже для допросов, в том числе – сошедшие с ума от пыток. Тут же иные и помирали. Тогда мертвые тела лежали, порой, около суток, поскольку, в соответствии с правилами, вытаскивать трупы полагалось только по утрам. Естественно, духота и зловоние, царившие в этих помещениях, были совершенно неописуемы, но на них практически не обращали внимания, потому что каждая здесь могла думать только об одном: когда поволокут на допрос. Предсказать это было совершенно невозможно: могли вызвать через неделю, а могли – часа через два. А еще тут стонали, вопили от невыносимой боли в умело истерзанных телах, бредили, делились подробностями допросов вообще и отдельно взятых методик, ссорились по каждому поводу, умело изводили друг друга, безошибочно отыскивая чужие страхи, и ругались настолько грязными, омерзительными словами, что впору было удивляться человеческой фантазии. По совокупности всех перечисленных причин в этом предбаннике ада, – ну не назвать же это – камерой? – практически никто не спал… А вот Стрелецкую никто не вызывал: время от времени, вроде как, собирались, упоминали ее имя, не забывали насовсем, – но в последний момент отменяли.

Пару дней спустя они, гуляя по городу, познакомились еще с одной дамой, поправлявшей здоровье в здравнице попроще. Нельзя сказать, чтобы Клава навязчивой или развязной, но и к застенчивым, робким, таким, которых легко смутить холодным приемом, она не относилась тем более. Зато даром знакомиться и общаться, – хоть и достаточно своеобразным, – она обладала определенно. Кроме того, налицо было определенное чутье: из всего достаточно скучного контингента она безошибочно выбрала Карину с Настей. И вот что интересно: в общем, не понравившись ни той, не другой, она тем не менее как-то втерлась в компанию и с определенного момента она стала состоять из трех человек.

С виду тетка, бывшая несколько постарше их, была самой обыкновенной, но Настя по ряду эпизодов почуяла, что имеет дело со своего рода человеческой экзотикой. Вроде той, какой являлась сама. Диковинным продуктом редко встречающейся комбинации социальных процессов. Из всех троих вся на виду была одна только достаточно скрытная Карина, а две остальные взаимно помалкивали о прошлом и главном содержании своей жизни. Клава смешновато одевалась, очень сильно напоминая гриб в своей широкополой войлочной шляпе, виртуозно играла в «подкидного», – тоже занятие, когда с прочими негусто! – и еще гадала на той же самой не первой свежести колоде. В гаданиях этих, как и в самой речи достаточно словоохотливой дамы время от времени вдруг прорезались цепляющие детали, подробности, куски бытовых и бытийных концепций, которые в Советской стране простому советскому человеку вовсе не были положены. И: у нее как-то получалось разговорить Настю. Спровоцировать ее на разговор о вещах, которые она не желала ни обсуждать, ни вспоминать.

– … На Западе, поди, даже тюрьмы культурные. Ни тебе «параши», ни тебе баланды.

– И Запад бывает разный. И с тюрьмой как повезет. Даже от того, что попадешь не во-время, может быть большая разница. Но так – да. Культура. Во время следствия никто тебя по ребрам сапогами пинать не будет, потому – надолго не хватит. Иголки под ногти забивать, – так и то непременно сперва спиртиком протрет, простерилизует! Насиловать, – так не абы как, а только в гандоне. Ароматизированном.

– Правда? – Заинтересовалась новой идеей Клава. – А-а, шутишь…

– А ты-то откуда знаешь, – лениво спросила Карина, – сама что ли, сидела?

– Не-е, откуда? Таких, как я, на нелегалку не посылают. На пушечный выстрел не подпускают. Сколько с кадрами работала, слишком много, а, главное, – слишком многих знаю… Рассказывали.

– Чего-то не верится. Уж кто попал, – точно не вернется.

– Всякое бывало. Эту, она курьером работала, по дурке, за бродяжничество взяли. А тут как раз массовые облавы, коммунисты-республиканцы, все прочее, камеры набиты под завязку, не до нее стало, подержали дней десять, да и дали пинка под зад… Отделалась легким можно сказать, испугом. И что интересно, – сразу грязная была, вонючая, да еще обоссалась пару раз, на всякий случай, – так все равно нашлись двое, польстились. Потом мандавошек выводила. Благо, хоть триппером не наградили. Ну и нагляделась, что там с республиканками-то делали. Каждый день.

– Говорят, – деловито поинтересовалась Клава, – провода электрические во всякие места суют?

– Говорю же, – ци-ви-ли-за-ци-я. Высверлят зуб, – и туда иголку под током. Ни тебе переломанных костей, ни кровищи, – а результат налицо.

– Толково, – кивнула Клава, – во звери!

– Да ну вас к черту! – Не выдержала Карина, которая в своей жизни успела настрадаться с зубами и оттого – сочувствовала. – Аж мурашки по коже…

– Это – правильно. – Кивнула Стрелецкая. – Но, говорит, сильнее всего напугала совсем простая вещь.

– Это какая?

– А это, в самом начале, одну коммунистку увели утром, а назад принесли вечером. Никаких изысков. Непрерывно драли ее, по очереди, почти шесть часов подряд. Человек, что ли, двадцать.

– Это как? – На всякий случай осведомилась Морозова, дабы убедиться, что поняла все правильно, и речь идет не о плетях с розгами.

– А это и так, и этак, и перевернумши.

– Что, – осведомилась Клава, – и через «чужую» – тоже?

– Обязательно. Один раз из пяти-шести – непременно. По схеме положено. Но! Под наблюдением, чтоб не озоровали и лишнего не калечили. Строго: сделал свое дело, – уступи рабочее место товарищу, а материал не порть. Тут страшнее всего, что она потом, в камере, еще больше суток прожила, и без крику не могла, и голоса уже не было, сорвала. Тут расчет был безошибочный: больше никому в голову не приходило упрямиться или там в молчанку играть…

– У нас, бабы рассказывали, это, – ну, когда человек сто, двести, весь этап, – «тяжелый трамвай» называлось. В мою бытность неподалеку, на пересылке под Каргополем было. Но те скоро обеспамятели, прямо под мужиками померли, хорошо, быстро… А чего не добили?

– А кто? Там же все в бога веруют истово, греха боятся, никому и в голову-то не пришло. Ну, а нашей, понятно, на себя нельзя было обращать внимания. Оставаться грязной, вонючей бродяжкой.

На самом-то деле свидетелем того самого эпизода была она сама, лично. Тересу в тот незабываемый день увели одной из первых, но другие возвращались, – кто своими ногами, кто не очень, а кто и волоком, – а Тересы не было. Обстановка в этом заведении способствовала эгоизму, всем, вообще говоря, было до себя, до своих сломанных зубов, сорванных ногтей и поврежденных внутренностей, но тут все как-то задумались о постороннем человеке. О Тересе. Те, что возвращались попозже, рассказали о немыслимом, непрекращающемся крике из бокса, куда увели Тересу. Все подавленно примолкли, никто не ругался, наступил вечер, и вот тогда-то в камеру вернули Тересу. Приволокли и кинули на пол. Пока она валялась без сознания, было еще ничего, но бога все-таки нет, и сознание к ней вернулось. С этого момента она кричала непрерывно, до тех пор, пока не потеряла сознание снова и уже с концами. Всю ночь и большую часть следующего дня. Это был даже не крик, а какой-то хриплый вой. В том варианте, который выпал на ее долю, изнасилование являлось, по сути, не слишком интенсивным внутренним избиением, которое зато продолжалось шесть часов подряд. Избитые ткани тазового дна отекли настолько чудовищно, что не помещались внутри, и снизу ее буквально вывернуло наизнанку. Это была огромная, тугая опухоль темно-лилового цвета, которая все увеличивалась по мере того, как жидкость из организма заполняла разбитые, раздавленные ткани. Со временем темно-лиловый цвет перешел сине-черный, а в конце стал угольным. К утру отек лопнул, потекла гнилая сукровица, и обычное зловоние этого переполненного ковчега обреченных прорезал, как нож, едкий запах гангрены, скоро ставший невыносимым.

Стрелецкая числила за собой множество грехов, но то, что она из трусости не добила тогда несчастную женщину, считала чуть ли ни самым тяжким. Голова, понимаете ли, была полностью занята совсем другими мыслями: это что – и ее могут так? И так же искалечат руки, чтобы не могла даже… вырвать себе горло? Что?

Надо сказать, впечатления, полученные ей от эпизода с Тересой, сыграли не последнюю роль, когда ее, наконец, вызвали на первый допрос и ей пришлось-таки выбирать линию поведения. В той допросной, правда, еще и обстановка способствовала правильному выбору. Грубые кресла с ремнями для ног и рук, какие-то козлы с бревнами, затесанными на клин, более современное оборудование, из которого торчали провода с оголенными концами, покрытыми бурой коркой, тиски всевозможных форм и размеров, наборы стальных игл – и прочее. Наконец, последнее по счету, но не по значению, – породистое лицо дона Варгаса. С первого взгляда было видно человека интеллигентного, понимающего, с фантазией. Точнее, – с множеством разнообразных, неожиданных фантазий.

Всему есть предел, и она как-то сразу решила, что гордое, несгибаемое поведение в данных условиях плохо соответствует роли обыкновенной испанской девушки из простонародья, она сразу же себя выдаст, и тем сорвет задание, порученное ей Родиной. Поэтому и плакать – плакала, и не трогать-то ее просила. И о том, что греха боится упомянула. Тем не менее, когда все это не возымело действия, и разделась, как миленькая, и все остальное, что полковник говорил, – исполнила беспрекословно. И тогда исполнила, и потом исполняла.

Все познается в сравнении! Поэтому, когда полковник, в качестве первого знакомства, мытарил ее зад, она поймала себя на мысли, что испытывает определенное облегчение: он один, и, кажется, никого и ничего больше не предвидится. Да и, откровенно говоря, не так уж больно. Во всяком случае, – терпеть можно. Даже с учетом того, что за время «допроса» он проделал с ней это три раза. В его возрасте – немалый подвиг, но она и вообще его как-то воодушевляла.

Тогда термин «предложение, от которого нельзя отказаться» еще не был в широком ходу, но, тем не менее, ей было сделано именно оно. Таким образом, в камеру она больше не вернулась, переселившись в обширный старинный особняк семейства Варгас в качестве горничной и компаньонки супруги полковника, донны Инес. Сама с собой вспоминая эту службу, она неизменно вспоминала свою же шутку, которая, тем не менее, казалась ей страшно удачной: «Ну, горничной я тоже работала…". Что касается роли компаньонки, то чего не было – того не было. Супруга хозяина представляла собой бесцветное, безгласное существо, постоянно находящееся где-то в недрах дома, в своих покоях, и почти никогда их не покидавшее. Она не участвовала в семейных трапезах, не выходила к гостям, муж с ней практически не общался. За все время Настя ее и видела-то всего раза два или три, когда она, под вечер, изредка выбиралась во внутренний дворик усадьбы. Другое дело, – сын и наследник, восемнадцатилетний дон Мануэль Варгас. Его полковник не только любил до обожания, но и дружил с ним. Кстати, именно его полковник угостил Настиной девственностью, на третий день ее пребывания в доме, предварительно приказав молчать о том, что имело место на допросе. Правда, после этого он своих отношений с горничной не скрывал, и они мирно делили ее благосклонность между собой, причем старший имел только небольшой, чисто символический приоритет. Нередко случалось так, что, выбравшись из-под папаши и наскоро подмывшись, она тут же отправлялась в постель к сыну. Несколько раз случалось и так, что они дарили ей свою страсть одновременно. А кроме того, в ее обязанности время от времени входило обслуживание гостей, – наиболее важных персон либо же ближайших друзей хозяина. Впрочем, гостей он таким угощением баловал не слишком часто, берег для себя. Вспоминая полковника, – царство небесное, мир праху, – она в конце концов пришла к выводу, что с головой у него имелся определенный непорядок: к моменту ареста она достаточно изучила испанцев и знала, что такое отношение к сексу совершенно для них не характерно.

То, что так поразило ее во время памятного допроса, получило свое подтверждение: эта жизнь и впрямь имела свои маленькие радости. Если бы кто-нибудь еще года два тому назад рассказал ей, что она когда-нибудь начнет считать французскую любовь халтурой и почти что отдыхом, и научиться радоваться, поняв, что больше ничего не требуется. Что будет воспринимать в качестве выходных дни, когда оставляли в покое если и не ее, то, по крайней мере, ее зад. Может быть, – посмеялась бы, может быть, – пристрелила, но уж, во всяком случае, не поверила бы.

Быть активным агентом-нелегалом а под арест угодить из-за того, что приглянулась именно что офицеру тайной полиции, по совместительству оказавшемуся выродком-аристократом и старым козлом, это, что ни говори, все-таки что-то особенное. У кого-то там, наверху (ну не назовешь же ТАКОЕ – Богом?) просто отменное чувство юмора. В минуту душевной слабости она даже склонялась к тому, что вся эта чертовщина – следствие того давнего разговора, когда она выпендрилась перед Вождем со своей осведомленностью в половом вопросе. Вот жизнь ей и показала, что по этой части знает она еще далеко не все. К примеру, – какова на вкус сперма. Или как ощущают мужской орган, к примеру, – гланды? Да мало ли чего еще. Беда только в том, что, узнав все это, начинаешь совсем по-другому любить Родину. И отношение к Службе этой самой Родине того… претерпевает некоторые изменения. Вопросы появляются разные, глупые: все она от тебя может потребовать, или все-таки нет? Это же, если вдуматься, философский вопрос: может ли Родина потребовать от тебя пожертвовать не жизнью целиком, а, к примеру, жопой? В самом прямом и вполне определенном смысле? И, – стоит ли оно того?

Когда таких философских вопросов набирается достаточное количество, они постепенно складываются в новую жизненную философию, которая несколько отличается от прежней. Тут случай крайний, но для подобных метоморфоз вовсе не обязательно попадать на нелегальную работу в Испании.

Спустя несколько месяцев она умудрилась восстановить контакты и возобновила работу. Работа по-прежнему оставалась добросовестной, но теперь имела еще и ряд дополнительных целей.

В один прекрасный день Карину посетил Берович, непонятно, каким побытом вырвавшийся из круговерти своих бесконечных дел. Саня был весел, одет на манер образцового курортника в свободную косоворотку с легкомысленным пояском, полотняные штаны и полотняную же фуражку, обут был в сандалеты на босу ногу, а с собой имел две весьма объемистые корзины со снедью и хорошим, не поступающим в продажу вином старых грузинских лоз. Потыкавшись с мотором катера, он решительно отстранил моториста, дав ему заслуженный выходной: умеренной сложности техника, даже ранее незнакомых моделей, слушалась его беспрекословно и даже как-то охотно.

От абсолютной непривычки к человеческому отдыху, он несколько опьянел от воздуха, солнца и, главное, избытка пространства. По этой причине и то, как он себя вел, казалось несколько неуместным, впору не взрослому дяде, а, скорее, подростку лет двенадцати-тринадцати, с характерным обилием не всегда удачных, несколько инфантильных шуток. Правда, катер при всем при том он вел ровно, уверенно, и как-то надежно. Они обещали показать ему красивые места для того, чтобы остановиться на пикник, и даже слегка поспорили, но гость находился в столь благодушном настроении, что все уладилось как-то само собой.

В укромной бухте под скалой, так, что в двух шагах были и солнце, и тень, и песок, и море, он послал женщин собирать высушенный солнцем плавник, а сам принялся колдовать над шашлыком. Занимался он этим примерно в первый раз, но раньше пару раз видел, как это делают другие, а к остальному подошел, как технолог: узнал у Арчила несколько основных рецептов и все мельчайшие подробности. В итоге получилось более, чем приемлемо. Тут надо сказать, что шашлык – это такая вещь, которая идет «на ура» практически всегда. Даже при куда более скромном уровне приготовления, чем в данном случае. Пока шел кулинарный процесс, дамы, естественно, полезли купаться, но делали это по-разному. Карина плескалась на мелководье, поскольку плавать сроду не умела и воды боялась. Стрелецкая плавала, как русалка, сильно и стильно, легко разрезая плотную морскую воду: отчетливо видна была школа, причем достаточно серьезная.

Клава плавала, как зверь. Объяснить трудно, но при взгляде на ее движения в голову приходило в первую очередь именно это сравнение. Не относясь ни к какому известному стилю, движения эти все равно казались единственно – естественными. Потом поступил призыв к столу, женщины начали собирать и раскладывать снедь, и Берович, наконец, тоже получил возможность быстренько ополоснуться от пота и дыма. Он плавал, но кое-как: по-собачьи, недалеко, недолго, и избегая по-настоящему глубоких мест.

Увлеченно жуя шашлык, Саня, перешел, наконец, к выполнению Долга. Вспомнил, что официальной целью визита на высшем уровне было проявление заботы и внимания руководства к заболевшему сотруднику.

– А вообще ты, Морозова, страшная личность. Вот хороших мы ребят подготовили, не похаешь, а без тебя все равно, как без рук. Как здоровье-то?

– Да, вроде, нормально. А пускать – не пускают.

– А что говорит медицина?

– Пожимают плечами, и говорят, что так не бывает. У тебя, – говорят, – распад был. Каверна. А они так быстро не затягиваются. Осторожничают.

Это как раз даже очень хорошо понятно, почему не верят. Они ж понятия не имеют о действии новенького, с иголочки, «препарата «Т». Рановато им было знать про такое. Всему свое время.

– Ты все равно того, – слушайся. Набирайся сил, чтоб с запасом. Перебьемся пока как-нибудь.

– Да скучно здесь, Александр Иванович, спасу нет. Я ж без дела сроду никогда не сидела, и знать-то не знала, что это такое – отдыхать. Это первые три дня хорошо было, пока пластом лежала. А потом тоска смертная.

– Ничего, поскучай. Ты не думай, я справки навел: там у тебя, помимо чахотки, и гастрит, и малокровие, и пониженная масса тела. Вон, на подруг погляди: поди, тоже проблемы со здоровьем, не просто так тут зависают, а картина совсем другая…

Показывая ей эту картину, он, естественно, повернулся и сам, и при этом взгляд его как-то притормозил на Стрелецкой. Примерно, как притормаживает автомобиль перед ухабом, перед тем, как переехать его. Как будто увидел первый раз. Так что следующий взгляд случайным уже не был. На миг они даже едва заметно зацепились – взглядами.

И вот такая-то ерунда не прошла незамеченной. Клава заметила, все поняла, и все для себя решила, как решала всегда, сразу, четко и определенно: клиньев не подбивать! Ничего уже не выйдет, да и вообще это был все-таки не ее тип, хотя, – она видела, – на крайний случай вполне сошел бы. Кобеля на время она себе еще сыщет, лучше, понятно, из местных. Всегда находила.

Карина, вроде бы, не придала ерунде особенного значения. Но все-таки, по какой-то причине, ерунду эту и заметила, и отметила. И тоже посмотрела на Настю лишний раз. Та и вообще умудрялась в своем черном купальнике выглядеть более голой, чем когда раздевалась донага перед женщинами. Но уж сегодня, – еще более голой, чем обычно. А еще сегодня это почему-то испортило Карине настроение. И небо как-то посерело, и солнце грело не так, и шашлык остыл, и сердце на обратном пути щемило чем дальше, тем сильнее.

Чудо, – это маловероятное совпадение маловероятных событий. Чудотворство, – оно же колдовство, только для тех, кому можно, – это умение управлять случайностями. От природы оно чаще всего присуще женщинам, поскольку те реже задумываются над всякими глупостями вроде рациональных обоснований.

Когда Карина вечерком зашла к Беровичу, остановившемуся до утра в «гостевом» номере, – а она заходила к нему без стука последние лет пять, так уж повелось, – у него оказалось не заперто. На этот раз старая безалаберная привычка сыграла с ним дурную шутку.

Вечерело, но света из окошка хватило, чтобы в подробностях рассмотреть приключившуюся картину. Улыбающийся Саня, вальяжно развалившийся в кресле, полотняные брюки расстегнуты, – а рядом, на стульчике, Настя, державшая в руке его напряженный член. Вполне, кстати, одетая. Когда дверь открылась, она обернувшись, улыбнулась гостье мягкой улыбкой, не содержавшей ни капельки смущения. Карина, покраснев, выбежала и закрыла за собой дверь.

Она совершенно спокойно восприняла бы картину намертво сцепившихся на кровати голых тел в обрамлении разбросанной одежды: непьющий Саня баб вовсе не чурался, как бы ни наоборот, тем более, что выбор – был, а обид – не было. Но то, что она увидала только что, по какой-то причине проняло ее всерьез. Почему-то пришло в голову, что, приди она еще минутой позже, могла бы увидать что-нибудь и еще более интересное.

Помнится, что когда-то, лет шесть-семь назад, она услыхала от озабоченных подруг возбужденное шушуканье о такого рода делах. Тогда ее, помнится, вырвало, Да не раз: уже все вроде бы, а как вспомнит, – так опять. Но лет с тех пор прошло все-таки порядочно. Поди, – усмехнулась про себя собственной мысли, – и сама бы исполнила, как смогла, если б попросил. Не как любовница или влюбленная женщина, а как человек, обязанный ему буквально всем. Его человек. Самураи в старой Японии. Вассалы в средневековой Европе. И она.

Конец у гнусной, но все-таки сказки тоже был, как положено, сказочный. Вроде бы и удачный, но при этом как-то очень в духе основной части повествования, а оттого – двусмысленный. Каудильо, – совсем как ей некоторое время тому назад, – сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Но он, в отличие от Насти, все-таки отказался вопреки всякой очевидности. Когда события достаточно назрели, горничная бесследно испарилась из гостеприимного дома Варгасов, материализовавшись на базе республиканцев. Среди них даже далеко не все знали, что вооружают, снабжают и обучают их люди, родившиеся очень далеко от Пиренейского полуострова. И особые ударные группы, на которых лежит специальная миссия, тоже состоят из них. Понятное дело, Стрелецкая загодя подготовила почву, подав полковника в качестве потенциально очень ценного источника информации. Так что тот не смог скрыться из пылающего Мадрида, когда дело было уже сделано и сопротивление стало бесполезным. В тот вечер, когда должно было начаться, Настя переоделась в черный комбинезон, не стесняющий движений, собрала волосы в косу, упрятав ее в семислойный черный шлем, утянула щиколотки шнуровкой высоких ботинок на каучуке. Подсумок с тремя магазинами по сорок патронов, еще два – в карманы специальной куртки с множеством карманов, гранаты, пара ножей, «КАМ – 42» в руку. Все. Пошел. Снарядившись, она почувствовала себя совсем другим существом, нежели когда-либо прежде. Ей не раз приходилось носить этот наряд для ночных дел и прежде, на тренировках и в реальных операциях, но теперь это было совсем, совсем другое дело. На улицы смятенного Мадрида вырвалась смертоносная черная тень, демон-убийца, сама воплощенная смерть. Потом в суеверном Мадриде ходили целые легенды. Говорили, что даже мельком увидевшие ее потом жили не больше недели-двух. Да еще мало ли что.

Не стоит рассказывать подробности Пиренейской Стратегической наступательной операции, она вошла в учебники всех военных академий, скажем только, – катастрофа оказалась столь неожиданной и сокрушительной, что сопротивления практически не было, а во всеобъемлющую облаву попали практически все основные фигуры, включая самого каудильо. И полковника Варгаса с семейством – тоже. По странному совпадению, как раз группе Стрелецкой он и попался. Все сбылось так, как и было задумано! Красная Кавалерия прискакала и спасла ту, кто не щадя жизни, – и прочего, – прокладывал ей дорогу. Здравствуй, Родина! Там все изменилось, стало как-то попроще и почеловечнее, без прежней зверской дури, неизбежные проверки она прошла без сучка и задоринки, получила целый ряд высоких правительственных наград, «накопившихся» за время пребывания на нелегальной работе, ей даже вернули в полное ее распоряжение родительскую квартиру в Москве, – и списали в запас без ясной формулировки причины. Взяли соответствующие подписи, выдали зарплату со всеми надбавками за эти годы, – сумма образовалась более, чем солидная, – и положили пенсию в размере оклада капитана ГБ. Все положенные льготы, распределители, базы, все – кроме допусков и использования в профессиональном качестве. И удивилась, как же мало это ее расстроило. То есть вообще никак.

Тогда, вернувшись, она была уверена, что познала Смысл Жизни лучше кого бы то ни было. Само собой разумеется, никаких мужчин: они не вызывали в ней ничего, кроме отвращения. Все, как один, даже явно порядочные и хорошие люди. Никакого секса вообще, – даже вспоминать тошно, и невозможно думать, и забыть бы все, что было, забыть. И можно ничего не делать, ни о чем не думать, ни с кем не общаться. Ничего не читать, – потому что книги вызывали тягостное недоумение или злобу. О чем это? Зачем? Что было – прошло, не было его, наверное, приснилось в страшном сне. Ведь правда уже все? Правда?

То, что это не совсем так, выяснилось через несколько месяцев. Этак, – через полгодика. Разумеется, от сожительства с Варгасами она не испытывала ровно ничего хорошего. Никаких приятных ощущений, а только боль и отвращение. И не могла представить себе, что это – вообще может быть приятным. Не верила, что может нравиться хоть одной женщине. Знала, что это не так, но тем не менее была убеждена, что все кругом врут. Такой вот всемирный заговор. Единственное, – со временем обрела определенную привычку, приспособилась к постылой половой жизни. Выработались даже некоторые реакции физиологического характера, которые помогли ей, наконец, практически не ощущать ничего. Так, легкую щекотку, не мешающую думать о постороннем. Зато теперь, по прошествии долгого времени, в одну прекрасную ночь она проснулась от чудовищного, поглотившего на миг все ее существо ощущения. Спазмы, гасящие сознание, еще продолжались какое-то время после пробуждения, только постепенно слабея. Лицо… пылало огнем, похоже, скорее, от сюжета того сна, что снился перед пробуждением, но после как-то позабылся, а между ног было мокро. Настолько, что она лежала в лужице, словно слегка обмочившись, да только тут-то она точно знала, что это такое. Оргазмы бывают разные, но этот оказался впору качественному нокауту: она не сразу смогла встать, а потом идти смогла только по стеночке, с заплетающимися ногами.

Казалось бы, – ну и что? Дело-то житейское. Первый оргазм во сне – такое нечасто, но случается и с девушками. Так-то оно так, вот только случившееся находилось в недопустимом противоречии с той системой, которую она для себя выстроила. Испытать ЭТО помимо воли и вопреки собственной твердой уверенности, что секс – суть мерзость, было для нее более, чем унижением. Возвращением в дом Варгасов, в допросную, в зловонную камеру к замученной насмерть Тересе. Вторым актом и продолжением пройденного.

Еще более унизительным оказалось то, что у ней возникла вовсе нешуточная потребность в сексуальном удовлетворении. Настойчиво требующая своего, навязчивая, переводящая мысли в определенное русло, и, главное, заставляющее вспоминать кое-что из прошлого. Теперь многое из того, что совсем недавно хотелось только забыть, воспринималось как-то по-другому. Попытки воздержания не имели смысла, поскольку, если она переставала ласкать себя, начинались сны с такими сюжетами, что онанизм был куда как приличнее. В системе координат ее нынешней морали, бывшей соединением несоединимого, химерой в классической трактовке понятия, это могло обозначать только одно: полковник дотянулся до нее из могилы, добившись-таки своего. Сделал какой-то половой наркоманкой. Блядью.

Человек, если он все-таки не умер и продолжает жить, как-то сживается с чем угодно. Сжилась с ощущением своего уродства и двадцатипятилетняя, редкой красоты пенсионерка НКГБ-МГБ, только в процессе этого сживания стала, как это случается очень нередко, еще более, – прямо таки до мозга костей, – циничной.

Вот только мужчин она по-прежнему избегала, а однополая любовь даже не приходила ей в голову. Очевидно, была просто органически чуждой.

Ее спонтанное побуждение соблазнить Беровича явилось неожиданным для нее самой, ничем особенным не мотивированным и не преследовало никаких даже умеренно благих целей.

А вот для Сани после той ночи, проведенной в «гостевой» комнате, все прочие женщины просто перестали существовать. На всю жизнь. Чувство, которое он испытывал к ней на протяжении всей совместной жизни, нельзя назвать любовью, поскольку оно не содержало ни дружбы, ни теплоты, ни нежности, ни душевной близости. В нем не было органически присущего любви счастья. Больше всего оно напоминало непреодолимое пристрастие к какому-то темному зелью. Большая беда, если вдуматься.

На случай беды у достойных людей существуют друзья. Иногда они в своем стремлении помочь действуют опрометчиво.

– Этот отчет является совершенно секретным. Гриф: «Разглашению не подлежит», гриф: «Хранить вечно». Это – точная копия. Почитай, любопытно.

– О чем это? – Лениво проговорил Берович, лениво прикасаясь к папке. – Если коротенько…

– Ну, если коротенько, то это о том, как во время штурма Мадрида боевая группа под командованием твоей Насти проникла в частный дом, где и захватила хозяина дома, полковника Варгаса, вместе с семьей. Там она произвела допрос хозяина дома, бывшего крупным чином тайной полиции. В ходе допроса непрерывно применялись недозволенные методы воздействия на допрашиваемых. В частности, сын хозяина дома был на глазах отца подвергнут длительным, крайне циничным истязаниям, в результате которых умер. Ему раздавили пальцы и половые органы, выкололи глаза, – и все такое прочее, захочешь – прочтешь. После этого, хотя полковник во всех подробностях ответил на все вопросы, она проделала с ним примерно то же, что и с сыном, только в расширенном, так сказать, ассортименте. Рассказывать, с твоего позволения, не буду… Собственно говоря, по содержанию этого рапорта ее и уволили. Да оно и понятно: кому нужна кровожадная психопатка с наклонностями садистки?

Да, так все и было. Она продолжила бы истязания и дальше, и подольше, но только приходилось спешить. А когда они проходили через патио, откуда-то из бокового хода на нее бросилась с ножом донна Инес. В одном полурасстегнутом халате, под которым виднелось тучное, рыхлое, болезненно-белое тело. При захвате дома она была связана, как и слуги, но вот как-то развязалась же. Жар-Птица на ходу, не меняя шага, снесла ее очередью из автомата.

– Мне. Все. Равно. – Полузакрыв глаза, раздельно ответил Саня. – Очевидно, он того стоил, а у нее были весомые причины. И запомни: любые разговоры о моей женщине, о ее прошлом, там, о ее моральном облике есть вторжение в мою личную жизнь, которое я ни в коем случае не намерен допускать. И не допущу. Это запретная тема. Для кого угодно и тебя в том числе.

К счастью, бывает и так, что из неудач делают правильные выводы.

– Слушай-ка, – ты зачем все это затеяла?

– Что – все?

– Да всю эту историю с охмурежем?

– А зачем вообще затевают интрижки? Поразвлечься.

– Так ты выбрала себе неподходящую игрушку. На нем половина страны держится, так что полной воли тебе не дадут, не надейся. Так что решай.

– Чего – решай!?

– Либо серьезные отношения, семья-дети. Либо отваливай с концами. Не буду говорить, насколько предпочтительней второй вариант, но у него, кажется, все слишком серьезно… Так что может не выйти.

– А если нет?

– Тогда я тебя пристрелю. Или прикажу пристрелить.

– Интересно. И кто тебе сказал, что я этого боюсь?

– А я и не говорила тебе, что боишься. И пугать не собиралась. Просто предупредила, что пристрелю. И не вздумай проверять меня на вшивость: будет обидно, если застрелят не за дело, а по ошибке.

– А теперь слушай сюда, коза чахоточная: если я начну капать ему на мозги, потихонечку, прямо сегодня вечером, то в пятницу ты уедешь командовать филиалом в Петропавловск.

– Если я почувствую что-то такое, – а я почувствую обязательно, не сомневайся, – то ты до пятницы не доживешь.

– Под расстрел угодишь, дура…

– Что такое моя жизнь по сравнению с его благополучием?

– Да ладно. Даже интересно для разнообразия. Развестись никогда не поздно. Только он, между прочим, мне предложения пока что не делал.

– Ты знаешь, что предпринять, чтоб сделал. И – всегда помни, что я тебе сказала.

– Слушай, – в глазах Стрелецкой мелькнул интерес, – а почему не убьешь прямо сейчас, если уж я такое говно?

– Потому что не уверена, сможет он это перенести, или нет. И: внесем ясность. Ты не говно, не обольщайся. Ты что-то гораздо, гораздо более вредное и опасное. Говно можно подцепить на лопату. Водой смыть. А с тобой это не пройдет.

А Саблер, познакомившись с ней, позже сказал:

– Ну что сказать? Среди миллионов бесхозных девок он, для жениться, безошибочно выбрал себе шмару. Роскошную, – кто будет спорить? – только не я! Только зачем-то мертвую. Ее забыли похоронить, и она-таки неудачно попалась ему на глаза. Такое бывает только за грехи родителей.

И потом за глаза он называл ее не иначе, чем Мертвой Шмарой.

Свадьба была-а! Хотели, как всегда, скромную, только кто же всерьез обращает внимание на желания новобрачных? Их поздравляют, им дарят подарки, и когда дарителей набирается несколько тысяч человек, включая членов правительства, ЦК, товарищей по ВСТО, масштаб увеличивается на порядки просто сам по себе. Невеста… проявила прямо-таки фантастический артистизм: сплошное счастье и очарование, цветение и такт, непосредственность и обаяние, кружева и цветы.

Естественно, о счастливом супружестве не могло идти и речи. Она и никогда-то его не любила, не могла разделить ни его интересы, ни его энтузиазм, но, будучи человеком по-своему справедливым, отдавала ему должное, как личности безусловно масштабной. Не скучала по нему, не радовалась его приходу, иногда поневоле раздражалась, замечая, что он-то – скучал, что он-то – радуется, хоть радость эта и не продлится долго. Как ни странно, ее животная, механическая сексуальность сказалась на их супружестве весьма положительно. О нем нечего говорить: жена на протяжении всей совместной жизни неизменно пробуждала в нем истинную страсть, но и сама она, благодаря своему искусству, получала необходимое ей удовлетворение.

И: по какой-то причине ей и в голову не приходила мысль, что она может стать матерью. То, что она не забеременеет, не подлежало сомнению, хотя причин для такой уверенности не было, приблизительно, ни одной. Когда у нее через недолгое время появились соответствующие симптомы, неприятному удивлению ее не было границ. Это не помешало ей в положенный срок произвести на свет первенца, Ассунту. За ней, спустя два года, последовал Федор Александрович. Беременности и роды протекали совершенно нормально, но на другой день у матери развился тяжелейший психоз, такой, что она едва не погибла. Но обошлось. Настя поправилась, на семейном совете решили больше детей не заводить, но ничего серьезного не предприняли, в результате чего у них без малейших осложнений родились еще два сына, Иван и Сергей. Детям нанимали нянек, старшие подросли, и у Беровича все-таки появилось что-то похожее на дом, хоть и старался он, чтобы дети с матерью слишком тесно не общались. За год до серебряной свадьбы они отметили появление первого внука, а еще через два месяца Настя, дождавшись, когда останется дома одна, достала из каких-то ей одной ведомых похоронок пожелтевшее свадебное платье, натянула его на свое взматеревшее, крепкое тело, приколола к волосам фату и повесилась на электрическом проводе.

Великая Блажь I

Вчера, когда гигантский вагон тронулся, без малейшего толчка, так, что показалось, будто это вокзал, все его строения, празднично убранные к торжественному моменту Пуска, сдвинулись с места и плавно поплыли назад, он еще некоторое время ждал, когда начнется мерный перестук колес. В его возрасте не так просто расстаться с привычным. Тем более – с привычным настолько, что уже начинает казаться чем-то таким, что всегда было и пребудет до скончания века. Но стука не было, при тех нагрузках, которые возникали при эксплуатации этой колеи, стыки между рельсами были бы недопустимой слабостью. Не было также слышно звука двигателей, и слишком далеко, и слишком тихо работают громадные электродвигатели локомотива. Говорят, – в самом скором времени и локомотива-то никакого не будет… но пока гигантский, как целый сухопутный корабль, электровоз еще имел место. Гула не было, но, передаваясь через рельсы, и дальше – через насыпь на землю давила такая тяжеловесная мощь, что казалось, будто он все-таки присутствовал. Такое напряжение не могло, не имело права разрешаться вовсе без звука.

Никогда, никто, ни один владыка в истории, ни один император, царь или тиран не имели такого дорогостоящего выезда. Даже близко. Восьмерик белоснежных лошадей, лимузин, личный бронепоезд, обставленный изнутри с немыслимой восточной роскошью, – мелочи, не заслуживающие внимания, потные медяки в судорожно сжатом кулаке нищеброда. Трехэтажная повозка, на которой объезжал свои владения легендарный объединитель Китая, – смешная лакированная игрушка для богатенького ребенка… хоть и тащили ее чуть ли ни сто буйволов, а для проезда пришлось специально расширять дороги по всей Поднебесной. Самое смешное, что выезд этот предоставили никакому не императору, не полновластному диктатору, а человеку, у которого от прежней, – действительно, немалой! – власти осталось не так уж и много. Остатки. Угли былого костра.

И главная роскошь не в том, что все четыре вагона гигантского поезда – по сути, к услугам одного человека. И не в убранстве этих вагонов, потому что внутри все, действительно, добротное, удобное, несокрушимо прочное, из недешевых материалов и сделано со вкусом, но без какой-либо особой роскоши. Самая главная роскошь его выезда в том, что настоящая сквозная эксплуатация Магистрали начнется только сутки спустя после его отъезда. Хотя частичная, понятно, велась и раньше. Вовсю. Чуть ли ни с самого начала строительства. А вот теперь специальное постановление издали, хотя он и не просил. Решили дать ему возможность прокатиться по стране до Южно-Сахалинска без спешки, с заездом в города и общением с гражданами, на смешной скорости сто пятьдесят километров в час. Потому что стандартная скорость на длинных перегонах магистрали планируется в двести – двести пятьдесят. При этом интенсивность движения предполагается такая, которой старик Транссиб не видывал ни в сорок первом, ни в сорок третьем, ни позже. Всем вдруг оказалось надо! Сколько талдычили о «заведомой нерациональности проекта» который «не окупится в обозримый срок, а если откровенно, то никогда», а теперь упрекают в том, что вдоль всего континента протянули всего-навсего шесть «ниток». Надо было восемь! Десять! Ага. Двадцать. Это уже без него. Так что сутки Магистрали – это деньги колоссальные, убийственные. По нынешним временам, пожалуй, будет подороже поезда с локомотивом вместе, хотя куда он, поезд этот, денется после его вояжа? Дальнейших прогулок по Магистрали он не планировал, и оставлять поезд за собой не собирался ни секунды. Так что, по сути, речь шла о цене нескольких сотен билетов. А вот уточнять истинную цену этих суток он не захотел, чтобы не расстраиваться, хотя в душе был доволен. Да и то сказать, – задержка-то частичная, только в направлении «туда», и уже завтра поутру они увидят первые встречные составы. Разумеется, грузовые. Разумеется, сверхтяжелые: нужно же побыстрее отбить прибыль!

Нет, все-таки до чего интересно получается: сначала мы им набили морду. Потом вытащили из полнейшей уже ямы. Потом под завязку обеспечили заказами, так, что где-то эта их пресловутая послевоенная депрессия – кончилась, а где-то даже и не успела начаться. А ведь они ее считали совершенно неизбежной. И теперь мы же, в значительной мере, пляшем под их дудку! Точнее, – привычно поправил он себя, потому что даже самому с собой надо быть точным в формулировках, – во многом играем по их правилам.

В отличие от внимания государства, интересы общественных групп есть величина постоянная, они давят и давят, непрерывно, неуклонно и неустанно, так что устоять, в конечном итоге, становится невозможно. И то сказать, – людям же по-настоящему надо. Более того, составляет основное содержание их маленьких, но единственных жизней. И, может быть, именно поэтому, слишком часто их варианты выглядят логичнее, убеждают, и в этих условиях продавливать что-то свое, худшее, только для того, чтобы настоять на своем, выглядит уже чистым капризом. Несолидно, неумно, даже стыдно как-то. Вот и теперь: людям же надо! У людей громадная потребность в быстром перемещении груза за умеренную цену. Были бы те самые двадцать ниток, – и их забили бы под завязку! Казалось бы, – и хорошо, и слава богу, но, однако же, что-то точит. Делаем то, что надо не нам. Точнее, не нам одним. Наверное, он не прав. Даже скорее всего, вот только сердцу не прикажешь. И это еще одна из причин, по которым старикам вроде него надо уходить вовремя. Не только слабость, болезни и все менее продуктивная работа головы, но еще и это: со временем начинаешь хотеть не то, что по-настоящему нужно, и, делая совершенно правильные, полезные вроде бы дела, не испытываешь радости. Только по той причине, что в молодости не считал их чем-то похвальным, а, слишком часто, прямо наоборот. Делаешь, даже убедишь себя в их необходимости, а сам как будто изменяешь самому себе, молодому и горячему.

Поднял глаза и усмехнулся, удивляясь нелепости собственного своего поведения. Долгожданный день, он первый человек, которому предстоит до конца пройти по величайшему Пути за всю историю, как будто бы именно для того, чтобы как можно больше увидеть в путешествии, – а он занят своими мыслями и не глядел в окно, кажется, ни одной полной минуты. Даже в общей сложности. И, словно устыдившись того, что, вроде бы отлынивает от взятых на себя обязательств, – непонятно перед кем, но все-таки, – посмотрел в пресловутое окно. Ну, – посмотрел. Все равно ничего не может изменить того факта, что главным, доминирующим элементом ландшафта, что виден с высоты Магистрали, является сама Магистраль. Все остальное не производит и десятой доли впечатления от увиденного. Значит, и мысли совершенно неизбежно будут соответствующими, и от этого никуда не денешься. Смешно, – он как будто бы снова оправдывается перед каким-то невидимым оппонентом. А раньше полагал своим особым даром умение не считаться ни с чьим мнением. Ему тогда казалось, что с точки зрения стратегии бывает полезно навязать свое решение, даже если оно и не самое лучшее. Прекрасно дисциплинирует, предотвращая разброд и шатания.

Вице-король I: воцарение

Собственно говоря, официальная должность у него была одна и называлась: «командующий Особым Дальневосточным военным округом». «Особым» он оставался по той простой причине, что война по соседству никуда не делась. После того, как перестал действовать японский фактор, безвыходная заваруха в Китае, казалось, сделалась еще более ожесточенной. Своих не стесняются, со своими не считаются, а разобраться в этой каше представлялось совершенно немыслимым. Вроде бы, имел место какой-то «гоминьдан», действовали коммунисты, но на деле это мало что значило. Гоминьдан позиционировал себя в качестве демократической партии, но демократия имела специфические китайские черты и просматривалась с трудом, а товарищ Владимиров считал крайне своеобразным китайский вариант коммунизма. А помимо этого в каждой провинции главный представитель правительства и местный коммунистический лидер одинаково считали себя ванами и поэтому гоминьдановцы соседних провинций нередко резали гоминьдановцев, а коммунисты смертным боем, с применением артиллерии критиковали коммунистов.

Американцы, вместо того, чтобы своим присутствием стабилизировать обстановку на Корейском полуострове, по какой-то причине играли роль фактора, скорее, раздражающего. Южнее 38-й параллели страна тлела непрекращающейся партизанской войной. Многие и многие, досыта нахлебавшись чужеземного владычества, вовсе не были рады тому, что одного хищника сменил другой, еще более сильный и чуждый, нежели прежде. Севернее, соответственно, устанавливалась новая, народная власть, тоже нелегко и непросто, и в этом процессе структуры Красной Армии принимали просто-напросто непосредственное участие. Так что командующему ОсДВО, в общем, было чем заняться. Но это официальный пост. После того, как он испросил себе в качестве заместителя товарища Апанасенко, о вопросах собственно военного строительства в пределах округа можно было не беспокоиться. Иосиф Родионович тоже с удовольствием вернулся на прежнее место службы, а с новым начальством практически мгновенно нашел общий язык. Он увидел, чего тот на самом деле хочет, сколько работает и, главное, оценил способы, которыми Черняховский добивается своих целей. Поэтому очень скоро они начали работать в полном взаимопонимании, как единое целое.

По сути, Ивану Даниловичу вручили всю полноту власти на Дальнем Востоке. Стоит ли говорить, что и территория, на которую эти полномочия распространялись, так и сам их объем были весьма неопределенными. Предполагалось, что он определится на месте, сам. Изобретенный под давлением крайней военной необходимости механизм Представителей Ставки, в общем, доказал свою эффективность, и в ГСТО, в общем, не видели причин, по которым это не сработало бы теперь, в мирное время. Да, прецедентов не было. Да, на первый взгляд, такая полнота власти в столь удаленном регионе таила в себе некоторую угрозу. На самом деле особого риска не было: до сих пор ни у кого, ни при проклятом царизме, ни при новой власти государство особых успехов в освоении Дальнего Востока не стяжало. И на момент принятия решения надежных способов к решению этой задачи тоже не было видно. Так что опасностей на самом деле было немного, а если точнее, то всего две: во-первых – провал, а во-вторых – успех. В провале, понятно, ничего страшного, не привыкать, а вот успех бывает разный. Опасность мог представлять собой успех полный и решительный, как разгром фашистов под Сталинградом, а в него, по большому счету, никто особо не верил. Кроме того, было и еще одно обстоятельство. Война открыла советскому руководству еще одну истину, вовсе невероятную: некоторым людям можно доверять. Умение доверять, понятно, не обозначало доверчивости. Обыкновенный навык, который дается опытом. Этому, – можно, этому – нельзя, этому – до определенного предела.

В конце концов, с Дальним Востоком и его проблемами все равно надо что-то делать, так почему не попробовать еще и эту схему? Этому человеку верить можно. Он изъявил желание, так что стараться, работать не за страх, а за совесть – будет. А снять, если что, никогда не поздно.

Спустя самое короткое время после того, как он принял дела, истинное положение дел открылось перед ним во всей неприглядности. Точнее, это был целый ряд неприглядных истин, главной из которых была такая: Восточная Сибирь вообще и Дальний Восток в частности СССР по большому счету не нужны. Точнее, были лишними в его народно-хозяйственном комплексе. То сравнительно немногое, что здесь добывалось и делалось на потребу остальной страны, не окупало затрат на снабжение, охрану бесконечных рубежей малолюдных краев, защиту и транспортное обеспечение. Парадокс, но малорентабельным было даже золото Магадана.

Разумеется, это произошло не сразу. До этого ему пришлось убедиться, что он буквально ничего не смыслит в экономике. То есть настолько, что до сих пор вроде бы и не знал о существовании у нее каких-то законов. Нет, ему, понятно преподавали все то, что сказал на эту тему товарищ Маркс, но книжное знание тем и отличается, что до поры кажется не имеющим отношения к реальной жизни. Слишком многие, столкнувшись в жизненной ситуации с книжным случаем, испытывают самое искреннее удивление. Специальная литература вкупе с академическими знаниями, по большей части, идет впрок только тем, кто прочувствовал. Зато когда это произойдет, люди учатся, как правило, быстро. Умные люди. Можно даже считать, что это самая правильная последовательность, когда тех, кто по-настоящему умеет, просто нет. Да и то сказать, в случаях непростых чужие рецепты идут впрок только тому, кто сам пару раз пробовал изобретать велосипеды. А случай с советским Дальним Востоком, относился, мягко говоря, к непростым.

Он очень скоро заподозрил, что в глубине души это осознавали если не все, то многие. Вот только тема являлась настолько неприличной, даже запретной, что ее не то, что не обсуждали, а даже от себя самих гнали эти опасные мысли. Понятно, что хозяйственные соображения не могли считаться решающими: тут жили миллионы советских людей, для которых именно этот далекий край являлся той самой Родиной. Вот только легче от этого не стало. Убедившись в реальном существовании такой штуки, как хозяйство, он с безнадежной ясностью увидел перспективу нескольких десятилетий. Все – в последнюю очередь, потому что каждый раз, неизменно, находятся дела и территории поважнее. Чем дальше, тем сильнее будет отставание края от остальной страны, тем ниже будет жизненный уровень, и люди под разными предлогами и по разным причинам начнут уезжать туда, где больше жизненных благ и возможности реализовать себя, чем меньше будет рабочих рук, тем меньше станет отдача территории и круг замкнется. Так в один прекрасный день может оказаться, что единственными обитателями громадных территорий являются исключительно казенные люди вроде военных и пограничников. Разумеется, социалистическое государство способно противодействовать тенденции плановыми, административными методами, это у капиталистов все нерентабельное перестает существовать моментально, но со временем реально существующий фактор все равно проявится так или иначе, либо же полюбившийся ему край так и останется иждивенцем, ярмом на шее и без того не слишком-то зажиточной страны. И то, и другое, разумеется, было совершенно неприемлемо.

Впору было прийти в отчаяние, но неожиданной опорой для него оставалось воспоминание о страшной осени сорок первого, когда Дальний Восток вдруг очень пригодился. Когда все висело на волоске, застыв в неустойчивом равновесии, эти далекие края бросили на чашу весов свою долю. Самый важный ресурс, около полумиллиона вполне кондиционных молодых мужчин. На подступах к Москве, на ее улицах появились эти добротно одетые, спокойные, улыбчивые ребята, как правило, – среднего роста, плотные крепыши, – и все изменилось. Город успокоился, паника как-то очень быстро улеглась, а души начало покидать отчаяние. Солдаты на позициях стали драться спокойнее и злее, без былой обреченности, и это немедленно укрепило фронт, а командиры получили, наконец, возможность оглядеться и не действовать в пожарном порядке. Он помнил слезы на глазах женщин, увидавших, наконец, свежие, уверенные в себе, находящиеся в полном порядке части. Бог его знает, почему именно их появление вызвало такие надежды, только они их действительно оправдали. Как-то очень скоро в безжалостной, неумолимой, неуязвимой вроде бы машине фашистского блицкрига вдруг что-то хряпнуло, заскрежетало, заискрило, задымило смрадным дымом, она застряла в заснеженных полях, а потом попятилась впервые с начала этой войны. Это память чувства той осени, ее не обманешь. А ведь не устояли бы, не будь у страны этих далеких краев. Очень может быть. Похоже на то.

Прецедент на самом деле страшная сила: то, что произошло однажды, по крайней мере возможно и может повториться, и если Дальний Восток однажды смог дать стране то, чего ей не хватало в отчаянный момент, значит, это может происходить и впредь. Нужно только придумать – как. Легко сказать. Так же легко, как повторить хлесткую фразу Ломоносова относительно прирастающего Сибирью могущества России. До сих пор как-то ни у кого ничего не выходило, а думали, – сам с собой Иван Данилович мог быть откровенным, – люди не глупее его и уж, по-всякому, опытнее. Здесь, как и везде, имелись краеведы-фанатики, профессионалы и любители, целиком погруженные в историю родных мест. Подсказать чего-нибудь, они, понятное дело, не могли, он скоро перестал тратить время на общение с ними, но кое-что из этих бесед и корявых писаний почерпнул.

Освоение шло с переменным успехом. Первые русские здесь чаяли ограбить и разбогатеть, в чем, на первых порах, и преуспели, но чтобы грабить систематически, надо иметь – кого, и наплыв лихих людей иссяк. И возобновился, когда был разработан и отлажен немудреный механизм сбора дани пушниной. Заселение края тормозилось, и когда иссякал прежний источник быстрого обогащения, и в тех случаях, когда далеко на Западе находили более короткие пути к богатству. Не важно, «в Европах», или в коренных российских губерниях, потому что отсюда, по большому счету, особой разницы видно не было: когда настало время пароходов и железных дорог, по сравнению с углем и железом доходы от пушнины не смотрелись. Пожалуй, не намного меньшее, чем пряник богатства, значение имел кнут. Если проще, то сюда драпали от родимых властей, помещиков, урядников и митрополитов, от барщины, десятины и рекрутчины те, кому не нашлось места в более западных вариантах Земли Обетованной. На Дону, на Волге, даже на Урале. Когда находилось время и силы у государства, оно тоже предпринимало определенные усилия, чтобы как-то обжить и освоить восточные земли, и если они предпринимались вовремя, что-то удавалось, в Сибири вставали великие города и начинало казаться, что дело наконец-то стронулось с мертвой точки и дальше пойдет само. А потом прилив опять иссякал, в государстве начинались очередные неприятности, и все повторялось снова и снова. Рывки и конвульсии. Почему получалось? Почему не получалось? Почему то получалось, то нет? Во всем этом, судя по всему, присутствовала какая-то причина фундаментального характера, а он ее не видел в упор и не имел никакого представления о ее природе. Разумеется ему, как любому ответственному человеку на его месте, приходили мысли о решающей роли транспорта в развитии восточных территорий. И еще о том, что тут проживает слишком мало людей, чтобы надежно взять все эти бескрайние земли вместе со всем, что расположено на них и находится под ними. И о необходимости развития индустрии темпами, опережающими развитие остальной страны. Все то, что относилось к категории истин, против которых не поспоришь. И от которых не было ни малейшего толка. Одна проблема мешала решить другую, и выхода видно не было. Не то, чтобы тяжкие, а сложные, непривычного уровня раздумья никак не мешали ему в повседневных делах, деятельная натура и навыки человека военного делали для него кабинетный стиль работы практически невозможным. Наматывая тысячи километров каждый месяц, если не каждую неделю, он норовил во все вникнуть сам, переговорить с как можно большим количеством людей, а не только с начальством, менял явно негодных людей, устранял наиболее очевидные глупости, объяснял, разносил, угрожал. То есть делал все то, без чего ни одно дело не только не будет сделано, а скорее, начнет потихоньку разваливаться. Но совершенно не характерные для него прежде поиски сути продолжались тоже. Очевидно, он продолжал думать над всем этим даже во сне, потому что однажды проснулся с мыслью вполне идиотской, как то и положено просоночным мыслям: в тех рамках, которые ему положили и которые положил себе он сам, задача не решается. Обдумал ее снова, и снова поразился ее бездонной глупости.

Он приказал побыстрее, и поэтому из Хабаровска в Домодедово его доставили на «тэшке». И, поскольку мысли о транспорте не покидали воеводу сибирского никогда, он отметил про себя, что машина точно так же может взять на борт и сравнительно быстро доставить в Москву не одного, а несколько десятков пассажиров. «Не забыть, – на ходу записал он в блокноте, – поговорить пасс. сам. Ирк. ав. з-д». Пусть посмотрят, нельзя ли сделать на основе «тэшки» пассажирский вариант. Пилот говорит, что машина экономная, топлива жрет умеренно. Не весь выход, но, может быть, его часть. При всей занятости, на пленарных заседаниях ГСТО время от времени надо было бывать самолично. Чтоб не забывали и не расслаблялись лишнего. Да и вообще. Понюхать, чем пахнет, какие ветры дуют. И обсудить глупую утреннюю идею в неофициальной обстановке, чтоб не со всеми вместе, а с понимающими людьми. Как говорят буржуи, «кулуарно».

– Знаешь, тезка, – сказал Ковалев, – ты на это дело плюнь. Забудь. Нет у страны таких денег. Тридцать восьмой – помнишь? Войной не то, что попахивало, а прямо-таки воняло, на армию ничего не жалели. Так вот когда мы подняли вопрос, на новых территориях перешивать колею на союзный стандарт, – так и то не дали. Уж больно, говорят, дорого. В сорок первом им дешевле стало… А ты о чем? Тут сумма на порядок, как минимум. А, скорее, раз в двадцать. Навскидку тебе ни я, никто не скажет. Да это все равно, в двадцать, в три, или столько же. Нет таких денег, нет!

– Знаешь, Иван Владимирович, – задумчиво проговорил Черняховский, – объясни мне, бестолковому, что такое – нет денег? Не у меня в кармане, это я не забыл, а у государства? Вот веришь ли, у экономистов спрашивал, так никто ничего так толком и не сказал… По-моему, они и сами этого не знают. Или забыли.

– Тебе же не цифра нужна, нет? Тогда это просто. Отсутствие денег в стране обозначает, что ее жители, работая целый день, обеспечивают себе кусок хлеба на этот день, и ничего на завтра. Ни себе, ни другим. Поэтому если они, кроме того, еще будут делать тебе магистраль, то хлеба им не хватит, и они умрут с голоду. Ты слыхал молитву, «Отче Наш»? Там совершенно точно сформулировано именно это положение: «хлеб насущный даждь нам днесь» – дай хлеб необходимый, чтобы выжить сегодня. Говоря по-научному, нет прибавочного продукта. По любой причине. Как только он появляется, появляются и деньги.

– Понятно… – протянул он, приняв ответ за заковыристую шутку, не желая шутить и не успев разобраться в недлинной, но непривычной мысли, – ну, это я всегда знал.

– Молодец. А до нас вот только сейчас начало доходить. А до многих до сих пор не дошло. Так, чтобы до конца. До кого по глупости, до кого – по старости, а до кого – по избалованности.

– Чего-то, – настороженно проговорил Черняховский, который уже понял, что шутки наркома достаточно серьезны, – я вас не пойму. Кого тут в Совете баловали? И кто?

Ковалев угодил в номенклатуру не так давно, зато в тридцать восьмом. Это сказывалось.

– Да так. Не обращай внимания. Лишнего сболтнул.

Похоже, война кончилась, а тут до спокойствия было куда как далеко. Уже начали делить друг друга на «понятливых» – «непонятливых», да еще, вдобавок, выделили фракции «стариков» и «избалованных». Вообще говоря, шибко напоминает стиль товарища Сталина, и, если у него получится, то недалеко до какой-нибудь «антипартийной группы». Не дай бог, конечно. Но могли вырасти и достойные ученики. Да кто бы ни был, – нашли время, суки.

– Я тут знаете, что подумал? Транспорт все равно половину восстанавливать половину – переделывать. Значит, и мощности под это дело. Так, может, заодно как-нибудь? Если заложить с избытком?

– Не-а. – Ковалев помотал головой. – Масштаб, говорю, такой, что заодно не выйдет. Кого обмануть хочешь?

– Не имею такой привычки. – Черняховский упрямо выставил подбородок. – Сроду правду говорил. И по транспорту с содокладом все равно выступлю!

– И в два счета погубишь все дело. Запросто. Сначала с Кагановичем поговори, на нем проверь. Он на этом деле собаку съел. Попробуй перетянуть его на свою сторону, большое дело будет. Только все равно зря ты это. Не вовремя.

– Во-во. Только, сдается мне, так будет и потом. На словах: «Сибирь то, Сибирь се» – а как до дела, то вечно не вовремя. А я тут подумал, как раз очень даже вовремя! Так, что такой момент не повторится, может, сто лет. Может, вообще никогда. Сам же, между прочим, надоумил…

– В чем это? – В голосе наркома чувствовалась некоторое беспокойство. Как бы чего не вышло. – Что-то не припомню.

– Да ничем! – Ожесточенно ответил генерал. – Мелочи. Проехали.

– Слушай. Тебе меня в этом деле никак не проехать. И не объехать. Так что давай, говори лучше. А то ляпнешь сдуру, а мне отвечать… Что за момент такой!

– А то момент, что как раз сейчас работать за пожрать, за в тепле и, главное, при деле, очень даже согласятся. Мно-ого народу! А через год-два может оказаться поздно.

– Да откуда ты это взял-то? Сроду лишних рабочих рук не было, а сейчас и тем более нет.

– Это в Союзе нет. А в Европах – безработица. Так и называются: «лишние люди». Чай, – читал в «Труде» про гримасы капитализма? Так что брать надо, пока дешево!

– А вот про это ты не то, что не говори, но даже и не заикайся! Враз сгоришь на непонимании политического момента! Пообещай, что ЭТУ тему не будешь даже затрагивать.

– Обещаю, что поговорю сначала с Кагановичем. Это ты меня здорово надоумил. Спасибо.

– А что? Это он тебе все правильно говорил. Явная политическая близорукость, и если ты поставишь вопрос официально, то по тебе врежут со всех сторон. И я врежу, так что тогда не обижайся. Не говори потом, что не предупреждал.

Иван Данилович какое-то время смущенно молчал, понимая, что с этой позиции старого хитрого сановника не сбить, и дальше он никуда не продвинется ни в одном из направлений.

– Да понял я! Мне это для себя надо, понимаете? Сам понять хочу. Почему бесхозяйственность? Почему не даст народно-хозяйственного эффекта?

– Да потому, чудак человек, что слишком долгие пустые перегоны. На тысячи километров некому твои грузы ни получать, ни отправлять. По пустому месту рельсы кидать. Это в Европе на каждом километре потребитель, а у нас каждый лишний километр – лишние копейки из бюджета. Лишний труд зря. Старую нитку расширить, залатать-обновить, еще куда ни шло, для военной нужды, всем понятно, это еще поддержат. А новые кидать? Не-ет, плюнь лучше, забудь.

– Выходит, не нужны дороги?

– Да нужны-то нужны… Вот если б была готовая, эксплуатацию оправдала бы, это да, а постройку – не-ет. Так эта дыра в бюджете и будет висеть. Полвека провисит, никуда не денется. Вот если б поток груза в десять раз больше, имело бы смысл подумать, а на то, что есть…

Он сморщился и пренебрежительно махнул рукой.

– Ладно. – Вздохнул генерал. – Видать, ничего не попишешь. Будем и дальше жить на отшибе. Только неправильно это как-то. Все равно неправильно. Да одной рыбы…

– Ага. Ты ее сначала поймай. Да переработай. Да перевези. У тебя, к примеру, есть на чем ловить? Сейнеры, плавбазы? А холодильники? А консервные заводы? Нету? Делать надо, почитай, заново? Так это еще один проект! Понял? Пока солнце выйдет, роса очи выест!

– Так это что получается, никогда из бедности не выбьемся? – Глухо проговорил командующий. – Старайся – не старайся? А это вам, значит, не политический вопрос. У нас ведь не Запад. Мы, большевики, за все отвечаем, свалить не на кого. Не боитесь, что доведем людей, и они нас того… попросят?

– Ты, Иван, давай без демагогии!

– А я думал, что демагогия, это когда обещают светлое будущее, а сами не знают, как его добиться. Да и, откровенно говоря, ни на грош в него не верят. – И, видя, что собеседник начал наливаться дурной кровью, поспешно докончил. – Не-ет, Лазарь Моисеевич, мы просто обязаны найти решение. Передумать всех на свете, а дело сделать. Больше не за счет надорванного пупа, а за счет коллективного разума партии. И, – знаете что? Подать-то это можно под разным соусом. Да, если подумать, так это и не соус вовсе…

– Излагай…

– … И, помимо нерушимых принципов учения Ленина – Сталина, есть еще и тактика революционной борьбы, товарищи. Большевики могут и должны использовать ресурсы капиталистических экономик, поскольку это способствует построению справедливого общества. Великий Ленин пошел на громадные нравственные издержки, но инициировал введение новой экономической политики в качестве временной меры. Во время первых пятилеток партия с успехом использовала кризис капитализма для привлечения буржуазных спецов и технологий для ускоренной индустриализации, и результат вам известен, товарищи. Наконец, совсем недавно, мы пошли на то, чтобы вступить в прямой военный союз с ведущими капиталистическими странами ради победы над немецким фашизмом и японским милитаризмом, и добились величайшей победы в истории человечества. И я не вижу, почему нам и на этот раз не поступить сходным образом: использовать трудности послевоенного периода в других странах, чтобы не только справиться со своей разрухой, но и заложить прочный фундамент собственному развитию на ближайшее будущее и дальше…

– Можьно рэплику? Два слова?

– Да, товарищ Сталин…

– Товарищ Черняховский говорит правильные слова. Только слишком общие. Пора перейти к конкретным предложениям. Ми видим, что они у командующего округом есть. И еще: нэ надо про учение Сталина. Как будто похоронили уже. Извините…

– Хорошо… По моему мнению, товарищи поправят меня, если я ошибаюсь, планируя развитие транспортной системы на востоке страны, мы совершенно неправильно оцениваем условия задачи. Исходим из того, что необходимо соединить европейскую часть СССР с редко населенным, слабо развитым в экономическом отношении Дальним Востоком. Если ставить вопрос таким образом, то, действительно, строительство дорог, позволяющих увеличить грузопоток во много раз, экономически нецелесообразно на перспективу десятка лет в лучшем случае. Это ошибка. На Дальнем Востоке проживает почти сорок процентов человечества. Густонаселенная Япония, густонаселенный Корейский полуостров. И главное, конечно, Китай. Если поставить своей целью создание транспортного моста от густонаселенной Европы до еще более многолюдных стран Востока, картина меняется. Грузопоток возрастает в десятки, сотни раз. Затраты на строительство окупятся во вполне обозримом будущем, и затем страна будет извлекать из своего положения чистую прибыль. Соединив в экономическом отношении две трети населения Земли накоротко, коротким, значит, путем мы станем главными мировыми транзитерами. Скажу еще: осуществление проекта необратимо подорвет положение Англии и Америки как главных мировых перевозчиков. Теперь или никогда, товарищи. В Европе разруха и послевоенная депрессия, безработица местами до шестидесяти процентов, предприятия сидят без заказов, но, при этом, как уже говорили, отчаянный товарно-сырьевой голод. Экономика замерла в мертвой точке, и нет силы, чтобы стронуть ее с места. Капиталисты ухватятся за масштабные заказы, как утопающий за соломинку, даже понимая, чем это может обернуться в перспективе. Уникальный шанс за ничтожную долю цены получить очень многое, товарищи. Куда больший даже, чем в начале тридцатых годов. Тут и такая вещь, как непомерная милитаризация страны, связанная с недавней войной, в данном случае играет нам на руку, поскольку послужит нам хорошей защитой от военного вмешательства на период реализации проекта. А потом станет поздно чему-то мешать. Это в точности, как на войне, товарищи. Успеем до того, как отвердеет единый фронт капиталистов, и получим шанс навсегда стать связующим звеном между Востоком и Западом, возможность, при случае… воздействовать и на тех, и на других без применения военной силы. По крайней мере в прошлые времена только ради одной такой, или даже гораздо меньшей возможности затевали войны, причем не худшие цари с королями, вроде Петра Первого. Разумеется, для нас, большевиков, это неприемлемо, но если уж так получилось… Грех не компенсировать хотя бы отчасти понесенные нами военные потери.

Рокоссовский с интересом посмотрел на докладчика, как будто не узнавая его. Видать, солоно дались ему эти считанные месяцы. Ай да Ванька. Как дошло до дела, даже слова стали другие. Если из этой затеи что-нибудь выйдет, надо и себе попроситься на воеводство. К примеру, – в Польшу. Чем плохо? И дело интересное.

– У вас все? Товарищ Ковалев?

– Что – Ковалев? – Нарком недобро усмехнулся. – Построите – будем эксплуатировать.

И это надо учесть. Не годится, если люди расширение хозяйства воспринимают только как лишнюю головную боль: люди должны быть заинтересованы в нем, как морально, так и материально. Пометить. Подчеркнуть. И отметил про себя, что еще совсем недавно одна мысль об этом была бы крамольной. Точнее: «идеологически невыдержанной».

– Товарищ Жуков?

– Я не очень понимаю, о чем идет речь. Какой Восток? Япония раздавлена, и, судя по настрою наших американских союзников, подняться ей они не дадут. А Китай… ну, несерьезно это, товарищи! Нищая, отсталая на столетия, раздробленная страна, охваченная гражданской войной. Помощь, исходя из интернационализма, я еще понимаю, но каким образом Китай может быть нам какой-то там опорой? Там же ничего нет, кроме нищих китайцев.

На обратном пути, когда он поневоле принимался дремать в самолете, до него дошел смысл Ковалевской максимы относительно насущного хлеба. Может быть, понимание это отличалось от понимания автора, но в нем тоже содержалась доля истины. То, что человек получает сегодня, должно иметь хотя бы сопоставимый размер с тем, что он вкладывает в дело отдаленного будущего. Равенство тут невозможно, поскольку обозначает прекращение развития, но и несопоставимость не может длиться долго, потому что в таких случаях человек со временем теряет охоту к труду.

Великая Блажь II

Вот он всю жизнь считал себя человеком рациональным. По крайней мере, хотел так считать, потому что на самом деле это было не так. Увлекался, и порой очень серьезно. Людьми, идеями, проектами. Но тут, прислушавшись к обсуждению, неожиданно для себя дал волю воображению. Обсуждение становилось все более бурным, но не это стало главной причиной вдруг возникшей мысли. Мысли-образа, мысли-метафоры. Если хотите, – мысли-картины. Он вдруг подумал, что стране нужен хребет. Насыпь таких размеров, что ее можно было сравнить с настоящей горной грядой. Не слишком высокой, но чтобы от западной границы – и до края Сахалина. Видение, хоть и мимолетное, было прямо-таки болезненно-ярким. В прямом смысле. Толчки бешено пульсирующей крови отдались в висках болью. Разумеется, он не подал вида. Никак не показал, что вообще принял к сердцу вопрос, поднятый Черняховским. Он-то – ни сном, ни духом. Свято уверен, что выдвинул просто-напросто хозяйственный проект, хоть и масштабный. Нужный ему для дела, за которое он взялся. Которое на себя взвалил. И – молодец, нашел более общий подход, в рамках которого проект мог стать рентабельным. Вот только полного понимания того, что это будет представлять собой на самом деле, у него все-таки нет. Скорее всего, пока. Наберется опыта и будет видеть такие вещи сразу, на автомате. А на самом деле «хребет» СССР по сути окажется становым хребтом всего континента. Для того, чтобы понять это, достаточно посмотреть на карту. Там все настолько наглядно, что не нуждается ни в каких комментариях. И практические выводы надлежало делать исходя именно из этого положения. И главный вывод звучит так: сооружение должно соответствовать. Не только назначению, но и, – так сказать, – значению. Роли, которую предстоит сыграть. Но, по непонятным причинам, затея слишком многим не нравилась. Ему говорили… Ему много чего говорили.

– Ряд новых технологий позволят довести скорость обычных составов, с колеей стандартной ширины до трехсот километров в час. А в обозримой перспективе – до трехсот пятидесяти – трехсот семидесяти. И это обойдется во много раз дешевле, чем так называемая «Широкая Колея»…

– Замечательно, превосходное достижение, да. Обязательно надо разработать и испытать. Построить на главных пассажиропотоках в Европейской части СССР. Москва – Ленинград, вместо Николаевской дороги или вместе с ней. От Москвы через Ростов к хлебу Кубани, к курортам Северного Кавказа. Советские люди должны иметь возможность после напряженного труда хорошо, полноценно отдохнуть. Но Широкую Колею – тоже, и в первую очередь. Пусть и на ней будет триста… ладно, двести – двести пятьдесят километров. Этого хватит.

Он не хотел дешевле. Он хотел сухопутную транспортную систему, которая по пропускной способности сможет заменить морские перевозки Восток – Запад, и при этом будет быстрее, надежнее, безопаснее. Да попросту дешевле, наконец. И в спокойные времена, и при любых кризисах. А еще чтобы она был на нашей, имеющей хозяина земле, под хозяйским доглядом, не боясь ни блуждающих рейдеров, ни подводных лодок в океане. В ничейном океане, надо добавить, хотя англичане и американцы явочным порядком считают его своим. Это их устоявшееся мнение так или иначе надо было менять, но когда это получится? И получится ли вообще? Дожидаться манны небесной дело, как известно, сомнительное. Куда полезнее сделать то, что зависит только от тебя, и ни от кого больше.

– Товарищ Сталин, эта ваша «Широкая Колея» никак не вписывается в существующую сеть железных дорог. Мало мы мучились с переходом от союзной колеи – к европейской и обратно? А ведь это мелочи по сравнению с этим… Да чего там – с этим вашим чудовищем! Оно же разрежет пополам, на север и юг, всю транспортную систему страны!

– Где – существующую? Все, что восточнее Кузбасса, нэ заслуживает громкого названия сети. Предлагаю, во избежание дальнейших недоразумений, считать Широкую Колею совершенно другим, особым видом транспорта, занимающим особое место. Нас ведь нэ смущает, что к крупнейшим портам ведут железнодорожные пути? А к железнодорожным станциям – шоссейные дороги? То же самое, ви еще увидите, будет с большими аэропортами, туда проложат метро, шоссе, да. Электрички пустят. А та сеть, что есть, повезет груз от Широкой Колеи – в стороны. Еще и нэ хватит, новые придется строить. И порты при пересечении рек. И аэродромы новые.

Люди упорно не хотели понимать, что после появления Широкой Колеи станет выгодно прокладывать железные дороги там, где они до сих пор были прямо разорительны. И тогда они появятся, будто сами собой. И шоссе. И порты. И аэродромы. Черняховский, – тот понял, умница. Причем, что особенно важно, понял сам, от реальной жизни, а не из книжек. И не от каких-нибудь оторванных от реальности болтунов. И его надоумил, молодец. Вот только до сих пор не в полной мере оценил масштаб того, что понял. Опыта мало, привычки рассматривать проблемы в комплексе, но это со временем придет…

– … И еще: в свете последних достижений открытие сквозного движения по Широкой Колее Восток – Запад может утратить свою актуальность. Или, во всяком случае, претерпит радикальные изменения. Гордость советского материаловедения, сверхпрочные минеральные нити большого удлинения, позволяют создать совершенно новые рельсы. Использование принципа «предварительного напряжения» не только делает их прочность невероятной по меркам совсем еще недавнего времени, но и позволяет создать безопорный пролет колоссальной длины. Висящий в воздухе рельс такой конструкции не прогибается и не деформируется под действием силы тяжести, выдерживая при этом крайне высокие нагрузки. Это позволяет проложить пути на высоте, сократив количество опор и обойдясь во многих и многих случаях вообще без насыпи.

– Нэ могу назвать себя специалистом, но как вы в этой вашей подвешенной дороге решите проблемы со стрэлками? Полагаю, это хорошо, скорее, для локальных транспортных систем, там, где метро дорого, и нужно объединить два объекта бэз промежуточных станций. И еще: нэясно, – каким образом это противоречит Широкой Колее? По-моему, так прекрасно дополняет. Позволяет найти решения при возникновении особых условий, удешевить и ускорить строительство.

Тут он не обошелся без хитрости. О работе Виталия Безуглова ему сообщили раньше, так что он имел возможность посоветоваться со знающими людьми и подготовить ответ. Собеседник этого не знал и поэтому получил нужное впечатление. Вообще очень полезно бывает знать то, о чем другие даже не догадываются. Даже если это какая-нибудь пустяковина.

Но еще чаще высказывались возражения другого плана. В струе разговора, поднятого после памятного доклада Георгием Жуковым. Какое нам дело до чужаков? До европейцев и японцев с китайцами? В основе его мировоззрения в данном вопросе лежало совсем простое представление: чем хуже чужакам, чем слабее они, беднее, – да чем их меньше! – тем лучше нам. Вряд ли оно четко сформулировано, и, если приписать ему такую позицию напрямую, он искренне обидится. Он свято уверен, что без чужаков в любом случае лучше, а любое действие на пользу другого народа почитает ущербом для своего. И ведь таких много, если ни большинство. Если не во всем, то во многом они, скорее, правы, но только не во всех вариантах. Потому что если пытаться непременно все делать самому, то и сам надорвешься, и дела не сделаешь. Ради того, чтобы использовать других людей, можно пойти на то, что они используют тебя. Тут уж как на войне, кто – кого, вот только, в отличие от войны, нет ничего страшного, если в итоге обе стороны почувствуют себя победителями.

Другие сильно опасались, что общение с большим числом иностранцев внесет смуту в сознание простых советских людей. Отравит буржуазной заразой их неискушенные души. Практика показала, что не так оно страшно, хотя опасения, надо сказать, были сильные. Решения о том, что делать с миллионами мужиков, что дошли аж до французской границы, повидав, помимо Германии, Бельгию, Голландию, Австрию, не говоря уж о Финляндиях с Норвегиями, принимались всерьез и на самом высоком уровне. Только известные события помешали провести их в жизнь, но ничего страшного с неокрепшими душами русских мужиков в конечном итоге не случилось. Трудно сказать, – почему. То ли Европа была не в лучшей форме, то ли выручила спесь победителей. Вполне естественная и даже, если так допустимо говорить о спеси, – заслуженная. Было и третье, пожалуй, еще небывалое.

Российская армия при царе-батюшке бывала бита неоднократно, проигрывала и сражения, и целые войны, то же самое можно сказать и о Красной Армии РСФСР и Советского Союза, но это не мешало жить крепко въевшемуся в массовое сознание русского народа мифу о собственной непобедимости. Все, что ему противоречило, просто не задерживалось в головах, скатываясь, как вода с навощенной бумаги. Это не война была, а так. Это мелочи. Это не по-настоящему. Это было при царизме. А вот Петр Первый! Вот 1812-й год! Вот Великая Отечественная! Но при этом всегда существовало и другое. Тщательно скрываемое даже от самих себя чувство собственной неполноценности перед мастерством, порядком, обустройством Европы. Перед ее деловой хваткой, лоском ее городов и гладью шоссе, блеском ее витрин и тучностью ее ухоженных полей. Перед тем, что они неизменно обгоняли Россию, делая то, что нам пока не по зубам, заставляя страну тащиться по своим следам, повторяя чужие «зады». Перед тем, что вещи европейской работы неизменно оказывались лучше, аккуратнее, красивее, сложнее, а в тех нечастых случаях, когда это было не так, они лучшими считались. Предел гордости, сделать: «Сукнецо не хуже голландского» – а о «лучше» уже и не думали. Так считали, в общем, все и всегда, хотя и хвастались, хотя и выискивали малейшие свидетельства своего приоритета, высасывали из пальца и всячески раздували, это не мешало молчаливому признанию: Европа умеет больше, Европа умеет лучше, Европа прогрессивнее. Европа более развита. А вот теперь кое-что изменилось.

Уже не одни только сырые идеи, что пришли в отдельные светлые головы, торчащие над убогим средним уровнем, как колоски на поле Фразибула, даже не отдельные уникальные образцы, сделанные на уровне шедевра усилиями всей государственной машины. Громадные серии сложнейших изделий, превосходящих мировой технический уровень и сделанных с безукоризненным качеством, без всяких скидок на условия военного времени. Скромная гордость мастера, тихо знающего про себя, что он – просто-напросто лучший, в своем роде не слабее гордости героя, когда он, не остыв от схватки, попирает тело поверженного чудовища. Да будь ты кто угодно, да пусть я вынужден повиноваться тебе: вот только ты не можешь, и никто не может, а вот я, я – могу!!! Теперь какой-нибудь механик мог по полному праву скривиться, сунувшись в нутро американского судового дизеля или в мотор английского самолета. А радист мог спокойно, никого не боясь, сказать, что у союзников рация – удобнее тем-то и тем-то, потому что знал: по основным характеристикам «РПП – 10» кроет ее, как бык – овцу. Это дорогого стоит. Гораздо дороже, чем может показаться. То ли еще будет. Я могу лучше и поэтому, со временем, и жить буду лучше. Я – сделаю!!! Не везде, не всегда, но это, во всяком случае, начало реально, без натяжек присутствовать в современных советских мозгах. Даже и без этого, знаете: «А зато мы вам та-ак дали!».

Говорили и о нем.

– … Неприятно смотреть. Не понимаю, он что, – до сих пор считает, что мы наперегонки кинемся выполнять его капризы? Даже самые бредовые? Уняться бы пора, чай не мальчик, а, наоборот, гриб старый… Веришь, иногда, вроде, дело говорит, а я все равно принять не могу. Понимаю, что неправильно это, некрасиво, а с собой ничего поделать не могу.

– Ну, – усмехнулся собеседник, – это не по-христиански.

– И давно в верующие записался? Раньше, вроде, помалкивал обо всех этих поповских штучках, нет?

– Я крещеный, ты крещеный. В сорок первом, под артобстрелом, под бомбежкой, не молился ему, которого нет? Поди, и перекреститься случалось? Это потом, как кончится: «Тьфу ты. И что это на меня нашло?». Тоже как-то… некрасиво.

– Да знаю я! Умом понимаю, а как вспомню, как дрожал перед ним, боялся лишнее слово сказать, когда надо бы, как тянулся, глазами ел… И ведь во многом искренне! Не могу с собой ничего поделать. Как гляну, так прямо такая злоба поднимается, что… Его что, – обязательно держать на этом месте?

– А кто тебя спросит? – Он помолчал. – Не ты первый поднимаешь вопрос. Если хочешь знать, то, если тебя он своим присутствием всего-навсего раздражает, – то другие его вовсе ненавидят. Особенно те, кто больше всех перед ним гнулись. И, – интересное совпадение, – те же самые лица больше всех замазаны в крови, а теперь на нем норовят отыграться за свой былой страх, за подлость свою. Никита. Климушка.

– Ну, этот – особая песня. Тут я – не я буду, а вопрос поставлю, и не уговаривай…

– И не подумаю. Прежде всего он просто не нужен. Ни умения. Ни толку, ни влияния, а место занимает. А насчет Председателя ты лучше охолони. Антонов его не отдаст. Устинов. А самое главное, – Александр Михайлович против.

– Чудны дела твои, господи. А ведь среди заговорщиков чуть ли ни в вождях ходил.

– А кому еще, если предстоит делать дело? Он против просто потому что считает, – без товарища Сталина будет хуже. А Антонов даже объяснил, почему именно. Ты ж не все знаешь. – Он замолчал, прикуривая новую папиросу от прежней, хотя имел зажигалку в кармане галифе. – За два месяца пропало восемнадцать уполномоченных. Причем не под Львовом где-нибудь, не на Алтае, а в Подмосковье, на Орловщине, под Тулой, – и тому подобное. Ты понял? Нет трупа, – и почти ничего нельзя выяснить. Нет тела, – нет дела. Это тебе не кулаки в двадцатые годы. Сколько у нас прошло их, – через разведку, от полковой и до ДШР, десант, штурмовые группы, сколько в диверсантах побывало? Молчишь? Я тебе скажу. Четыреста тысяч без малого, только тех, кто с руками – с ногами. Полмиллиона лучших в мире убийц, привыкших лить кровь, как воду. А те, кому сейчас двадцать, так еще и немцами не биты. Это они били. А тут еще и политических из лагерей повыпускали полно. А держать, пока суд, дело, организации-реорганизации, аресты-расстрелы, – некем. Так хоть им. Мудрым, гениальным и никогда не спящим.

– Так хоть поговорили бы с ним. Объяснили, как все обстоит, и как себя вести. А то он думает, что и правда… Да вот хоть эта его затея, – это ж хрен его знает, что такое! Это сбеситься надо, предложить этакое, когда половина страны лежит в развалинах! Тут дыра на дыре, прореха на прорехе, а он…

Собеседник – сосредоточенно курил, слушая его сбивчивую речь, и не спешил высказывать свое мнение. Наконец, щелчком отправив окурок в урну, осведомился:

– Какая – затея? Я, знаешь ли, последнее время очень внимательно слежу за всем, что говорится на заседаниях. А за тем, что говорит Председатель, особенно. И я что-то не помню каких-нибудь особенных затей. Таких, чтобы вызвали какое-нибудь бурное обсуждение.

– Да бр-рось ты! Все знают про затею с Широкой Колеей, один ты ничего не знаешь! Это уж либо наивность, через край, либо уж лицемерие без меры…

– Иными словами, это не его слова, а только твои мысли. Мой совет: если не хочешь выглядеть глупо, не начинай разговора об этом первым.

– Но ты – со мной?

– Опять бессмысленный вопрос. Потому что непонятно – в чем. Пока, – пока! – среди множества разнообразных вопросов время от времени обсуждаются проблемы транспорта. Председатель чуть-чуть нажимает на то, что транспорт у нас во-первых – разрушен, во-вторых – не обновлялся за время войны и поэтому устарел. А в-третьих за то же время войны в технике имел место заметный прогресс. Все это, вместе взятое, по его мысли должно обозначать, что восстанавливать прежнюю систему не то, что не следует, а прямо-таки недопустимо. Что нужно делать совсем новую, в которую остатки старой в лучшем случае войдут в качестве составной части. Я это понял, и не могу взять в толк, почему не понял ты. Или, может быть, скорее, не принял?

– Я понимаю так, что надо по одежке протягивать ножки. Вот встанем на ноги…

– Так – не встанем. А если встанем, то не скоро. И стоять будем еле-еле. Шатаясь. Если я чего понял из этой войны накрепко, так это одну вещь, совсем простую. Если есть лучший способ проиграть сражение, так это именно латание дыр. Пока латаешь одни, появляются новые, а резервы тают. Пока мы принимали так называемые «естественные решения» вместо правильных, нас били. Как только начали думать, как бы одним ходом решить сразу несколько проблем, немец начал вязнуть. А когда научились… Я вот думаю, именно после этого и началась совсем другая война.

– При чем тут война?

– А при том, что все – то же самое. Ты подумай, подумай, – убедишься. Дело не в том, широкая там колея или узкая, а в том, чтобы реализация одного проекта и заткнула бы большую часть нынешних дыр, и сняла бы побольше проблем в будущем. По-моему – так.

– А это что – решение? Не мне тебе рассказывать, чем на той же войне оборачивались кое-когда красивые решения. По-моему здесь – тот же самый случай.

– Не знаю. И ты не знаешь. И товарищ Сталин не знает. Тут к носу не прикинешь. Надо выдвигать варианты, анализировать и считать, считать, считать. По каждому! Ты умеешь? О! И я нет. Тоже могу только прикинуть. Вот только прикидки хороши в делах, в которых разбираешься досконально. А мы? Я военный, ты военный. Мы даже плохо себе представляем, какие именно факторы надо учитывать. Думаю, что прикидки Председателя пока что поточнее. У него, знаешь ли, опыт. Хочешь совет?

– Ну?

– Я понимаю, затею с Широкой Колеей ты считаешь блажью. Я, откровенно говоря, тоже сомневаюсь. Может быть и такое, что Председатель прав, но полномасштабный проект такие, как ты, все равно зарубят. Так вот, чтобы в любом случае быть на коне, надо взять на себя то, что придется делать в любом случае. С инициативой вылезти. Чтобы, пока остальные копья ломают, мы уже занимались реальным делом. И беспроигрышным. Вон хоть на Ивана Данилыча глянь, на орла нашего.

– Ага. Энергетика там, лес крепежный, кирпич-цемент…

– А еще дорожную технику общего назначения. А еще – асфальт. Да мало ли что. Всякие такие штуки, которые понадобятся всегда. Но! Если у меня выгорит, я тоже буду с самого начала искать комплексные решения. Чтобы каждая частность сама по себе была вроде как Проект. Кое-какие мыслишки есть.

Этого он, понятно, знать не мог и только догадывался. Зато он знал, как облупленных, их всех, и потому и о содержании разговоров догадывался, в общем, довольно точно. Знал, как к нему относятся и мог только надеяться, только молить позабытого бога, чтобы неприязнь, мстительность, злорадство, желание поставить его на место теперь, когда он утратил прежнюю, ничем не ограниченную власть, не пересилили бы желания сделать дело. А то, что эти чувства в разной степени присутствовали даже у слишком многих его нынешних сподвижников, он не сомневался.

Вице-король II: дорогами Братской Дружбы

«Дорогой товарищ Черняховский!

Коллектив Комсомольского авиационного завода поздравляет Вас с днем рождения. Желаем вам крепкого здоровья, долгих лет жизни, успехов вашем трудном деле и большого семейного счастья. Разрешите от лица всего коллектива преподнести Вам скромный подарок: сделанный по специальному проекту скоростной самолет нового типа. Надеемся, что с ним даже наша просторная, великая Сибирь не покажется Вам бескрайней. Самолет мы делали Командующему Округом, но специальный проект и изготовление руками лучших работников – это лично Вам, за ваше горячее сердце, за вашу горящую душу, от тысяч наших душ и сердец…»

Подъезжая к условленному месту, товарищ Калягин еще издали увидал приткнувшийся в сторонке самолет командующего округом. Изящную, как ласточка, серебристую птичку нельзя было спутать ни с какой другой из-за особой конструкции отогнутого назад крыла. И хоть не чувствовал он за собой никакой вины, сердце все-таки щемило: когда начальство прибывает на запланированное мероприятие первым, это не есть хорошо. Оно этого не любит, даже самое понимающее и демократичное. Недовольства, пожалуй, не вызовет, а хорошему отношению не способствует. Генерал Ма не подвел: обещанные ресурсы ровными рядами сидели на корточках, тесно прижавшись друг к другу, но и при этом занимали очень порядочный кусок ровной, как стол, степи. Во главе контингента в двадцать пять тысяч голов ровно, в качестве непосредственного подрядчика тоже явился старый знакомец, Ин Цзянь-куа, собственной персоной. Надо же! И не поленился, и не счел ниже собственного достоинства. Видать, – припекло по-настоящему. Впрочем, в прямом смысле этого слова – тоже, потому что август выдался на редкость теплым, и налитый жиром генерал отчаянно потел в своем халате. Он, понятно, обмахивался веером, вытирал круглое, лоснящееся лицо полотенцем, висящим у него на шее, но эти меры помогали не сильно. Располагался провинциальный воевода в походном раскладном кресле под большим зонтом, в окружении свиты мордоворотов в синем, с широкополыми шляпами на головах. Кроме охраны, при его особе находились не один, а целых два переводчика. Александр Яковлевич тоже привел себя в готовность номер один.

– Что он говорит?

– Говорит, что хочет по десять трехлинейных патронов за голову, по винтовке, – за десять голов, по ручному пулемету – за двести пятьдесят и по станковому, – за пятьсот. А еще десять «ЗиС – 3» с двадцатью выстрелами на ствол за все стадо.

– Это как?

– Да, в общем, нормально, но запрашивают, как положено, раза в три.

Иван Данилович мимолетно полоснул китайца скошенным, холодным взглядом, а потом уставился не на него, и не в пространство, а как-то рядом, чуть повыше левого уха генерала. Тот заерзал взглядом, отвел глаза и принялся еще более усердно орудовать полотенцем.

– Переведи ему, что это справедливая, хорошая цена за двадцать пять тысяч здоровых, крепких мужчин. А не за это стадо полумертвых босых оборванцев. Переведи ему, что они не нужны мне и даром, так что пусть забирает этот сброд с собой, чтобы его не пришлось выгонять. Скажи, что за вооружение полнокровного стрелкового полка я всегда найду что-нибудь получше…

Ин Цзянь-куа ощерил редкие зубы и заговорил, быстро и экспрессивно, брызгая слюной.

– Что он там, – хладнокровно осведомился Черняховский, – несет? Чего еще хочет?

– Говорит, что люди в Китае стали редки. Что в провинции был мор, и он с трудом наскреб даже этих. И никто другой ничего подобного не смог бы.

– Ах, вот оно что? Это кем надо быть, чтобы пригнать сюда это чумное стадо, да еще требовать за него плату?! Окружить территорию, выдавить толпу восвояси, ближе, чем на десять метров, к соискателям не подходить! Постой, что он там еще мяукает?

– Говорит, что господин командующий не так его понял, а мор был еще весной…

– Скажи так: по десять патронов, – ладно, одна винтовка за пятьдесят голов, пулеметов пятьдесят и… ладно, тоже пятьдесят. А орудий им хватит пяти… Что он там говорит?

– Говорит, что… ну, в общем, просит добавить.

– Просит? Это другое дело. Скажи, что орудий пять, но по сорок выстрелов на ствол. Могу добавить три миномета и по тридцать мин на трубу. Все! И еще: мы соглашаемся только из присущего нам гуманизма. Если отправить их восвояси, половина не дойдет. А в следующий раз он пусть даже не пробует присылать к нам голых людей. Тут Сибирь. Там, где им предстоит работать, в сентябре по ночам бывают заморозки… Ну что еще?

– По условию он оставляет переводчика Ли с десятью помощниками в качестве наблюдателей с китайской стороны.

– Ладно. Только сдается мне, что мужик этот – большое говно, а мы делаем порядочную глупость…

Когда давно немытые мужчины собираются в таком количестве на, в общем, ограниченном пространстве, запах чувствуется на десятки метров. Вид китайцев потрясал, невозможно и нестерпимо было верить собственным глазам. Здесь собрались люди, лишенные имущества до самого последнего предела, за которым человек окончательно превращается в двуногое животное. Тут выражение «прикрыть наготу» имело самое прямое значение, потому что ни на что кроме эти ничтожные, ветхие лоскуты неопределенного цвета не годились. Каким-то образом с первого взгляда было видно, что это – не бедолаги, которых только что выкинула из домов, сорвала с места, ободрала до нитки война. На корточках перед рослыми, крепкими, добротно одетыми офицерами сидела нищета потомственная, насчитывавшая десятки поколений. Их совершенно неправомерно было бы сравнивать с дикарями, потому что столетиями жить в последнем жизненном тупике способны только самые цивилизованные люди на свете. Китайцы. Любой дикарь отчаялся бы, впал в буйство, сошел на нет, сгорел в считанные месяцы, если не недели.

– Так, – сказал командующий, жестом подзывая порученца – будем работать с тем, что у нас есть… Одеяла – пока отставить. Дрова, весь запас, – сейчас. Бойцам… разложить костры. Из провизии… медицину спросим, но на сегодня из харчей только рис. Весь, что есть, и из резерва. И купите еще. Неважно, у кого, хоть у американцев. Разварить в жидкую слизь. Назавтра, с утра, временный комиссариат, три санбригады и три банно-прачечных отряда. Отправка… отложить до четырнадцати ноль-ноль восемнадцатого. Теперь самое главное: одежда.

– Разрешите доложить? У нас ведь полным-полно армейских складов осталось. Пять раз по стольку обмундируем, и еще останется.

– Отставить. Одежду китайцы будут шить себе сами, до отправки. Я бы их и сапоги тачать заставил, но это уже будет слишком. Как говорится, – вынужден с сожалением оставить эту мысль. Мой немец обещал чуть ли ни целый состав швейных машинок из лагерного конфиската за много лет, и пусть працюют. Потом реализуем среди местного населения.

– Моя не понимай. Роба кули, – засем чена тратить? Все равно сто чена в речка кидай.

– Так пойми, чудак-человек. Там Сибирь. Там твои кули в момент вымерзнут.

– Моя новый таскай. Без генерал совсем шибко дешево. Чена дуван, моя – один, твоя – два…

Какой-нибудь капитан из фронтовиков в ответ на такое предложение, поди, начал бы кипятиться, полез бы в бутылку. Мог бы китайцу и в морду, – но только не он. Слишком давно тут жил, слишком хорошо знал здешние нравы и обычаи, и слишком ясно понимал, что их так быстро не переделаешь. Ему было только смешно.

– Не выйдет, – с видимым сожалением проговорил он, – новые еще быстрее померзнут, там зима начнется.

– Еще новые таскай! – Начал горячиться Ли Гуан-чень. – В Китай кули мало-мало шибко много! Нисего не стоить!

– Вот узнают, – так хрен ты новых найдешь!

– Они знай, – с досадой отмахнулся китаец, – все равно приходи. Столько, сто всех таскай нету. Двух – таскай, оставляй – пять!

– Как ты не понимаешь. Кули сгинут, а робы останутся. Хорошие чена.

– А-а-а, – совершенно по-европейски протянул Ли, мелко кивая, – моя понимай.

Александр Яковлевич развлекался, но при этом даже шуточное взаимопонимание с этим типом ему было как-то противновато. Поэтому он продолжил.

– Вот только Большой Иван, тот генерал, которого ты видел, таких шуток не любит. Шкуру спустит. Он человек, в принципе, добрый, но, если кого-то действительно надо расстрелять, решает это дело быстро. Когда надо, понятно. И еще вот что: те, кто думали, будто его легко обмануть, скоро об этом пожалели. Тут пощады не бывает вообще. Так что боже тебя сохрани… Я предупредил.

Откровенно говоря, он тоже не понимал затеи с пошивом штанов и бушлатов на вате силами самих кули. Дурит генерал.

Страшный опыт перманентной мобилизации времен Гражданской и Великой Отечественной дал советским военным людям невероятное, невиданное в истории умение переработать в некоторое подобие войска любое количество даже самого безнадежного контингента. Невероятное в самом прямом смысле, потому что следующие поколения не могли понять, как это делалось, и не верили, что это вообще возможно. Оно сказалось и тут. К вечеру следующего дня отмытые и наголо остриженные китайцы уже выкопали ямы под отхожие места, натянули палатки, почти закончили временную столовую, вкопали столбы и натянули на них колючую проволоку. Вокруг себя. Чтобы не было соблазна сбежать ночью, унося с собой свалившееся на них неслыханное богатство: поскольку кошмарную ветошь, в которую куталась рабсила, пришлось все-таки сжечь, делать было нечего, и после бани с санобработкой им раздали-таки по комплекту нижнего белья, состоящему из армейских кальсон с завязочками и нижней рубахи. Сапоги и портянки после некоторых колебаний решили пока не выдавать, потому что в таком разе не помогла бы и колючая проволока. В сгущающихся сумерках тысячи фигур в белом выглядели совершенно неописуемо. На завтра предстояли навесы мастерских, установка швейных машинок и собственно начало пошива. Машинки, материал под крепкой охраной и старая знакомая Шпеера фройляйн Виланд к этому времени уже успели прибыть. По приказу Черняховского каждое десятое изделие поступало в собственность работника, поэтому очень скоро у руководства появилась возможность выбирать из числа желающих. Он пошел на этот шаг вполне сознательно, понимая, что несколько рискует, но даже не мог себе представить, каким неслыханным потрясением основ на самом деле было это распоряжение. Ли Гуан-чень пребывал в совершеннейшем смятении. Больше всего его убивала даже не сама по себе неслыханная расточительность русских, а тот заряд разврата, который она в себе несла. Плата такого размера подрывала сами принципы, на которых стояло общество Поднебесной. Кули согласился бы и на в десять раз меньшее, а потом его не только можно, но и нужно было обмануть. Так, чтобы он не только ничего не получил, но еще и остался бы должен. Освященная веками, да что там, – святая традиция. Иначе никак. Да они просто-напросто напугаются!

Люди, подобные Ли Гуан-чень в том или ином количестве водились в Поднебесной всегда. Когда их становилось слишком много, китайцы восставали и страна летела вверх тормашками. Пресловутый русский бунт, бессмысленный и беспощадный, – мелочь, детские игры по сравнению с бунтом китайским. Поля зарастали сорняками, вторгались варвары, которых было некому отразить, генералы и сановники, предав и продав всех и все, думали, кому бы изменить еще и резали друг друга, а там, где прежде жили восемь китайцев, оставался, дай бог, один. А деятелей, подобных Ли Гуан-чень не оставалось и вовсе, потому что они были очень цивилизованными людьми, считали именно себя познавшими смысл жизни и истинными мудрецами, но мудрость их годилась только до тех пор, пока цивилизация, худо-бедно, держалась. Наверное, поганые глисты тоже считают себя шибко умными, вот только, сгубив хозяина, пропадают все, до единого. Справедливости ради, надо сказать, что в безмерной истории Китая также неизменно присутствовали люди другого сорта, наивные, вроде бы, книжники, бессребреники и альтруисты, стараниями которых страна поднималась тогда, когда, казалось, пропали все надежды, некому верить и не во что вбить гвоздя. И тогда все начиналось сначала.

– Насяльника! Нельзя каздый десятый роба кули давай! На сто один мозно. И то многа…

– Что-то я не пойму… Тебе-то какая печаль? Твои они, что ль? Ты вообще кто, – переводчик тут или за начальника над кули?

– Мала-мала – переводцика. Шибка мала-мала – насяльник. Не надо десятый роба давай. Кули стать нахальный, как собака, работай нету!

– Ну, это не тебе решать. И не мне. Генерал лучше знает, кому сколько платить. Тут все в его воле ходят. – Он сжал кулак. – Вот где.

С такими или же подобными разговорами, раз от разу волнуясь все больше, Ли Гуан-чень подходил к нему еще не раз, и Александр Яковлевич решил про себя приглядеть за международным наблюдателем. Первый день массового пошива спецовок прошел, в общем, в штатном режиме. Слушая пронзительные, злобные вопли фройляйн Виланд, полковник думал про себя, что командный голос должен быть именно таким. Образец, можно сказать. В нем, не мешая друг другу, одновременно слышался свист плети, шипение клинка, выходящего из ножен, и лязг затвора, причем уж точно не винтовочного. Орудийного, причем при немалом калибре. Они не имели никакого понятия о немецком, она тем более не знала и не желала знать китайского, но понять себя ценный руководящий кадр из Штутгарта заставила. Некоторые научились, некоторых – заменили, но уже к концу суток машинки функционировали круглосуточно. С работников градом катился пот, но они работали без перерыва, не отвлекаясь ни на минуту и позволяя себе только редкие опасливые взгляды через плечо. Впрочем, на своих работники, – большие, большие, рукой не достать, люди! – начали покрикивать почти сразу, и те беспрекословно подносили плошки с едой из столовой и поганое ведро, дабы те могли справить нужду, не отвлекаясь от производственного процесса. Полковник пытался бороться, наведя подобие армейского порядка, да куда там! Тут действовали порядки куда более строгие, устоявшиеся, и не давние даже, а прямо-таки древние. До него не вот дошло, что новообращенные портные до смерти боятся, что их место тут же похитит кто-нибудь другой. То, что место работы планировалось в качестве постоянного, до них, похоже, просто не доходило. И, тем более, они никак не могли в подобное поверить.

Истинное положение вещей удалось объяснить только с большим трудом, но разогнать по койкам падающих от усталости работников сумели только тогда, когда фройляйн Виланд самолично вывела на предплечье у подопечных личные номера и свою подпись… На следующий день ей для этой цели вырезали из старого каблука специальный штамп.

О восьмичасовых сменах, понятно, не могло быть и речи: минимум двенадцать с принудительной сменой. А уже на следующий день беспрецедентное решение Черняховского начало гнуть под себя ситуацию уже всерьез. Ночью в палатках несколько раз вспыхивали мимолетные, ожесточенные драки, видимо, – за место у швейной машинки. Счастье, что у босяков просто нечем было поубивать друг друга, но, все-таки, несколько раз потребовалось вмешательство автоматчиков. А уже ранним утром, – как узнали, откуда, кто передал? – у проволочного ограждения появились безмолвные серые тени. Работнички передавали им полученные в качестве положенной доли робы, и те исчезали. Охрана, – не мешала, поскольку приказу такого не было, а вот Ли Гуан-чень проявил невиданную активность. Во главе пары подручных бегал, пытаясь поспеть по всему периметру одновременно, визгливо ругался, выдирая ценный товар прямо из рук портных, даже дрался, – но с переменным успехом, а чаще – вовсе без успеха. И вообще – не поспел. Тогда он разослал своих опричников по палаткам и прямо в производственную зону. Он превосходно знал набор заклинаний, при помощи которых можно запугать и принудить к беспрекословному подчинению людей, которым ПО-НАСТОЯЩЕМУ нечего терять, и приступил к этой миссии, но полковник с чувством глубокого морального удовлетворения эту его деятельность пресек. Черт его знает, почему Ли не говорил с ним по-китайски, упорно пытаясь общаться на чудовищно ломаном русском. Очевидно, в глубине души не мог и не хотел верить, что его растленные речения «насяльнику» вполне доступны и, главное, насквозь понятны. Варвар должен быть лохом просто по определению, и это убеждение коррекции не поддавалось.

– Моя, – он растянул губы в фальшивой улыбке, – хранить. Банк. Стобы не пропадай.

– Сожалею, – полковник со знаками различия капитана старательно скопировал улыбку собеседника, – но у нас социалистическое общество и частные банки запрещены. Категорически. За это – казнь. Без пощады. И – вот что. Ты мешаешь исполнению моих приказов, и я сегодня же доложу о твоем поведении своему генералу.

Рассказывая толмачу байки и страшилки с пугалочками о безмерном властолюбии и беспощадной, холодной жестокости Ивана Даниловича, он просто развлекался, извлекая из общения с негодяем маленькое, практически невинное удовольствие, но в данном случае душой не кривил. Безмерно занятый, Иван Данилович, тем не менее, приказал регулярно докладывать, как складываются взаимоотношения с китайскими трудящимися в частности и с китайской стороной вообще. Ежедневно ему приходилось принимать решения такого масштаба, что этот эпизод мог бы показаться мелочью, не заслуживающей внимания, но, однако же, – так. Очевидно, связывал с этим направлением работы серьезные планы на будущее, а потому желал разобраться досконально, в подробностях изучая результаты первого опыта. Как конструктор наблюдает за испытаниями образца новой техники.

Он рассказал все. О социально-психологических последствиях исторического Указа О Разделе Продукции. Об организационных находках фрау Виланд и героических трудовых буднях тех, кто под действие этих находок непосредственно угодил. О многогранной подрывной деятельности, подстрекательских речениях и примерном психологическом портрете Китайского Наблюдателя. О своей реакции на то, другое и третье. Он докладывал, по возможности, казенными словами, с совершенно серьезным и немного печальным лицом и, очевидно, выбрал правильный тон: Иван Данилович хохотал так, что у него из глаз текли слезы.

– Ой, не могу, уморил… хватит уже…

– Да все. Пока.

– Как ты говоришь? Номерочки на руке? – И вдруг посерьезнел. – Но это же ерунда какая-то! Из-за робы, – и такие страсти? Ей же красная цена – грош в базарный день!

– Ну, не скажи. Цена ей три пятьдесят по довоенным ценам. Или, примерно, доллара полтора по ценам тридцать восьмого. Я почему в долларах: запись сохранилась с тех времен. – Он достал потрепанную записную книжку и открыл на заложенной странице. – Вот… доход китайского крестьянина, хоть и арендатора, но все-таки не босяка-кули, после всех налогов и выплат, как раз и составлял те самые полтора доллара…

– В месяц?!

– В год, товарищ генерал армии. В год. Вот и представьте себе самочувствие человека, который получил возможность получать три годовых дохода, – за день.

– Как в пещере Али-бабы.

– Примерно. Запросто можно свихнуться.

– Да-а, это я, пожалуй, погорячился… Но я же не знал…

– А знаете, что, товарищ генерал армии? Сделали, – и не жалейте! Поступать по-своему всегда полезно. Больше уважать будут. Пусть мир привыкает жить не по чьим-то, а по нашим правилам. По вашим в том числе.

– И то верно. – Он явно успокоился. – А почему эти, курьеры, за робами приходили ночью?

– Тоже чисто китайское явление, товарищ генерал. Их так и называют «Ходящие Ночью» или «ночные тени». Это кому вообще нечем прикрыть наготу, а работать надо.

– Да-а… Порядочки. А вообще – хороший доклад. Многое делает понятным и есть над чем подумать ночью. Поверишь ли, – хуже, чем на фронте: там засыпал, падая на койку, еще в полете, а здесь пол-ночи не могу заснуть, думаю. То, что нужно. А ты действуй в том же духе. Спасибо.

– Служу Советскому Союзу!

– Хорошо служишь. – Кивнул командующий. – Вольно. Теперь по этому твоему переводчику. Похоже, я прав: это еще тот фрукт. Я таких людей знаю, они хорошее обращение воспринимают исключительно как слабость, и тут же норовят сесть на шею. Самый негодящий народ. Вот и веди себя с ним соответственно, – как с говном. А в следующий раз будем умнее: никаких китайских наблюдателей. Никаких китайских чиновников вообще. Без всяких объяснений. «Нет!» – и все! Ты меня правильно надоумил, так до них дойдет куда лучше.

Вкопали столб, укрепив на нем громкоговоритель, ради одной, единственной речи: полковник входил во вкус использования дармовой рабочей силы. Да и то сказать, – каждый офицер из настоящих накрепко знает известное правило: подчиненный, если он не спит и не принимает пищу, должен быть постоянно занят. Он поднял ко рту громоздкий микрофон какой-то заграничной фирмы, и громкоговоритель оглушительно загремел и загрохотал посередине строя в форме трех сторон обширного квадрата, так, что непривычные китайцы, по-прежнему босые и в подштанниках, вздрогнули и заозирались.

– Все меня слышат? Те, кто слышат, передайте мои слова тем, кто не слышал. Стоящий рядом со мной человек, известный вам всем Ли Гуан-чень, выполняет обязанности переводчика и никаких других полномочий не имеет. Добавлю, что и переводчик он тоже плохой, и вместо перевода слов русских офицеров вы часто слушаете его глупые выдумки. Поэтому приказываю: никаких распоряжений этого человека не исполнять. Запрещаю отдавать ему заработанную продукцию, деньги, продукты питания. Он до сих пор избегал строгого наказания по той единственной причине, что был рекомендован уважаемым генералом Ин Цзянь-куа. Очевидно, генерал ошибся, будучи обманут Ли Гуан-чень, но мы были вынуждены уважать его решение. Тем не менее, – он возвысил голос, придав ему металлический оттенок, – если он и впредь будет вымогать ваше имущество, доложите об этом ближайшему советскому командиру, и тот накажет его своей властью. Немедленно, палками, публично, по голому телу.

Он медленно опустил микрофон, давая знак отключить громкую связь, а Ли Гуан-чень, ощерившись, прошипел:

– Моя – наблюдать…

– Ты – в сраку е…я …дь, – негромко, но четко выговаривая слова, ответил полковник. Получилось в рифму, но при этом как-то всерьез, даже без намека на улыбку, – а еще вот что: почему это ты, грязь, стоишь рядом со мной? По-моему, тебе никто на это место не звал. И без особого приказа лучше не попадайся мне на глаза. Потому что я могу быть не в духе и разделаюсь с тобой. Представляешь? Сделаю с тобой, что захочу, а вот мне никто, ничего за это не сделает…

Кули по-прежнему получали по одному комплекту спецодежды из десяти пошитых. Будучи вынужден наблюдать это, и при этом не имея ровно никакой возможности вмешаться, Ли Гуан-чень не выдержал и уже через пару дней спятил: это испытание для его, казалось бы, закаленной психики оказалось непосильным.

Еще через пару дней неожиданно похолодало, так что китайцы натянули свежепошитые робы, брошенные в прорыв сержанты и бывалые рядовые бойцы весь вечер обучали их правильно наматывать портянки, – и обучили. Только трети достались солдатские ботинки с обмотками из довоенных запасов, остальные обулись в новенькие кирзовые сапоги со складов 39-й армии. Ночью охрану удвоили, и все попытки как-то скинуть хабар бесшумным Ночным Теням не имели успеха. А наутро контингент отправили на совсем новенькую станцию «Степная – 3» только что проложенной ветки железной дороги, колонной, своим ходом. А товарищ Владимиров, глядя на бесконечные ряды черных фигур, бредущих на север, вдруг спросил:

– А вам, товарищ полковник, не страшно? Вот и мы, наподобие просвещенной Европы, обзавелись рабами.

– Для этих работа на Магистрали – счастливый билет. Хоть какая-то перспектива. Не думаю, что до весны из них дожило бы больше десяти процентов.

– Я не о них. Черт с ними, в конце концов. Я о нас, Александр Яковлевич. К дешевой рабочей силе слишком легко привыкнуть, а потом не сможешь без нее обходиться. Это точь-в-точь, как с опиумом.

В его словах была своя сермяжная правда, и полковник поневоле задумался над ними. А потом, неожиданно для себя, рассердился. Несильно, но все-таки.

– Знаете, Петр Парфенович, я человек военный, и то, о чем вы говорите, для меня, знаете ли, слишком далекая абстракция. Пытаться решать проблемы, которые еще не возникли, значит не делать ничего. А насчет эксплуатации… что до меня, так благотворительность куда хуже. Заработок, даже несправедливо-низкий, в тысячу раз предпочтительнее милостыни.

Счастливый камикадзе I

Поначалу управлять машиной, лежа на животе, было страсть, как неловко. Тем более, что система управления оказалась и непривычной, и, на первых порах, какой-то уж слишком простой. До примитивности. Теперь-то, задним числом, можно было признаться себе, что без подготовки в специальном тренажере он, скорее всего, разбился бы. Но тогда, – что ты! – еле заставили. Могли бы и вовсе отстранить, да только желающих помимо него не нашлось. А дело было простое: в узкой, оперенной капсуле без двигателя его сбрасывали с высоты двенадцать километров, и он изображал из себя что-то вроде планирующей авиабомбы особо крупного калибра, постепенно выравнивая полет, тормозясь и сажая устройство при помощи посадочной лыжи. Два раза он чуть не погиб, а потом приноровился. К десятому сбросу действия при посадке стали рутиной. Вот только эта серия не относилась к программе испытаний и была, всего лишь, подготовкой к ним, по преимуществу, именно отработкой посадки. Причем главной целью серии было подготовить пилота. Его, то есть. Если это вообще возможно. Ну, это, понятно, кого – как.

По сравнению с тем, что предстояло на этот раз, все предыдущее было, можно сказать, не в счет. На этот раз капсула крепилась не к «объемно-весовому макету», а к реальной двигательной установке, да еще состоящей из двух частей: «доразгонной» и «маршевой». Чем ближе становился срок решающего испытания, тем сильнее доходило до всех причастных, что это – не дело для живого человека. Что тут необходимо, пусть потратив сколько угодно времени, сделать автомат управления. Тем более, что делать его все равно придется. Так или иначе.

– Султан, – сказал ему вчера вечером главный конструктор крылатой бомбы, товарищ Черняков, – ты всегда можешь отказаться. Все поймут и никто, никогда не упрекнет тебя ни единым словом. Потому что это уже не риск, а просто черт его знает, что такое…

В ответ он только улыбнулся, не сказав ни слова. Потому что для ответа на подобное Амет-хан считал слова излишними. Все было ясно и без них. Потому что на самом деле отказ от завтрашнего полета был невозможен так же, как, к примеру, отказ от дыхания. На этом испытании сходилось столько всякого, завязывались узлы таких противоречий, за ним, по обе стороны, стояли такие силы, что это привело бы к нешуточным потрясениям. Пожалуй, общегосударственного масштаба. Можно было отложить полет на день-два по техническим причинам или, по болезни ответственного пилота, на неделю-другую. Вот только было это бесполезно: сколько ни тяни время, полет по-прежнему останется рискованным. А вот отказ от испытаний по причине их опасности обозначал, что испытания по этой программе, скорее всего, не возобновятся. Может быть, никогда. В результате вместо плодотворного соперничества, полезной для страны грызни двух могущественных военно-политических групп, дело могло кончиться решительной победой одной из них и, главное, поражением другой. С расточением кадров, роспуском сработавшихся групп, многолетним отлучением от продуктивной деятельности множества талантливых и инициативных людей, закрытием, надолго или навсегда, перспективных тем и значительным количеством иных радостей в том же духе.

Страшная гибель Кобе четко обозначила начало новой эры во многом и многом. Люди прозорливые уже утром седьмого ноября сорок третьего года поняли, что проснулись в новой реальности. Военной, политической, какой угодно. Многое из того, что еще вчера было важным, даже важнейшим, с этого момента практически утратило значение, а то, что еще вчера казалось дорогостоящими игрушками, стало во главу угла.

В частности, именно с этого момента началось малозаметное на посторонний взгляд противостояние между двумя могущественными военно-промышленными группами в советском руководстве. Ключевыми фигурами первой являлись маршалы Говоров и Яковлев, опиравшиеся на возможности ГАУ, и стоявший за ним товарищ Устинов. Ключевую фигуру второй группы выделить было трудно, может быть, вовсе невозможно, потому что все, относившееся к авиации и авиационной промышленности имело неизмеримо более сложную и запутанную структуру, во всех извивах которой разобраться было просто нереально.

Предмет соперничества ясен: перед ответственным руководством страны во весь рост встал вопрос о Носителе. Кому именно, «артиллеристам» или «авиаторам», будет поручено обеспечить гарантированную доставку ядерных устройств в любую точку земного шара. Дело не только и не столько в амбициях могущественных генералов, хотя они, разумеется, тоже имели место. Причина лежала глубже и имела фундаментальный характер. Мало того, что страна лежала в руинах, победа наложила на нее множество дополнительных, и при этом очень тяжелых обязательств за ее собственными пределами. Представители «экономической группы» вообще давили на то, что двух чудовищных по дороговизне программ страна не потянет. «Прямо разорительных, – подчеркивали они, – по отдельности. Не говоря уже про попытку одновременной реализации. Народ нас не поддержит». Справедливости ради надо сказать, что аргументы их особого впечатления не произвели, хотя к сведению их и приняли.

Наиболее естественной политикой в данном направлении при сложившихся обстоятельствах являлось планомерное развитие возможностей стратегической авиации: техническое совершенствование самих бомбардировщиков и постепенный переход от падающих атомных бомб к ракетным или реактивным снарядам большой дальности. Дальности, которая позволяла бы нанести удар, не входя в зону действия ПВО противника. Данный вариант представлялся и естественным, и наиболее выгодным. Вот только окончательный выбор его обозначал, что влияние «авиаторов» станет практически всеобъемлющим, а это не устраивало слишком многих. Не только «артиллеристов», но и сухопутных генералов, не говоря уж о флотских товарищах. Всеобъемлющий характер ставки на стратегическую авиацию нужно было диверсифицировать любой ценой, и жизненно необходимые для этой цели аргументы, разумеется, нашли.

– Полностью поддерживая аргументацию предыдущего докладчика, вынужден, тем не менее, высказать ряд замечаний. Первое. На данный момент мы не являемся монополистами в этой области. И Англия, и, прежде всего, САСШ обладают стратегическими бомбардировщиками. Да, пока они значительно менее совершенны, чем наши, но они есть. А мы с вами знаем, насколько быстро они умеют работать. В связи с этим опасность существует в любом случае. Либо они сумеют достигнуть паритета, и в этом случае дальнейшее понятно. Либо технологическое отставание окажется непреодолимым, и это заставит их искать другие возможности. Что они существуют, мы все знаем. Та сторона, уверяю вас, знает тоже. Поэтому, считая ставку на стратегическую авиацию совершенно правильной в принципе, настаиваю, что отказ от тематики ракет дальнего действия был бы ошибкой. Снаряды с баллистической схемой полета принципиально не сбиваемы после пуска, и малоуязвимы до пуска, особенно при скрытом характере базирования. В отличие от аэродромов стратегической авиации…

На это последовало резонное возражение, что эти аргументы недостаточно основательны для развертывания еще одной программы. Тем более, что она, судя по всему, не уступит по дороговизне атомной программе. И это без всяких гарантий отдачи. После этого раздрай начался сначала, и дискуссия пошла по второму кругу. В итоге был достигнут компромисс, как всегда, не удовлетворивший ни одну из сторон. «Ракетчикам» решили все-таки выделить некоторую долю оборонного «пирога» на то, чтобы они потихоньку решали те задачи, которые придется решать в любом случае. Автоматическое управление вообще и автоматическую навигацию в частности. Материалы. Горючее. Технологии. Запуск разведывательных спутников, наконец. Совершенствование проектирования, моделирования и математических расчетов. «На быка – велика, – флегматично сказал полковник Королев, – на хату – маловата» – но при этом в глазах его стоял отчаянный сухой блеск. А генерал Антонов буркнул: «Версальский мир. Такая верная гарантия новой войны, что непонятно, зачем и мирились».

В этой непростой ситуации конструктор Лавочкин не то, чтобы спас положение, а, скорее, сумел снизить напряжение до приемлемого уровня. Он предложил дополнить тупиковый компромисс элементом беспроигрышной стратегии. Очевидно, крайняя необходимость и присущее хорошему человеку стремление к общему благу, подняли его мысль до уровня настоящего вдохновения. Потому что идей на самом деле он выдвинул две, но если одна была, – или казалась, – явным выходом, то вторая произвела впечатление банальности, на которую никто не обратил особого внимания. Предложение сводилось к проектированию, испытанию и доводке того, что он назвал «универсальным блоком».

– Все мы помним, товарищи, выдающийся триумф советской науки и техники, – достижение двадцать второго ноября прошлого года сверхзвуковой скорости товарищем Коккинаки на рекордном самолете «Стрела – 2». Звуковой барьер пал, товарищи. Не таким заметным, но не менее замечательным событием стало завершение испытаний принципиально нового автопилота. Предлагаю в короткие сроки спроектировать и испытать крылатую ракету, сходную по концепции с «Фау – 1», но при этом сверхзвуковую. Идеальным для этой схемы считаю прямоточный ракетный двигатель, ПТРД. Точнее, в нашем случае, разумеется СПТРД. Тяжелый бомбардировщик сможет взять на борт или в подвеске от двух до четырех стратосферных снарядов такого рода. Скорость новейших бомбардировщиков обеспечивает запуск двигателей подобного типа, а на высоте около двадцати – двадцати пяти километров при сверхзвуковой скорости такие снаряды окажутся неуязвимы, и практически сразу становятся основным оружием стратегической авиации. В ходе разработки этого, явно осуществимого оружия, мы отработаем управление, теорию и практику автоматической навигации, испытаем основные материалы. Уже на этой стадии следует разработать пороховые ускорители тяжелого класса, дающие возможность пуска боевых блоков с транспортных самолетов и, возможно, боевых кораблей. В дальнейшем, на основе полученного опыта и наработок, следует поставить целью довести скорость боевых блоков следующего поколения до двух – двух с половиной километров в секунду и изучить принципиальную возможность их использования в качестве боеголовок тяжелых баллистических ракет. Это даст им определенную возможность маневра и, тем самым, придаст необходимую точность наряду с неуязвимостью. При этом возможность использования их стратегической авиацией, само собой, должна сохраниться в полной мере. Этот подход обещает возможность избежать вредоносного параллелизма в разработках и, одновременно, пустить в практику все имеющиеся наработки по ракетной тематике… Опыт показывает, что закрытие темы практически всегда ведет к утрате технологий, которые потом приходится восстанавливать только с большим трудом. Подобная практика представляется мне крайней расточительностью. В случае полного успеха мы, сохранив передовые позиции в тяжелой авиации дальнего действия, мощном, универсальном, гибком оружии, равно пригодном и в обороне и в наступлении, получим баллистические снаряды межконтинентальной дальности, могучее оборонительное оружие, которое практически гарантирует СССР от любой военной агрессии… В заключение хотелось бы только сказать, что у нас есть предложения по разработчикам. Как по персоналиям, так и по организациям. Я закончил. Прошу поддержать. Полностью или с замечаниями.

Первые боевые блоки, запущенные с борта «Ту – 10Т» на высоте четырнадцати километров, имели двигательную установку на основе СПВРД и прошли испытания в начале 1946 года. Изделия продемонстрировали заявленную дальность в тысячу двести километров. В варианте автономного управления блок дал отклонение от реперной точки всего на два километра, в варианте телеуправления поразил площадную мишень, занимавшую четыре гектара.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.