# Ждать ли добрых вестей?

Кейт Аткинсон

В высшую лигу современной литературы Кейт Аткинсон попала с первой же попытки: ее дебютный роман «Музей моих тайн» получил престижную Уитбредовскую премию, обойдя «Прощальный вздох мавра» Салмана Рушди, а цикл романов о частном детективе Джексоне Броуди, успевший полюбиться и российскому читателю («Преступления прошлого», «Поворот к лучшему», «Ждать ли добрых вестей?», «Чуть свет, с собакою вдвоем»), Стивен Кинг окрестил «главным детективным проектом десятилетия». Суммарный тираж цикла превысил три миллиона экземпляров, а на основе первых его книг телеканал Би-би-си выпустил сериал «Преступления прошлого» с Джексоном Айзексом в главной роли.
В романе «Ждать ли добрых вестей?» действие происходит не в университетском Кембридже и не среди толп туристов, съехавшихся на Эдинбургский фестиваль, хотя шотландская столица вновь обеспечивает живописный фон происходящим событиям. А толчком к ним послужило кошмарное преступление тридцатилетней давности, всколыхнувшее тихий Девоншир и всю Англию; и вот осужденный убийца, отсидев положенное, выходит на свободу. Тем временем пропадает без вести доктор Траппер с маленьким ребенком – однако ее исчезновение тревожит, судя по всему, только ее овчарку Сейди и шестнадцатилетнюю бебиситтершу Реджи. А старший детектив-инспектор Луиза Монро озабочена другой пропажей – еще не зная, что Джексон Броуди вот-вот опять ворвется в ее жизнь, причем на всех парах (в буквальном смысле).
Внимание! Содержит ненормативную лексику!

> Kate Atkinson

> When Will There Be Good News?

> Copyright © 2008 by Kate Atkinson

> © А. Б. Грызунова, перевод, 2011

> © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

> Издательство АЗБУКА®

> Лучший детективный проект десятилетия… Книги из тех, что суешь людям в руки со словами: «Ты просто обязан это прочесть!»

> Стивен Кинг

> Если кто-нибудь скажет вам, что детективы теперь умеют писать только скандинавы, а прежние «хозяева дискурса», британцы, давно выдохлись и механически воспроизводят жанровые клише пятидесятилетней давности, просто назовите ему эту фамилию – Аткинсон, и на этом разговор закончится. Рассказывая об этой 60-летней женщине, трудно удержаться от восточноевропейской непосредственности – да ведь она прямо-таки мегазвезда, Агата Кристи на стероидах, умная, как черт, и остроумная, как тысяча чертей.

> Замечательно прописанные герои, на которых навешаны камеры слежения; сцена за сценой – невероятно динамичные; здесь все не то, чем кажется, все ненадежно, никому нельзя верить; единственное, что неизменно, – это война против клише, литературных и житейских, с первой до последней страницы. Словом, это нечто удивительное…

> Лев Данилкин (Афиша)

> Кейт Аткинсон – настоящее чудо.

> Гиллиан Флинн

> Столь непринужденному сочетанию комичного и трагичного мог бы позавидовать сам Диккенс – разве что сюжет у Аткинсон выстроен даже хитроумнее.

> Хилари Мантел

> Талант у Кейт Аткинсон поистине безграничный.

> Маргарет Форстер

> Кейт Аткинсон – поразительный мастер. Она произвела революцию в жанре детектива…

> Мэтт Хейг

> Кейт Аткинсон – обязательное чтение. Я обожаю все, что она пишет.

> Харлан Кобен

> Кейт Аткинсон – из тех редчайших авторов, кто без малейших усилий смыкает разрыв между настоящей литературой и коммерческой прозой.

> Фэй Уэлдон (Sunday Express)

> Приключения Джексона Броуди в равной степени привлекают и мужскую, и женскую аудиторию – только лучшие детективы могут этим похвастать.

> The Times

> Наконец-то Джексон Броуди вернулся в этой блестящей драме о природе судьбы, любви и памяти. Однозначно книга месяца.

> Marie Claire

> Вышла новая книга о Джексоне Броуди – и вправду добрая весть. А вот весть еще добрее: этот роман – лучший из трех.

> Mirror

> Каждую новую книгу Аткинсон ждешь, как Рождества: никто другой из наших современных писателей не способен так виртуозно балансировать на грани между серьезным и увлекательным, комичным и трагичным.

> Sunday Telegraph

> Один из самых блестящих, остроумных авторов нашего времени.

> The Scotsman

> По литературному мастерству, по яркости и глубине психологических описаний Кейт Аткинсон сегодня нет равных.

> Evening Standard

> Кейт Аткинсон умеет быть загадочной и смешной, поднимая этот свой дар в каждом новом романе до заоблачных высот.

> Sunday Tribune

> Как это у нее получается? Аткинсон заставляет читателя то хохотать навзрыд, то рыдать в голос – иногда в пределах одной и той же фразы. Выдающийся триумф, неудержимая радость!

> The Boston Sunday Globe

> Просто невероятно, насколько книги Кейт Аткинсон полны радости жизни, притом что смерть в них отнюдь не редкая гостья. Безудержная энергия пронизывает ее романы от первой до последней страницы, сплавляя воедино прошлое и настоящее…

> Guardian

> Литературная карьера англичанки Кейт Аткинсон вычертила довольно необычный зигзаг: начав с «просто романов», писательница переместилась в нишу детектива, добилась там колоссального успеха, а затем, не моргнув глазом, вновь вернулась к «просто романам».

> Галина Юзефович

> Если первые две книги были отличными, то третья вообще восторг на ножках. Поперек всех правил, между прочим… К третьей книге Аткинсон совсем отпускает женское свое нутро пастись на воле – и благодарный читатель наконец-то окончательно убеждается в том, что мужики в лучшем случае бестолочь лоховская, а в основном – опасные тряпки. А спасти семью, сохранить рассудок близким или рубануть все узлы одним ударом карандаша в глазницу может только женщина – умная, утомленная и вообще-то добрейшая… А связанный залп всех-всех-всех ниточек, волосков и ружей, разбросанных в ходе действия по стенам и углам, выглядит чарующим и снайперским бонусом.

> Шамиль Идиатуллин

> Дейву и Морин – спасибо за все хорошее, а лучшее еще впереди

Этих людей я должна поблагодарить за помощь и консультации

(простите, если ваши сведения исказились, попав ко мне):

Мартин Олд, Малькольм Диксон (помощник инспектора полиции Шотландии),

Расселл Экви, детектив-суперинтендант Малькольм Грэйм (полиция Лотиана и Шотландских Границ),

мой родственник майор Майкл Кич, д-р Даг Лайл,

детектив-суперинтендант Крейг Нейлор (полиция Лотиана и Шотландских Границ),

Брэдли Роуз, детектив-суперинтендант Эдди Томпсон (Столичная полиция),

доктор Энтони Тофт;

и наконец – последним, что не умаляет его важности, – я благодарю моего двоюродного брата Тимоти Эдвардса за название романа.


С географией Уэнслидейла и Юго-Западного Эдинбурга я обращалась немножко вольно и за точностью особо не гонялась.

Извините – право художника и все такое.

Я в жизни не видала, чтобы в поле Мидмара паслись лошади, но это ведь не значит, что их там не может быть.

Мы, уходя, не знаем, что уходим,
Острим – и за порог;
Дверь на замок – теперь мы больше
Не потревожим Рок.

Эмили Дикинсон

## I. В прошлом

### Урожай

Жар от гудрона как будто застрял меж густых изгородей – они возвышались над головами, точно крепостные стены.

– Давит, – сказала мать; они тоже как будто застряли. – Как лабиринт в Хэмптон-Корт[1], – сказала она. – Помните?

– Да, – сказала Джессика.

– Нет, – сказала Джоанна.

– Ты совсем маленькая была, – сказала мать Джоанне. – Как Джозеф.

Джессике было восемь, Джоанне шесть.

Дорожка (они называли ее «переулок») извивалась туда-сюда – не разглядишь, что там впереди. Приходилось держать собаку на поводке и жаться к изгородям – а то «вдруг появится» машина. Джессика была старшая, и собачий поводок всякий раз доставался ей. Она только и делала, что дрессировала собаку – «К ноге!», и «Сидеть!», и «Ко мне!». Мать говорила, не мешало бы Джессике поучиться у собаки послушанию. Джессика вечно была за главную. Мать говорила Джоанне: «Неплохо бы думать самой. Умей постоять за себя, своей головой думай», но своей головой Джоанна думать не хотела.

Автобус ссадил их на шоссе и поехал себе дальше. Выйти из автобуса всем семейством – ужас какая «морока». Мать держала Джозефа под мышкой, как сверток с покупками, а другой рукой с трудом раскладывала навороченную коляску. Джессика и Джоанна сообща выволакивали из автобуса покупки. Пес справлялся сам.

– Никто никогда не помогает, – сказала мать. – Замечаете?

Они замечали.

– Блядская сельская идиллия, спасибо вашему папочке, – сказала мать, когда автобус отбыл в голубых дымах выхлопа и жара. – И не смейте материться, – машинально прибавила она. – Материться можно только мне.

Машины у них больше не было. В ней уехал отец («ублюдок»). Отец писал книги, «романы». Однажды снял книжку с полки и показал Джоанне, ткнул в свою фотографию на задней обложке и сказал:

– Это я, – но прочесть не разрешил, хотя Джоанна уже хорошо умела. («Не сейчас, попозже. Боюсь, я пишу для взрослых, – засмеялся он. – Там есть такое, ну…»)

Их отца звали Говард Мейсон, а мать – Габриэлла. Иногда люди радовались, улыбались отцу, уточняли: «Тот самый Говард Мейсон?» (А иногда, без улыбки: «Этот Говард Мейсон», – это значило другое, но Джоанна не очень понимала, в чем разница.)

Мать говорила, что отец выдернул их с корнем и пересадил «в какую-то глушь».

– Точнее, в Девон, под каковым именем эта глушь обычно фигурирует, – отвечал отец. Он говорил, что ему нужно «пространство для творчества», а им всем полезно «пообщаться с природой». – Никакого телевизора! – сказал он, как будто их порадовать хотел.

Джоанна по-прежнему скучала по школе, по друзьям, по «Чудо-женщине»[2] и по дому на улице, где можно дойти до лавки, купить «Потеху»[3], и лакричную палочку, и яблоки, которые бывают трех сортов, а не тащиться по переулку, потом по дороге, потом на двух автобусах, а потом все то же самое, только наоборот.

Переехав в Девон, отец первым делом купил шесть рыжих кур и целый улей пчел. Всю осень копался в огороде перед домом – «готовился к весне». После дождя огород превращался в сплошную слякоть, и она заползала в дом – даже на простыни. Пришла зима, лиса пожрала кур, которые так и не снесли ни яичка, а все пчелы померзли, что вообще неслыханно, сказал их отец, а потом прибавил, что все это впишет в свою книгу («роман»).

– Ну, значит, не зря мы страдали, – сказала мать.

Отец писал за кухонным столом, потому что хоть чуточку тепло было только в кухне – спасибо гигантской и темпераментной плите «Ага», которая, говорила мать, «ее в гроб загонит».

– Жду не дождусь, – бормотал отец. (С книгой у него не ладилось.)

Отец всеми помыкал, даже матерью.

– От тебя сажей несет, – говорил ей отец. – А еще капустой и молоком.

– А от тебя неудачей, – отвечала мать.

Раньше она пахла интересно – краской, скипидаром, табаком, духами «Je Reviens», которые отец покупал ей еще в те времена, когда она была семнадцатилетней «католической школьницей»; они означали «я вернусь» – это было ей послание. Отец говорил, что мать была «красоткой», а мать говорила, что «художницей», но с тех пор, как они переехали в Девон, она ни разу не рисовала.

– Два творческих таланта в один брак не влезут, – говорила она эдак по-своему, воздев брови и вдыхая дым сигарилл.

Она их называла «сигарийи», как иностранка. В детстве она много где побывала и когда-нибудь отвезет туда детей. У нее горячая кровь, говорила мать, не то что у отца – он вообще рептилия. Мать была умная, и смешная, и умела удивлять, и совсем не походила на других матерей.

– Экзотическая, – говорил их отец.

Спор о том, кто чем пахнет, по всей видимости, еще не закончился, потому что мать схватила с серванта бело-синий полосатый кувшин и метнула в отца. Отец сидел за столом и глядел на пишмашинку, как будто слова напишутся сами, если потерпеть. Кувшин ударил его в висок, и отец взревел от боли и неожиданности. Джессика выдернула Джозефа из детского стульчика – стремительно, Джоанне оставалось только восхищаться, – и сказала Джоанне:

– Пошли.

И они пошли наверх и стали щекотать Джозефа на двуспальной кровати, где обе и ночевали. В спальне не топили, и кровать была завалена стегаными одеялами и старыми материными пальто. В конце концов все трое уснули, умостившись в запахах сырости, нафталина и «Je Reviens».

Проснувшись, Джоанна увидела, что Джессика сидит, опираясь на подушки, в перчатках, мохнатых наушниках и в пальто, как будто в палатке. Джессика читала, светя в книжку фонариком.

– Электричество вырубили, – пояснила она, не отводя глаз от книжки.

За стеной слышалось ужасное звериное сопенье – значит, родители опять помирились. Джессика молча протянула Джоанне наушники, чтоб сестре не пришлось слушать.

Когда наконец наступила весна, отец не стал разводить огород, а уехал в Лондон и поселился со «своей другой женщиной», сильно удивив Джоанну и Джессику, но, видимо, ни капли не удивив их мать. Другую женщину отца звали Мартина –поэтесса; мать выплевывала это слово как проклятие. Она обзывала другую женщину (поэтессу) такими словами, что, когда сестры набирались храбрости шептать их друг другу под одеялом (сука-пизда-шлюха-поэтесса), слова отравляли самый воздух.

Теперь в браке мать осталась одна, но все равно не рисовала.


Они шагали по переулку гуськом – «как индейцы», сказала мать. Полиэтиленовые пакеты висели на ручках коляски, и, если мать отпускала ручки, коляска заваливалась назад.

– Мы прямо вылитые беженцы, – сказала мать. – Однако мы не падаем духом, – бодро прибавила она.

К концу лета – «как раз к школе» – они переедут в город.

– Слава тебе господи, – сказала Джессика, совсем как мать.

Джозеф спал в коляске, открыв рот, и в груди у него похрипывало – простудился, никак не оклемается. Он так вспотел, что мать раздела его до подгузника, и Джессика обдувала Джозефу ребрышки, чтоб остыл, а мать сказала:

– Только не разбуди.

Попахивало навозом и подгнившей травой, а от запаха бутеня Джоанна расчихалась.

– Не повезло, – сказала мать. – Мои аллергии достались тебе.

Материны темные волосы и бледная кожа достались «красавчику» Джозефу, зеленые глаза и «руки художницы» – Джессике. Джоанне отошли аллергии. Не повезло. У Джозефа с матерью и день рождения один, – правда, у Джозефа еще не было дней рождения. Через неделю будет первый.

– Это особенный день рождения, – сказала мать; а Джоанна думала, все дни рождения особенные.

Мать надела любимое Джоаннино платье, голубое с красными клубничинами. Мать говорила, оно старое и следующим летом она его раскроит и, если Джоанна захочет, сошьет ей что-нибудь. Джоанна видела, как движутся мускулы материных загорелых ног – мать толкала коляску в горку. Мать была сильная. «Яростная», – говорил отец. Джоанне нравилось это слово. Джессика тоже была яростная. А Джозеф пока никакой. Младенец и младенец, толстый и довольный. Джозефу нравились овсянка, и банановое пюре, и бумажные птицы над кроваткой – мобиль, который смастерила мать. Джозефу нравилось, когда сестры его щекочут. Сестры ему тоже нравились.

У Джоанны по спине тек пот. Поношенное ситцевое платье липло к коже. Платье досталось от Джессики.

– Честная бедность, – смеялась мать.

Когда она смеялась, крупный рот у нее становился как перевернутый месяц – даже если она счастлива, ни за что не догадаешься. Все, что было у Джоанны, досталось ей от Джессики. Как будто без Джессики не было бы никакой Джоанны. Джоанна заполняла пустоты, которые оставляла за собой Джессика.

За изгородью замычала невидимая корова, и Джоанна подскочила.

– Просто корова, – сказала мать.

– Красные девонские, – сказала Джессика, хотя коров не видела.

Откуда она знает? Она всегда знает, как что называется, видимое и невидимое. А Джоанна – она будет когда-нибудь столько знать?

Сначала идешь по переулку, а потом в деревянные ворота с перелазом. Через перелаз коляску не протащишь – приходится открывать ворота. Джессика спустила собаку с поводка, и пес вскарабкался на ворота и перемахнул на ту сторону, как его Джессика научила. Табличка гласила: «Пожалуйста, закрывайте ворота за собой». Джессика всегда убегала вперед и отодвигала запор, а потом они с Джоанной толкали ворота и качались. Мать тягала и пихала коляску: зимняя слякоть высохла и колеса застревали в колдобинах. Чтобы закрыть ворота, сестры тоже качались. Джессика проверяла запор. Иногда они висели на воротах вниз головой, и их волосы доставали до самой земли, точно метлы, и мать говорила:

– Перестаньте.

Тропа шла по кромке поля.

– Пшеница, – сказала Джессика.

Пшеница была высокая, но не такая, как изгороди в переулке.

– Скоро будут собирать урожай, – сказала мать. – Жать пшеницу, – прибавила она специально для Джоанны. – А мы с тобой будем чихать и хрипеть.

Джоанна уже хрипела – в груди свистел воздух.

Пес ринулся в поле и пропал. Секунда – и он опять выпрыгнул из пшеницы. На той неделе Джоанна побежала за ним, заблудилась в поле, и ее очень долго никто не мог найти. Она слышала, как ее зовут и уходят все дальше. Никто не слышал, как она отвечала. Разыскал ее пес.

На полдороге они остановились в тени деревьев у тропинки, сели на траву. Мать сняла пакеты с коляски и достала апельсиновый сок и коробку шоколадного печенья. Сок был теплый, а шоколадное печенье слиплось. Они дали печенья собаке. Мать засмеялась – перевернулся рот – и сказала:

– Господи, ну и бардак, – заглянула в сумку с детскими причиндалами, нашла чем вытереть сестрам руки и губы, вымазанные шоколадом.

В Лондоне они устраивали настоящие пикники, грузили в багажник большую плетеную корзину, доставшуюся матери от матери, которая была богатая, но уже умерла (хотя оно, видимо, и к лучшему, потому что ей не довелось увидеть, как ее единственная дочь выходит замуж за эгоистичного похотливого бездельника). Если бабушка была богатая, почему же у них нету денег?

– Я сбежала, – объяснила мать. – Улизнула, чтоб выйти замуж за вашего отца. Очень романтично. Было. Ни гроша за душой.

– Зато у тебя была корзинка для пикников, – отметила Джессика, а мать засмеялась:

– Знаешь, иногда ты ужасно смешная.

И Джессика ответила:

– Знаю.

Проснулся Джозеф, и мать его покормила, расстегнув спереди клубничное платье. Джозеф так и уснул, присосавшись.

– Бедный ягненочек, – сказала мать. – Из простуды никак не выкарабкается. – Она положила его в коляску и прибавила: – Так. Пошли домой. Включим садовый шланг, и вы освежитесь.


Он возник как будто из ниоткуда. Они его заметили, потому что собака зарычала, странно забулькала горлом, – Джоанна никогда не слышала, чтобы пес так говорил.

Он шел к ним очень быстро, становился все больше. И эдак смешно сопел и отдувался. Скорее всего, пройдет мимо и скажет: «Добрый день» – или там: «Привет» – люди всегда так говорят, если встречаешь их в переулке или на тропе. Мать к ним обращалась: «Чудесный денек» – или там: «Жарко сегодня, а?» – но этому человеку ничего не сказала. Зашагала быстро, изо всех сил толкая коляску. Покупки остались на траве, и Джоанна хотела поднять один пакет, но мать сказала:

– Оставь.

Что-то в голосе ее, в ее лице испугало Джоанну. Джессика схватила сестру за руку и сказала:

– Быстрей, – резко, по-взрослому.

Джоанна вспомнила, как мать швырнула в отца бело-синий полосатый кувшин.

Человек шел теперь туда же, куда они, рядом с матерью. Мать шагала очень быстро и твердила им:

– Скорее, скорее же, не отставайте. – Она словно задыхалась.

Потом пес кинулся человеку наперерез, залаял, запрыгал, словно пытался преградить ему дорогу. И внезапно человек пнул пса, и тот взлетел и приземлился где-то в пшенице. Им не было видно, но они слышали ужасный скулеж. Джессика встала перед человеком и что-то закричала, тыча пальцем, ловя ртом воздух, как будто не могла дышать, а потом помчалась в поле за собакой.

Дело было плохо. Спору нет.


Джоанна всматривалась в пшеницу, пытаясь разглядеть, куда подевались Джессика и собака, и не сразу заметила, что мать дерется с этим человеком, бьет его кулаками. Но у человека был нож, человек все время его поднимал, и нож вспыхивал серебром под жарким солнцем. Мать закричала. Все лицо в крови, и руки, и сильные ноги, и клубничное платье. И тут Джоанна сообразила, что мать кричит не на человека, мать кричит на нее.


Мать зарезали тут же – большой серебряный нож вонзился ей в сердце, точно мясницкий тесак в коровью тушу. Матери было тридцать шесть лет.

Видимо, этот человек и Джессику успел пырнуть, потому что за ней тянулся кровавый след, тропка, что привела их к ней, но не сразу, потому что сначала пшеничное поле укрыло ее золотым одеялом. Она лежала, обняв тело пса, их кровь перемешалась и утекла в сухую землю, питая зерно, – жертвоприношение урожаю. Джозеф умер на месте, пристегнутый к коляске. Джоанне хотелось думать, что он так и не проснулся, но она не знала наверняка.

А Джоанна… Мать закричала на нее, и Джоанна послушалась.

– Беги, Джоанна, беги! – закричала мать, и Джоанна побежала в поле и заблудилась в пшенице.


Потом, когда уже стемнело, ее нашли другие собаки. Незнакомый человек взял ее на руки и унес.

– Ни царапинки, – услышала она; над головой в холодном черном небе ослепительно сияли луна и звезды.

Надо было, конечно, схватить Джозефа, выдернуть его из коляски или побежать с коляской (Джессика бы так и поступила). И не важно, что Джоанне было всего шесть лет, что с коляской она бы недалеко убежала, что тот человек поймал бы ее за три секунды, – не в этом дело. Лучше попытаться спасти малыша и погибнуть, чем не попытаться и выжить. Лучше умереть вместе с Джессикой и матерью, чем остаться без них. Но она об этом не подумала – она просто сделала, что велели.

– Беги, Джоанна, беги! – велела мать; и Джоанна побежала.

Странно: теперь, тридцать лет спустя, больше всего ее бесило, что она забыла, как звали собаку. А спросить уже некого.

## II. Сегодня

### Плоть и кровь

Лужок тянулся по всей деревне, и его рассекала узкая дорога. На лужок смотрела начальная школа. Лужок был не квадратный, как он воображал, и пруда с утками там тоже не нашлось. Одно, казалось бы, графство – надо бы знать окрестности, но нет, Китсовы чужие поля[4]. Йоркширские долины он знал понаслышке, из телевизора и кино, – то «Эммердейл»[5] мелькнет, то случится полуобморочная ночь на диване под «Девушек с календаря»[6] по кабельному.

Тихо сегодня – среда, утро, начало декабря. Посреди лужка воздвигли рождественскую елку, но она пребывала первозданно голой – ни игрушек, ни огней.

В последний (он же первый) раз он заезжал присмотреться к деревне в воскресенье после обеда, в разгар лета, и все здесь гудело: туристы пировали на траве, вокруг носились малыши, старики посиживали на лавочках, и все поголовно лизали мороженое. На краю лужка была какая-то песочница, где люди – местные, не туристы, – играли в некое подобие серсо – метали большие кованые кольца, тяжелые, как лошадиные подковы. Он и не думал, что люди еще так чудят. Вот ведь нелепица. Чистое средневековье. На лужке у креста рыночной площади до сих пор стоял позорный столб и, как сообщал путеводитель, располагалось «бычье кольцо». Он припомнил одноименный торговый центр в Бирмингеме, но потом прочел дальше: оказалось, у бычьего кольца собаками травили быков[7]. Он решил (понадеялся), что позорный столб и кольцо – истории ради, для туристов, и больше не используются. Люди ехали в деревню на машинах – погулять и отдохнуть. Он-то нет. Он где стоит, оттуда и гуляет.

Он спрятался за номером «Дарлингтон энд Стоктон таймс», прочел рекламу похоронных бюро, малярных работ и подержанных машин. Центральная газета была бы подозрительнее, хотя и эту, местную, он купил в Хозе, а не в деревенской лавке – зачем лишний раз привлекать к себе внимание? У местных радар настроен на левых чужаков. Наверняка что ни лето – плетеного человека жгут[8].

В прошлый раз у него была роскошная тачка; сейчас он замаскировался получше, приехал на заляпанном грязью «дискавери» из проката, надел горные ботинки и куртку «Норт фейс» на флисе, а на шею повесил карту Картографического управления в пластиковом чехле, тоже купленную в Хозе. Он бы и собаку взял, если б их давали напрокат, и тогда стал бы копией любого другого туриста. Как это так – негде арендовать собаку? Вот какая ниша на рынке пустует.

Он приехал на прокатной машине со станции. Он бы ехал в собственной роскошной тачке всю дорогу, но когда сел и повернул зажигание, обнаружилось, что машина не подает признаков жизни. Поломалось что-то непостижимое – наверное, электроника, решил он. Теперь в гараже Уолтэмстоу машину выхаживал поляк по имени Эмиль, у которого был доступ (какой славный эвфемизм) к подлинным запчастям «БМВ» вдвое дешевле, чем у официальных поставщиков.

Он глянул на часы – золотой «Брайтлинг», дорогой подарок. Время высшей марки. Ему нравились мужские примочки – машины, ножи, гаджеты, часы, – но вряд ли он потратил бы на часы столько денег.

«Дареному коню в зубы не смотрят», – улыбнулась она, когда их вручала.

– Да что ж такое, ну скорей же, – пробормотал он и боднул руль – легонько, не хватало еще, чтоб заоборачивались прохожие.

Маскировка – это да, но он понимал: если долго ошиваться в крошечной деревне, рано или поздно кто-нибудь начнет любопытствовать. Он вздохнул и посмотрел на часы. Подождем еще десять минут.

Через девять минут и тридцать секунд (он считал – а чем еще заняться? Только стоять при часах на часах) из школы выбежал авангард – два мальчика, две девочки. Они притащили сетки и блестяще отработанным маневром возвели на лужке футбольные ворота. Видимо, лужок был школе вместо игровой площадки. Каково учиться в такой школе, он и представить себе не мог. Его-то «началка» была выгребной ямой – денег слишком мало, народу слишком много, и куда ни плюнь цвел социальный дарвинизм. Выживание быстрейшего. И это еще были плюсы образования. Настоящее образование, когда он взаправду сидел в классе и чему-то учился, ему обеспечила армия.

Ручеек детей в физкультурной форме вытек из школы и речной дельтой разлился по лужку. Потом вышли два учителя, стали раздавать футбольные мячи из корзины. Он считал детей, пока они выходили, – двадцать семь. Самые маленькие вышли последними.

Потом появились дошколята – их-то он и ждал. По средам и пятницам они занимались в пристройке на задах школы. Натан, едва ли не самый крошечный, ковылял вместе со всеми, держась за руку девочки много старше его. Натан. Отнюдь не титан. Его упаковали в какой-то комбинезон «все в одном». Темные глаза, черные кудряшки – достались от матери, тут возразить нечего. Курносый носик. Порядок – матери Натана нет, уехала к сестре, у которой рак груди. Его здесь никто не знает. Чужак в чужой стране. Мистера Футы-Нуты, Липового Папаши, не видать.

Он вылез из машины, прошелся туда-сюда, сверился с картой. Огляделся, словно только что приехал. Отсюда слышен водопад. Не видно из деревни, зато слышно. Тёрнер его рисовал[9], если верить путеводителю. Он побрел наискось по краю лужка, якобы к пешеходной тропе, – тропы тут змеились повсюду, уводили прочь из деревни. Остановился, сделал вид, будто смотрит в карту, бочком подобрался ближе к детям.

Старшие разминались, кидали и пинали мяч друг другу. Кое-кто тренировал удары головой. Натан с девочкой из малышовой группы пытался гонять мяч. Упал – ноги заплелись. Два года и три месяца. Лицо сосредоточенно сморщено. Ранимо. Схватить Натана под мышку, добежать до машины, кинуть его на заднее сиденье и уехать – никто и моргнуть не успеет. А полиция сколько будет соображать? Да вечно, вот сколько.

Мяч подкатился к нему. Он поднял, улыбнулся Натану:

– Твой, сынок?

Натан застенчиво кивнул, и он протянул ребенку мяч как наживку – ну иди же ко мне. Едва Натан приблизился, он одной рукой отдал мяч, а другой коснулся детской головки, вроде как волосы мальчику взъерошил. Натан шарахнулся, точно его ошпарили. Девочка из малышовой группы схватила мяч и за руку потащила Натана прочь, злобно косясь через плечо. Мамаши и училки обернулись к нему, но он рассматривал карту, якобы ничего вокруг не замечая.

Подошла одна мамаша, на лице сияет приклеенная вежливая улыбка:

– Вам помочь? – На самом деле она имела в виду: «Если тронешь любого из этих детей, я измолочу тебя в кашу голыми руками».

– Извините, – сказал он, включая обаяние. Порой оно удивляло и его самого. – Я слегка заблудился.

Женщин всегда потрясает, если мужик признается, что заблудился, – они тают сей же момент. («Для оплодотворения яйцеклетки нужно двадцать пять миллионов сперматозоидов, – говаривала его жена, – потому что из них лишь один догадается спросить, куда же ему идти».)

Он беспомощно пожал плечами:

– Водопад – это где?

– Вон туда. – И она показала ему за спину.

– Ах вот оно что, – сказал он. – Я, видимо, карту вверх ногами держал. Ну ладно, спасибо вам, – прибавил он и зашагал к водопаду, не дав ей времени ответить.

Минут десять надо потянуть. Подозрительно будет, если он сразу вернется к машине.


У водопада было красиво. Известняк и мох. Древесные скелеты черны, а вода, бурая, торфяная, словно выходила из берегов, но, может, она здесь такая всегда. Местные называли водопад «силой» – подходящее слово. Неукротимая сила. Вода всегда найдет дорогу, в итоге победит все на свете. Камень, ножницы, бумага, вода. Да пребудет с тобой сила. Он снова глянул на дорогие часы. Жаль, что он больше не курит. И выпить не помешало бы. Если не куришь и не пьешь, десять минут стоять у водопада – себе дороже, потому что остаются тебе одни только мысли.

Он пошарил в кармане, вытащил пластиковый пакетик. Осторожно опустил туда волос, застегнул замок, сунул пакетик в карман куртки. Он выдернул тонкий черный волосок из макушки Натана – так и держал с тех пор. Теперь дело сделано.

Десять минут прошли. Он быстрым шагом по засохшей грязи вернулся к «дискавери». Если все пройдет гладко, через час он окажется в Норталлертоне, сядет в лондонский поезд. Карту он оставил на скамейке – нежданный подарок тому, кто думает, что человеку полагается ходить пешком. Затем Джексон Броуди забрался в машину и включил зажигание. Лишь в одном месте на всем белом свете ему хотелось очутиться. Дома. Всё, прочь отсюда.

### Жизнь и похождения Реджи Дич, правдивое повествование об удачах, неудачах, взлетах, падениях и полной истории семейства Дич

Реджи закинула детке в рот ложку какой-то овощной тюри. Хорошо, что детка пристегнут к стульчику: этот ребенок то и дело внезапно взмахивал руками и ногами и пытался взлететь, точно морская звезда, которой прискучило жить.

– Неконтролируемая радость, – объясняла Реджи доктор Траппер. Смеялась: – От едыочень много радости.

Детка не капризничал, хотя овощное пюре («батат и авокадо») пахло старыми носками, а на вид смахивало на собачий понос. Детка питался лишь органической едой – доктор Траппер готовила сама, перемалывала и замораживала в пластиковых коробочках, чтобы Реджи только разморозила и разогрела в микроволновке. Детке был всего годик, и доктор Траппер, приходя с работы, кормила его грудью.

– Для его здоровья одна польза, – говорила она. И прибавляла: – Грудь для этого и предназначена, – когда Реджи смущенно отводила глаза; детку звали Габриэль. – Ангел мой, – говорила доктор Траппер.

Шестой месяц Реджи работала у доктора Траппер «маминой помощницей». На некоем подобии собеседования они уговорились называть это так, старомодно, поскольку слово «няня» обе не любили.

– Как будто коза блеет, – сказала Реджи.

– У меня один раз была няня, – сказала доктор Траппер. – Страшно вспомнить.

Реджи было шестнадцать, а сошла бы за двенадцатилетнюю. Когда забывала проездной, входила в автобус по детскому билету. Никто не спрашивал, никто не проверял, никто не обращал на Реджи внимания. Иногда ей казалось, что она невидимка. Легче легкого проскользнуть в щели, особенно если ты маленькая.

Когда проездной закончился, Билли предложил сделать ей новый. Удостоверение личности он ей уже сварганил.

– Сможешь по пабам ходить, – сказал он, но Реджи не ходила по пабам: во-первых, не с кем, а во-вторых, липовому удостоверению все равно никто не поверит.

На той неделе в воскресенье, когда Реджи с утра пораньше стояла за прилавком у мистера Хуссейна, какая-то женщина сказала, что Реджи рановато краситься. Реджи ответила бы: «А вам поздновато», но имела привычку держать свое мнение при себе, в отличие, видимо, от всех остальных в этом мире.

Так она и жила – всем твердила:«Мне шестнадцать», и ей никто не верил. А в душе-то ей лет сто – вот что глупо. Ну и ладно, Реджи все равно в пабы не рвалась – в алкоголе смысла нет, и в наркотиках тоже. В жизни от тебя и так почти ничего не зависит – не хватало совсем контроль потерять. Реджи вспоминала, как мамуля и Мужчина-Который-Был-До-Гэри заливались дешевым белым вином из супермаркета «Лидел» и «кувыркались», как Мужчина-Который-Был-До-Гэри выражался. По сравнению с ним у Гэри было два существенных достоинства: во-первых, он не был женат, а во-вторых, не облизывался на Реджи при каждой встрече. Если б мамуля не познакомилась с Гэри, она бы сейчас – Реджи глянула на часы – возила штрихкодами над сканером и предвкушала обеденный перерыв (чай, «Твикс» и сигаретка, самое оно).

– Хочешь мобильник? – вечно спрашивал Билли и выуживал из кармана штуки две-три. – Чё хошь – «Нокию», «Самсунг»?

Без толку, телефоны Билли дольше недели не работали. Во всех смыслах безопаснее предоплатное «Девство». Реджи нравилось, как Ричард Брэнсон превратил «Девство» в глобальный бренд[10], – католики так же поступили с матерью Иисуса. Выйдешь на улицу – а там это слово. Приятно. Реджи с радостью умерла бы девственницей. Королева-девственница, Virgo Regina. Девственная весталка. Мисс Макдональд рассказывала, что весталок, которые «лишились половой невинности», хоронили живьем. Дать погаснуть священному огню – знак нечистоты; вот ведь зверство. Не жизнь, а невроз на неврозе. Особенно во времена, когда растопку в брикетах не продавали.

Они вместе с листа переводили кое-какие письма Плиния. «ПлинияМладшего», – всегда подчеркивала мисс Макдональд, будто это смерть как важно – не запутаться в Плиниях, хотя, вообще-то, на свете небось и людей-то таких не осталось, которым не до фонаря, кто там старший, а кто младший. Которым любые Плинии не до фонаря – точка.

Но Билли готов ради нее что-то делать – приятно, даже если делает он почти сплошь противозаконные вещи. Удостоверение личности Реджи взяла – полезно, если никто не верит, что тебе шестнадцать, – а от проездного отказалась. Мало ли – вдруг это первый шаг по скользкой кривой дорожке, которая бог знает куда выведет. Билли поначалу тырил конфеты из лавки мистера Хуссейна, а гляньте на него теперь – профессиональный, можно сказать, преступник.


– Реджи, у тебя большой опыт работы с детьми? – спросила доктор Траппер на так называемом собеседовании.

– Ой, да куча. Правда. Огромная куча опыта, – ответила Реджи, улыбаясь и ободряюще кивая доктору Траппер, которой собеседования как-то не давались. – Чесслово.

Сама бы Реджи работы не нашла. Шестнадцать лет, опыта ноль, невзирая на роскошные рекомендации от мистера Хуссейна и мисс Макдональд и письмо от мамулиной подруги Триш, в котором говорилось, как хорошо Реджи управляется с детьми, – на основании того, что в обмен на чаепитие Реджи целый год вечерами по понедельникам сидела с бестолочью Грантом, старшим сыном Триш, и вдалбливала ему математику к стандартному экзамену (ну что тут скажешь? Безнадежный случай).

С годовалыми младенцами – и вообще с маленькими детьми – Реджи не сталкивалась, но где тут подводные камни? Младенцы маленькие, беспомощные, растерянные, и все это Реджи с легкостью примеряла на себя. И сама она была ребенком не так уж давно, хоть гадалка и сказала, что у Реджи «старая душа». Тело ребенка, душа старухи. До времени состарилась. Не то чтобы Реджи верила в гадалок. Та, что рассказала ей про старую душу, жила в новом кирпичном доме окнами на Пентландские холмы и звалась Сандрой. Реджи познакомилась с ней на девичнике одной мамулиной подруги, которая в очередной раз, к несчастью своему, собралась замуж, – Реджи, по обыкновению, тоже туда потащилась, невесте удачу принести. Вот что бывает, когда своих друзей нет, – вся светская жизнь состоит из походов к гадалкам, в залы бинго и на концерты Дэниэла О’Доннелла[11] («Передайте Реджи „Забаву“ – да вон же, драже в шоколаде»). Неудивительно, что душа у нее стара. Мамули больше нет, а ее подруги всё звонят: «Мы в Глазго за покупками, хочешь с нами?» или «Пойдешь на „Братьев по крови“ в „Плейхаус“[12]?» Нет, нет и нет. Кончена забава, все были духи[13]. Ха!

Ничего неземного в гадалке Сандре не обнаружилось. Помощник юриста, пухлая, за пятьдесят, в розовом кардигане, шаль на шее заколота брошью с коралловой камеей. Вся парфюмерия в ванной – «Гардения» из «Крэбтри и Ивлина»[14], все флаконы выстроились ровно в дюйме от края, как на витрине.

– Твоя жизнь скоро изменится, – сказала Сандра мамуле. И не обманула.

По сей день Реджи иногда мерещится приторный запах гардений.

Доктор Траппер была англичанка, но выучилась на врача в Эдинбурге и на юг так и не вернулась. У нее был терапевтический кабинет в Либертоне, прием с половины девятого утра, так что «первую смену» с деткой сидел мистер Траппер. Реджи принимала детку в десять, сидела с ним до возвращения доктора Траппер в два (обычно, впрочем, ближе к трем. «На полставки, а как будто на полную», – вздыхала доктор Траппер), а потом до пяти – это лучше всего, потому что доктор Траппер дома.

У Трапперов был сорокадюймовый телевизор высокой четкости, и Реджи с деткой смотрели DVD с «Баламори»[15], – правда, детка неизменно засыпал на диване, стоило зазвучать основной теме, утыкался в Реджи, точно обезьянка. Реджи удивлялась, что доктор Траппер разрешает ребенку телевизор, но та сказала:

– Да господи, почему нет? Время от времени, в чем беда?

Когда рядом спит детка – это лучше просто не придумать; ну, еще хорошо, когда котенок или щенок. Однажды у Реджи был щенок, но брат выкинул его в окно. «По-моему, он не нарочно», – сказала мамуля, но такое ведь не сделаешь нечаянно, и мамуля это понимала. И Реджи понимала, что мамуля понимает. Мамуля говаривала: «Билли, конечно, горе-злосчастье, но он наше злосчастье. Кровь не водица». Да уж, и к тому же кровь липкая. В жизни Реджи был только один день хуже того, когда в окно вылетел щенок. Когда ей сказали про мамулю – этот день был хуже. Знамо дело.

Доктор и мистер Траппер жили в очень славном районе Эдинбурга, поблизости от Блэкфордского холма и во всех смыслах очень далеко от обувной коробки на третьем этаже в Горги, где жила Реджи – одна, поскольку мамули больше нет. На двух автобусах с пересадкой ехать, но Реджи-то что? Она всегда садилась на втором этаже, заглядывала в чужие дома и представляла себе, каково там живется. К тому же теперь можно высматривать в окно первую рождественскую елку – тоже плюс. (Доктор Траппер всегда говорила, что простые радости – лучшие радости, и она права.) Домашние задания опять же успеваешь. В школу Реджи больше не ходила, но училась по программе. Английская литература, древнегреческий, история Древнего мира, латынь. Что угодно, только мертвое. Иногда она воображала, как мамуля изъясняется на латыни (Salve, Regina[16]), – мало похоже на правду, мягко говоря.

Поскольку компьютера у Реджи не было, приходилось, знамо дело, часами сидеть в публичной библиотеке и в интернет-кафе, но это ничего – в интернет-кафе никто не ржет: «Реджина – рифма „вагина“», как в этой уродской шикарной школе. У мисс Макдональд был «хьюлетт-паккард» (пока не издох) – древний динозавр, она пускала к нему Реджи. Динозавра купили на заре цивилизации – «Виндоуз-98» и модемное подключение к «АОЛ», – и каждый выход в интернет жестоко испытывал терпение.

У Реджи одно время был «макбук», с которым на прошлое Рождество заявился Билли. Чтобы Билли пошел в магазин и что-нибудь купил? Да ни под каким видом – Билли чуждо понятие покупки. Реджи заставила братца встретить с ней Рождество («наше первое Рождество без мамули»). Запекла индейку, все такое, даже пудинг полила бренди и подожгла, но Билли досидел только до речи королевы, а потом ему приспичило «пойти и кой-чего сделать», и Реджи спросила: «Что? Что тебе делать на Рождество?» – а он пожал плечами: «Ну так, всякое разное». Остаток дня Реджи провела с семейством мистера Хуссейна – Рождество у них вышло поразительно викторианское. Спустя месяц Билли заявился в квартиру, когда Реджи не было, и забрал «макбук»: концепцию подарка он тоже явно не постигал.

И скажем правду, библиотеки и интернет-кафе лучше, чем пустая квартира. «Ах, там, где чисто, светло», – говорила мисс Макдональд. Это у Хемингуэя рассказ такой[17], мисс Макдональд велела Реджи прочитать (все уши прожужжала – мол, «полнится смыслами»), хотя на экзамене второго уровня за среднюю школу Хемингуэя не будет, и, может, разумнее почитать то, что будет на экзамене? «Миззззз Макдональд», – подчеркивала она, прямо как обозленная оса (что неплохо описывает ее характер).

Мисс Макдональд очень настаивала на «чтении по теме» («Ты хочешь учиться или нет?»). Собственно, по теме ей, видимо, нравилось больше, чем по сути. Чтение по теме мисс Макдональд представляла себе так: садишься в самолет и смотришь, далеко ли он тебя завезет. Жизнь слишком коротка, возмущалась Реджи, – пожалуй, не стоило говорить это умирающей. Обязательным чтением Реджи выбрала «Большие надежды» и «Миссис Дэллоуэй», считала, что ей с головой хватило чтения по теме Диккенса и Вирджинии Вулф (то есть целиком ихoeuvre[18], как упорно называла это мисс Макдональд), включая письма, дневники и биографии, – не хватало еще сбиться с пути и забрести в переулок, где окопались рассказы Хемингуэя. Сопротивление, однако, было бесполезно.

Мисс Макдональд одолжила ей чуть ли не все романы Диккенса, а остаток Реджи скупила в благотворительных лавках. Диккенса Реджи полюбила: в его книгах кишмя кишели отважные брошенные сиротки, которые пытались пробиться в жизни. Этот сюжет Реджи знала лучше многих. Еще она читала «Двенадцатую ночь» – Реджи и Виола, осиротевшие в шторм[19].

Раньше мисс Макдональд преподавала классическую литературу – собственно, у Реджи в классе и преподавала, в уродской шикарной школе, – а теперь пыталась подготовить Реджи к экзаменам второго уровня. По английской литературе мисс Макдональд готовила Реджи на том основании, что якобы прочла все книги, какие только были написаны в этом мире. Не поспоришь: доказательством тому – ее преступно неряшливый дом. Завален книгами по самую крышу – мисс Макдональд могла бы устроить районную библиотеку (или роскошный пожар). Помимо прочего, у нее было полное собрание «Классики Лёба»[20] – сотни томов, красные на латыни, зеленые на греческом, – и книжный шкаф от них едва не лопался. Оды и эподы, эклоги и эпиграммы. Всё-всё-всё.

Куда денутся эти чудесные «Лёбы» после смерти мисс Макдональд? Хорошо бы застолбить, размышляла Реджи, но это, пожалуй, не очень-то вежливо.

Мисс Макдональд обучала Реджи не то чтобы бесплатно – в обмен Реджи была у нее на посылках: покупала лекарства по рецептам, чулки в «Британских магазинах для дома», крем для рук в «Бутс» и «эти свиные пирожочки в „Марксе и Спенсере“». Мисс Макдональд очень отчетливо себе представляла, где что положено покупать. Если ты уже одной ногой в могиле, считала Реджи, нечего привередничать насчет поставщика свиных пирогов. Если б мисс Макдональд чуток напряглась, она бы небось и сама все это смогла делать – она еще садилась за руль синего «саксо», который водила, как близорукая и чрезмерно возбудимая шимпанзе: давила на газ, когда надо на тормоз, на тормоз – когда надо на газ, в быстром ряду ехала медленно, в медленном – быстро, как будто в компьютерной игре очутилась, а не по-настоящему рулит.

В уродскую шикарную школу Реджи больше не ходила: она там была как мышь в кошкином доме.Дополнительные занятия, каникулы и питание – выше всяких похвал. Она получила грант на обучение в двенадцать лет, но в такие школы не заявляешься с бухты-барахты, как с другой планеты, будь ты вся из себя и башковитая. Школьная форма вечно какая-то не такая, вечно не то приносишь на физкультуру (и что ни приноси, физкультура тебе не дается), секретный школьный язык и иерархии для тебя – тайна за семью печатями. Не говоря уж о том, что твой старший брат порой околачивается у ворот и пялится на модно стриженных девочек из приличных семей. Реджи знала, что Билли кой-чего толкал мальчикам (приличные семьи, модные стрижки и все такое) – мальчикам, которым на роду написано попетлять по спиралям своего генетического кода и стать юристами в судах Эдинбурга и которые, однако, покупали рекреационные наркотики у недорослого братца Реджи Дич. Мальчики эти – сверстники Билли, но в остальном – небо и земля.

Плата такая, что на эти деньги можно покупать две отличные машины в год – грант Реджи покрывал обучение лишь на четверть, остальное платила армия. «Запоздалое раскаяние», – говорила мамуля. К несчастью, некому было оплатить дополнительные занятия, школьную форму, в которой вечно чего-то не хватало, учебники, школьные экскурсии, модные стрижки. Отец Реджи служил в Королевском шотландском полку, но Реджи отца никогда не видела. Мать была на седьмом месяце, когда отца убили на Войне в Заливе – «пальнули по своим». Обычно люди познают иронию, когда уже вылезли из утробы, сказала Реджи.

– Жертвы истории, – ответила мисс Макдональд.

– Ну а кто не жертвы, мисс Мак?


Мамуля и Реджи работали день и ночь. Мамуля трудилась в супермаркете и гладила белье в паре гостиниц, а Реджи по воскресеньям утром работала в лавке у мистера Хуссейна. Реджи начала, еще когда училась в школе, – газеты разносила, по выходным за прилавком стояла, такое вот. По чуть-чуть отдавала в жилищно-строительное общество, экономила каждый пенни на аренде и счетах, на предоплатном мобильнике и на карте «Топ-Шопа».

– Твоя склонность к экономии весьма похвальна, – говорила мисс Макдональд. – Женщина должна уметь обращаться с деньгами.

Мамуля родилась в Блэргаури, а сразу после школы пошла на птицефабрику, приглядывала за конвейером – пупырчатые трупики ползли по нему, а затем ныряли в кипяток. Это навсегда задало мамуле планку, и она твердила, чем бы ни занималась: «Спасибо, что не птицефабрика». Видимо, на птицефабрике и впрямь было скверно: у мамули потом случались довольно дрянные работы. Она любила мясо – сэндвичи с беконом, мясо с пюре, сосиски с картошкой фри, – но Реджи никогда не видела, чтоб мамуля ела курицу, даже когда Мужчина-Который-Был-До-Гэри приволакивал ведро из «Жареных кур Кентукки», а ведь Мужчина-Который-Был-До-Гэри мог заставить мамулю делать почти что угодно. Только впихнуть в нее курятину не мог.

Образование образованием – десять высших баллов в аттестате об общем среднем, – но Реджи вздохнула с облегчением, подделав и отослав письмо от мамули: так и так, переезжаем в Австралию, осенью не ждите Реджи в этой вашей уродской шикарной школе.

Мамуля так гордилась, что Реджи получила грант («У меня! Ребенок гений!»), но когда мамули не стало, не стало и смысла, по утрам паршиво – уходишь в школу, и никто тебе не говорит «пока», но еще паршивее возвращаться в пустой дом, где никто не говорит «привет». Подумать только: два коротеньких слова, а такие важные.Ave atque vale[21].

Мисс Макдональд тоже больше не ходила в уродскую шикарную школу, потому что в мозгу у нее грибницей разрасталась опухоль.

Реджи не эгоистка, ничего такого, но она все-таки надеялась, что мисс Макдональд успеет подготовить ее ко второму уровню, прежде чем опухоль доест мозг.Все это ничто и снова ничто[22], говорила мисс Макдональд. По правде сказать, она сильно злилась. Умирающие бывают чуток раздосадованы – это понятно, но мисс Макдональд всегда была такая, болезнь ее не смягчила, и хоть мисс Макдональд и пришла к религии, христианского милосердия в ней что-то не завелось. Она бывала добра в частностях, а в целом – никогда. Вот мамуля вообще была добрая – это все и искупало: даже когда чудила – с Мужчиной-Который-Был-До-Гэри, да и с самим Гэри, – она всегда помнила, что нужно быть доброй. Впрочем, мисс Макдональд тоже кое-что искупало – она заботилась о Реджи и любила свою собачку, а у Реджи это числилось среди крупных добродетелей.

Повезло мисс Макдональд, думала Реджи, – она успела привыкнуть к тому, что умирает. Куда это годится – идешь такая, от счастья аж сияешь, а тут раз – и нет тебя. Вышла из комнаты, села в такси.

Нырнула в холодный голубой бассейн – и не вынырнула.Nada y pues nada[23].


– А вы много народу на эту работу собеседовали? – спросила Реджи, и доктор Траппер сказала:

– Да целую толпу.

А Реджи сказала:

– Плоховато вы врете. – И доктор Траппер покраснела, засмеялась и сказала:

– Это точно. Врать я не умею. Я даже в «верю не верю» играть не могу. Но про тебя у меня хорошее чувство, – прибавила она, и Реджи сказала:

– Ну что ж, чувствам надо доверять, доктор Т.

Вообще-то, Реджи думала иначе, мамуля-то поехала с Гэри в отпуск, потому что доверилась чувствам, – и вот результат. И Билли чувства тоже редко доводили до добра. Он, конечно, карлик, но он ведь злой карлик.

– Зови меня Джо, – сказала доктор Траппер.


Доктор Траппер сказала, что на работу выходить не хотела и будь ее воля – она бы за порог ни ногой.

Непонятно, почему воля не ее. Ну, объяснила доктор Траппер, бизнес «Нила» «забуксовал». (Его «подвели», и «что-то там не выгорело».) Заговаривая о бизнесе мистера Траппера, доктор Траппер щурилась, будто пыталась за много миль разглядеть очень мелкие буковки.

Из поликлиники доктор Траппер то и дело звонила домой – проверяла, как там детка. Доктор Траппер любила с ним болтать и произносила долгие монологи, а детка между тем глодал телефонную трубку. Реджи слышала, как доктор Траппер говорит: «Привет, солнышко, как твои делишки?» и «Мамочка скоро придет, не обижай Реджи». И еще доктор Траппер все время цитировала обрывки стихов и детских песенок, она их помнила просто сотни и частенько выдавала вдруг: «Дили-дили-дон, мой сыночек Джон» или «Жоржик-коржик-пирожок»[24]. Она много знала такого – очень английского, глубоко чуждого Реджи, которая выросла на «Вот буренка Кэти Бэрди» и «Какая красуля, вот это красуля, прекрасница Джинни Макколл»[25].

Если детка спал, доктор Траппер просила Реджи позвать к телефону собаку.

(– Ах да, я забыла предупредить, – сказала доктор Траппер в конце «собеседования», и Реджи подумала: ой-ой, у нее двухголовый ребенок, дом стоит над пропастью, а муж – чокнутый маньяк, но доктор Траппер сказала: – У нас собака. Ты любишь собак?

– Ну знамо дело. Обожаю. Правда. Чесслово.)

Говорить собака не умела, но что такое телефонный разговор («Привет, псина, как там моя красавица?»), соображала получше детки – Реджи держала трубку возле собачьего уха, а Сейди внимательно слушала.

Впервые ее увидев, Реджи переполошилась – громадная немецкая овчарка, ей бы стройки охранять.

– Нил боялся, что собака заревнует, когда родится ребенок, – сказала доктор Траппер. – Но я бы жизнь свою ей доверила, и жизнь ребенка тоже. Я знаю Сейди сто лет – я дольше знаю только Нила. У меня в детстве была собака, но она умерла, а потом отец не разрешил завести другую. Отец теперь тоже умер, так что сама видишь.

Реджи не поняла, что должна увидеть.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Такая потеря.

Прямо как в полицейском сериале. Она говорила про собаку, а доктор Траппер решила – про отца.

– Ничего, – сказала она. – Он сам себя намного пережил. Зови меня Джо. – На собаках доктор Траппер была помешана. – Лайка, – говорила она, – первая собака, полетевшая в космос. Через несколько часов умерла – высокие температуры и стресс. Ее нашли в приюте, забрали, она-то, наверное, думала, ее домой возьмут, в семью, а ее отправили на самую что ни на есть одинокую смерть. Как это грустно.

Отец доктора Траппер пребывал на этапе полураспада в книгах – он был писатель, когда-то, говорила доктор Траппер, очень модный («Некогда знаменитый», – смеялась она), но книги его «не прошли проверку временем».

– Вот и все, что от него осталось, – сказала она, листая заплесневелый том под названием «Лавочник». – А от матери ничего, – прибавила она. – Иногда я думаю, хорошо бы расческу, гребень, такое, чего она касалась каждый день, что было в ее жизни. Но ничего нет. Все может исчезнуть, Реджи, – никогда этого не забывай.

– Вот уж этого я не забываю, доктор Т.

– Отвернешься – и нету.

– Я знаю, вы уж мне поверьте.

Отцовские романы доктор Траппер свалила шаткой грудой в углу темного чулана на верхнем этаже. Да какой чулан, говорила доктор Траппер, так, большой буфет, хотя, вообще-то, он больше спальни Реджи в Горги. Доктор Траппер называла его «мусоросборник», и он был забит вещами, с которыми никто не знал, как поступить, – одинокая лыжа, хоккейная клюшка, старое одеяло, сломанный принтер, переносной телевизор, который не заставишь работать (Реджи пыталась), и куча всяких финтифлюшек, подаренных на Рождество или на свадьбу.

–Quelle horreur![26] – смеялась доктор Траппер, изредка заглядывая в чулан. – Тут есть на редкость безобразные вещи, – говорила она Реджи.

Может, и безобразные, но не выбросишь, это подарки, а «подарки надлежит почитать».

– Кроме троянских коней, – сказала Реджи.

– С другой стороны, дареному коню в зубы не смотрят, – сказала доктор Траппер.

– Может, и стоило бы, – ответила Реджи.

# Примечания

1

Хэмптон-Корт – королевский дворец в лондонском предместье Ричмонд-на-Темзе, загородная резиденция английских королей в 1529–1760 гг., с 1838 г. открыт для публики. Лабиринт в Хэмптон-Корт был создан в 1690-х гг. по заказу Вильгельма III, принца Оранского. –Здесь и далее прим. перев. Переводчик благодарит за поддержку Бориса Грызунова.

2

«Чудо-женщина» (Wonder Woman, с 1941 г.) – серия комиксов компании «DC Comics»; создатель персонажа и автор первых выпусков – психолог и изобретатель феминист Чарлз Моултон (Уильям Моултон Марстон, 1893–1947).

3

«Потеха» (The Beano, с 1938 г.) – журнал детских комиксов компании «D. C. Thomson & Co».

4

Аллюзия на «Оду соловью» (1819) английского поэта Джона Китса (1795–1821). Пер. Е. Витковского.

5

«Эммердейл» (Emmerdale) – долгоиграющая (с 1972 г. по сей день) британская мыльная опера о жизни одноименной деревни в Западном Йоркшире.

6

«Девушки с календаря» (Calendar Girls, 2003) – фильм британского режиссера Найджела Коула, основанный на подлинной истории нескольких жительниц йоркширского городка: чтобы собрать деньги на исследования лейкемии, дамы не первой молодости выпустили календарь, для которого снимались обнаженными в домашней обстановке.

7

У названия торгового центра «Бычье кольцо» (Bull Ring) в Бирмингеме та же этимология: оно происходит от железного кольца на рыночной площади – к нему привязывали быков, которых травили собаками перед забоем.

8

В традиционной практике кельтских язычников большую плетеную клетку в виде человека сжигали в качестве жертвоприношения богам (древние друиды запирали внутри человеческую жертву; современные неоязычники от жертв воздерживаются). В 1973 г. британский режиссер Робин Харди снял фильм ужасов «Плетеный человек» (The Wicker Man) с Эдвардом Вудвардом в главной роли, а в 2006 г. американский режиссер Нил Лабьют поставил римейк, в котором главную роль сыграл Николас Кейдж.

9

Речь идет об английском пейзажисте-романтике Джозефе Мэллорде Уильяме Тёрнере (1775–1851), который много времени проводил в Йоркшире и писал его на протяжении всей жизни.

10

«Девство» (Virgin Group) – конгломерат компаний (авиаперевозчик, студия звукозаписи, оператор сотовой связи и т. д.), созданный британским бизнесменом сэром Ричардом Брэнсоном (р. 1950) и названный так потому, что на момент основания все сотрудники были новичками в бизнесе.

11

Дэниэл Фрэнсис Ноэл О’Доннелл (р. 1961) – ирландский фолк- и кантри-певец, популярная фигура ирландской эстрады.

12

«Братья по крови» (Blood Brothers, 1983) – мюзикл британского композитора и драматурга Уилли Расселла о двух близнецах, разлученных сразу после рождения; регулярно ставится в разных британских театрах, в том числе в эдинбургском «Плейхаусе».

13

Уильям Шекспир. «Буря», акт IV, сц. 1. Пер. О. Сороки.

14

Crabtree & Evelyn (1973–2009) – американский производитель парфюмерии и предметов для дома из растительных ингредиентов.

15

«Баламори» (Balamory, 2002–2005, создатель – Брайан Джеймсон) – британская музыкальная мыльная опера для дошкольников о жителях вымышленного шотландского острова Баламори, которые в каждой серии решают какую-нибудь проблему, в поисках решения заходя к соседям.

16

Здравствуй, королева(лат.).

17

«Там, где чисто, светло» (A Clean, Well-Lighted Place) – рассказ американского писателя Эрнеста Хемингуэя 1926 г., в 1933 г. вошедший в сборник «Победитель не получает ничего». Здесь и далее – пер. Е. Романовой.

18

Собрание сочинений(фр.).

19

Виола, героиня комедии Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь», после кораблекрушения оказывается в стране Иллирии, где ищет своего брата-близнеца, пропавшего в том же шторме. Кроме того, «Осиротевшие в шторм» (Orphans of the Storm, 1921, в русской традиции также – «Сиротки бури») – немой фильм американского режиссера Д. У. Гриффита о судьбе двух сестер во времена Французской революции с Лиллиан и Дороти Гиш в главных ролях.

20

«Классическая библиотека Лёба» – книжная серия, основанная американским филантропом Джеймсом Лёбом (1867–1933) в 1911 г. и выходящая с 1912-го (с 1989-го – в издательстве Гарвардского университета); в серии публикуются двуязычные издания классических греческих и латинских текстов с подстрочным переводом на английский.

21

Привет и прости(лат.), финальная фраза римского похоронного обряда и цитата из стихотворения 101 («К брату, над его могилою», 57–56 до н. э.) Гая Валерия Катулла (ок. 87 – ок. 54 до н. э.). Пер. С. Шервинского.

22

Цитата из рассказа Эрнеста Хемингуэя «Там, где чисто, светло» (1926).

23

Ничто и снова ничто(исп.).

24

Пер. И. Родина.

25

Доктор Траппер здесь и далее обильно цитирует английские детские стихи и песенки («Рифмы Матушки Гусыни» и т. д.). Реджи выросла на шотландских народных песнях.

26

Какой ужас!(фр.)