# «Я гибну, но мой смех еще не стих», или Сага об Анле Безумном. Книга первая

Сергей Николаевич Кочеров

Это – история человека, простого, как волна, и глубокого, как море. Это – история духа, сурового, как холод, и горячего, как огонь. Это – история героя, беспощадного, как удар меча, и влюбленного, как поэт в свою мечту. Это – история, без какой не было бы другой, всемирно известной, истории, героя которой не узнал бы мир…

## Герой Севера


Смерти как полного уничтожения нет. В каждом из нас таятся тысячи прожитых и непрожитых жизней. Надо лишь иметь веру и смелость увидеть в своей одинокой волне движение океана вечности. И тогда мы прозрим глубинную нашу суть, найдем смутно видную цель и поймем всегда ускользающий смысл…


Мое знакомство с этой рукописью произошло жарким летом 198… года, когда я был аспирантом Института всеобщей истории. В отличие от многих отпускников, бежавших из каменных джунглей Москвы на дачные участки или морские пляжи, я не уехал в родной город, где в зелени парка над великой рекой мне было так хорошо гулять и думать. Две причины побудили меня отказаться от возвращения домой. Во-первых, я с тоской представил, как буду выслушивать жалобы матери на ушедшего от нас отца, привычно изумляться фронтовым историям деда, ходившего в разведку за «языками», и наставлять младшего брата, которому не терпелось перед армией стать мужчиной. Во-вторых, я не хотел потерять найденную по случаю подработку, скромные доходы от которой дополняли аспирантскую стипендию и позволяли мне сводить концы с концами в столичной жизни, полной соблазнов для молодых провинциалов.

Вот уже месяц я носил звание «стрелка-контролера» вневедомственной охраны одного из районов Москвы. На деле же работал вахтером в закрытых на лето техникумах, малолюдных складских помещениях или неприметных учреждениях. Все мои труды состояли в том, чтобы день просидеть или ночь продержаться. После смены, за которую платили 5 советских рублей, меня сменял другой «стрелок». Чаще других приходила Эльвира Филипповна – дородная дама с обиженным лицом и туманным прошлым, которая начинала разговор с доверительного признания, что она происходит из польской дворянской семьи, а заканчивала неизменной просьбой одолжить ей червонец до получки. Настырнее нее был только наш бригадир Алексей Германович, называвший себя «морским волком на пенсии». Он любил приходить к подчиненным с проверкой в самое неожиданное для них время, и, дымя в лицо «Беломором», распекать тех, кого не сразу находил на своем посту. На жалкий лепет оправданья бригадир отвечал полной понимания людских слабостей улыбкой: плавали – знаем.

Однажды в июльский субботний вечер я дежурил, лежа на диване в одной конторе, и грезил о том времени, когда обзаведусь кандидатской степенью, зарплатой доцента и женой-красавицей. Находясь в сладком дурмане, я вдруг вспомнил, что забыл поздравить с днем рождения Вячеслава Несторовича, под руководством которого второй год корпел над диссертацией о переселении племени ютов в Британию. Зная мнительный характер шефа, я спешно набрал его номер, уповая на то, что он скрывается от жары на подмосковной даче, недоступной для телефонных звонков. Вопреки моим заботам о его здоровье, на другом конце линии мне ответил знакомый глуховатый голос. Сухо поблагодарив за поспешные слова запоздалого поздравления, наставник тут же занялся моим воспитанием. «Что вы себе позволяете, – раздраженно бросил он, – не выходя на связь со своим научным руководителем? У меня для вас есть задание, которое вы должны выполнить со всей ответственностью». И не терпящим возражения тоном шеф потребовал, чтобы завтра в 10 утра я был у него на квартире.

На другой день я едва не проехал нужную остановку, заглядевшись на светловолосую девушку в алой блузке и синей юбке, талию которой охватывал модный в том сезоне пояс из желтых металлических колец. Со вздохом проводив ее взглядом, я поспешил к подъезду новой «высотки», в которой Вячеслав Несторович проживал со своей третьей женой на Юго-западе Москвы. Поднявшись на идущем с натугой лифте, я позвонил в указанную мне квартиру, и дверь открыла женщина в домашнем халате. Супруга моего шефа была дамой средних лет, с еще красивым, но уже утомленным жизнью лицом, которая не сразу поняла, кто я такой и зачем пришел. Разрешив с моей помощью этот вопрос, она громко произнесла: «Вячик, это к тебе!», – и неясно указав мне путь, скрылась в ванной комнате. Я минуту постоял в раздумьях, пока не услышал оклик шефа, который расслабленно-повелительным голосом призывал меня к себе. Когда я вошел в его кабинет, мне открылась незабываемая картина.

В центре комнаты, в окружении шкафов и стеллажей, полных книг, журналов и папок, на кресле восседал Вячеслав Несторович с высокой думой на челе и мокрым полотенцем в руке. Мой руководитель был еще нестарый человек, с мускулистым телом и волевым лицом, мужественность которого скрадывали роговые очки с толстыми стеклами и зачес длинной жидкой пряди на раннюю плешь. Душу Вячеслава Несторовича раздирало противоречие между честолюбивым стремлением оставить след в мировой науке и необоримым влечением к крепким напиткам, отчего на его лице застыло выражение тоскливого беспокойства. Как двуликий Янус он мог быть и душой компании, умевшей очаровать смелостью суждений молодых сотрудниц и студентов старших курсов, и склочным субъектом, который ввязывался в пустые ссоры с коллегами и по мелочам тиранил своих аспирантов. Но историк он был от Бога, и если бы пагубная склонность не помешала ему закончить многолетний труд по эволюции общины у рипуарских франков, он стал бы если не академиком, то членкором.

При виде меня шеф отбросил полотенце в сторону и заговорил властным и тихим голосом, по привычке закинув руку за голову:

– Я вызвал вас, чтобы сообщить приятное известие. Из отдела редких книг Ленинской библиотеки нам доставили артефакт – латинскую рукопись неизвестного автора. В сопроводительном письме сказано, что она была найдена в 45-м чуть ли не в личной библиотеке Розенберга. 40 лет у архивистов не доходили до нее руки, пока не было принято решение вернуть ее с прочими раритетами в ГДР. Только тут музейные работники спохватились, что рукопись не проходила исторической экспертизы, и переслали ее копию в наш институт. Руководство могло направить ее Гуревичу, однако доверие было оказано мне. Я пробежал глазами рукопись, но события, описанные в ней, довольно темны и далеки от моих интересов. Между тем часть их происходила в Ютландии. Поэтому я вспомнил о вас, ведь вы изучаете ютов, да и латынью владеете недурно. Займитесь переводом и, чем черт не шутит, может эта летопись будет посильнее, чем «Gesta Danorum»[1], хотя, на первый взгляд, она кажется исторической подделкой. Сроку вам дается полтора месяца, и чтобы не позже 25 августа у меня были перевод и ваши выводы!

С этими словами наставник вручил мне пухлую папку с бумагами и царственным мановением руки послал выполнять оброк.

Так в моей жизни появилась эта летопись, которая первый раз предстала в виде изрядной стопки «ксерокопий», как мы тогда называли любую продукцию копировально-множительной техники. Качество копий страниц оказалось невысоким, и, чтобы разобрать отдельные буквы и слова, мне приходилось вооружаться лупой, но в целом рукопись была в состоянии, доступном для чтения и понимания. Обложившись словарями, одолженными у Вячеслава Несторовича, я принялся за работу. Хвала Светлане Алексеевне, преподавателю латыни на нашем историческом факультете, язык Цезаря и Вергилия я знал прилично. Ведь я был одним из немногих, кто удостоился оценки «хорошо» от этой строгой дамы, у которой сдать экзамен с первой попытки среди студентов считалось большой удачей, а получить «отлично» – ненаучной фантастикой. Я сначала делал черновой перевод, а затем переписывал его набело, выбрав образцом для подражания исландские саги, сборник которых имелся в моей библиотеке в общежитии.

Не скажу, что рукопись сразу увлекла меня. Люди в ее начале уходили быстрее, чем я запоминал их имена. Отталкивали грубость и жестокость нравов, а также логика поведения, присущая средневековым варварам, но нелепая для современного человека. Более же всего раздражали комментарии неизвестного автора, который порой едко высмеивал все им написанное. Но постепенно я проникся его историей, овеянной романтикой «прекрасного и яростного» мира, который вблизи выглядел более яростным, чем прекрасным. Нечего и говорить, что перевод отнимал у меня много времени, и я трудился над ним не только в общежитии, но и на новой работе. К моему удивлению, члены вольного братства стрелков отнеслись к моему занятию с интересом и даже почтением. Алексей Германович, уважительно взирая на листы, испещренные латиницей, и отгоняя от меня дым своей папиросы, предрек, что за их перевод начислят хорошую премию, с которой мне следует «проставиться». А Эльвира Филипповна даже перестала просить у меня деньги, очевидно, полагая, что в скором времени я достойно вознагражу благородную женщину, которую лишь нужда толкнула на заработок, подобающий одним плебеям. Так, окруженный вниманием и заботой коллектива, я переводил нежданно попавшую ко мне рукопись. И вот, что у меня получилось…


«В конце была слава, и слава избрала мужа, и стал он мужем славы. Жизнь всякого длит слава его, когда его не станет, и по ней мир судит о нем. Славой ценится человек, ведь она манит людей, словно пламя в ночи. И среди многих смертных, чьи имена забыты, живет память об избранных, слава которых сияет, как далекие звезды, пока стоит наш мир, и тьма не скроет его.

Я вижу это ясно, так как уже занес ногу над пропастью, на дне которой меня ждет забвение. Мне все равно, где пребудет мой дух после смерти, – в ледяных ядовитых потоках, чем устрашал меня в детстве отец, в неугасимом подземном пламени, как уверяют слуги распятого бога, или развеется с дымом погребального костра, зажженного моим внуком. Но дабы прогнать мрачные думы, которые, словно змеи, свили гнездо в моем сердце, напоследок я хочу поведать о человеке, смерть которого не один раз, а дважды подрубила меня под корень.

Много зим, живя в страхе, я по крупицам собирал его жизнь из рассказов людей, знавших его в отрочестве и зрелости, в радости и печали, в мудрости и безумии. Выведал я у них и о делах его родичей. Теперь я вызываю тени прошлого и готов открыть все, что мне известно о нем. Ибо некого мне больше бояться после того, как умерла та женщина, прекрасная и убийственная, будто солнце для выходца из могилы, коим я стал со дня последней встречи с ним».


I


Эта сага начинается с того, что в древние времена жил человек по имени Хельги[2]. Он был высоким, статным и сильным мужем, с лицом красным от солнца и ветра и волосами белыми, словно морская пена. Нрав его был похож на морскую бурю, в сердце которой царит покой, а вокруг ревет и кружит ветер. Он плавал на ладьях к датским островам, сходил с людьми на берег и навещал богатые дворы. Семьям, которые привечали его пирами и дарами, Хельги зла не делал. Но тем, кто отказывал ему в угощении, не следовало ждать от него добра. А погулять Хельги и его люди умели: за один присест они съедали и выпивали столько, сколько хозяевам и работникам хватало на месяц. Хельги всегда приходил с моря и уходил в море. Даны[3] не знали, чей он сын, где его отчина и откуда его гриди[4]. Многие желали ему удачного плаванья, да немногие – скорого возвращенья.

Жил тогда человек по имени Сигар, сын Атли. Он был самым богатым бондом[5] на острове Самсей[6]. За какое бы дело он ни брался, все ладилось в его руках, и добро само плыло к нему в руки. Сигар был хозяин радушный, любезный и охочий до новостей. Он как нельзя лучше принимал Хельги и его людей и до ночи готов был слушать их рассказы. Много раз гости звали его пойти с ними за море, но Сигар отвечал, что ему не на кого оставить усадьбу. Он охотно состязался с ними в играх и порою брал верх, так как был силен и ловок. Лишь самого Хельги он ни разу не сумел или не захотел одолеть. Сигар угождал вожаку этой буйной ватаги, чем мог, и вскоре тот стал называть его своим другом.

Однажды ладьи Хельги пристали к острову Самсей вместе с кораблем, который островитяне прежде не видели. По сходням с него сошли молодые женщины в сверкавших на солнце кольчугах, с короткими копьями и расписными щитами. Впереди гордо ступала дева в красном платье и синем плаще с алой повязкой на лбу и золотыми запястьями на руках. У нее были русые волосы, вьющиеся на ветру, кожа нежная, как яблоневый цвет, синие глаза искрились улыбкой, и свет будто следовал за ней. Девушку звали Свава[7], и Хельги держался с ней как с дочерью конунга[8]. Он сказал Сигару, что между ними все уже слажено, и вскоре быть великой свадьбе. Гостья заняла почетное место в усадьбе бонда, изумляя ее хозяина красотой лица и мудростью речей. Люди Хельги верили, что Свава охраняет вождя от всяких бед и, пока она будет рядом, ему не грозит никакое лихо.

Хельги и его невеста провели у Сигара всю зиму. Они пировали и веселились, не задевая соседей, и все люди были очень довольны. Весной Свава с подругами отплыла к отцу, взяв с Хельги обещание не покидать без нее Самсей. Но вскоре вождь получил вызов от кровного врага, дух его закипел от жажды боя, и он устремился на встречу с ним. Тщетно самые разумные из его людей вместе с Сигаром пытались отговорить Хельги от поспешной поездки. Не медля, вышел он в море, и Сигар, обуреваемый тревогой, впервые вращал весло на его ладье.

Когда вернулся корабль Свавы, Хельги уже не было на Самсей, и никто не мог сказать, где его искать. Днем княжна затворялась в доме Сигара, а по вечерам выходила на берег моря, пока солнце не тонуло в его водах. Однажды она вернулась в сильной печали и велела подругам отплыть с острова. С той поры Свава стала молчаливой, и никто больше не видел ее светлой улыбки. Когда к Самсей подошла ладья Хельги, его не было на борту. По сходням, как безумный, сбежал Сигар, который кинулся к дому, не замечая людей. Тяжело переводя дух, он поднялся к Сваве и сказал ей, что им надо спешить, чтобы застать Хельги в живых.

По пути Сигар открылся княжне, что Хельги был вызван Альвом, сыном Хродмара, биться на мечах у Волчьего Камня. Как пошел бой между ними, Хельги порубил все щиты Альва, сохранив один свой[9]. Не желая, чтобы говорили, будто он одержал победу над беззащитным, Хельги отбросил щит и пошел на Альва с мечом. Только зря он так поступил: благородно, но нерасчетливо. Ведь на нем была простая кольчуга, а на его враге – двойная[10]. Стали они биться, и хотя Хельги не раз пустил Альву кровь, ни одна рана не была глубокой. Альв же нанес обманный удар и поразил вождя под сердце. Чувствуя, как жизнь вытекает из него по капле, Хельги послал за невестой, чтобы она пришла к нему раньше смерти.

Сигар отвез Сваву на малый остров, где лежал раненый вождь. Хельги был еще жив и говорил с ней. Он просил подругу выйти замуж за своего брата, но она не желала делить ложе с другим мужчиной. Свава сказала, что ждет от него дитя, и просила дать ему имя. Тогда Хельги велел привести Сигара и наказал ему оберечь жену и ребенка. Затем он скончался, был перевезен на Самсей и погребен в большом кургане, который три дня насыпали люди. Справив тризну по вождю, его гриди подались за море, а княжна в ожидании родов осталась в усадьбе Сигара.

После смерти Хельги Свава сперва жила надеждой на месть Альву, а потом ее будто подменили. Все чаще она пропадала из дома, и люди находили ее лежащей на кургане Хельги. Жених словно призывал ее из могилы, и она уже была не в силах противиться этому. Когда в начале зимы[11] пришло время родов, призванные женщины не могли облегчить ее муки и извлечь младенца на свет. Тогда Свава поманила к себе Сигара и тихо, но внятно произнесла:

– Моя любовь к Хельги такова, что не могу я ни жить без него, ни дать новую жизнь. Чтобы его род не пресекся, вырежи ребенка из моего чрева. Коль будет сын, дай ему имя Торбьёрн[12]. А родится дочь, пусть назовут как мать…

И столько было власти в ее взгляде, что заголосившие повитухи разом умолкли, а окаменевший под ним Сигар обнажил свой меч и склонился над ней. Всюду витал запах крови и ужаса, как на бойне, но мать, прокусив себе губы от тяжких мук, простилась с жизнью не прежде, чем вдохнула ее в сына. Когда палату огласил последний женский стон и первый детский крик, Сигар поднял на окровавленных руках крупного младенца, которого он окропил водой. Сваву похоронили в кургане Хельги, и Сигар поставил над ней надгробный камень[13]. Но их ребенка он не отвез ни отцу Хельги, ни отцу Свавы. Люди говорили, что, если сын Хельги похож на отца, то не такому наставнику следует улучшать его нрав.


«Достойна мать, отдавшая жизнь за дитя. Но не ждите от сына, погубившего мать с рожденья, что он будет щадить сынов других матерей».


II


Торбьёрн, сын Хельги, с детства не был похож на сыновей бондов. Он нипочем не хотел врастать в землю под сенью крепкого, как сам хозяин, дома Сигара. Торбьёрн бежал от работ по дереву и железу, скучал при осмотре стад и полей и терпеть не мог следить за рабами. Но, презирая мирный труд, он был готов с утра до вечера драться с мальчишками на кулаках или палках. Когда же Сигар укорял его за леность, сын Хельги с веселым вызовом отвечал воспитателю:

– Герой рожден для ратных дел, а не для мужицкой доли.

Это очень удручало хозяина усадьбы, и, дабы вразумить строптивого юнца, он решил было перейти от ласки к таске. Но если сердечное слово делало Торбьёрна добродушным щенком, то поднятая рука превращала его в озлобленного волчонка. Тогда, вспомнив, что вода закаляет железо не хуже огня, Сигар избрал другой путь. Питомец давно просил приучить его к владению мечом и боевым топором. Вот бонд и пошел отроку навстречу – в обмен на его работу в усадьбе. После этого старый и малый некоторое время прожили в ладу. Но от этого нрав Торбьёрна менее буйным не стал, поэтому, переколотив своих однолетков, он принялся за ребят постарше. Никто из жителей Самсей был ему не указ, и только попреки от Сигара он сносил без гнева, отвечая на них шутками.

Когда Торбьёрну сравнялось шестнадцать зим[14], он превзошел ростом и статью обычного мужчину. Тогда начал он разъезжать по дворам и задирать местную молодежь, вызывая людей на поединок. Многие парни, слывшие удальцами, не желали терпеть насмешек и выходили против него. Он же всегда побеждал их, порой нанося людям увечья. Вскоре ни один молодец не желал мериться силами с Торбьёрном. А на его вызовы парни отвечали, что у них есть дела поважней, чем биться с ним без всякого повода. Это сильно его раздосадовало.

Торбьёрн долго раздумывал, как принудить сыновей бондов к поединку, и, наконец, измыслил одну уловку, которая показалась ему забавной. К тому времени ему исполнилось восемнадцать зим, и Сигар уже заводил с ним речи о женитьбе. И вот едет он к одному молодцу, который недавно женился, и предлагает ему на выбор сразиться с ним или уступить свою жену. Тот хотел было посмеяться над его словами, но сын Хельги показал ему, что с ним не шутят. Делать нечего: пришлось принять вызов и лечь побитым на землю. После этого Торбьёрн стал навещать молодых мужей, предлагая им сходный выбор. Так как в то время не было человека, кто бы предпочел позор неудаче, он вновь получает желаемое. Но люди, которым он причинил обиду, встретились в одном месте и сговорились убить его.

Узнав об этом, Сигар собрал Торбьёрна в дорогу, сказав ему на прощание:

– Я не желаю тебе ни бесславья, ни гибели. Никто еще не сделался хуже оттого, что перестал озлоблять людей. Но раз уж ты не можешь прожить без этого, поступай так в других краях.

Сын Хельги, которому, по правде, уже наскучило жить среди травы и песка, с ухмылкой выслушал его наставленье и поехал пытать судьбу на чужбине.


III


За три года Торбьёрн побывал на Фьоне и Селунде, в Ютланде и Сканей[15], вызвал многих людей на поединок и всегда одерживал победу. За любовь к единоборствам его прозвали Торбьёрн Боец. Он говорил, что первым нападет на двух мужей, не побежит и от четверых, но с большим числом врагов станет биться, только защищая свою жизнь. Торбьёрн долго разыскивал Альва, сына Хродмара, чтобы отомстить ему за смерть отца. Но потом он узнал, что его враг давно пал от руки Хедина, сына Хьёрварда конунга. Торбьёрн хотел найти его и узнать, по какой причине тот убил его кровника. Однако и здесь ему не повезло, ибо никто не знал, где отчина Хедина. И тогда сын Хельги отступился от этого дела.

Повидав чужие края и показав себя, Торбьёрн уже подумывал вернуться домой. Напоследок ему захотелось побывать в северных землях, где, как он слышал, живут отважные бойцы. Торбьёрн приехал в Вестфольд[16] и начал, по своему обычаю, донимать людей. Многих сильных мужей он тогда одолел, а у слабых духом уводил их жен – себе на потеху, им на бесчестье. Жители Вестфольда очень хотели убить его, только никак не могли поймать. Ведь по белым кудрям до плеч и заплетенной в косу бороде его легче было принять за знатного человека, чем за разбойника. Большой и прямой, с гордо поднятой головой и налитыми силой руками, Торбьёрн имел вид воинственный и непреклонный. Но улыбка сына Хельги была до того открытой и лучистой, что он, пожалуй, мало бы в чем получал отказ, если бы убеждал добрым словом, а не принуждал дерзкой силой.

Однажды Торбьёрн увел из дома женщину, которая в тех краях слыла вельвой[17]. Когда он сделал с ней свое дело, то не стал держать подле себя и отпустил к мужу. Только сын Хельги отошел от нее, как женщина произнесла ему вслед:

– Вижу, тебе любо забирать жен у мужей, как твоему отцу – лишать родителей дочерей. Хотя твоя доля ниже, а жизнь короче, чем у него, ты встретишь свою подругу. Но знай: для мужей в твоем роду жена и смерть отныне будут рядом!

Торбьёрн только посмеялся над ее словами. А вскоре случилось так, что он, едучи мимо, увидел Гудрид[18], дочь Эйнара Ревуна, которая развешивала на своем дворе белье и при этом напевала. Маленькая и темноволосая, радостная, как малиновка, и проворная, словно белка, она с улыбкой взглянула на всадника, и будто вынула из груди его сердце. Торбьёрн тут же спрыгнул с коня и прошел к ее мужу, бонду Эльвиру, сыну Гицура. По обыкновению он предложил ему на выбор биться с ним или отдать свою жену. Эльвир согласился на поединок, но сражался больше для вида и вскоре притворно упал на землю. Сын Хельги постоял над ним, немного подумал, а потом подошел к женщине, которая видела этот бой и ободряла мужа. Торбьёрн заглянул ей в глаза и, будто готовясь прыгнуть со скалы, произнес:

– Вот лежит твой муж, желающий казаться мертвым, а вот стою я, не скрывающий, что живой. Ни одна женщина не мила мне так, как ты. Я бы хотел, по твоей полной воле, ввести тебя в мой дом своей женой. Каким будет твой ответ?

Гудрид посмотрела на него так, словно встретила друга там, где ожидала найти врага. Потом глянула на лежавшего в грязи мужа и без колебаний сказала:

– Коли выбирать между вами, то, по мне, лучше быть женой храбреца, чем труса. Вижу, твой дух выше, чем можно было ожидать вначале. Все во мне говорит, что я полюблю тебя, если ты будешь ласков со мной.

Гудрид собрала свои пожитки и, невзирая на жалобы и упреки разом ожившего Эльвира, вывела коня и поехала рядом с Торбьёрном. Они скакали весь день, пока не увидели море. У берега стояло торговое судно, и Торбьёрн дал задаток хозяину, посулив хорошую плату, когда они прибудут на Самсей. Сигар встретил их с распростертыми объятьями и устроил такой свадебный пир, который люди еще долго поминали с мечтой во взоре. Он построил Торбьёрну дом на холме, выделил ему поля и луга и подарил немало скота, рабов и всякого добра. Наставник еще многим помог сыну Хельги, и был ему разумным советчиком во всех делах.

Торбьёрн и Гудрид хорошо поладили между собой. Гудрид споро взялась за женскую работу, да и Торбьёрн вложил всю силу в труды, один таская бревна на своих широких плечах или запрягая быков, когда пришло время пахоты. Он и не вспоминал о былых бесчинствах и только во время игр выходил против любого, а когда желающих не было, побеждал и двоих, и троих. Люди говорили, что нипочем бы не поверили, что женщина может исправить этакого «медведя», но Гудрид это удалось. Не прошло и года, как у Торбьёрна родился сын, который был им назван в память об отце. Играя с ребенком, Гудрид проявила себя великой забавницей, смешно подражая голосам и повадкам зверей и птиц. И зимними вечерами прохожий, слыша звучащий из их дома радостный визг Хельги и басовитый хохот Торбьёрна, улыбался себе в усы, и словно теплее делалось ему в пути.


IV


На второй год после рождения Хельги, сына Торбьёрна Бойца, в один из дождливых дней в конце лета, к Самсей тайно подошел корабль. На нем были Эйнар Ревун, отец Гудрид, Гицур Окунь, отец Эльвира, сам Эльвир Трус, а с ними еще две дюжины человек при оружии. Один из местных зложелателей Торбьёрна в сумерках скрытно провел их к его дому. Нежданные гости перелезли через ограду, заперли в сарае работников, окружили дом и приготовились к нападению. Во главе этих людей был Эйнар Ревун, и его голос звучал в ночи, как раскаты грома.

Торбьёрн стойко защищался, поражая врагов стрелами, копьем и мечом, и Гудрид помогала ему, не забывая оберегать маленького Хельги. Нападавшие потеряли трех человек убитыми, и некоторые из них были ранены. Тогда враги Торбьёрна поняли, что им не будет удачи в долгой осаде. Закрывая себя щитами, они поднесли к дому сено и хворост и подожгли их. Было ветрено, но промозгло, и огонь занялся не сразу. Только после долгих усилий, стоивших этим людям еще одной смерти и нескольких ран, языки пламени начали облизывать стены.

После этого Эйнар крикнул, чтобы из дома вышли женщины и рабы, какие там есть. Так как спасения ждать было неоткуда, Торбьёрн велел жене уходить, оставив его в доме. Но Гудрид стала умолять мужа, чтобы он позволил надеть на себя женскую накидку, а голову повязать платком. Она сказала Торбьёрну:

– В этой одежде ты выйдешь вместе с нами и сумеешь бежать в темноте. А потом отобьешь меня и Хельги, если удача будет на твоей стороне.

Торбьёрн подумал над словами жены и так ответил ей:

– Даже если накидка придется впору, мой рост и ширина плеч не введут их в обман. Не хочу, чтобы люди говорили, будто Торбьёрн, сын Хельги, жил, как муж, но умер, как женщина. Лучше я тайно взойду на крышу и при вашем уходе спрыгну возле задней стены. А уж если я вырвусь, никто из них не доживет до утра.

Сказано – сделано. Только Гудрид с рабынями вышла из дома, как враги обступили их, думая найти между ними Торбьёрна. Он же появился там, где его не ждали. Заднюю стену дома караулил Эльвир Трус, с которым были еще трое. Эльвир первым увидел Торбьёрна и подбежал к нему. Сын Хельги взмахнул мечом и рассек ему живот так, что требуха стала вываливаться наружу. Три человека бросились навстречу, но и с ними у Торбьёрна разговор был короткий. Первого он поразил выше щита, второму отрубил руку, а третьего оглушил, ударив по шлему.

Торбьёрн мог бы скрыться в ночи, но Эльвир, перестав удерживать свои кишки, выползающие из чрева, намертво вцепился ему в обувные ремни. Пока Торбьёрн добивал его, на шум прибежали Эйнар, Гицур и люди из Вестфольда. Тогда Торбьёрн взмахнул мечом и сказал свою первую и последнюю вису[19]:


Кто за многих женщин

Игры вел со смертью,

За жену и сына

Жизнь щадить не станет.


С этими словами сын Хельги ринулся на окруживших его врагов. Хотя они разили его со всех сторон, Торбьёрн Боец убил еще троих и ранил четверых, прежде чем дух покинул его тело, пронзенное копьями и изрубленное секирами.

Гицур Окунь, увидев Эльвира с распоротым животом, хотел убить и Хельги, сына Торбьёрна. Но Гудрид заслонила ребенка, обняв сына так крепко, что лишить его жизни можно было только вместе с нею. Не желая смерти дочери, Эйнар Ревун удержал Гицура, напомнив, что он уже отомстил за гибель сына. Тогда Гицур на глазах Гудрид и Хельги отрубил Торбьёрну голову и кинул ее в мешок. Эйнар же забрал себе меч павшего врага. Люди из Вестфольда перевязали раны, погрузили убитых и, уведя Гудрид и Хельги, вернулись на свою ладью. По дороге домой умер человек, которому Торбьёрн отрубил руку. Всего же от руки Торбьёрна, сына Хельги, той ночью погибли десять человек, и столько же получили от него зарубки на долгую память. Многие потом говорили, что это была славная смерть.


«Почему люди судят о человеке по его смерти? Ведь этот Торбьёрн погубил столько мужей и опозорил столько жен, что заслужил свой конец! И нужно ли ставить ему в заслугу последнюю доблесть, если всякий будет отчаянно защищать свою жизнь? Но все, кто сказывал мне о нем, поминали его, будто героя».


V


В Вестфольде вдова и сын Торбьёрна стали жить в доме Эйнара Ревуна. Тот же, хотя и спас их от гнева Гицура, был очень зол на свою дочь за то, что она бросила мужа ради шатуна Торбьёрна. Поэтому обращался он с Гудрид, как с дворовой девкой, доведя ее до того, что она стала похожей на тень. Своего же внука Эйнар называл не иначе, как «медвежье отродье», и посылал на самую черную работу, словно в жилах Хельги не текла его кровь. Сын Торбьёрна с малых лет пас овец, убирал скотный двор, чистил котлы, питаясь объедками и засыпая под скамьей. От грязной, тяжелой и грубой жизни Хельги стал угрюмым и нелюдимым и не доверял никому, кроме матери, которая одна не жалела для него добрых слов.

Уже в отроках сын Торбьёрна Бойца превосходил силой и статью местных парней. Хельги не водил с ними игр, да они и не принимали его, но не давал себя в обиду. Однажды он переломал кости соседскому сыну, который был на две зимы старше, когда тот обозвал его мать дурным словом. Эйнар не выдал внука на расправу, но с тех пор начал его поддразнивать. Приятели бонда, слывшие разумнее прочих, говорили Ревуну, что де напрасно он сердит «медвежонка». Но, пока он был мал, Хельги переносил обиды от деда, как дворовый пес битье от хозяина.

Когда сыну Торбьёрна сровнялось пятнадцать зим, жизнь стала покидать Гудрид так же быстро, как прежде лишила ее света. Чуя близкую смерть, она призывала к себе Хельги и подолгу с ним беседовала. После этого люди стали примечать в нем сполохи гнева. Были и такие, кто упреждал Эйнара, что «медвежонок» готов сорваться с цепи. Ревун же со смехом отвечал им, что ему нет дела до мыслей «ублюдка Гудрид». А его дочь уже путала сон с явью, впадая в забытье, которое не могло отнять у нее только имена сына и мужа. В начале лета Гудрид умерла. Тело ее было сожжено на костре, а прах зарыт в землю, но над ним не был поставлен надгробный камень. Эйнар сказал, что, не будь Гудрид его дочерью, он велел бы схоронить ее там, где встречаются морская волна и зеленый дерн[20].


VI


В середине лета, когда не стало Гудрид, ее отец Эйнар Ревун, еще не старый муж с густой гривой, припорошенной сединой, и бугристым, как кора сосны, лицом, угощал в своей усадьбе Гицура Окуня и других гостей. Сидя за одним столом, Эйнар и Гицур сначала обменялись новостями, а затем предались воспоминаниям. Оба сошлись на том, что если бы вороны не привели Торбьёрна в эти края, их дети жили бы в ладу и родили им внуков – лучшую отраду для стариков. Увидев в глазах Гицура слезы, готовые скатиться на его дряблые щеки, Эйнар кликнул Хельги. Ревун подумал, что ничто не порадует его друга больше, чем насмешки над сыном их врага. Когда Хельги явился, Эйнар велел ему подавать людям пиво.

Сын Торбьёрна сбился с ног, работая за троих, а гости, знай себе, попивают пиво, да его подгоняют. Они кричат Хельги, что хотя он по виду и взрослый парень, но по разуму, видать, еще молокосос, раз не знает, сколько пива нужно мужам, чтобы утолить свою жажду. Люди находят это занятие очень приятным, и каждый норовит вставить острое словцо. Посреди общего веселья воспрянул духом и Гицур Окунь, который крикнул юнцу, что его отец был проворнее в своем последнем бою. Много было также других насмешек и бранных слов, но ничто не могло вывести Хельги из себя. По его лицу ручьями стекал пот, грудь вздымалась и опускалась, как кузнечьи меха, тело сотрясала сильная дрожь. Однако он наполнял и разносил чаши, не удостаивая крикунов даже взглядом.

Тогда Эйнар Ревун, как видно, желая довести внука до позора или беды, велел ему принести из кладовой меч Торбьёрна. Хельги, не говоря ни слова, принес меч и подал деду. Эйнар принял его в руки и долго глядел, будто видел впервые. Затем, скрежеща ногтем по его зазубринам, он стал подробно сказывать, как они убивали Торбьёрна, и каким живучим оказался этот «медведь». Тут уж и Гицур не удержался, поведав, как долго он рубил Торбьёрну шею, а голова все не хотела расставаться с телом. После таких слов Эйнар приказал внуку вернуть меч в кладовую на его место. Хельги молча берет клинок и уходит, куда было велено.

За долгим весельем гости не заметили, как сильно захмелели, а многие уже дремали, клонясь головой к столу. Эйнар Ревун и Гицур Окунь еще вели разговор между собой, но и они были столь пьяны, что едва могли подняться со скамей. И тогда в дверях появился Хельги, да уже не таким, каким он выходил прочь. На его голове был шлем, за спиной щит, а в руке – меч Торбьёрна. Он двинулся прямо к деду и Гицуру и громко воскликнул, чтобы могли слышать все: «За медвежью кровь не сносить вам голов!». Эйнар изумленно воззрился на внука, будто внезапно получил ответ на давно мучивший его вопрос. А Хельги, оскалив зубы, взмахнул отцовым мечом и в два приема снес неразумному деду его башню с плеч.

Затем настал черед Гицура, который, увидев кончину друга, выпучил глаза и рот и затрясся всем телом, как рыба, выброшенная на берег. Не успел Окунь подняться, как Хельги предстал перед ним и уже одним махом отсек его плешивую голову. Затем он идет по столам и рубит людей так, что кровь брызжет во все стороны, вскрикивая при каждом ударе то «за Торбьёрна!», то «за Гудрид!». Гости, увидев, что юнец режет мужей, как забивают скот, пришли в такой ужас, что толпой бежали от одного. Только утолив ярость кровью хозяина и многих его соседей, Хельги неспешно покинул дом и скрылся в ночи. Утром родичи Эйнара и Гицура пустились за ним в погоню, однако его уже и след простыл.

Незадачливым достались только головы Эйнара Ревуна и Гицура Окуня, которые укоризненно взирали на них мертвыми очами с двух кольев ограды. А на месте погребения Гудрид люди потом нашли большой надгробный камень.


«Либо немедля убейте сына врага, сраженного вами, либо воспитайте его, как своего сына. Иначе волчонок вырастет волком и напьется вашей кровью».

VII


Жил тогда человек по имени Анлаф, сын Халльфреда, с острова Боргундархольм[21]. В юности он покинул родной край после того, как убил слугу конунга, отомстив ему за насилие над сестрой. Скитаясь по северным землям, он пристал к людям, объявленным вне закона. Этих злосчастных называли «нидингами»[22] и прогоняли из родных мест. Скитаясь по свету, они, как вороны, сбивались в стаи и вели вольную жизнь, кормясь воровством и разбоем. Нидинги наведывались к мирным бондам, требовали у них лучшей еды и питья, а затем отбирали у хозяев приглянувшееся им добро и уводили с собой их жен и дочерей.

Среди разбойных людей Анлаф выделил одного, который на привалах держался отдельно, был молчалив и холоден, в отличие от своих шумных и наглых дружков. Казалось, он не одобрял многого из того, что они делали, однако не пытался их образумить и удержать от непотребств. Еще Анлаф приметил, что хотя этот человек выглядел моложе прочих, он умел постоять за себя, и нидинги проявляли к нему уважение. Анлаф узнал, что зовут его Хельги, сын Торбьёрна, сошелся с ним, и они стали не разлей вода и во всем были друг за друга.

Между тем бонды видели большую беду в том, что нидинги угрожают их добру и жизни. Чтобы найти управу на злодеев, они пошли к Агнару конунгу, правившему тогда в Вестфольде. Конунг созвал мужей на тинг[23], разбил их на отряды, поставил над ними своих людей и устроил облаву на нидингов, как на волков. Многие из разбойников были пойманы и повешены на деревьях, и только самые удачливые смогли спастись. Среди них были и Хельги с Анлафом, к которым пристали другие беглецы, избежавшие тяжелой руки конунга. Как только нидинги сбились в ватагу с новыми вожаками, дела их пошли лучше прежнего.

Ни один из них не умел лучше Анлафа войти в доверие к людям и собрать нужные сведения. Он, как никто, мог примениться к любой обстановке и увести товарищей от погони. Анлаф подавал мудрые советы и разгадывал вещие сны. Он судил обо всем по правде людской, и ему доверяли делить добычу. Многие в ватаге были не прочь видеть его своим вожаком. Но Анлаф не хотел идти против Хельги, дорожа их дружбой. Обличье же и повадки у них были разные.

Хельги выделялся ростом и силой, хотя и не был таким могучим, как его отец. Лицо он имел продолговатое, нос крупный, подбородок большой, а волосы, усы и бороду – русые, густые и длинные. Глаза Хельги были светлыми и зоркими, только между бровями залегли две глубокие морщины, отчего взгляд его делался прищуренным и подозрительным. Нравом он обладал гордым и смелым, но казался мрачным и угрюмым, как ночная тень при свете костра. Хельги был скуп в словах и спор в делах. С конунгами он говорил так же, как и с бондами. Люди бы не стали относиться к нему хуже, если бы он был с ними более приветлив.

Анлаф уступал другу в высоте и крепости, но не в быстроте и гибкости. Он был круглолиц, лоб и щеки имел широкие, а нос и рот – узкие, и нелегко было запомнить его наружность. Но когда в глазах и на губах его играла улыбка, а желтые волосы и борода сверкали на солнце, от Анлафа как бы исходило сияние, и не было человека его приятней. С врагами он бился отважно и жестоко, но в мирных делах брал умом, а не силой. Анлаф был красноречив, и со всяким умел повести беседу так, будто они были давно знакомы. Все, кто знал его, говорили, что трудно было найти человека, более ловкого и любезного, чем сын Халльфреда.


VIII


В один день Хельги со своей ватагой подстерег слуг ярла[24] Фенгона Губителя Щитов, когда те везли подати с местных жителей. Перебив ярловых людей, нидинги погнали коней, нагруженных добычей, и никогда прежде удача не казалась им столь большой. Когда Фенгон ярл узнал, что его добро досталось разбойникам, он кликнул воинов и пустился в погоню. С ними поехал и один знатный молодец, который вскоре должен был жениться на дочери ярла. Кони в усадьбе Фенгона были добрые, и он с гридями еще засветло настиг похитителей.

Нидинги были сильными людьми и не раз видели смерть в лицо в чистом поле и темном лесу. Но они все же не могли противостоять первым бойцам ярла. После жестокой и короткой схватки люди Хельги обратились в бегство, кинув захваченную добычу. Фенгон Губитель Щитов ударом меча расколол щит Анлафа и уложил его на землю. Но и Хельги тем временем скинул с коня того молодца и занес над ним секиру. Увидев, что дочь может надеть вдовий наряд прежде свадебного платья, Фенгон ярл предложил Хельги дать за него выкуп:

– Позволь мне и другу, – нашелся Хельги, – уйти на конях с их поклажей.

– Неужто свои жизни, – подивился Фенгон, – вам не дороже моего добра? Езжайте, куда хотите. Но если утром будете в нашем краю, я забуду о своем слове.

О том, что касалось жизни и удачи, Хельги и Анлафа не стоило просить дважды. Они сели на своих коней, и Фенгон ярл только их и видел. Друзья скакали всю ночь и к утру выехали к морю. Там Анлаф осадил коня и сказал главарю:

– После того, что было, я ничего так не желаю, как связать нашу дружбу кровью. Станем отныне братьями и будем держаться заедино, как родичи!

– Ты говоришь о том, – ответил Хельги, – что я сам хотел предложить.

Сойдя с коней, они всходят на холм и вырезают большой кусок дерна так, чтобы по двум краям он не отрывался от земли. Потом поднимают его и подпирают посередине копьем, на древке которого Анлаф начертал тайные руны. Под этим пологом друзья опустились на колени, после чего надрезали себе руки и отворили кровь. Они подождали, пока два багряных ключа не соединятся и не смешаются, чтобы затем уйти в землю. После этого Хельги и Анлаф вонзают в это место свои мечи и обещают во всем быть как братья, говоря такие слова:

– Клянемся мстить друг за друга и наследников наших, рожденных и не рожденных, нынешних и будущих, названных и не названных! Каждый, кто дал клятву, обрел клятву в ответ, и эти клятвы будут в силе, пока мы живы!

По обычаю они поминают имена тех богов, в которых больше всего сами верили. Затем побратимы подают друг другу руки, поднимаются и выдергивают копье из-под дерна так, что он снова ложится на прежнее место.


«А вот я ни разу не творил таких чудных дел и не сказал таких пустых слов, в которых нет никакого прока. Не глупо ли ждать, что чужой человек в твоей беде станет ближе брата, когда родной брат может предать тебя? И разве не проходит дружба тогда, когда исчезает общая выгода? Много раз я убеждался в этом, хотя братьев и друзей никогда у меня не было».


IX


Вскоре Хельги и Анлаф вновь собрали свою ватагу. Новую зиму было решено переждать в Вестфольде. Однако там Агнар конунг приобрел такую власть над бондами, что каждый был готов встать и сесть по его указке. Он объявил себя стражем против разбойников, убивал их, как бешеных псов, и под страхом смерти запретил помогать им. Тогда Анлаф нашел пещеру во фьордах, чтобы можно было укрыться от секиры или петли. От голода и холода Хельги становился все мрачней, да и другим было мало радости от такого житья.

В один из дней, когда со стороны моря дул сильный промозглый ветер, вожак ватаги тяжело захворал. Он лежал в забытьи на медвежьей шкуре у костра и стонал и метался так, словно на нем сидела мара[25]. Но потом его дыхание стало ровным, и Хельги заснул крепким сном. Анлаф провел возле него всю ночь, не смыкая глаз. Когда сын Торбьёрна открыл светлые, как ясное небо, глаза, побратим спросил, что его мучило этой ночью. Хельги вспомнил, что видел дивный сон, и рассказ о нем был одной из самых длинных речей в его жизни:

– Мнилось мне, будто дрогнула подо мной земля, и я с обрыва сорвался в море. Камнем пошел на дно и немногим не достал его. Видел я там всех чудищ, какие водятся в пучине, и едва избежал их зубов и хвостов. Потом стал подниматься к свету, но так медленно, что грудь раздирала мука. И все же сумел всплыть и выйти на берег. Долго лежал я на песке, не в силах встать на ноги. Ладно. Потом увидел, как идет мимо высокий старик – человек необычный. Одет в дорогой синий плащ, на голове войлочная шапка с широкими полями. За спиной у него было копье с диковинной резьбой, а на каждом плече сидел ворон. Когда я взглянул ему в лицо, одна глазница была пуста, но в другой зрело око, что прожигало насквозь. На устах же играла улыбка, которая и страшила, и веселила мой дух. Он окликнул меня по имени, помянув и отца, и деда. Я спросил, как его зовут, и куда он держит путь. А старый муж захохотал и воскликнул:

– Имя мое известно на Севере. Я долго ходил пешком, но теперь надо привыкать к веслу. Следуй за мной на запад и возьмешь долю в моей удаче.

От его слепящего взгляда и дурманных речей я совсем потерял голову, да и теперь не в себе. Разъясни же мое виденье, ведь лучше тебя никто не толкует сны.

Находя смысл в его словах, как рыбу в сети, Анлаф задумчиво промолвил:

– Начало твоего сна – прожитая нами жизнь. С юности мы узнали, каким быстрым бывает паденье. Можно назвать чудом, что нам столько раз грозила смерть, а мы все же не дались ей. Здесь я не вижу загадки. А вот конец твоего виденья кажется более мудреным. Я думаю, тебе явился кто-то из богов, может быть, сам Один[26], и предсказал большие перемены. Сон твой, как видно, предвещает крутой поворот в нашей судьбе. Ибо я желаю, чтобы она была у нас одна.


X


Жил человек по имени Арнор, по прозвищу Непоседа. Он был сыном бонда Торбранда из Трёндалёга[27]. Арнор с детства выходил с отцом ловить рыбу и так полюбил море, что жизнь ему стала без него не мила. Неведомая сила влекла его в заморские края, и когда он вступил в свои права, то сменил рыбный промысел на морскую торговлю. Лучшие корабельщики сделали Арнору ладью, на которую он поставил подъемную мачту и приладил к ней косой парус, что высмотрел у других. Одним летом он совершал торговые поездки из Трандхейма в Вестфольд, а другим – обратно. Хотя Арнор был еще молод, он уже заходил во владения данов и гаутов, побывал в Стране Вендов и Стране Фризов[28] и плавал везде, где хотел.

Торговые дела шли у Арнора превосходно, и он мог бы считаться удачливым человеком, когда бы не разбойники. Они прятались во фьордах или за островами, поджидая суда купцов, а когда те проплывали мимо, вынуждали торговых людей биться с ними насмерть или отдать свой товар. От них Арнор терпел большие убытки, и нельзя сказать, что ему это нравилось. Купец долго думал, как избавиться от беды, пока не вспомнил, что клин вышибают клином. Как-то Арнор увидел на берегу людей Хельги, подплыл к ним на лодке и предложил работу. Нидинги хотели обобрать торгаша, но Хельги решил принять его предложение, и Анлаф поддержал его. Вслед за вожаками другие также пошли на службу к Арнору.

Хельги и Анлаф стали плавать вместе с сыном Торбранда на его ладье, охраняя хозяйские товары и припасы от людей, подобных им. Они делали дальние переходы, учились управлять кораблем в любую погоду, свыкались с ветрами и течениями. Побратимы нередко расспрашивали Арнора о землях на западе и мужах, которые торили пути к ним. Купец, много повидавший и о многом наслышанный, охотно говорил с ними о том, что знал. Он рассказывал им о древних героях, ходивших за море: Хуглейке и Беовульфе, Хаки конунге и Хельги Ильвинге[29]. Слушая рассказы Арнора, побратимы порой говорили, что дорого бы дали, чтобы ходить на ладьях этих конунгов. Он же поводил рыжей косматой головой и щурил глаза цвета морской волны, скрывая улыбку в своих моржовых усах.


XI


Прошло три года с тех пор, как судьба свела Арнора, сына Торбранда, с побратимами. Они уже немало смыслили в морском и торговом деле, и купец порой следовал их советам. Как-то Хельги и Анлаф завели с ним речь о том, что хорошо было бы узнать, какими товарами богаты и в каких имеют нужду западные острова. Арнор ответил на это, что торговля в неведомых краях сулит мало прибыли, а свое добро можно потерять. Побратимы не стали убеждать его, но свои мысли оставили при себе. В начале лета корабль Арнора вышел из Трандхейма в море, чтобы, как обычно, взять курс на Вестфольд. Когда они пристали к мысу Стад[30], чтобы отдохнуть и пополнить запасы, Хельги сошел с людьми на берег. Там вожак взял с бывших нидингов клятву, что все пойдут за ним, куда он скажет.

Только они отошли от мыса, как Хельги и Анлаф подступили к купцу.

– Послушай, Непоседа, – говорит Анлаф, – коли не желаешь, чтобы наши пути разошлись, поворачивай корабль не на юг, а на запад.

– Что это вы задумали? – спрашивает Арнор.

– Мы начинаем поход, – признался Хельги. – Разве в море одна дорога? И вот, что тебе предложим. Ты можешь направить свой корабль в западные земли, или плыть до мыса и ждать, когда мы вернемся. Каким будет твой ответ?

– Правду молвят люди, – оскалился Арнор, – что хуже нет, чем помогать недостойному. И верно сказано, что глупо ждать милости от разбойников.

Тут люди Хельги закричали, что за такие слова купца надо кинуть за борт, а иные даже взялись за секиры. Но Анлаф повысил голос и объявил Арнору:

– Никто не причинит тебе вреда, ибо даже злодеи помнят добро. Но если хочешь знать мое мнение, то разумнее всего тебе пойти вместе с нами. Мы же не вынуждаем тебя силой, а предлагаем треть всей добычи. И, неужели ты, Непоседа, не хочешь увидеть, что лежит за морем, где никто еще не бывал?

– Чему быть, того не миновать, – усмехнулся Арнор. – Не сам я ли раззадорил вас рассказами о делах былых времен? Я доставлю вас, куда, как вам кажется, нам следует плыть. Мое дело – править кораблем, а ваше – сдержать слово.

Они повернули на закат и следовали за солнцем под парусом и на веслах.


XII


На другой год корабль Арнора не вернулся в Трандхейм в начале лета. Это очень обеспокоило его отца Торбранда, сына Карла. До сих пор не было такого, чтобы Непоседа к обычному сроку не объявился в родном краю. Только во время листопада в дом к Торбранду пришли два человека, которые принесли ему весть о сыне. Это были Хельги, сын Торбьёрна Бойца, и Анлаф, сын Халльфреда. Побратимы не сказали Торбранду, как побудили Арнора выбрать новый путь. Они начали с того, что произошло потом, и когда замолкал один, говорил другой.

Они плыли на запад, пока не нашли незнакомые острова. Проходя мимо одного, увидели жаркую схватку на берегу. Мужи, похожие на людей севера, бились там неведомо с кем. Лица их врагов были вымазаны белой краской, а тела покрыты синими узорами. Как было не помочь своим? То были трёнды[31] из Хладира. Год назад ветер пригнал их к этому острову. Здесь жили раскрашенные люди, звавшие себя детьми Белого змея. Зимой они ладили с местными, но к лету стали уводить их женщин. Тем это пришлось не по нраву, и пролилась кровь. Ладно.

Пока они говорили со старшим над трёндами, люди обыскали убитых чужаков. На голове их вождя, сраженного Хельги, был обруч, на руках – двойные запястья, и все из чистого серебра! Видя такое богатство, Арнор первым предложил плыть в страну раскрашенных людей и взять добро, какое у них было. Все поддержали его, да и кто откажется от своей удачи?! Один из пленных не перенес пытки огнем и обещал указать им дорогу. Но лето и зиму они провели на острове, ибо их ладья нуждалась в починке, и суда трёндов были негодны к плаванью.

В начале нового лета они вышли в море. На ладье Арнора плыли Хельги и Анлаф с людьми, на другом струге – три десятка трёндов. Они переходили от острова к острову, пока не пристали к лесной стране. Арнора уговорили остаться с охраной при кораблях. Пленник привел их лесными тропами к селению раскрашенных людей. Они решили напасть ранним утром, но провожатый ночью сбежал. Что было делать? Они подожгли дома и перебили мужчин. Но добыча была небольшой, а только они вступили в лес, как раскрашенные люди напали на них.

Первым погиб вожак трёндов, и всех их возглавил Хельги. Целый день они отбивали нападения чужаков, которые бежали за ними, как голодные волки за оленьим стадом. Они бы не нашли дорогу назад, если бы Анлаф не ставил зарубок на деревьях. Пока северяне бились в лесу, убитых у них было немного. Когда же они вышли к морю, на берегу было много раскрашенных людей. Тогда всем пришлось туго, ибо тех, кто отбивался от строя, разрывали на куски на виду у товарищей. Лишь половина их взошла на суда, которые искусно подвел Арнор.

Ничуть не медля, они налегли на весла. Арнор же правил на корме и кричал гребцам, как обойти прибрежные мели. Тогда раскрашенные люди стали метать в них копья и стрелы. На ладьях подняли щиты, чтобы заслонить гребцов. Когда суда отошли от берега, Арнор велел ставить мачту и поднять парус. Потом он спросил, не пострадал ли кто от обстрела. На это ему ответили, что у двоих или троих легкие раны. Арнор лишь головой покачал и вдруг рухнул на палубу. Только тогда люди увидели, что в его боку торчит вражья стрела. Так не стало Арнора.

Да, все скажут, что Арнор умер, как храбрый муж! Тело его, когда вернулись на остров, они по обычаю сожгли на костре. Добычу, по уговору, поделили между живыми и друзьями мертвых. А в середине лета показалось множество лодок с раскрашенными врагами, которые плыли к ним. Тогда вожди велели людям, взяв самое нужное, садиться на ладьи. В бурю они потеряли трёндов, но все же достигли знакомых берегов. А как вернулись, решили первым делом зайти в дом Торбранда, чтобы сообщить о гибели Арнора и вручить ему долю сына.

Выслушав и обдумав их слова, седобородый Торбранд со вздохом изрек:

– Я бы мог обвинить вас в захвате ладьи и гибели сына, но не сделаю этого. Ибо, зная нрав Арнора, верю, что он пошел с вами без всякого насилия. Тяжко мне принять весть, что род мой пресекся, но, как видно, от судьбы не уйдешь.

Приняв долю Арнора, Торбранд велел подать гостям еды и питья и повел с ними разговор. Вскоре в палату, где они сидели, вошла статная дева с кувшином пива в руках. Она звалась Асгерд[32] и была дочерью Торбранда и сестрой Арнора. У нее были волосы цвета гречишного мёда и лицо в веснушках, а шея и руки были белыми, как парное молоко. Хельги и Анлаф, отвыкшие от вида молодых женщин, нашли Асгерд очень красивой и не могли оторвать от нее глаз. Торбранд заметил, что оба глядят на его дочь, как коты на сметану, но не подал виду. Когда гости были сыты обедом, хозяин ненароком спросил, что еще может сделать для них.

Взглянув на Хельги, Анлаф сказал:

– Мы бы хотели знать, не согласишься ли ты продать нам корабль Арнора. У тебя, верно, есть и другие, а для нас он все равно, что дом родной. Уступи нам его, а уж мы за ценой не постоим: ничего для тебя не пожалеем.

Торбранд ответил на это, что он должен подумать, а пока пусть, мол, поживут у него в гостях. Хельги и Анлаф с охотой приняли его приглашение.


XIII


Хельги и Анлаф гостили у Торбранда всю зиму, не только сидя за столом, но и помогая по хозяйству. Изо дня в день они виделись с его дочерью, и Асгерд скоро к ним привыкла. Оба хотели привлечь ее внимание и попасть к ней в милость. Каждый из побратимов предлагал девушке свои услуги, стремился ее развеселить, говорил слова, желанные для женщин. Асгерд никого из них не выделяла, но люди примечали, что чем светлее делался Анлаф, тем более мрачнел Хельги. А Торбранд все медлил с ответом, будто ожидал, что ему подскажут сны.

Когда начали таять льдины и потекли ручьи, Хельги позвал Анлафа на берег моря. Он повел его к утесам, о которых бились волны, где никто не мог услышать их разговор. Там Хельги с решительным видом объявил побратиму:

– Не скрою, что у меня на уме. Мне полюбилась Асгерд, и я хочу посватать ее у Торбранда. Тебя же я прошу покинуть его дом и не видеться с нею.

– Мне уже ведомо, брат мой, – мягко возразил Анлаф, – что мы пленены одной девой. И я так же, как и ты, хочу назвать ее своей женой. Доверим же выбор Асгерд. Пусть она решит, кому засылать сватов, а кому – искать другой кров.

– Мужи решают такие дела, – объявил Хельги, – не полагаясь на женский каприз. Я мало о чем просил тебя, друг. И вот, прошу добром: уступи ее мне!

– Можно ли так добиваться, – говорит изумленный Анлаф, – любви одной женщины? У такого человека, как ты, будет столько женщин, сколько пожелаешь.

– Не нужно мне других жен, – глухо ответил Хельги, – кроме дочери Торбранда. И горько мне, что я не вижу, как решить наш спор, не давая воли мечам.

– Чтоб я пролил твою кровь? – вскричал Анлаф. – Да я скорей не буду иметь дело с девами, чем выйду биться за них с тобой! По мне, наша дружба дороже всего, хотя ты, может быть, невысоко ее ценишь.

После этого он обещал, что уйдет на постоялый двор, где зимовали их люди. В тот же день Анлаф сказал Торбранду, что решил найти себе другое жилье. Бонд не стал его отговаривать, словно был готов к съезду одного из гостей. Анлаф собрал пожитки и пошел из усадьбы, даже не взглянув на Асгерд, которая смотрела ему вслед. За воротами Хельги нагнал побратима и примирительно сказал:


Не мила мне будет

Жизнь без девы светлой –

На меня ты, брат мой,

Не держи обиды.


Анлаф окинул взглядом ухабы на пути, заслонился рукой от ветра и ответил:


Не нарушу клятвы,

Другу буду верен,

Только от любимой

Нелегко отречься.


Вскоре Хельги, сын Торбьёрна, посватался к Асгерд, дочери Торбранда, и бонд поддержал его в этом деле. Торбранд объявил о свадьбе дочери и созвал многих гостей. Хельги внес вено[33] за Асгерд, отдав бонду свою долю добычи, полученную за морем. В день свадьбы стало известно, что Торбранд дарит зятю корабль своего сына Арнора. Это был очень дорогой подарок.

Долго потом вспоминали эту свадьбу. На почетных местах[34] сидели хозяин и Хельги, на женских скамьях – Асгерд и сестра Торбранда. Родичи и друзья бонда пировали вместе с людьми Хельги, что выжили во время его скитаний по свету. Гости много ели и дружно пили, славя богов, хозяина дома, жениха и невесту. Анлаф первым поднял чашу за здоровье молодых и первым вышел из-за стола, когда их проводили в спальню. После того, как Хельги женился на Асгерд, его побратим остался с ним, но они не так охотно проводили время вместе, как прежде.


«Не я ли говорил, что любой дружбе конец, когда друзья на одно смотрят врозь?! Я только дивлюсь, что два отважных человека едва не убили друг друга ради какой-то женщины. Мне вот, хвала богам, всегда хватало разума, чтобы не ставить одну из них выше прочих. Никого, кроме моей матери».


XIV


Женитьба не переменила нрав Хельги, сына Торбьёрна. Хотя Торбранд выделил зятю дом и земли для выпаса скота, хозяйством он занимался мало. То ли в нем бурлила горячая кровь отца, то ли ему передался беспокойный дух Арнора, но каждое лето, к неудовольствию жены, он плавал с товарами по морю. Больше всего Хельги хотел повидать обильные края, о которых говорили знающие люди. Он выспрашивал их о путях в чужие земли, о ветрах и течениях, что облегчают или затрудняют плаванье. Вскоре торговля наскучила Хельги, и он повадился «ходить в викинг»[35], как называли набеги с моря. Удача была добра к нему и его людям, принося им доход и храня от смерти. Когда его не было в усадьбе, всем управляла Асгерд. К тому времени она родила сына, которому отец дал имя Торбьёрн.

Как-то Хельги и его люди задумали погулять в землях фризов. На пути у них были датские острова. Там они нападали на торговые корабли, выходили на берег и грабили местных жителей. Но возле острова Хлесей[36] судно Хельги встретили три боевые ладьи. Даны преградили им проход в море и оттеснили к острову. Хельги велел людям готовиться к лютому бою, чтобы дорого продать свою жизнь. Меж тем на нос датского корабля взошел совсем еще юный воин в дорогих латах. Голосом ломким, как у отрока, но уже властным, как у мужа, он объявил им:

– Я, Харальд, сын Хрёрека Метателя Колец[37], внук Ивара Широкие Объятья, предлагаю вам, норманны[38], сдаться на мою полную волю или вы все умрете.

Хельги взглянул на своих людей, взявшихся за секиры, и ответил:

– Я, Хельги, сын Торбьёрна Бойца, внук Хельги Морехода, говорю тебе, что мы скорее станем биться насмерть, чем пойдем в датский плен.

Юный Харальд, не чаявший отказа, надменно, но не без уважения спросил:

– Разумен ли твой выбор? Бой принесет вам гибель, а рабство сохранит жизнь. Почему бы тебе не узнать у своих бойцов, что им более по нраву?

Хельги склонился к Анлафу, который подал ему совет, и заявил:

– Нрав их мне известен. Он таков, что мы не можем ни быть рабами, ни сгинуть без боя. Против тебя нам, конечно, не устоять. Но и ты прими в расчет, славный вождь, какой прибыток возьмешь с мертвых данов и норгов.

На это сын конунга, польщенный похвалой, говорит ему:

– Храбро ты отвечал мне – как подобает знатному мужу. Я бы немедля на вас напал, когда бы не задумал повидать страны запада. Коль встанете под мою руку, поделюсь с вами добычей по правде людской. Если же нет, все умрете здесь, потому что я не оставлю у родных берегов таких отчаянных людей, как вы.

Хельги и его люди с радостью приняли новое предложение. Ведь их не надо было долго склонять к выбору дороги, по которой они хотели следовать сами. Бывшие нидинги обменялись клятвами с Харальдом, сыном Хрёрека конунга, и заняли место среди его кораблей. Даны и норги через проливы вышли в Западное море[39], поплыли вдоль берега Ютланда и добрались до Страны Фризов. Там они разорили ближнее побережье, и, лишь наполнив ладьи добычей, повернули домой.

По совету знающих людей, юный Харальд поделил захваченное добро так умело, что ни вожди кораблей, ни кормчие, не гребцы не сочли себя обделенными. Он предложил Хельги поступить к нему с ладьей и людьми на службу, и сын Торбьёрна согласился ходить под его началом. Харальд велел норгам будущим летом прибыть на Селунд, после чего отпустил их, запретив грабить владения данов. Все тогда называли его Сыном Конунга, ибо свое громкое имя он получил позже.


XV


Так повелось, что Хельги с людьми и ладьей стал каждое лето являться в Хлейдр[40] на Селунде и служить под началом Харальда Сына Конунга. Харальд выделял Хельги среди прочих, даже когда узнал, что тот совсем не знатный человек, за которого он принял его при встрече. Более всего ему было по нраву, что Хельги видел в нем своего предводителя, а не отпрыска конунга, как делали другие. Поэтому он не спешил представлять его Хрёреку конунгу, своему отцу. И тот нескоро запомнил имя херсира[41], людей которого его сын ставил по левую руку от своих воинов. По той же причине юный Харальд не возражал, чтобы Хельги зиму проводил не в усадьбе его отца в Хлейдре, а в своем доме в Трандхейме.

Той же зимой Асгерд ждала второго ребенка. Она долго не могла разрешиться от бремени и сильно измучилась в ожидании схваток. Роды случились в канун йоля[42] и были такими трудными, что люди уже не чаяли увидеть ее в живых. Когда женщины приняли у нее младенца, они завернули его в льняное полотно и понесли показать отцу. Хельги увидел, что это мальчик, поднял на своих руках и дал ему имя Харальд[43]. Вдруг Асгерд тяжело застонала, повитухи поспешили к ней и увидели, что роды продолжаются. Вскоре они приняли у дочери Торбранда еще одного ребенка. Младенец тоже был мальчик, и Хельги, вопреки желанию тестя наречь его Карлом, назвал сына Фенгон[44]. Люди тогда говорили, что хороши дела у Хельги, если он дает сыновьям имена, достойные конунгов и ярлов.

Этот год выдался очень благополучным для Хельги, сына Торбьёрна Бойца. С тех пор люди начали звать его между собой и в глаза Хельги Удачливый. Между тем изменилась и жизнь Анлафа, сына Халльфреда. Побратим Хельги женился на дочери богатого бонда и зажил с ней на Селунде в усадьбе тестя. Соседям пришлись по нраву его легкий нрав и дельные советы, и вскоре Анлаф стал большим человеком в округе, получив прозвание Мудрый. Одно лето Анлаф ходил в поход с Хельги, сыном Торбьёрна, а другое – проводил у себя дома. В год, когда Асгерд родила двойню, жена принесла ему сына, которого он назвал Халльфред.


XVI


Хельги Удачливый летом ходил в походы с Харальдом Сыном Конунга, а зиму проводил с женой и детьми. Он делался все богаче и подумывал возвести новую усадьбу и построить большой корабль. Но в конце зимы простыл на ветру и умер от жара его тесть Торбранд. Не успела Асгерд оплакать отца, как пришло новое горе. В начале лета юный Торбьёрн полез к орлиному гнезду, но сорвался с утеса и разбился насмерть. Когда Хельги нашел его лежащим на камнях, то издал волчий вой. В глазах мертвого сына он увидел то же безмерное изумление, какое запомнил в предсмертном взоре Эйнара Ревуна. После этого Хельги и Асгерд не захотели оставаться в Трандхейме, продали все добро и уплыли за море.

Они переехали на остров Самсей, где Хрёрек конунг, по просьбе сына, сделал Хельги своим лендрманом[45]. Но, хотя это было почетное звание, жизнь на острове не развеяла его печали. Хельги не мог забыть старшего сына и корил себя за его гибель. Да и люди на Самсей не были ему рады. Сигар, сын Атли, давно умер, старики боялись, не пошел ли он в родню, молодых отвращал его угрюмый нрав. В один день Хельги поднялся на холм, на котором прежде высился дом Торбьёрна, чтобы вернуться к месту, где все любили его. Стоя между обугленных стен, продуваемых ветром, вспомнил он игры с отцом, песни матери и ту проклятую ночь. И прикрыл ладонью глаза, словно синее небо над ним вновь стало черным.


XVII


Вскоре во владениях данов начался великий раздор. Давно уже Датская держава[46] распалась на отдельные края, и люди говорили, что тому, кто хочет возглавить страну, сначала нужно ее собрать. Многие правители желали стать конунгом надо всеми и поэтому бились за власть свирепо, как волки за волчицу во время гона. В этой войне Хельги Удачливый поддержал Харальда Сына Конунга, стоявшего за дело своего отца. И в одно лето сын Торбьёрна на свой страх и риск высадился на севере Ютланда, одолел местного ярла и захватил земли до самого Лимафьорда[47]. Его поход так обрадовал Харальда Сына Конунга, что он обещал Хельги выхлопотать у отца для него титул ярла[48] в завоеванных им землях.

Хрёрек конунг, выслушав просьбу сына, проворчал, что за деяние Хельги довольно было бы назначить его херсиром в этом краю. Что скажут его природные ярлы, когда узнают, что он уровнял с ними человека темного рода?

– Не ты ли всегда говорил мне, – возразил ему Харальд, – что муж велик силой и удачей? Хельги, сын Торбьёрна, показал себя человеком сильным и удачливым. Пока другие твои херсиры не могут занять датские острова, он открыл тебе дорогу в Ютланд. Это я считаю более важным делом, чем толки наших ярлов, готовых при случае нанести нам удар в спину. А то, что Хельги не из знати, так даже лучше для нас обоих, поскольку он всем будет нам обязан и никогда не предаст.

– Совет твой кажется дельным, – подумав, признал Хрёрек конунг, – но всего не предусмотришь. Кто знает, перейдет ли преданность Хельги на его сынов и внуков? Но быть посему: негоже конунгу нарушать слово, данное наследником!

Так бывший нидинг стал ярлом конунга в землях ютов. Север Ютланда пришелся Хельги по нраву, и он решил обосноваться в новом краю. Сын Торбьёрна быстро навел здесь порядок, показав себя человеком сильным и властным. Ни хевдинг[49], ни бонд не мог прожить без его дозволения, всем пришлось обещать ему поддержку. Для управы на непокорных он окружил себя людьми, не знавшими ни стыда, ни страха. Хельги железом и веревкой потчевал местных разбойников, но принимал на службу изгнанников из других краев. Поэтому им был отчасти доволен и мирный хозяин, и лихой человек – каждый на свой лад.

Объезжая свои владения, Хельги выискивал места для постройки боргов[50], чтобы иметь защиту от врагов. На самом севере он поставил двор, названный им Орлиное гнездо. На берегу Лимафьорда Хельги срубил дом, который нарек Песня ветров. Там же, где сошлись юг и восток его владений, вблизи бухты, что могла принять дюжину ладей, он построил усадьбу, способную вместить сотню воинов. По прозванию того места он дал ей имя Вересковая пустошь. Только возведя укрепленные жилища, сын Торбьёрна перевез в Ютланд жену и детей.

Асгерд, дочь Торбранда, выйдя из ладьи возле Орлиного гнезда и глядя на скалистый берег, густо поросший лесом, недовольно сказала мужу:

– Зачем было переезжать, чтобы сменить одни скалы и ветер на другие?

Хельги же, не отводя глаз от сосен, стволы которых казались медовыми на свету, и, вдыхая воздух, пахнущий хвоей, смолой и морем, отвечал:

– Эти ветры продуют наши сердца и прогонят мрачные думы.

– Ветра в тебе много, а огня мало, – говорит ему жена, но тут же осеклась под грозным взглядом Хельги.

Асгерд стала хозяйкой «Вересковой пустоши», так как от зимы до зимы ее муж бывал там не чаще, чем привозил подати и дары. Люди судачили, что Хельги правит своими землями, а усадьбой правит его жена. Тем временем росли от земли к небу их сыновья Харальд и Фенгон. Хельги их не баловал и держал под рукой. Асгерд он доверял сыновей, только когда ездил по краю или воевал. Говорят, что Хельги чаще выделял Харальда, а мать больше мирволила Фенгону.


XVIII


Прошло семь зим с тех пор, как Хельги Удачливый волей Хрёрека конунга и его сына Харальда стал ярлом на севере Ютланда. За это время Хрёрек Метатель Колец одолел многих датских вождей, принудив их стать своими данниками. Труднее всего конунгу было склонить гордую голову Весета ярла, ладьи которого вмещали много гребцов и воинов. Но вот правитель Фьона на время смирил гордыню, и тогда Хрёрек конунг устроил большой пир в Хлейдре. Один день он потчевал гостей рыбой и пивом, другой – мясом и медом, а на третий все начиналось заново. Были там и побратимы Хельги и Анлаф со своими сыновьями.

Когда гости пировали и славили щедрость хозяина, пришла весть о том, что венды разграбили торговые ладьи с товарами для конунга. Хрёрек Метатель Колец сильно разгневался и хотел отправить за море войско во главе со своим сыном Харальдом. Но потом поразмыслил и осведомился у гостей, не желает ли кто из них вернуть его добро и наказать вендов. При этом, хотя конунг обращался ко всем, он не сводил глаз с Хельги Удачливого. Видя такое дело, сын Торбьёрна поднялся со скамьи и попросил дать ему ратных людей и боевые суда, чтобы вразумить вендов. Тогда Анлаф Мудрый тоже привстал и сказал Хрёреку конунгу:

– Давно мы с Хельги связаны клятвой, что у нас будет одна судьба. Пошли нас обоих, конунг, дабы не говорили, что твои люди бросают слова на ветер.

Все, кто до этого отводил взгляд и затаил дыхание, вздохнули полной грудью и начали наперебой восхвалять отвагу побратимов. Хрёрек Метатель Колец был также доволен их ответами и объявил, что верность правителю и другу заслуживает большой награды. Он подарил Хельги франкский меч и крепкий щит, а Анлафу – фризское копье и лук со стрелами. Побратимы хотели поднести ему ответные дары, но Хрёрек конунг объявил, что примет их не раньше, чем они с добычей вернутся из Страны Вендов. Затем он приказал дать под начало Хельги и Анлафа полторы сотни воинов и девять ладей, удобных для плаванья.

Сыновья побратимов Харальд и Халльфред также пожелали пойти с ними в поход, говоря, что нет больше почета, чем отличиться на глазах у отцов. Но родители ответили, что они еще слишком юны, чтобы ринуться в битву, как мотыльки на огонь. А Хельги привлек к себе Харальда и, словно вещун, сказал:

– Никто не знает своей судьбы. Но, коли суждено мне погибнуть, назови своего первого сына в честь моего побратима[51]. Клянись мне в этом на своем мече!

Анлаф же призвал Халльфреда и также велел, чтобы тот, если он не вернется, дал первенцу имя его кровного брата. Сыновья, вонзив мечи в землю, обещали отцам исполнить их наказ. Затем побратимы пошли каждый в свое жилище и до ночи говорили с детьми о том, что казалось им важным. Хельги возложил руки на плечи Харальду и Фенгону и велел им накрепко запомнить свои слова:

– Я знаю, сколь несхожи вы нравом, отчего и не ладите друг с другом. Выслушайте мои советы, чтобы не возникла вражда, которая может довести вас до гибели или позора. Не позволяйте женщине встать между вами! Не помогайте слуге, предавшему своего господина! Не давайте пощады человеку, убившему своего родича или друга! Не поносите никаких богов, но полагайтесь на себя и удачу! Не позволяйте вашим женам часто гостить у их родни! Не доверяйте тайн своим любовницам! Не берите на воспитание дитя того, кто знатнее вас! Не садитесь на своего лучшего коня, когда сильно спешите! Не вынимайте меч из ножен для похвальбы, а только для боя или сечи! Не нарушайте данного слова! Не позорьте свободного человека! Не берите с собой в путь слишком много рабов из пленных!

Поутру Хельги и Анлаф вышли в море на ладьях, полных воинов. Хрёрек конунг и его сын Харальд с ярлами оказали им честь, проводив до берега.


XIX


Вот пришли побратимы в земли вендов и стали разорять их. Много селений предали они огню и мечу, потому что конунг вендов Буривой в это время воевал с другим конунгом. Высокую плату взяли даны за свой урон, так что можно было вернуться назад. Но Хельги, сын Торбьёрна, решил напасть на город, известный данам как Рерик, а вендам – как Велиград, или «Великий город»[52]. Горожане, у которых было мало воинов, уже хотели предложить им богатый выкуп. Но тут подоспел Буривой конунг с гридями и напал на северян, когда они этого не ждали.

Возглавив своих людей, Хельги и Анлаф храбро двинулись на вендов и даже потеснили бойцов конунга, пока им в спину не ударили жители Рерика. Тогда многие даны пали духом и лишились отваги. Не слушая вожаков и бросив товарищей, они кинулись к ладьям и попали в руки врагов. Венды же погнали одних, как бессмысленный скот, назад, а других, кто не мог идти сам, забивали до смерти своими топорами и палицами. Видя, какая судьба их ждет, Хельги и Анлаф яростно сражались с последними воинами. А когда остались одни, уперлись спиной к спине и отбивались от вендов, точно матерые волки от стаи дворовых псов.

Хельги крикнул:

– Знать, пришло время, брат!

И ветер ответил:

– Одна судьба – одна смерть…

В это время один из вендов бросил копье, и оно пронзило Анлафа насквозь так, что его острие ранило Хельги в спину. Сын Торбьёрна обернулся подхватить побратима, и враги, налетев со всех сторон, опрокинули его на землю.

Буривой конунг велел подвести того, кто не бежал, а бился до конца. Правитель вендов ростом был выше Хельги, так же широк в плечах, с длинным клоком волос на бритой голове и густой бородой, в простой рубахе, но в доброй кольчуге. Смерив Хельги взглядом, он кивнул своим мыслям и беззлобно сказал:

– Вы, даны, все те же: за свое зло не платите, за чужое берете сторицей.

– Это – дело твое и моего конунга, – отвечает Хельги. – Разве может рука отказать голове?

Буривой конунг снова кивнул и громко объявил:

– Ты храбро бился с нами и, верно, храбро умрешь. Прежде чем пойдешь в дар Святовиту[53], можешь изъявить последнюю волю.

– Как вы, венды, казните пленных? – спрашивает Хельги.

– Каждый, кто обречен Святовиту, – с блеском в глазах говорит конунг, – отдается в руки его служителей. Они наряжают избранных в белые одежды и украшают их головы венками. Затем приводят на берег священного озера и умоляют нашего бога принять их в дар от его детей. Получив некий знак, они их закалывают и погружают в воду. Это – красивая и почетная смерть!

– Такая легкая смерть не для меня, – говорит Хельги. – Я бы хотел, чтобы твои люди врыли в землю столб. По одну его сторону встану я, по другую – Анлаф. Поднесите к столбу дрова, а к дровам – огонь. О другом я просить не буду.

Буривой конунг подумал и ответил:

– Я никогда не поступал против нашего обычая. Но твои слова сильно подивили меня. Дарую тебе ту смерть, какую ты сам выбрал. А мы постоим и посмотрим, хватит ли у тебя духа выдержать ее до конца.

Конунг вендов велел своим воинам сделать так, как просил его сын Торбьёрна. Сам Буривой конунг поднес огонь к сухим дровам, по которым быстро поползли алые змейки. Когда пламя подступило к Хельги, и жаркий, дымный и едкий ветер обдал его, из костра донеслись слова, произнесенные нараспев:


Я был приучен биться

В рубище и в кольчуге,

Что подтвердить могли бы

Эйнар Ревун и фризы.

Ныне соткали венды

Жаркую мне одежду,

Но и в плаще багряном

Сердце мое не дрогнет.


После этого Хельги воззвал к Одину и издал громкий вопль, полный и великой муки и великой радости. Анлаф же не проронил за это время ни слова. Никто не знает, был ли он жив или мертв, когда его привязали к столбу. Венды видели за языками пламени, как каждая жилка Хельги будто вырывалась из огня, но его руки замком охватывали столб, пока бившееся тело не поглотил костер.

Буривой конунг смотрел на гибель Хельги и Анлафа, морщась от гари и смрада, и все больше мрачнел. Затем, увидев, как сильно поражены его люди зрелищем невиданной стойкости, он обратился к войску и возвысил голос:

– А все же вода сильнее огня! И наши боги сильнее датских богов, иначе бы не даровали нам победу!

Когда костер погас, Буривой велел собрать прах Хельги и Анлафа и развеять его над полем битвы. Всех пленных данов конунг отдал служителям своего бога, и они нашли смерть в вендском озере. Затем он послал в Хлейдр торгового гостя, поручив ему вернуть часть захваченных товаров. А также передать Хрёреку конунгу, чтобы тот больше не посылал своих воинов в его земли.

Говорят, что Асгерд, дочь Торбранда, нежданно вскрикнула и застонала в тот самый день, когда побратимы секлись в последней битве и нашли огненную смерть. Людям, которые были рядом, она сказала, что почуяла, будто ледяная рука коснулась ее сердца и дважды сдавила его. Но, когда ей сообщили о гибели мужа и его памятной висе, Асгерд ничем не выказала сильной печали. Одни люди сочли такое поведение очень достойным, другие – слишком холодным.


«Кем еще, как не безумцем, следует назвать того, кто выбирает смерть, одинаково страшную и человеку, и зверю?! А ведь находятся глупцы, слагающие об этом песни как о гибели героя. По моему же разумению, Хельги наследовал безумие своего рода, которое он передал сыну и внуку. Вот я, когда бы мог выбирать, хотел бы умереть легко, лучше всего во сне».


XX


Когда Хельги, сын Торбьёрна, взошел на костер в Стране Вендов, его сыновьям, Харальду и Фенгону, было семнадцать зим. Они подавали большие надежды и обещали превзойти своего отца. Уже в детстве братья отличались друг от друга, и с годами разность в обличье и нраве делало их несходство только сильнее.

Харальд был высок, статен, широк в плечах и в груди, но поджарый и жилистый. Открытое выражение его лицу придавали высокий лоб, крупный и прямой нос, упругие щеки с высокими скулами, резко очерченный рот и крутой подбородок с ямочкой на конце. Волосы Харальда были русые с желтым отливом, густые и длинные. По краям лица они смыкались с густой бородой и концами усов, и при повороте головы вздымались и опадали, как спелая рожь на ветру. Глаза его были цвета морского льда, а взор таким острым, будто рассекал человека надвое. Уже в детских играх в нем была видна сила, что побуждала других подчиняться ему.

Харальд с детства был приучен к владению оружием, неустанно упражнялся в нем и уже в юные годы искусством боя приводил в изумление зрелых мужей. Он мог биться двумя мечами или метать сразу два копья, поражая врагов. Сын Хельги метко стрелял из лука, а секирой или мечом рубил так, что порой раскалывал щит одним ударом. Он был очень силен и вынослив: мог плыть в кольчуге против течения или при оружии залезть на скалу. В молодецких играх он также не знал себе равных, ибо там, где не мог одолеть одной силой, брал верх своей ловкостью.

Харальду не передалась угрюмость Хельги, но в суровости он не уступал отцу, а в непреклонности даже превзошел его. Он всегда был спокоен, как матерый волк на охоте, с людьми держался просто, с воинами был щедр и верен слову. Речи его были скупы и кратки, и он ни о чем не просил дважды. Зная об этом, те, кто был ниже его, кидались выполнять любую просьбу Харальда, как приказ. Одни люди находили его прекрасным, другие – ужасным, смотря по тому, с какой стороны довелось им видеть его в жаркой сече. Харальд был весел в бою и молчалив на пиру, что нравилось мужам, но не радовало жен. Многие говорили, что трудно найти лучшего друга и худшего врага, нежели старший сын Хельги.

Фенге, как звали на датский лад Фенгона, в юности начал полнеть, стал неспешен и плавен в движеньях, приобрел важный вид. Лицо он имел округлое и румяное, нос большой и мясистый, щеки гладкие, рот широкий, зубы белые, губы полные и яркие. Свои длинные волосы, более рыжие, чем у брата, Фенге холил, расчесывал и завивал, делая более кудрявыми. А бороду и усы подстригал коротко, отчего издали походил на женщину. Глаза Фенге были водянистыми, с поволокой, и могли менять цвет, а взгляд порой делался липким, как патока. Одна ведунья сказала о нем, что он создан женам на искушение и мужам на погибель.

Фенге был не так ладно скроен и крепко сшит, как его брат, но не уступал ему в проворстве и ловкости. В детстве он избегал игр и затей, в которых первенствовал Харальд, зато был горазд на всякие выдумки и не знал себе равных в умении подражать повадкам и голосам разных людей. Отроком Фенге любил прятаться в темных углах, подсматривать за мужами и женами и подслушивать их беседы. За любопытство ему порой доставалось, но он всегда умел устроить так, что обидевший его потом не раз пожалел об этом. К ратному делу Фенге был равнодушен и при удобном случае всегда уклонялся от него, несмотря на призывы отца.

Находя мало радости в том, чтобы в зной, дождь и стужу постигать науку боя, он с отрочества тянулся к дроттарам[54]. Фенге любил беседовать с ними о богах, выпытывая, что вызывает их гнев и милость. Те не скрывали от него своих тайн, прозрев, что пытливый юнец станет сведущим в приношении жертв, гаданиях и предсказаниях. Они научили сына Хельги, как быть обходительным с людьми и расположить к себе нужного человека. С годами речь Фенге становилась все более сладкой и дурманящей, как медовая брага, и нередко случалось пожалеть тому, кто ему доверился. Никто не знал, что опаснее: иметь его врагом или другом.


XXI


Харальд, сын Хельги, был в усадьбе «Вересковая пустошь», когда узнал о гибели отца. Он не стал ждать подробных вестей и, предоставив брату приносить жертвы богам, а матери – примерять вдовий наряд, отплыл на Селунд. Там Харальд встретил Халльфреда, сына Анлафа, и сыновья побратимов решили искать помощи у конунга. Они пошли к Хрёреку Метателю Колец в Хлейдре в надежде, что правитель даст им войско и ладьи, чтобы отомстить вендам.

Конунг не сразу принял сыновей Хельги и Анлафа. Когда же выслушал их мольбы, то взглянул на еще безусого Халльфреда и ответил, что не станет посылать юнцов туда, где мужи потерпели неудачу. Мысли конунга были заняты новой войной с мятежными ярлами, и он предложил им сначала показать себя на его службе. Харальд и Халльфред согласились постоять за конунга, но упредили, что после его победы вновь придут к нему с этой просьбой. Хозяин Хлейдра обещал им свою поддержку, если они проявят себя не хуже своих отцов.


XXII


Три года воевал Хрёрек конунг с ярлами. Бывало так, что в одной битве он одолевал своих врагов, а в другой уступал им поле боя. Тогда его сын Харальд и завел свой хирд[55], в который принимал отборных воинов отовсюду. Он прогнал врагов с датских островов и уже хотел напасть на Фьон. Но тут Весет ярл запросил мира, и Хрёрек конунг заключил с ним договор. Весет ярл признал Хрёрека Метателя Колец своим конунгом, и в обмен на это сохранил власть над Фьоном.

Сыновья побратимов отличились на этой войне, заслужив расположение Харальда Сына Конунга. Харальд стоял на носу его корабля, Халльфред носил за ним боевой стяг. Каждый из них вскармливал свою месть в одиночку, не поверяя мысли другому в задушевных разговорах. Но когда Хрёрек конунг одолел ярлов, сыновья Хельги и Анлафа вместе пришли к нему напомнить о своем деле.

Хрёрек Метатель Колец принял их радушней прежнего. И довольный их службой Харальд сказал своему отцу, что будет справедливо, если мужи отомстят за мужей. Тогда конунг посулил сыновьям побратимов дать воинов и корабли после того, как отпразднует свою победу. А чтобы Харальд и Халльфред видели, как их ценят в Хлейдре, пусть приезжают сюда на пир в середине лета.

Глядя на конунга и его сына, Харальд не мог не сравнить их. Высокие и плотные, с широкими плечами и большим туловом на крепких ногах, они выделялись между своих гридей, как дубы между ясеней. Их бледные длинные лица с пронзительными глазами, хищным орлиным носом и тяжелым подбородком, увитым сивой бородой, источали властное величие. Только солнце жизни Хрёрека конунга было уже на закате, а его сына Харальда близилось к полудню.


«Я не застал Хрёрека конунга в живых и был мал, чтобы помнить его сына в расцвете сил. Но, когда он износил себя, видел его не раз. Это был старик с пожелтевшим, в темных пятнах лицом, уныло свисавшим носом и редкими, как пух, волосами, которые он пытался скрыть под колпаком. Держа чашу в дрожащей руке, Харальд, будто дитя, жадно внимал речам льстецов, наперебой говоривших об его громкой славе. Никакого величия в нем тогда не было и в помине».

XXIII


Вернувшись во владения отца, Харальд нашел там перемены к худшему. Чужие люди приходили и селились на новых землях, не спрашивая позволения хевдингов и согласия бондов. Дело дошло до нападений и поджогов домов, и было уже немало пролито крови. Борги, что возвел его отец, остались без внимания и начали приходить в негодность. Видя небрежение к защите края, норги из-за моря без опасения высаживались на берег и разоряли усадьбы и селения.

Такая жизнь пришлась Харальду не по нраву. Немедля встал он во главе тех бондов, что пострадали от нападений и грабежей, и повел их против лихих людей. Всем чужакам, которые самовольно поселились, он предложил или признать его власть и местные обычаи, или покинуть край под страхом смерти. Иные встретили его слова глумливым смехом, но умылись кровавыми слезами. Сын Хельги искоренял их из своей отчины, как могучий ветер выкорчевывает деревья.

Во дворах тех людей, кто не желал принять его порядки, Харальд велел убивать всех свободных мужчин, носивших оружие. Гостям из-за моря, опустошавшим его земли, он показал, что в этом краю купцов привечают серебряной маркой[56], а разбойников – пеньковой веревкой. Харальд укрепил борги отца и обязал хевдингов и сильных бондов[57] приводить свои ладьи и людей. Простой народ стоял за него горой, а знатные люди горько шутили, что если при Хельги им было, как под деревом в грозу, то при Харальде стало, как в бурю под скалой.

Перед тем, как отплыть на пир к Хрёреку конунгу, Харальд заехал в усадьбу «Вересковая пустошь» проститься с матерью и братом. Узнав от старшего сына, куда он держит путь, Асгерд, дочь Торбранда, предостерегла его:

– Твой отец желал быть в чести у конунга, но вышло так, как он не предвидел. Не зря говорят люди: одно дело – храбрость, а другое – удача.

– Люди также говорят, – заметил Харальд, – что пагубны советы женщин. Я же не из тех, кто отказывается от счастья, чтобы не накликать беду.

Затем он попросил Фенге лучше следить за порядком в их владениях. Тот же, словно его выпроваживают с небес на землю, вопрошает брата:

– Не возьму я в толк, почему ты решил, что один поедешь к Хрёреку конунгу? Мне доподлинно известно, что он созывает на пир всех хевдингов. Поэтому я тоже считаю себя вправе принять его приглашение.

– Ложна молва, – усмехнулся Харальд, – будто ты выше земных забот. Вот уж не думал, что о людских делах ты думаешь больше, чем о дарах нашим богам.

– Я не намерен, – зарделся Фенге, – препираться о вещах, в которых ты мало смыслишь. Но не забывай, кто берег отчину, когда ты воевал за морем. Я не в таком долгу перед тобой, чтобы хранить землю, пока ты будешь пировать у конунга.

Харальд говорит, что он волен поступать, как знает, ибо каждый выбирает свой путь. Фенге на это отвечает, что не видит большой потери, если они порознь приедут в Хлейдр. Мать пыталась их помирить, но братья стояли каждый на своем и простились прохладно, как утомленный хозяин с засидевшимся гостем.


XXIV


В середине лета к Хрёреку конунгу приехали хевдинги и херсиры со всего Данмёрка. Люди сидели рядами в большом зале за широкими столами. Сам конунг восседал на дубовом троне под родовым ясенем, ветви которого поддерживали своды, а верхушка возвышалась над крышей. Первый день хозяин потчевал гостей рыбой и пивом, второй – мясом и медом, третий – сластями и вином, редкими на Севере. Люди ели и пили, обменивались новостями, слушали саги, играли в хнефатафл[58], славно проводя время. Чтобы сделать их отдых еще приятней, вечером в палату приходили женщины, которые разделяли с мужчинами застолье и беседу. На пирах у Хрёрека конунга был также заведен обычай, что мужчина и женщина, сидевшие вместе, пили из одной чаши. Поэтому каждый гость желал разделить скамью с той, которая могла наполнить его глаза радостью, а дух весельем.

Исполняя волю конунга, в Хлейдр тогда съехались самые красивые девушки и женщины Датской державы. Однако всех их затмила Герута[59], дочь Хрёрека конунга. Совсем еще юная, тонкая, стройная, с легким румянцем, несмелой улыбкой, пока не познавшая силу своей красоты, она взошла в палату, как яркая звезда на вечернем небе. Густые пепельные волосы падали ей на плечи, ореховые глаза влажно блестели, а нежная кожа лица и рук светилась, как яблоко на солнце. Стоило ей пройтись в белом платье с расшитой бисером повязкой на лбу, золотыми обручами на тонких запястьях и желтыми кистями на поясе, как все мужчины были готовы сдаться ей в плен. С тех самых пор стали звать ее Герута Краса Данов. И не было гостя на пиру, кто не мечтал, чтобы она сидела и пила с ним рядом.

Многие мужи ласково смотрели на Геруту, но более всех ею был заворожен Харальд, сын Хельги. С первого взгляда полюбилась ему дочь конунга так, что он видел ее одну и думал только о ней. Лед его глаз и сжатых губ растопила восторженная улыбка, что заметил зорко глядевший по сторонам княжич Харальд. Он возлагал большие надежды на сына Хельги. Видя, какими глазами тот смотрит на его сестру, он попросил Геруту поднести Харальду рог с пивом. Тут как раз объявили, что женщины могут садиться с мужчинами, где каждая пожелает. Место на скамье Харальда было свободно. Тогда Герута, чтобы угодить любимому брату, не пошла к себе, а села рядом с его гридем. Так провели они тот вечер вместе.

И до того легко и славно было Харальду с юной княжной, что слова сами слетали с его языка, как стрелы с тугой тетивы. Он говорил ей всякие нежности и клялся выполнить любую просьбу, лишь бы Герута и в другой вечер разделила с ним скамью. Девушка же, захмелев и осмелев от крепкого пива и ласковых речей, решила подшутить над ним. Она обещала Харальду вновь избрать его на пиру, если он не побоится простоять эту ночь в роще Одина[60]. Как будто не знала, что, кроме особых дней, туда могут входить лишь дроттары, а прочим, тем более в ночную пору, путь к ней заказан! Герута хотела посмеяться над обычаем мужчин давать пустые клятвы ради женщин. Но сын Хельги не был обычным мужем.

Меж тем служил у Хрёрека конунга доверенный человек по имени Бруне. На том пиру он следил за тем, чтобы у гостей не было недостатка в еде и питье, а заодно внимал их речам, не скажут ли они чего важного для ушей хозяина. Этот самый Бруне подслушал обещание Геруты и сказал о нем конунгу. Хрёрек Метатель Колец поразился просьбе дочери и приказал позвать ее к себе. Когда Герута предстала перед отцом, тот строго спросил ее, о чем она говорила с Харальдом. Княжна не стала отпираться и подтвердила свое условие и данное обещание.

– Слышу слова грозные, слова роковые, слова гибельные! – громко воскликнул конунг. – Но никто не вернет сказанного и не избежит, что ему суждено.

Тем временем сын Хельги, выйдя из палаты конунга, даром слов не тратил. Харальд надел кольчугу, взял меч и щит и бодро пошел к роще Одина.


XXV


В эту ночь налетел сильный ветер, что проникал под крышу домов и задувал огонь в очаге. Ранним утром Харальд вернулся бледным и усталым и, не говоря ни слова, прошел в свою клеть, где проспал весь день, как убитый. Когда он явился в большой зал, люди пытались выведать, что он видел в эту ночь. Но Хрёрек Метатель Колец и Харальд Сын Конунга ни о чем его не спрашивали, а другим он был волен сказать или не сказать. Многие подходили к нему с догадками, но уходили без отгадок. А как позвали гостей за стол, так и оставили его в покое.

Когда же пришло время женщинам выбирать соседей на пиру, Герута, дочь Хрёрека конунга, поднесла Харальду чашу с медом и села с ним рядом. Они уже говорили как добрые знакомые, и юная княжна смотрела на молодого воина с милой улыбкой. Из его глаз струился такой мягкий свет, что, казалось, она могла в нем кружиться, и девичье сердце замирало в груди. Но порой Герута словно чуяла жар на затылке, и, оборачиваясь, замечала Фенге, сына Хельги, что не спешил отводить свой нескромный взгляд. Когда пришло время, Харальд сказал княжне, что ради нового вечера с ней простоит в роще Одина и эту ночь. Герута не стала его отговаривать, но ласково простилась и пожелала удачного возвращения.

Перед тем, как отойти ко сну, княжна позвала девушек расчесать ей гребнем волосы. За этим неспешным делом стали они обсуждать молодых мужчин, бывших на том пиру. Среди других зашла у них речь и о Харальде, сыне Хельги. Пересказав им, о чем они вели беседу, Герута помолчала, а затем обронила:

– Не могу я понять этих братьев, сыновей Хельги, которого мой отец сделал своим ярлом. Один похож на волка, но смотрит на меня, как собака. Другой похож на собаку, а смотрит на меня, как волк.

Тогда ее любимая служанка Тордис, дочь херсира Грима, говорит ей, что не желала бы лучшего мужа, чем Харальд, если бы это от нее зависело.

Выслушав ее слова, Герута призадумалась, а затем негромко произнесла:

– Может быть, и я бы желала того же, будь он из лучшего рода. Но дочери конунга не пристало думать о том, чей дед уводил жен от мужей, а отец бродил, как нидинг, пока мой брат не принял его на службу.


«Вот ведь, небольшого ума была женщина, а сразу приметила, что и в стали Харальда имеется своя слабина, и в меди Фенге таится изрядная крепость. Только где ей было понять, к чему приведет это различие между ними!».


XXVI


Во вторую ночь, проведенную Харальдом в роще Одина, подул ветер сильнее прежнего, и деревья гнулись и трещали под его напором. Люди уже не чаяли увидеть сына Хельги живым, но утром он вернулся в усадьбу конунга. В лице молодого воина не было ни кровинки, а ноги с трудом несли его по земле. Харальд проспал до тех пор, пока слуги конунга не пришли позвать его на пир. Герута уже посылала девушку справиться о нем. Сын Хельги переменил одежду и поспешил в палату, где люди вновь стали его расспрашивать. Подошел к нему и встревоженный Халльфред, сын Анлафа, и спросил, не забыл ли он про их дело к Хрёреку конунгу. Харальд ответил, что и сам о нем не забыл, и другим напомнит.

Когда женщины стали выбирать соседей на пиру, Герута вновь подошла к нему. Она поднесла Харальду кубок с заморским вином и присела на подушку, которую он для нее приготовил. Началась между ними приятная беседа, и люди увидели, что княжна держится с Харальдом так, будто он ее родич или друг с детства. Это не понравилось Хрёреку конунгу, который счел поведение молодых людей слишком вольным. Он тут же послал Бруне приглядывать за ними и вслушиваться в их разговор. Слуга заметил, что при прощании Харальд просил девушку так, словно от этого зависело, жить ему или умереть. Княжна сперва смутилась, потом засмеялась и тихо ответила ему. От ее слов сын Хельги побледнел, но кивнул в ответ. Тогда конунг велел привести к нему молодца, а после него Геруту.

Когда пришел Харальд, конунг спросил, какое у него дело к его дочери.

– Дело у меня больше к тебе, конунг, – отвечал Харальд, – и о нем мы уже говорили, когда были у тебя с Халльфредом. Позволь же нам с сыном Анлафа Мудрого воздать вендам за своих отцов, а мне – проститься с твоей дочерью.

– Разве мое слово – болотный туман?! – воскликнул Хрёрек Метатель Колец. – Приходи ко мне завтра с Халльфредом. А что до прощания, то забудь о Геруте, пока я не поговорю с ней.

Он велел Харальду удалиться и стал ждать свою дочь. Княжна явилась к отцу со скромным, но довольным видом, словно валькирия[61] к Одину после славной битвы. Конунг велел ей сказать без утайки, о чем они шептались с Харальдом.

– Воин просил меня о встрече наедине, – вздохнула Герута, – чтобы проститься перед походом. Вольными показались мне эти слова, но я не решилась обидеть того, с кем три вечера пила из одной чаши. Я обещала сыну Хельги принять его, когда он отстоит третью ночь в роще Одина.

– Даже не знаю, кто из вас неразумнее, – поразился конунг, – сын слуги, дерзнувший помыслить о княжне, или дева, что, обнадежив мужчину, посылает его на гибель?! Ты желаешь изведать удачу Харальда или свою? Пока не поздно, оставь эти женские игры, дочка, чтобы его судьба не стала твоей.

Тем временем гости стали разъезжаться по домам. Среди них был и Фенге, сын Хельги, покинувший Хлейдр, не поговорив и не простившись с братом.


XXVII


В третью ночь стражи Харальда в роще Одина разразилась такая буря, подобную которой даже старики не могли припомнить. Ветер повалил изгороди, сокрушал деревья и завывал так, будто медведи и волки вышли из леса, чтобы нагнать страху на людей. Затем пошел сильный дождь с градом, который побил крыши домов. Когда под утро дождь кончился, с окрестных болот поднялся туман, да такой волглый и густой, что нельзя было разглядеть острия вытянутого копья. Женщины уже стали голосить, что землю, похоже, захватили грозовые великаны. Но к полудню выглянуло солнце, и морок над Хлейдром рассеялся.

Хрёрек конунг послал за сыном Хельги, но того не было в доме. Стали искать Харальда близ усадьбы, да и там не нашли. Тогда Халльфред, сын Анлафа, вывел коня и погнал его к роще Одина. Подскакав к ее ветвистым дубам, он трижды позвал Харальда, не услышав никакого ответа. Халльфред был муж отважный, но осмотрительный, поэтому он не вошел в рощу, а поехал вдоль ее края. Немного погодя он заметил человека, который сидел, прислонясь к дереву. Это был Харальд, спавший глубоким сном. Лоб и щеки его побледнели, виски обметал первый налет седины, но лицо хранило покой. А еще, к удивлению Халльфреда, в углах губ сына Хельги, как рыба в сети, трепетала слабая улыбка.

С трудом поднял он Харальда, который не хотел пробуждаться от сна. Халльфред помог ему сесть верхом, а сам пошел рядом. Сын Хельги был так слаб, что ехал, обхватив шею коня. Халльфред ни о чем его не спрашивал, но глядел с укором. Лишь когда они подходили к усадьбе, и люди выбежали им навстречу, он сказал Харальду, как трезвый внушает пьяному или здоровый – больному:

– Я слышал, в твоем роду мужи идут на все ради жен. Не мое дело, на что ты надеешься, потакая княжне. Но мне нужно знать, могу ли я тебе доверять тебе.

Харальд сверкнул глазами и тихо, но твердо ответил:

– Хвали дев после свадьбы, а мужей после битвы.

Затем он спрыгнул с коня и пошел рядом с Халльфредом. Когда же люди из усадьбы окружили их и засыпали вопросами, Харальд ответил им такими словами:


Светлой деве клятву

Дал стоять на страже

В месте, где владыка

Вызывает мертвых.

Многое открыли

Духи мне ночные,

Будут помнить выкуп,

Что отдам за деву.


Люди сочли его слова странными, а иные даже решили, что их сказал не Харальд, а его фюльги[62]. Слуги проводили сына Хельги в его новую клеть, просторнее той, что отвели ему в первый день. Туда же Бруне принес ему еду и питье с хозяйского стола. Когда Харальд насытился, Бруне сказал, что Хрёрек конунг желает видеть его и Халльфреда. Молодой воин просил заверить конунга, что они не заставят себя ждать. Как только Бруне пошел по своим делам, в клеть проникла Тордис, девушка Геруты. Она шепнула Харальду, что госпожа помнит свое обещание и примет его в своих покоях. Тот на радостях подарил ей кольцо за добрую весть и велел сказать Геруте, что придет к ней после разговора с конунгом.


XXVIII


Хрёрек конунг принял сыновей побратимов в большом зале. Правитель восседал на дубовом троне в синей рубахе с золотой тесьмой, поверх которой был лиловый плащ, расшитый серебром. Рядом стоял его сын Харальд в желтой рубахе с клиньями, ворот и рукава которой были оторочены собольим мехом. Их окружали первые люди страны, мудрые в делах войны и мира, одетые в красные, синие и зеленые плащи. Конунг приветствовал Харальда, сына Хельги, и Халльфреда, сына Анлафа. Он сказал доброе слово о каждом и спросил, нет ли у них до него какого дела. Тогда вперед вышел Харальд, что был немногим старше Халльфреда.

– Дело наше известно конунгу, – сказал он. – Мы с Халльфредом давно хотим навестить вендов и стребовать с них виру[63] за наших отцов. Дай нам, славный вождь, столько же кораблей, полных воинов, сколько ты дал Хельги и Анлафу. И коли удача нас не покинет, мы покараем вендов и принесем тебе добычу и славу.

– Не ожидал я другой просьбы, – улыбнулся Хрёрек конунг, – ибо хорошо помню тех, чей дух в вас живет. Дам я вам для похода на вендов три сотни храбрых воинов, опытных херсиров и быстрые ладьи, чтобы весть о нападении не опередила вас в пути. Видел я на днях сон, что Хельги и Анлаф, будто живые, пришли и просили за вас. Теперь я знаю, что ждет вас победа.

– Велика твоя милость, конунг, – воскликнул довольный Халльфред, – ибо твоя помощь превзошла наши надежды. Позволь же, когда мы вернемся, вручить тебе и наши доли добычи[64]. С нас же довольно того, что мы выполним клятву.

– Заманчиво ваше предложение, – с важностью промолвил конунг, – но я не могу принять его. Люди плохо обо мне помыслят, если я оставлю сыновей без награды, положенной их отцам. Я не только не возьму ничего лишнего, но обещаю удвоить ваши доли. И не будем больше говорить об этом.

Затем он обратился к Харальду и осведомился, как тот перенес ночную бурю, дождь с градом и утренний туман. Сын Хельги ответил, что не понимает, о чем говорит конунг. Тогда Хрёрек Метатель Колец спросил его без обиняков, что он видел в роще Одина. А также велел сказать, о чем он поведал в своей висе.

Харальд окинул взглядом конунга и мужей, жадно ожидавших его речей, собрался с мыслями и, будто выходя из теплого дома в морозную ночь, заговорил:

– Открою вам то, что я помню и о чем могу сказать. Не гневайтесь, конунг, и вы, первые мужи, но есть силы, над которыми даже вы не властны, и они сдерживают меня. Когда встал я на стражу в первую ночь, то долго ничего не видел, кроме деревьев. Но вдруг, в самое темное время ночи, показались блуждающие огни, и подошли ко мне звери, каких я никогда прежде не встречал. Они окружили меня со всех сторон и показывали своим видом, что хотят напасть. Я стоял, держа на весу щит и подняв меч, но ни одна из этих тварей так и не кинулась на меня. А потом они и вовсе пропали, словно тьма поглотила их. На вторую ночь я был готов к новой встрече с ними, но мне послали испытание, труднее прежнего. Снова в самое темное время показались огни глаз, но это были не дикие звери, а лютые воины с оружием в руках. И узнал я в них людей, убитых мною в поединках и на ратном поле, и тогда я понял, что меня окружают духи мертвых. Они шли ко мне друг за другом, и я вновь бился с каждым и повторно послал их к Хель[65]. Затем они исчезли и, хотя ни в одной битве я не устал так, как в этой, на мече моем не было зазубрин, а на щите – вмятин. Когда же пошел я на стражу в третью ночь, то уже чуял, что мне или мертвым быть, или родиться заново. Тишина стояла такая, что звенело в ушах, пока не пришло темное время. И увидел я тени людей, идущих ко мне, и подумал, что вновь буду сражаться с врагами, которых нельзя убить. Но они заговорили, и я понял, что мне явились духи предков. Многое они поведали о моем роде и племени. А затем, даже и не знаю, было это наяву или во сне, подошел ко мне старый муж, прекрасный и ужасный с виду. «Знай же, Харальд, – изрек он, – что ты на острие иглы от смерти. Но еще рано посылать за тобой моих дочерей. Сегодня ты пришел ко мне, в другой раз я призову тебя. И это время не так далеко, ибо за каждую из трех ночей ты заплатишь по десять зим своей жизни». Больше ничего я не помню до тех пор, пока Халльфред не привел меня в чувство. А как я сложил эту вису, и сам не знаю, ведь я досель не говорил стихами…

Выслушав этот удивительный рассказ, люди в палате не знали, как его следует толковать. И только Харальд, сын Хрёрека конунга, задумчиво произнес:

– Трудно встретить другого такого мужа, как Харальд, сын Хельги. Найдутся люди, которые назовут его неразумным. Но я не осужу того, кому, должно быть, явился сам Один. Ему ли не знать, что никто не сильнее своей судьбы?


«Я же говорил, что безумие мужей этого рода было у них в крови. Ведь лишь самый безрассудный человек мог отдать полжизни за три вечера одних разговоров с юной девицей, пусть даже дочкой конунга и первой красавицей! Только случай, сила, да удача Харальда не дали пропасть этому времени впустую».


XXIX


Выйдя от конунга, Харальд и Халльфред стали держать совет с херсирами о походе на вендов. Меж тем Бруне известил господина, что слышал от верной служанки, будто Герута послала за сыном Хельги. Хрёрек Метатель Колец после рассказа Харальда о ночных бдениях в роще Одина хотел узнать о нем больше. Уловив, как пес брошенную кость, желанье конунга, Бруне вызвался укрыться в палате Геруты и подслушать ее разговор с Харальдом, чтобы выведать его тайну. Получив позволение, Бруне улучил время, когда Герута с девушками вышла, проскользнул в ее горницу и спрятался за ковром. Это был дорогой ковер, купленный у заезжего купца из Серкланда[66]. Весь в дивных узорах, он покрывал стену и свисал на пол. Слуга поднял его край и залег у стены, оставив себе щель для обзора. Было жарко, пыльно и душно, но Бруне привык не щадить себя на службе.

Только успел Бруне прилечь поудобнее, как в светелку с девушками вернулась Герута. Они весело говорили о разных вещах, и княжна беззаботно смеялась над их шутками. Потом к ним вбежала Тордис, дочь Грима, и передала рассказанные ей отцом слова Харальда о том, что он пережил в роще Одина. Когда Тордис поведала им, чем заплатил сын Хельги за эти три ночи, девушки дружно заахали и заохали. Герута же приказала им всем замолчать. Но Бруне заметил из укрытия, что у дочери конунга слегка дрогнул голос, а рука будто смахнула соринку из глаза. Тут постучал воин стражи, и объявил, что Харальд стоит у дверей. Герута велела девушкам выйти из горницы и только одной Тордис остаться. Затем она воссела на расписанную яркими цветами скамью и позволила впустить Харальда.

Сын Хельги быстро вошел в ее горницу, но при взгляде на княжну будто замер. Солнце уже заходило над усадьбой Хрёрека конунга. И Герута на возвышении словно парила в золотом мареве его лучей, просеиваемых бычьим пузырем на оконце. Девушка показалась Харальду диво, как хороша. На ней были те же платье и запястья, что и в первый вечер их встречи. Волосы на голове были схвачены золотым обручем, а две светлые косы падали на высокую грудь. Пока Харальд стоял, сраженный ее красотой, Герута улыбалась, разрешая любоваться собой. Дочь конунга не сразу начала разговор, желая прежде вволю насладиться своей властью над воином. Но вот она ласково его приветствовала и справилась о здоровье.

Сын Хельги, которого бросало то в жар, то в холод, воскликнул:

– Никогда еще не было мне так хорошо. За эти дни и ночи случилось такое, о чем я прежде не мог и подумать. Но ничего прекраснее золотой девы в солнечных покоях я в жизни своей не видел. И скажу тебе все без утайки. Полюбилась ты мне, как воину битва, и не могу я жить без тебя, как струг без волны. Как увидел тебя, сразу понял, что между женами ни одна не сравнится с тобой. Не отвергай меня, пока не узнаешь, что мне можно верить, если ты еще не поняла этого.

Покачав головой, Герута говорит ему с укором, хотя и немного притворным:

– Прав был мой отец, назвав тебя слишком вольным. Не подобает девушке слушать таких речей, пока не зашлют в ее дом сватов и родичи не решат выдать ее замуж. Поэтому, будь другой на твоем месте, я бы прогнала его и велела не искать встреч со мной. Но ты заслужил мое уважение, и твои слова требуют ответа. И я дам его тебе так же прямо и смело, как ты говорил со мной. Я бы не стала перечить отцу и брату, если бы они вдруг решили поддержать тебя в этом деле, когда бы ни разность в нашем положении. Но я – дочь конунга из славного рода, а ты, не в обиду будет сказано, из рода храброго, но темного, в наших землях неведомого. Как не может орлица быть подругой ворона, так и я не могу выйти за тебя замуж.

Не успела княжна это сказать, как Харальд отвечал ей надменно и сурово:

– Не самая худая птица ворон, если он был избран Одином[67]. Ты видишь во мне слугу, а не ровню. Но люди обманываются, применяя свою мерку к тому, кто не похож на них. Если я тебе не по нраву, тогда не о чем и говорить. Но, коли все дело в знатности, знай, что мой род не уступит твоему. Прадед мой по праву мог бы стать конунгом, если бы не любил вольную жизнь и не погиб раньше своего отца. Дай мне только время, и я докажу, что достоин твоей любви!

Герута, впервые видя его таким горделивым, с тайной грустью произнесла:

– Не могу я говорить с тобой о таких вещах. Знаю только, что если мужчина любит женщину, нет ничего такого, что он не мог бы для нее сделать. Помни, что орел кричит рано[68], и поступай, как должно. Пусть будет с тобой удача, и Один пошлет тебе победу! Если же тебе нужен другой ответ, то после похода скажи об этом моему отцу. И когда он призовет меня, клянусь, ты его услышишь!

Только выходя из покоев, Харальд обратил внимание на ковер и заметил, что под ним кто-то лежит. Тогда он задержался в дверях и в сердцах обронил:

– Они теперь входят в моду, эти восточные ковры. Но тем, кто присматривает за ними, лучше бы надевать латы, чтобы не напороться на меч.

После того, как он вышел, дочь конунга и Тордис не могли уразуметь, что означают его последние слова. Сперва они решили, что Харальд не сдержал себя и дал волю гневу. Но Тордис тоже заметила под ковром лежащего человека. Герута немедля велела ей позвать стражу. Пришлось тогда Бруне вылезти из укрытия и с улыбкой объяснять княжне, зачем он там прятался. Герута была этим очень недовольна и велела ему передать отцу их разговор с Харальдом слово в слово. А потом прибавила, что не жалеет ни о чем из того, что было сказано между ними.


XXX


Жил тогда человек по имени Браги. Он был сыном хевдинга Бодди из Рогаланда. Это был человек невысокий, большеголовый, розоволицый, с худыми руками и немного короткими ногами. У него были рыжеватые волосы, курчавая бородка и карие глаза, пристальный взгляд которых проникал во все, что он хотел запомнить и постичь. Он не любил прибегать к насилию, и слово его было быстрее и острее меча. В то время Браги был еще совсем молод, но уже подавал большие надежды. Никто не умел так хорошо толковать руны[69] и слагать стихи. И ярлы, и бонды были ему рады как ведающему человеку и искусному собеседнику.

Браги приехал на Селунд, когда Хрёрек Метатель Колец пировал в Хлейдре, и конунг по совету опытных людей пригласил его на свое торжество. Пока гости кушали и бражничали, Браги ничем не выделялся в палате, но когда дело доходило до рассказов, сыну Бодди не было равных. Держась незаметно среди других, он, по своей привычке, присматривался ко многим. Не мудрено, что он обратил внимание на Харальда, сына Хельги, о котором столько говорили в те дни. Браги расспрашивал о нем людей на пиру, выискивая нужные слова, будто куски янтаря в песке морском. Обдумав их ответы, он понял, что это человек необычный.

Вышло так, что на второй день после пира Браги позвали в большую палату, где Хрёрек конунг сидел со своим сыном Харальдом и хевдингами. Перед этим Бруне передал господину разговор Геруты с молодым Харальдом. Узнав от слуги о словах сына Хельги, которого он возвысил из грязи, Хрёрек конунг пришел в ярость. Его разгневало, что такой человек помышляет о женитьбе на его дочери, да еще выдает себя за потомка конунгов. Но сын его Харальд убедил отца не давать воли гневу, пока не выяснится правда о роде и племени молодого воина. Потому Хрёрек конунг и собрал в палате знающих людей, чтобы выведать у них, не известен ли кому корень рода Харальда. Одни сумели дойти лишь до его деда Торбьёрна, другие смогли вспомнить древнего Хельги. При этом никто не сказал о предках Харальда ничего такого, что могло бы объяснить его загадочные слова.

Но когда все умолкли, раздался тихий голос Браги, что произнес такую речь:

– Прости меня, конунг, что заговорил тот, кому по годам больше пристало бы слушать. Я здесь человек новый и не знаю твоих гостей. Но знатные люди севера мне известны. Был я не так давно в Согне[70] и беседовал с одним старым хевдингом. Он многое поведал об их лучших родах и мужах. Но более всего запал мне в память его рассказ о Хельги, сыне Хьёрварда конунга, сына Торбьёрна Бычья Кость, который стал первым в тех краях морским конунгом[71]. По словам хевдинга, у этого Хельги была невеста Свава, дочь Эйлими конунга, дева редкой красоты, которая вместе с ним ходила в походы. Говорили даже, будто она была валькирией и водила с собой боевых подруг, но я не могу это утверждать. Хельги, сын Хьёрварда конунга, одержал много побед и захватил богатую добычу, пока не пал в поединке со своим кровником – Альвом, сыном Хродмара конунга[72]. Немало мужей тогда хотели посвататься к Сваве, только она не вернулась домой после смерти Хельги. А иные говорят, будто она родила от него сына. Что стало с матерью и ребенком, никто не знает. Между тем в Согне до сих пор правят конунги, ведущие свой род от Хедина, сводного брата Хельги, который отомстил за его смерть. И сдается мне, конунг, что Харальд, сын Хельги и внук Торбьёрна, и есть правнук Хельги, сына Хьёрварда конунга, и Свавы, дочери Эйлими конунга.

После рассказа Браги люди в палате, затаив дыхание, стали ждать решения конунга. Однако тот озадаченно молчал, сложив клетью пальцы рук и сжимая их до хруста. Вдруг сын его Харальд хлопнул себя по лбу и радостно возвестил:

– Вспомнил, я теперь вспомнил, как впервые встретил Хельги, отца Харальда, и какие слова от него услышал! Я все никак не мог взять в толк, откуда столько благородства у человека, что был слугой у деревенщины, а затем бродил вместе с нидингами. Но, видно, правду говорят люди, что кровь не обманет…

Конунг был очень недоволен этими словами и раздраженно сказал гостям:

– Вот и дожили мы до того, что петушки кричат раньше петухов. О чудных делах поведал нам Браги, сын Бодди, и словно околдовал нас. Мы не знаем, кем доводится Хельги из Согна сыну того Хельги, который стал моим ярлом. Может, это его предок, а, может, и родства между ними нет. Я признаю, что Харальд – особенный человек. До сих пор мы с сыном видели от него лишь добро и щедро платили за верную службу. Но кто может знать, что ждет его впереди?

На другой день два десятка датских кораблей с сыновьями побратимов и тремя сотнями воинов отплыли из Селунда и устремились в Восточное море.


«Люди так неразумны, что готовы поверить всему. А если найдется краснобай, который складно сказывает им свои бредни, то и подавно. По мне, такие, как Браги, опаснее воров и убийц, ведь это они толкуют былое так, что после них правды не сыскать. И всегда найдутся молодые глупцы, которые после их сказок летят, как мотыльки на огонь, навстречу своей гибели, наперекор воле старших».

XXXI


На сей раз, должно быть, сами боги были на стороне северян. Попутные ветры и течения подхватили их ладьи и не оставляли до тех пор, пока вдали не показался вендский берег. Вскоре жители города Рерика увидели, как с приплывших ладей на песчаный берег сходят люди, которые пришли не торговать, а воевать. Даны начали резать стада коров на выпасах и грабить дома и амбары. Мирные люди бежали от них в город, а те, кто кинулся защищать свое добро, приняли смерть от острых мечей и секир. Стон и плач вновь раздались на земле вендов.

В это время Буривой конунг укрывался от летнего зноя в своей усадьбе, слушая жужжание пчел в бортях и охотясь на туров в ближнем бору. Горожане уже известили его, что высадилось датское войско, разоряет страну и подступает к городу. Конунг приказал им оборонять Рерик, чтобы он мог скрытно подойти и ударить в спину врагов. Буривой так поступал уже не раз, и это всегда приносило ему победу. Не сомневался он в том, что и теперь ждет его удача. Ибо верные люди сказали ему, что вождь данов еще молод и не сведущ в ратных делах.

Когда даны разорили и пожгли всю округу, они подошли к валу перед Рериком. Но их херсиры не повели своих воинов на приступ, а пытались выманить жителей из города. Изредка венды делали вылазки, и тогда на них нападали, но горожане были осторожны и успевали закрыть проход перед врагами. Проводя дни и ночи вокруг города, северяне, похоже, не догадывались о подходе князя с воинами. И в день, когда Буривой конунг должен был появиться у Рерика, они ничем не выдали своего беспокойства. Только их вождь зачем-то развел костер на холме, а потом повел войско к Рерику, как видно желая занять вал и войти в город.

Буривой конунг показался не прежде, чем даны подошли к городу. Венды большой толпой выбежали из леса и, потрясая оружием, с бранью кинулись на врагов, отрезая ближний отход к морю. Северяне встретили их стрелами и копьями, а потом стали рубить мечами и секирами. Понемногу венды начали одолевать данов и теснить их к городскому валу. Жители Рерика были готовы выйти оттуда, чтобы помочь своим. Тогда вождь данов, лихо бившийся впереди, приказал своим людям строиться в круг и, сомкнув щиты, отражать натиск. Они поступили, как он велел, и порубили многих. Но в иных местах вендские палицы и топоры проложили путь сквозь датские щиты и нанесли вражьему войску большой урон.

Меж тем Халльфред, сын Анлафа, что ожидал с половиной войска за одним островом, увидел костер, зажженный по приказу Харальда, сына Хельги. Однако он не спешил направить свои ладьи к берегу, пока дозорные в дюнах не подали знака, что Буривой конунг со всей гридью вышел в поле и напал на данов. Халльфред послал людей, чтобы узнать, как идет битва. От дозорных те узнали и сообщили ему, что зверь грызет охотника, обратив спину к морю. Лишь тогда Халльфред крикнул воинам, чтобы они налегли на весла и гребли к Рерику.

Датские воины, сойдя с кораблей на берег, встали в боевой порядок и пошли на врагов. Они вступили в битву, когда венды обложили людей Харальда, как свора освирепевших собак затравленных волков. Но при виде нового войска ополченцы утратили боевой дух, а жители Рерика не посмели выйти за вал. Полные свежих сил и жажды мщения, воины Халльфреда настигали и рубили вендов, пока уцелевшие не скрылись в лесу. Только дружина Буривоя конунга продолжала стойко сражаться, и там, где она проходила, кровь лилась, как вода.

Видя, что даны преградили ему путь к лесу, конунг вендов решил пробиться к Рерику. Высокий и могучий, он шагал во главе первых воинов и рубил своей большой секирой всех, кто вставал у него на пути. Буривой конунг был уже недалеко от городского вала, когда против него вышел Харальд, сын Хельги, угадавший в нем кровного врага. Вожди окинули друг друга быстрым и цепким взглядом, а затем сошлись в середине круга, что воины спешно освободили для них. И тогда начался жестокий бой, который запомнили все, кто его видел.

Харальд, сын Хельги, и Буривой конунг бились на секирах так, что в ушах стоял звон и треск. Но вот князь вендов сильно взмахнул топорищем и расколол щит Харальда. Осколок вонзился тому в бровь, и потекла кровь, заливавшая ему глаз. Тогда Харальд отбросил щит, взял в левую руку меч и стал рубиться, как заправский берсерк[73]. И таким яростным был его напор, что он поразил конунга в плечо, рассек ему кольчугу, а потом разрубил его шлем. Лезвие рассекло Буривою лоб, и венд рухнул бы на землю, если бы Харальд не подхватил его.

– Как тебя хоронить? – тяжело дыша, спросил конунга сын Хельги.

– Как князя рарогов[74], – прохрипел Буривой, мешая слова с кровью.

Увидев гибель своего предводителя, его гриди не стали опускать мечи и сдаваться на милость данов. Одни из них бросились на врагов, ища смерть в бою, другие убивали себя сами, будучи не в силах пережить потерю вождя.

Харальд постоял над телом Буривоя, а затем укрыл его своим плащом. Тут подошел к нему Халльфред, с которым они тайно сговорились, как одолеть конунга вендов. Вытирая пот и кровь с лица, Харальд беззлобно ему заметил:

– Знавшие тебя в Хлейдре, сказали бы, что тогда ты был резвее, чем ныне.

Халльфред оглянулся вокруг и, усмехнувшись, тихо ему ответил:

– А звавшие меня в Хлейдре, сказали бы, что я летел к тебе, как на крыльях.

После битвы вожди и воины стали держать совет, что им делать дальше. Некоторые предлагали осадить Рерик и захватить его – не приступом, так измором. Ведь конунг вендов был убит, и страна осталась без защиты. Тогда поднялись на вал жители Рерика и предложили данам большую плату за свое добро и жизнь. Харальд, сын Хельги, хотел отказаться от виры и спалить вражеский город. Но Халльфред, сын Анлафа, и херсиры Хрёрека конунга сочли разумным принять выкуп и заключить мир. Харальд убеждал их не идти на сговор, и многие воины поддержали его. Ведь, как они говорили, впадая в буйство, захватив Рерик, можно получить все богатство, тогда как венды предлагают им только его часть.

Горожане поняли, что их положение хуже, чем они думали, и решили послать к данам человека близкого им племени. Перед осадой захватили они за воровство торговых норгов, их товары взяли себе, а людей хотели продать как рабов. Хозяина того судна привели на вал и обещали ему и его людям свободу, если он отговорит северян идти на приступ. Купец узнал сына Хельги и назвал имя его отца. Норг крикнул Харальду, что два десятка его товарищей томятся в неволе, и он не видит иного пути их спасения, как решить дело миром. Только тогда Харальд, которому этот человек был знаком, согласился принять виру с вендов.

Предоставив херсирам торговаться с властями Рерика о выкупе, Харальд и Халльфред отдали горожанам тело их конунга. Они надели ему на руки свои серебряные запястья, положили на тело секиру со щитом и велели отнести его к городскому валу. Сыновья побратимов сделали это из уважения к славе Буривоя, а еще потому, что он позволил их отцам принять желанную смерть. Видя такое почтение к их князю, горожане хотели выкупить пленных вендов. Однако сын Хельги заявил, что с ними поступят по обычаю предков и принесут в жертву Одину. Никто из данов не посмел ему возразить. Но люди потом говорили, что Харальд поступил так не столько из веры в Одина, сколько из вражды к вендам.

Пока горожане собирали выкуп, даны выбрали три ладьи и сложили тела павших на дрова, пропитанные смолой. Когда они столкнули эти суда на воду, сначала вожди, потом херсиры, а затем и воины, пустили в них зажженные стрелы[75]. Огненные струги понеслись, подхваченные течением, и чем дальше они уходили к рубежу моря и неба, тем больше казались то чудными птицами, то редкими цветами, то падающими звездами. Проводив их долгим взглядом, вожди и воины справили тризну по тем, кто был на пути в Вальхаллу. Наутро, получив условленную плату от вендов, они поднялись на ладьи и отплыли в родные края.


XXXII


Гримольвом звали человека, которого Харальд вызволил из вендского плена. Он был сыном Гранмара из Вестфольда. Этот Гранмар ходил в дружках у Хельги, отца Харальда, когда еще бродил с ним по свету в одной ватаге нидингов. Позже, когда Хельги поселился на севере Ютланда, Гранмар бывал у него с сыновьями проездом в Страну Фризов, где они совмещали торговлю с разбоем.

Гримольв был человек высокий, сухопарый, с маленькой головой, длинными руками и ногами, отчего издали походил на большую птицу. Сходство с нею придавал ему также крупный нос, выступавший вперед, как вороний клюв. По нему в то время называли его Гримольв Ворон. Он был деятелен, но переменчив, храбр, но не стоек, и жаден до добычи, как и все его родичи. Более всего нрав его выдавал беспокойный взгляд, который так и рыскал по людям и вещам, с коими он имел дело. Гримольв унаследовал от отца любовь к странствиям, набрал на свою ладью бывалых людей и плавал с ними по Восточному и Западному морю.

По пути на Селунд, беседуя с сыном Хельги, Гримольв мало рассказывал о своей жизни, а больше выведывал о его делах. Так он узнал, что Харальд в почете у конунга Хрёрека Метателя Колец и на службе у его сына. Почуяв пряный запах наживы, Гримольв предложил молодому вождю принять его вместе с людьми под свое начало. Тот ответил сыну Гранмара, что в Ютланде воинов у него хватает, но он может послужить ему в другом деле и при этом едва ли останется в убытке. Гримольв прикрыл глаза, словно вознося хвалу богам, и спросил спасителя, какое дело он считает настолько прибыльным, что готов поделиться добычей.

– Слышал я не раз от отца, – говорит с улыбкой Харальд, – как манил его большой остров, который зовут Страной Англов. Дважды он ходил к нему, но не был уверен, что побывал там. Пришла и мне охота повидать эти края. Вам, торговым людям, известны все пути. Можешь ли ты проводить меня туда?

– Тогда тебе нужен не я, – степенно ответил Гримольв, – а брат мой Хастинг. Он торговал в этой стране прошлым летом. Но Хастинг очень недоверчив и не поплывет с незнакомыми людьми без меня. Так что, если ты хочешь повидать этот остров, тебе нужно будет взять в провожатые нас обоих. При этом я, думаю, вправе просить, чтобы наши доли с братом были равны.

Харальд посмеялся над лукавством купца, но не стал оспаривать его дележ чужого добра. Оба ударили по рукам на том, что будущим летом братья прибудут к Харальду на двух ладьях, и они вместе поплывут в Страну Англов.


XXXIII


Харальд и Халльфред с добычей и славой вернулись в Хлейдр и предстали перед Хрёреком конунгом и его двором. Хрёрек конунг и его сын Харальд встретили их очень радушно. Харальд и Халльфред принесли конунгу третью часть добычи. Но Хрёрек Метатель Колец повелел, чтобы его доля была разделена между сыновьями тех, кто погиб в этом походе. Люди говорили, что конунг поступил, как подобает щедрому вождю, у которого не будет недостатка в воинах.

На пиру, данном в их честь, Харальду и Халльфреду отвели почетные места напротив конунга и его сына. Расспросив воинов о походе, конунг отдал должное их отваге, но больше хвалил за хитрость, что помогла одолеть вождя вендов. Когда же он узнал, как Харальд отказался от выкупа за пленных и подбивал воинов пойти на приступ Рерика, то покачал головой и сказал сыну Хельги:

– Вижу я, что кровь для тебя дороже золота. Многие на твоем месте повели бы себя иначе. Ты же поступил как суровый к вендам.

Харальд немедля поднялся, поклонился правителю и произнес:

– Благодарю тебя, конунг, за имя[76]. Не желаешь ли чего добавить к нему?

Хрёрек Метатель Колец засмеялся и велел принести редкий меч, привезенный из Серкланда. Этот меч имел более тонкое лезвие, чем мечи данов, но был намного прочнее и таким острым, что рассекал волос надвое[77]. Конунг вручил его Харальду, сыну Хельги, и это был дорогой и щедрый подарок. Халльфреда, сына Анлафа, правитель также не обошел вниманием, подарив ему франкское копье с широким и острым наконечником. Затем он утвердил Харальда и Халльфреда в титулах и правах на землю, которыми прежде наградил их отцов.

Видя расположение конунга, многие хевдинги стали поднимать чаши за их удачу. А Харальд Сын Конунга даже сошел с возвышения, чтобы выпить с ними из рога, полного меда. После этого он снял свои золотые запястья и надел их на руки сыновьям побратимов. Тогда Харальд, сын Хельги, признался державному тезке, что будущим летом хотел бы навестить с воинами Страну Англов, если это будет ему угодно. Харальд Сын Конунга громко рассмеялся и тихо обещал ему позволить эту поездку, если он отправится туда под его началом.

Свойское обращение сына с людьми ниже его по званию не понравилось конунгу. Желая показать, кто здесь хозяин, он спросил у Харальда и Халльфреда, угодил ли он им, когда раздавал награды. Сыновья побратимов ответили, что всем довольны и готовы и дальше служить ему и его сыну. Тогда конунг спросил, нет ли у них какой просьбы. Халльфред лишь развел руками, как будто удивляясь, можно ли желать большего. Но Харальд вскочил со скамьи так, будто хотел прыгнуть за борт корабля, когда вода холодна, а берег почти не виден:

– Помнишь ли, конунг, – пылко заговорил он, – как ты спрашивал, что у меня за дело к твоей дочери? Тогда я не мог забыть, что Герута – княжна, а я – сын твоего слуги. Но с тех пор тайное стало явным, и род мой тебе известен. И я не стану скрывать от тебя, конунг, что лежит у меня на уме. После того, как эта рука сразила убийцу отца, ничего я так не желаю, как посвататься к Геруте. Не прими слова мои за дерзость, конунг, ведь каждый волен в своей мечте.

Услышав такие слова, люди разом оборвали беседы, ожидая сурового ответа правителя. Хрёрек конунг был разгневан, но еще больше изумлен тем, что сын нидинга, которого он сделал своим ярлом, заговорил о женитьбе на его дочери. Призывая всех в свидетели, он воздел руки к небу и сказал Харальду:

– Правду говорят, что вы, молодые, не похожи на нас, стариков, так вы во всем спешите. Не успел ты, Харальд, вступить в свои владения, как уже берешься за другое дело. Вижу, не обошлось без потворщиков, что сподвигли тебя на это.

И Хрёрек Метатель Колец грозно взглянул на сына, полагая, что это он обнадежил своего гридя. Супя брови на Харальда, он раздумывал, как ему решить это дело без ущерба для княжьего достоинства и без обиды для нужного ему человека. Найдя выход, который показался ему наилучшим, конунг обратился к своему ярлу, как терпеливый пестун говорит со своенравным учеником:

– Хотя твоя вольность граничит с дерзостью, я не стану вменять ее тебе в вину и не буду откладывать это дело. Перед смертью славная Ауд, дочь Ивара Широкие Объятья, приняла от меня клятву, что я не выдам нашу дочь замуж без ее согласия. В этой палате есть люди, которые слышали ее слова. Они могут назвать меня лжецом, если я не узнаю, что на уме у самой Геруты. Пусть придет моя дочь и выскажет свою волю, а мы не станем ей в этом перечить!

Старые люди сразу поняли, что конунг велел позвать княжну не из одной клятвы жене. Зная нрав своей дочери, Хрёрек Метатель Колец был уверен, что она откажет Харальду, которого конунг не считал ровней Геруте. Он сам был женат на женщине из более знатного рода, и видел, что его дочь пошла в мать, которую люди прозвали Ауд Гордая. Все в жизни знали эти мудрые старики, для них в ней больше не было тайн, и они не ждали увидеть ничего необычного.


XXXIV


Хотя слуга известил Геруту о приказе конунга, княжна не спешила выйти к гостям. Тогда брат ее Харальд сам вызвался пойти к сестре. Но Хрёрек конунг, опасаясь его заступничества за молодого Харальда, послал к ней Бруне, наказав ему, если нужно, привести Геруту силой. В этот миг в палату словно заглянуло солнце. Это вошла Герута в своем белом платье и желтой накидке с бахромой. Волосы ее были красиво расчесаны и уложены, гладкое чело обрамлял серебряный обруч, нежную шею – ожерелье из янтаря, на тонких запястьях переливались кольца из золота. Девушка позволила гостям вдоволь налюбоваться своей красотой, а затем ласково спросила отца, зачем ему было угодно ее позвать.

Хрёрек конунг, испытующе глядя на дочь, сказал, что Харальд, сын Хельги, обратился к нему с просьбой, которую он не может исполнить, не спросив ее воли. Тут княжна изящно повернулась к Харальду и милостиво разрешила ему повторить сказанное. Сын Хельги не тратил времени даром и признался девушке в том, что ей было хорошо известно. Выслушав его слова с ледяным изумлением, Герута непонимающе взглянула на отца. И тогда Хрёрек конунг, призвав гостей в свидетели, обещал, что решит это дело так, как скажет его дочь. Люди стали ждать ответа, предвкушая отказ Геруты. А меж тем княжна звонко произнесла:

– Благодарю тебя, мой отец, и тебя, мой брат, и вас, ярлы и херсиры. Мужи редко спрашивают дев в таких делах, которые, верно, и нас касаются. Но, будь у нас такое право, мы бы выбирали себе в мужья самых славных и верных. Я знаю, каков человек Харальд, сын Хельги, внук Торбьёрна, правнук Хельги и Свавы. Пора и ему знать, что он полюбил деву, достойную славных предков. Харальд ярл хорошо начал, убив в бою конунга вендов, нашего врага. Да будет он первым из трех конунгов, что ярл сразит в честном и равном поединке! И пусть покарает меня Фрейя[78], если он захочет взять меня в жены, а я отвергну такого мужа!

После таких слов, которые никто не думал услышать от княжны, в зале наступила тишина. Гости замерли, молча гадая, чем ей ответит конунг. Он же, прикрыв глаза рукой, долго молчал, а потом с горьким кашляющим смехом изрек:

– Видно, кончилось мое время, если дети обходятся без моих советов. Правду молвят старики, что женские думы подобны кругам на воде. Но верно и то, что судьба сильнее людей. Я подтверждаю клятву дочери. Но если Харальд не исполнит, что сказано, за три года, я объявлю Геруту свободной от данного слова!

В знатных семьях еще долго не могли говорить ни о чем другом, кроме сватовства сына Хельги. Многие не знали, чему больше дивиться: дерзости Харальда или смелости Геруты. Были и такие, кто тайком порицал конунга за то, что он сначала дал много воли дочери, а затем изменил ее клятву перед богиней. Ведь всем известно, что Фрейя может покарать даже конунга за нанесенную ей обиду. Позже Браги, сын Бодди, в своей драпе[79] о Хрёреке конунге так сказал об этом:


Геруту я видел,

Хрёрека усладу,

Нет прекрасней девы

В землях славных данов.

Нет и горделивей,

Ведь хозяйка злата,

Назвала тот выкуп,

Что достоин Фрейи.


«Сдается мне, девице, жадной до внимания мужчин, было лестно оказаться на виду и произнести слова, которые запомнят многие. Это и вскружило ей голову, побудив дать удивившую всех клятву. Если бы Хрёрек был мудрее, он бы решил это дело с ней наедине, и дочь подчинилась бы отцовской воле и голосу разума. И прожила бы Герута женский век замужем за безвестным конунгом, толстея и глупея, но избежав того, что несет горе женщинам и дает пищу поэтам».

XXXV


Напрасно Харальд ярл надеялся повидаться с Герутой. Хрёрек Метатель Колец велел ему отбыть в свои владения и не искать встреч с княжной, пока не сразит двух конунгов. Тогда, простившись с Харальдом Сыном Конунга и Халльфредом, сыном Анлафа, Харальд вернулся в Ютланд. Сойдя с людьми на берег, молодой ярл известил о приезде Фенге и Асгерд, которые жили в усадьбе «Вересковая пустошь». На этот раз мать и брат приняли его лучше прежнего. Они устроили в честь его возвращения пир, на который созвали знатных людей округи.

Хевдинги, наслышанные о том, что он в почете у Хрёрека конунга, славили Харальда за его храбрость и великолепие[80]. Многие дивились остроте меча, подаренного конунгом, но больше всего люди поражались тому, что их ярл посватался к его дочери и не получил отказа. Некоторые, впрочем, считали неразумным желать жену, знатнее себя, но держали эти мысли при себе. Проводив гостей, сыновья Хельги пришли к матери, чтобы поговорить о прошлом и будущем.

– Странным кажется мне, – глядя в огонь очага, сказала Асгерд, – что муж мой Хельги, да возрадуется его дух, ведет свой род от конунгов. Кто конунг по крови, тот искусен в словах и ловок в делах. С людьми он обходителен, каждому знает цену и всегда радеет о своей выгоде. Хельги же был муж немногословный и бесхитростный и со всяким, будь он датский конунг или трёндский разбойник, держался одинаково. Помню, как два моряка пришли в дом моего отца. Если бы мне тогда сказали, что один потомок конунга, я бы решила, что это Анлаф.

– Всем нам давно ведомо, – холодно ответил Харальд, – твое благоволение к отцову побратиму. Каждый судит, как желает. Я же не откажусь от своих глаз и ушей, полагаясь на память женщины, будь она даже моя мать.

– Не люди, а только боги, – медоточиво изрек Фенге, – открывают нам тайное знание. Ибо удел смертных – мнение, а знание – дар богов. Обо всем можно судить с двух разных сторон, и человек не знает, где правда, где ложь. Не сам ли Один явился Харальду, чтобы указать, от кого мы ведем свой род? Я склоняюсь пред волей Отца богов и принимаю на веру каждое его слово.

Был у них также разговор о сватовстве Харальда к дочери конунга. Асгерд просила сына не идти на верную смерть, чтобы выполнить условие Геруты.

– Думаешь, нет большей удачи, – вопрошала она, – чем жениться на княжне, пусть ее даже зовут Красой Данов? Но подумай, сколь многие переменятся к тебе в худшую сторону. Если она тебя отвергнет, люди будут смеяться. Если выйдет замуж, станут завидовать. И радость твоя будет меньше, чем тебе кажется теперь. Ведь не зря говорят: кто берет жену знатней себя, получает не родичей, а господ.

– Милая и мудрая моя матушка, – говорит ей Харальд ярл, – вновь я слышу от вас боязливые речи. Может быть, женщину они и напугали бы, а меня только задорят. Не было еще такого, чтобы не дети, а мужи ради женских страхов шли на попятную. Разве отец не был готов на все, чтобы назвать тебя своей женой? Не думай, что я стану первым в нашем роду, кто бежит от любимой!

И Фенге снова поддержал своего брата. Ласково глядя на мать, он сказал, что, если княжна дала клятву Фрейе, то Харальду поздно отступать от задуманного, иначе он навлечет гнев богини. А чем обернется это дело, ни один человек им не скажет, так как всего не предусмотришь, и никто не ведает своей судьбы.

Посмотрела на них Асгерд, дочь Торбранда, и так ответила сыновьям:

– Вы еще молоды, чтобы быть мудрыми, ибо мудрость в том, чтобы знать себя. И дивлюсь я лишь тому, что всегда вы несхожи в словах и делах, а теперь будто во всем заодно. Ясно вижу, что здесь не все ладно, но в чем подвох, никак не пойму. Ладно, поступайте, как знаете, я же останусь при своей вдовьей доле. Но помните поговорку: невиновен тот, кто предостерег!


XXXVI


Хастинг, сын Гранмара, был человек сильный и храбрый, алчный и лютый. Ростом он уступал брату Гримольву, но был шире его в плечах и в груди. Из-под его заросшего волосами лба, как воры из ямы, выглядывали темные глаза, которые смотрели на встречного человека так, будто решали, как его ограбить или убить. Хастинг терпеть не мог упускать свое добро, но охотно прибирал к рукам чужое, если удача была на его стороне. При этом он был так молчалив, что обычное слово из него клещами не вытянешь. Многие только диву давались, что подобный человек занялся торговлей. Но под его тяжелым взглядом продавец невольно сбавлял цену на свой товар, и редкий покупатель отказывался платить, сколько он запрашивал. Люди звали его Хастинг Угрюмый.

Следуя уговору, в начале лета сыновья Гранмара прибыли к Харальду Суровому к Вендам. Братья пришли на двух кораблях, пригодных для плаванья в открытом море. Как всегда, Хастинг был немногословен, и Гримольв опутывал ярла речами за двоих. Меж тем его брату вздумалось испытать силу своих жутких глаз на сыне Хельги. Но Харальд ярл был из тех людей, кто всегда принимает вызов. Он взглянул на Хастинга в упор, и тот, будто почуяв сердцем холодную сталь, первым отвел глаза, признав, что на этот раз цену придется сбавить ему. Тогда брат Гримольва стал более словоохотлив. Он посоветовал ярлу не выходить в Западное море через проливы, а подняться на север до мыса Стад, откуда попутные ветры сами доставят их в Страну Англов.

Затем Харальд Суровый к Вендам послал гонца к Харальду Сыну Конунга, чтобы тот указал им место встречи. Из Хлейдра пришла весть, что княжич выходит с пятью ладьями, полными воинов, и что им велено ждать его у Хлесей. Не медля, они спустили на воду свои корабли и поплыли к этому острову. Там Харальд ярл, Хастинг и Гримольв увидели датские боевые суда. Кормчие привели их в походный стан Харальда Сына Конунга.

Приняв совет Хастинга, сын Хрёрека конунга и его люди поплыли вначале на запад, а потом на север, следуя вдоль Северного пути[81], пока не достигли мыса Стад. Пополнив там запасы пищи и воды, они вышли в открытое море, держась рядом. В то время как Харальд Сын Конунга, непривычный к долгому плаванью, томился от скуки, Харальд Суровый к Вендам нашел много занятий. Он поднимал парус, вращал веслами, стоял за кормилом, дабы ничего не упустить из виду. Как долго они плыли, никто не помнит. Когда же показалась земля, Хастинг, сын Гранмара, объявил, что это Страна Англов.


XXXVII


Корабли вошли в некий фьорд[82] и плыли по нему, пока не нашли удобную бухту. Сойдя на берег и оставив ладьи под охраной, северяне поднялись на ближние холмы. За ними не было видно селений, однако невдалеке паслось овечье стадо. Воины прогнали стрелами сторожевых собак и забили самых жирных овец. Привели двух пастухов в рабских ошейниках, которые испуганно взирали на рослых пришельцев. Их язык отличался от датского[83], но его можно было понять.

Харальд Сын Конунга спросил у пастухов, какой народ населяет земли, куда они прибыли. Те, когда уразумели, чего от них хотят, ответили, что к югу живут отважные англы, к западу лежат земли свободных бриттов, а на севере обитают яростные пикты. Все эти племена издавна враждуют между собой, но вот уже семь зим, как англы и бритты заключили договор и вместе отражают набеги пиктов.

Выслушав их, предводитель похода велел рабам указать дорогу до ближних селений. Пастухи сказали, что к югу нет усадеб и дворов ближе одного дня пути. На западе же, не более чем в семи поприщах[84] от этого места, высится одинокий холм. Там бритты приносят жертвы своим богам. Ни один свободный человек, кроме служителей богов, которых бритты зовут друиды, под страхом смерти не может подойти к нему. И только им, рабам, позволено пасти овец неподалеку.

Когда ратники узнали о недалеком капище, где можно поживиться добром, они призвали вождей немедля вести их туда. Харальд Сын Конунга приказал одним гнать овец на берег, а другим идти с ним к этому холму. Пастухи, подгоняемые копьями, повели воинов к нему по ложбине, скрытой от чужих глаз. Затем они миновали развалины древнего вала, который прежние люди возвели для защиты от нападений пиктов[85]. Когда на землю легли сумерки, северяне подошли к холму, поросшему густым терновником. На его темной вершине мерцал огонь.

Харальд Сын Конунга приказал искать путь наверх. Это было непростым делом, но один из норгов нашел узкую тропу. Когда, пройдя колючие заросли, воины взошли на гребень, то увидели там раскидистый дуб. На самой вершине холма стояли два серых валуна, подпиравших каменную плиту. Между камнями и дубом горел костер, у которого сидели люди в длинных белых плащах с колпаками. Воздев глаза на дуб, они мерно покачивались и распевали заунывную песню, даже не заметив появления чужаков. По знаку своего предводителя воины окружили этих людей и приставили копья к их спинам. После этого им стали говорить на всех известных языках, чтобы они указали тайное место, где спрятаны дары их богам.

Люди в белых одеждах, которые, верно, и были друидами, замолкли и взирали на дуб, словно ожидали от него защиты. Между тем воины обшарили это место и не нашли ничего, кроме костей и остатков пищи в яме. Харальд Сын Конунга приказал сдернуть колпаки с голов бриттов. Они увидели шесть мужчин и пять женщин с лицами, вымазанными синей глиной, глазами, обведенными черным цветом, и длинными волосами, будто посыпанными мукой. Сын Хрёрека конунга выбрал мужчину и двух женщин, в глазах которых уловил страх, и велел пытать их. К их груди приложили угли из костра, и друиды закричали от нестерпимой боли. Но лишь один из них, молодой мужчина, не перенес мученья и заговорил.

Тогда раздался громкий крик, с дуба метнулась тень, и появился еще один друид. Это была очень высокая женщина, сжимавшая в правой руке острый серп, а в левой – ветку омелы. Со змеиным шипением она кинулась на Харальда Сына Конунга и снесла бы ему голову, если бы Харальд ярл не отразил ее удар. Другие друиды, выхватив из костра горящие сучья, тоже напали на своих стражей. При этом они издавали звуки, не похожие на людскую речь, и воины убивали их, спасаясь не столько от пламени, сколько от заклятий. Последней приняла смерть зарубленная секирами великанша, успевшая порезать изменника лезвием серпа.

Понуждаемый северянами, тот, зажав рану рукой, подошел к камню под плитой и показал, как его нужно сдвинуть. Потом он оперся на ближний валун и закрыл глаза, вверяясь преданным им богам. Воины сдвинули камень и нашли под ним настил, скрытый густым мхом, так что, стоя даже в двух шагах от этого места, ничего нельзя было заметить. За камнем стояли два блюдца с молоком, но никто не придал им значения. Люди стали шарить во мху руками, и вдруг двое закричали от нежданной боли. Руки их обвивали две змеи – последние защитницы капища. Тогда раздался смех, с которым двойной предатель взирал на бледные лица обреченных. Затем у него толчками пошла кровь, и он медленно сполз на землю.

Предоставив друида его судьбе, воины посекли змей, прижгли места их укусов раненым товарищам и подняли настил секирами. Там они нашли бронзовые чаши, на стенках которых были искусно вычеканены олени и кабаны, воины в шлемах с гребнями и женщины под покрывалами в длинных платьях. Под ними лежали более диковинные находки – железная маска ворона с жемчугом в глазницах и обломок древка с орлом из потемневшего серебра. Но самым дорогим был серп великанши, с рукоятью и оправой из красного золота. Харальд Сын Конунга приказал укладывать добычу в походные сумы и возвращаться к стоянке кораблей. Ущербная луна озаряла землю холодным призрачным светом, падавшим на спины уходящих воинов, лица сраженных друидов и камни разоренного святилища.


XXXVIII


На рассвете поднялся встречный ветер, который не давал северянам выйти в море. Тогда Харальд Сын Конунга послал воинов в разные стороны, велев им запастись мясом. С ними, надеясь поживиться, вызвались идти Хастинг Угрюмый и Гримольв Ворон. Остальные принялись за дела, выправляя снасти и готовя ладьи к плаванью. В полдень на западе завыли рога, и дозорные сообщили, что на древнем валу показались люди. Заслышав этот шум, вернулись даны, ходившие за припасами, но людей Хастинга и Гримольва с ними не было. Встречный ветер начал стихать, и ладьи уже могли идти на веслах. Датские херсиры стали просить Харальда Сына Конунга выйти в море, оставив норгов на волю Одина. Тот молчал, не зная, как поступить. Но Харальд ярл вызвался найти норгов и вернуть их.

Кивнув ему головой, предводитель похода обещал подождать его возвращения, если только враги не явятся сюда раньше. Харальд ярл с дюжиной воинов поспешил на поиски. Вскоре они увидели пыль, стлавшуюся над землей, а затем стадо коров, которое из последних сил гнали норги. Их преследовали ратники неведомого племени, которые метали в них стрелы и добивали отставших. Появление датского отряда придало силы людям Хастинга и Гримольва и заставило их врагов ослабить натиск. Но они продолжали стрелять из луков, и Харальд ярл велел отвечать им тем же. Северяне были с одной стороны, люди той земли – с другой, а посредине метались мычавшие от боли коровы, попавшие под обстрел. Желая прекратить избиение своего стада, вождь этих людей властно воззвал к чужакам:

– Я – Этельред, конунг Нортумберленда[86]. Кто вы, крадущие моих коров? Я принял было вас за бриттов. Но теперь вижу, что у вас другое обличье и оружие.

Обрадованный нежданной удаче Харальд Суровый к Вендам ответил:

– Я – Харальд, ярл Хрёрека, конунга данов. Здесь люди разных племен, но все мы северяне. Мы гоним скот по праву храбрых, и я готов доказать это мечом.

– Вижу, ты человек вольный и наглый, – говорит ему Этельред конунг. – Жаль, нет у меня времени перебить твоих людей, так как бритты нарушили договор и перешли границу. Но, если ты муж не только на словах, кончим эту бойню и решим спор, как подобает вождям. Хотя мне, христианскому государю, мало чести сразиться с дерзким тэном[87] неведомого князька дикого племени, вызываю тебя на бой. Пусть победитель прославится, а побежденный погибнет!

Харальда Сурового к Вендам не нужно было дважды просить о том, что могло возвеличить его имя и приблизить к исполнению мечты. Он выступил вперед и двинулся к противнику. Меж тем конунг Этельред слыл самым искусным бойцом в своих землях и не знал себе равных во владении мечом. Левая рука его была сильнее правой, поэтому меч он держал в шуйце, а десницей прикрывался щитом, что делало его стойку непривычной и неудобной для врагов.

Но главной гордостью Этельреда конунга был его дивный шлем, который выковали первые мастера этой страны. Он был сделан так умело, что вражеские мечи отскакивали от него, не причиняя вреда голове конунга. Шлем оборонял затылок и шею, а его забралу придали вид человеческого лика, и оно было покрыто чистым серебром. На его лобной части и пряжках, которые сцеплялись под подбородком, искусные чеканщики с великой точностью изобразили воинов, охотников и зверей. За этот шлем правитель не пожалел отдать целое стадо быков и скорее был готов проститься со своей головой, нежели с ее верным стражем.

Этельред неспешно подошел к Харальду, сыну Хельги. Сойдясь с ним, он откинул щит, показывая, что не нуждается в нем. Харальд ярл последовал его примеру. Тогда Этельред скинул плащ, и все увидели, сколь неравно их положение. Ведь конунг англов был в доспехах, а датский ярл – в простой кольчуге. И тут они вступили в бой, который заставил бывалых воинов затаить дыхание. Этельред конунг, не сомневаясь в своем превосходстве, желал сначала унизить своего дерзкого противника и только затем сразить его наповал. Проворно отражая удары Харальда, он вначале дважды коснулся его лица острием меча. На каждой из щек ярла выступил кровавый след, который вызвал радостные крики англов.

А потом Этельред конунг сделал хитрый выпад и поразил Харальда Сурового к Вендам в правое плечо. Десница Харальда скоро стала слабеть, и его удары потеряли прежнюю силу. Тогда Этельред конунг усилил натиск и ловко сбил шлем с Харальда ярла, чего никому не удавалось прежде. Его люди уже ликовали от близкой победы своего вождя, но датский ярл поступил так, как менее всего ожидал конунг англов. Он оттолкнул от себя Этельреда и перехватил меч в левую руку, которая у него почти не уступала по силе правой. После этого Харальд начал яро наседать на конунга, и тот был вынужден думать только о защите.

Так раненый волк нападает на кабана, чтобы добраться до его глотки, прежде чем сам истечет кровью. И люди увидели, что Этельред конунг, всегда бившийся левой рукой, не приучен к такому бою, когда на него нападают тем же способом. Пока он приноравливался к новой стойке Харальда, тот нанес ему два таких сильных удара, что конунг зашатался и отступил. Не давая ему прийти в себя, датский ярл кинулся на Этельреда и обхватил его раненой рукой за шею. Затем он приподнял голову конунга и ударил его мечом в незащищенное место между шлемом и доспехами. Конунг англов тяжело застонал и рухнул на землю.

Опасаясь за жизнь своего господина, старший над его гридями признал поражение конунга и позволил северянам уйти с добром, что попало к ним в руки. По праву победителя к Харальду ярлу перешли меч, шлем и доспехи Этельреда конунга. Англы положили сраженного правителя на носилки и в печали понесли его в свой стан. Потом одни люди говорили, что Этельред конунг умер в тот же день, другие сказывали, что он сумел выжить и какое-то время правил в своей стране. Но никто не мог отрицать, что Харальд, сын Хельги, победил конунга в честном бою, и что гриди Этельреда вынесли его лежащим без чувств.


XXXIX


Даны и норги вернулись к месту стоянки со стадом коров, и все они славили Харальда ярла за победу над грозным противником. Харальд Суровый к Вендам хотел подарить шлем конунга англов Харальду Сыну Конунга. Но княжич не принял шлема, сказав, что знает лишь двух человек, достойных его носить, – Хрёрека конунга и самого Харальда. Тогда Харальд ярл попросил вождя принять от него доспехи Этельреда конунга, на что тот согласился. В ответ Харальд Сын Конунга подарил ему серебряного орла – свою долю добычи с холма друидов.

Воины моря быстро забили пригнанных коров, сняли с них шкуры и освежевали туши. Тем временем дозорные сообщили, что большой отряд чужаков приближается к фьорду. Выслушав их, Харальд Сын Конунга отдал приказ всем грузиться на корабли и выходить в море. Только они отошли от берега, как на нем появились люди, более дикие видом и одетые более просто, чем англы. Незнакомцы, громко вопя, трясли копьями и топорами. Самые буйные из них, будучи не в силах совладать с душившим их гневом, кидались в море и плыли за ладьями. Северяне решили, что это бритты пришли отомстить им за разоренное капище.

В ярости от того, что их враги уходят безнаказанно, бритты метали в них копья и стрелы. Воины, свободные от работы на веслах, подняли щиты, и никто не пострадал. Харальд Сын Конунга стоял на корме переднего корабля и глядел на идущие за ним суда. Вдруг он заметил, что на ладье Харальда, сына Хельги, отошедшей от берега последней, люди вступили в перестрелку с бриттами. Предводитель похода понял, что отвага не позволяет Харальду ярлу покинуть это место без боя. Тогда он крикнул ему так, чтобы это могли слышать все ратники:

– Вперед, храбрый викинг! Пусть враги думают, что мы бежим от них. Мы еще вернемся и будем приходить вновь и вновь. А их дети и внуки будут вспоминать этот день как самый страшный из своих снов.

Воины спросили вождя, почему он так назвал Харальда ярла. И Харальд Сын Конунга им ответил:

– Я думаю, что тот, кто уходит в викинг, и должен зваться викинг[88].

Так появилось это слово, которое принесло одним – славу, другим – позор, но никому – сонную жизнь и забвенье людей.


«Да уж, таких не скоро забудешь! Когда они шли по Ютланду, стон стоял по всей земле. Что ж тогда они вытворяли в чужих краях?! Я много повидал их, угощая в своей усадьбе, ибо только так мог сохранить свою жизнь. Алчные, свирепые, хвастливые, не знающие удержу в еде и питье, падкие до женщин, они умеют лишь биться, как звери, и плавать на своих драконьих судах. Так почему же поют песни и сказывают саги о них, а не о нас, кто не уходил в походы за чужим добром, а сделал эту скудную землю пригодной для жизни?!».


XL


По дороге домой ветер часто менялся, и ладьи не могли держаться курса, каким они прибыли в Страну Англов. Небо до самого окоема обложили темные, дождливые облака, так что Харальд Сын Конунга и его люди не знали, куда они плывут. Когда солнце выглянуло вновь, кормчие по сторонам света поняли, что они отклонились к югу. Налетел быстрый летний шторм, и Хастинг, сын Гранмара, призвал их укоротить парус, чтобы ветер не сорвал его. Понемногу бурное дыхание моря успокоилось, и течение понесло корабли на восток. Так они блуждали, по воле ветра и волн, пока не увидели низкие берега и отмели Страны Фризов.

Северяне высадились на песчаный берег, и провели там несколько дней. Пока одни латали потрепанные ветром снасти и смолили разъеденные морской солью днища, другие наведывались в ближайшие селения и возвращались оттуда не с пустыми руками. Меж тем Харальд Сын Конунга, до того ровный и спокойный, сделался вспыльчив и нетерпелив. Он был всем недоволен и бранил людей без их вины. Однажды, когда княжич был не в духе, Харальд, сын Хельги, спросил его:

– Что тебя гневит, славный вождь? Или ты не рад нашему улову за морем?

Сын конунга метнул в него грозный взгляд из-под кустистых бровей, но лицо ярла было таким дружески открытым, что вождь вздохнул и тихо произнес:

– Много добра принесли наши сети, но нейдут из моей головы слова отца. Помнишь, как он тогда сказал, что прошло его время, если дети живут без его советов. Вот и я отплыл за море, скрыв от него, как далеко ухожу от родных земель. А теперь он приходит ко мне по ночам: бледный, как месяц, и смотрит с укором. Только бы с ним не случилось беды, а уж я более из отцовой воли не выйду!


XLI


После того, как северяне починили ладьи и пополнили запасы, Харальд Сын Конунга велел всем идти к Селунду под парусом и на веслах. Близ острова Хлесей дорогу им заступил большой боевой корабль, на каком плавают вожди дружин. Первым, кого Харальд Сын Конунга увидел на том корабле, был кряжистый, полнокровный, улыбчивый человек, призывно махавший ему рукой. В нем он узнал своего сводного брата Рандвера, сын Радбарда, правившего в восточных землях. Возле конунга были его люди, рядом с ними – херсиры отца Харальда. В сторонке стоял Бруне, держась подле юного воина в кольчуге не по росту. Когда корабли встретились бортами, Рандвер конунг, сменив радость на печаль, объявил:

– Важную весть мы несем тебе, Харальд. Знай, что Хрёрек конунг покинул наш мир и теперь беседует с Одином в Вальхалле.

– Разве отец мой умер! – воскликнул Харальд. – Кто видел его смерть?

Тут Бруне, вытирая рукой слезы в глазах, заговорил нараспев, как на тризне:

– Шесть ночей назад, в день Фрейи[89], Весет ярл привел к Хлейдру дюжину ладей, полных ратников, когда твой отец пировал в своей усадьбе и не ожидал нападения. Конунгу недостало воинов, чтобы утопить ярла в море. Он встретил нашего врага у ворот усадьбы, затем отошел в свой дом и храбро защищал его. Но люди Весета стали пускать огненные стрелы и подожгли чертоги конунга. После этого ярл поклялся, что не причинит вреда женщинам и слугам, но все свободные мужчины в доме будут убиты. Конунг приказал нам выйти и спасти свою жизнь. Один уберег меня от того, чтобы видеть смерть господина, но когда мы уходили, он сидел во главе стола, с мечом в одной руке и с рогом, полным пива, в другой…

– А как же моя сестра? – побелел лицом Харальд. – Где Герута?

Бруне понимающе кивнул и так же напевно продолжил свою речь:

– Когда конунг отослал нас, он велел мне пуще жизни беречь Геруту, свою дочь. Ибо Весет ярл громко похвалялся, что княжна или выйдет за него замуж, или станет его наложницей. Начал я думать, как отвести от нее беду. И велел Тордис, дочери Грима, надеть на себя платье княжны, а сверху накинуть ее плащ с колпаком. Я же подыскал Геруте мужскую одежду, какую носят слуги. Тордис вышла с другими служанками и ее повели к ярлу. А я вывел княжну из дома вместе с челядью. Тогда же пять гридей конунга, чтобы дать нам уйти, напали на ярловых людей. Всех их подняли на копья, но я с твоей сестрой был уже за усадьбой. С великими опасностями дошли мы до пристани, где верные конунгу люди спустили на воду ладью. Тогда я приказал им приналечь на весла и поднять в море парус…

– Да скажи, проклятый, – взревел Харальд, – что стало с Герутой?!

В гневе он перепрыгнул через два борта и кинулся к Бруне, желая схватить его за горло. Но бывалый слуга спрятался за юного воина, который, напротив, выступил вперед. И тогда Харальд Сын Конунга увидел, что это не муж, а дева, да еще не кто иная, как его сестра. Хотя лицо княжны омрачала беда, ее молодая красота прибывала, как вешние воды, и даже в кольчуге не по росту она была хороша. Брат прижал сестру к груди, и, как и она, не сдержал слез. Внезапно сын Хрёрека Метателя Колец поднял голову и окинул всех острым и хватким взглядом. Желая проникнуть в мысли каждого, он настороженно спросил людей вокруг себя:

– Кто из вас признаёт меня своим конунгом?

Все датские херсиры на кораблях отвечали, что нет у них другого правителя, кроме Харальда, сына Хрёрека конунга. Тогда новый властитель осведомился, где теперь Весет ярл и кто из хевдингов с ним заодно, а кто остался верен ему.

Рандвер конунг сказал родичу, что его кровник ушел из Хлейдра со своим хирдом и взятым добром к Ингвару ярлу в Сканей. Люди говорят, будто меж ними такая дружба, что Весет ярл сватался к его сестре, и вскоре погуляет на свадьбе. А этот Ингвар приходится зятем Оттару Урожаю, конунгу гаутов. И Весет ярл, покидая Хлейдр, бахвалился, что если датские хевдинги не признают его права на Селунд, будущим летом он приведет с собой гаутов и свеев. Тогда, мол, они погуляют не хуже, чем при Хрольве Жердинке[90]. После этого многие вожди решили выждать, чем кончится дело между конунгом и ярлами. Ибо все они понимают, что нет такой виры, которую Харальд согласится принять за убийство отца. Может, кто из ярлов и поддержит его, но не раньше, чем он начнет действовать.

– Ну, а ты, брат мой, – спросил Харальд, – приведешь ко мне свое войско?

Рандвер конунг отвечал ему с обычной улыбкой, без веселья в глазах:

– Как твой родич я поддержу тебя. Но как правитель державы я должен ее сохранить и передать сыну. От отца мне достались город в Гардах[91] и народ, не имеющий пока даже единого имени. Если я буду воевать за тебя на западе, против меня могут подняться племена на востоке. А теперь ответь, но не как брат, а как конунг: ты бы двинул войско на моих врагов, не желая ничего взамен?

– И чего ты хочешь? – сверкнул глазами Харальд, взглянув на брата в упор.

– Ты начнешь войну, – отвечает Рандвер, – и возьмешь Сканей, или тебе не быть конунгом Датской державы. Я готов прислать тридцать дюжин моих воинов – половину моего войска – на Селунд, Фьон, или куда укажешь. За это ты объявишь моего сына Сигурда своим наследником в Сканей и в землях гаутов и свеев, которые завоюешь. Твой род будет править на западе, мой – на востоке.

Харальд конунг поразмыслил, потом усмехнулся и примирительно сказал:

– Быть посему! Иные скажут, что мы делим шкуру неубитого медведя, но чего не сделаешь для брата?! Выполни свое обещание, а я выполню свое.

На этом два родича расстались, наружно довольные друг другом. Тогда Харальд конунг решил держать совет с датскими херсирами, которые перешли на его корабль. Но Харальд ярл, давно глядевший лишь на Геруту, напомнил ему:

– Все мы, и особенно дочь конунга, нуждаемся в отдыхе. Перед нами земли, которые твой отец, конунг, доверил моему отцу. Будь же гостем в моем доме!

Харальд конунг нашел этот совет разумным, указал каждому херсиру, что ему нужно делать, и велел вести корабли с воинами к усадьбе сыновей Хельги.


XLII


Харальд ярл послал упредить родных, чтобы они как нельзя лучше приняли в «Вересковой пустоши» Харальда конунга и его людей. Фенге, сын Хельги, и Асгерд, дочь Торбранда, пришли к причалу выразить новому правителю свое почтение. Особенно старался услужить гостю Фенге, который принялся его восхвалять и заверять, как он рад принять конунга и его сестру в своем доме. Но Харальд конунг нуждался не в говорунах, а в ратниках, поэтому, не дослушав до конца человека, за которым не было славных дел на войне, прошел в усадьбу.

Асгерд предложила княжне отдохнуть в своих покоях, и Герута удалилась вместе с ней. А Харальд ярл пригласил в большую палату Харальда конунга, датских херсиров и Хастинга с Гримольвом. Для них там уже были накрыты столы, уставленные блюдами с олениной и чашами с медовой брагой. Не были забыты и воины. Рабы пригнали к ним коров и овец, отнесли корзины с хлебом и бочки с пивом. Даны и норги развели костры на берегу, и вскоре запах жареного мяса и хмельные крики известили вождей в доме, что их люди всем довольны.

Утолив голод и жажду, Харальд конунг попросил херсиров дать совет, когда и где следует напасть на Весета ярла. Первым, кого он уважил, был Лейдольв Серошкурый, старший из вождей, что служил еще отцу Хрёрека конунга.

– Наше дело нельзя назвать легким, – отозвался Лейдольв, – ибо воинов у нас меньше, чем у врагов. Думаю, всем херсирам следует разъехаться по датским островам, чтобы привести под руку конунга много людей и ладей. Затем надо бы идти в Сканей и биться на чужой земле. Но, скажу наперед, едва ли возможно собрать большое войско против ярлов Весета и Ингвара до начала зимних бурь.

– Если у наших врагов больше людей, – возразил ему Харальд ярл, – нужно нанести удар первыми. Мы знаем, что ярлы Ингвар и Весет решили породниться. В мыслях они уже празднуют свадьбу, не ожидая, что мы тоже можем погулять на ней. Нападем же на них с воинами, которые у нас есть. И пусть Один решит, кому пировать в Сканей, а кому – в Вальхалле!

Выслушав оба предложения, херсиры начали говорить, кто что думает. Одни советовали готовить войско, но подождать будущего лета, другие – скорее высадиться в Сканей. Их голоса разделились поровну, отчего Харальд конунг не спешил делать выбор. Тогда подал голос Бруне. Он был сыном кормилицы Харальда, вырос вместе с ним, знал привычки княжича и думал угадать его решение:

– Простите меня, вожди, что вам подает совет тот, кто несведущ в ратном деле. Но странно мне слышать призывы немедля воздать убийце моего господина. Ведь не мной сказано, что благодарить нужно сразу, а мстить – вовремя. Какая польза будет, если столько храбрых мужей сложат голову в Сканей? По мне, так лучше собрать большое войско и флот, и тогда Весет ярл не уйдет от нашей кары.

– Если бы я только воздавал за отца, – важно отвечал Харальд конунг, – я принял бы твой совет. Но правитель живет не для себя, а ради своей державы. И если я не должен спешить как сын, то как вождь народа я должен действовать.

Обиженный слуга замолчал, а конунг обратился к Хастингу и Гримольву:

– Вы показали себя людьми, которым можно доверять. Помня о нашем уговоре, я готов отдать ваши доли добычи. Но теперь, когда каждый муж на счету, я предложу вам опасное, но выгодное дело, за которое будет вам двойная награда.

Гримольв, с разрешения старшего брата, ответил за них обоих:

– Ты не оставил нас на гибель в том фьорде, конунг, и мы тебя не бросим в беде. Что же до посуленной награды, мы верим, что она будет тебя достойной.

Тогда Харальд конунг объявил свое решение. Он приказал Лейдольву Серошкурому идти утром на Селунд и занять Хлейдр. Сам же он намерен отплыть в Сканей со своими гридями и людьми Харальда ярла. Они сядут на корабли сыновей Гранмара, которые скажутся торговыми гостями. Так ему будет легче застать ярлов Весета и Ингвара врасплох. Ведь когда ярловы люди увидят ладьи под парусами норгов[92], им не придет на ум принять их за суда Харальда конунга.

После этого херсиры пошли к своим людям готовиться к походу. Тогда Харальд ярл подошел к Харальду конунгу и предложил ему на время похода скрыть от врагов свою сестру Геруту под надежной защитой в Вересковой пустоши.

Конунг вонзил в него подозрительный взгляд и недоверчиво спросил:

– С чего вдруг ты заговорил об этом? Уж не хочешь ли ты, как мой брат, получить от меня залог? Но запомни: что позволено конунгу, не положено ярлу!

Сын Хельги говорит, что и в мыслях не держал ничего, кроме заботы о княжне. Тогда конунг, обдумав свое положение, согласился оставить сестру в его доме под присмотром Бруне. Затем они вместе пошли к ней. Герута приняла весть о разлуке спокойно, но выглядела такой бледной и слабой, что у Харальда ярла защемило сердце. Он горячо заверил княжну, что в этом доме все будет к ее услугам. С тихим и нежным вздохом она ответила, что верит ему как мужу слова.

Харальд ярл, завороженный ее ласковым голосом, спросил Геруту, нет ли какой просьбы. Тогда она велела ему защищать Харальда конунга, своего брата. Затем просила найти Тордис, дочь Грима, если та еще жива, и привезти к ней. Потом, немного подумав, девушка потупилась и сказала, что будет рада его возвращению. На этом они простились, и Харальд Суровый к Вендам с легким сердцем пошел к родным, дабы передать им волю конунга и распорядиться о княжне.


XLIII


В одну лунную ночь, когда морские волны серебрились, как рыбья чешуя, три ладьи вошли в пролив Эйрарсунд[93]. Вскоре они были у селения Хельсингборг[94], близ которого стояла усадьба Ингвара ярла. Там от них отделилась лодка. В ней сидели Харальд конунг, Харальд ярл, четверо данов, знавших эти места, и двое норгов. У берега с лодки сошли конунг с ярлом и воинами, а норги отплыли к ладьям, что двинулись в гавань. Харальд конунг и его люди были в простой одежде, без меча и кольчуги, чтобы их не заподозрили в тайном нападении. Они переждали ночь в подлеске, а поутру конунг послал двух человек на разведку.

Через некоторое время они вернулись и сказали вождю, что в полдень начнется пир в честь женитьбы Весета ярла на Ингибьёрг Белой, сестре Ингвара ярла. Харальд конунг велел своим людям разделиться и поспешить в усадьбу, где он надеялся найти своего врага. Сам он пошел с Харальдом ярлом, и вскоре они нагнали людей в лохмотьях, толпой валивших в усадьбу. Ибо в том краю исстари повелся обычай сажать по праздникам за господский стол нескольких бедняков, которых выбирали из народа. Узнав об этом, конунг и ярл тут же обменяли свои добрые плащи на жалкие рубища, да еще и приплатили нахальным нищим.

Харальд конунг и его люди приложили немало сил, чтобы оказаться поблизости от ворот усадьбы. Здесь они стали ждать случая пройти в палаты Ингвара ярла. Была у конунга слабая надежда, что туда его проведут сыновья Гранмара, которым он велел прийти к ярлу Сканей с дарами как торговым гостям. Но когда он заметил братьев, ведомых среди других купцов, то уразумел, что норги не помогут ему в этом. Меж тем пир должен был вскоре начаться, а удача никак не являла мстителю свой лик. И пока Харальд конунг обдумывал, как ему попасть в дом, к его воротам во главе конных воинов подъехали ярлы Ингвар и Весет.

Красивый и статный, как олень, Ингвар и худощавый, с ястребиным лицом, Весет беспечно смеялись, не обращая внимания на толпу, которая при виде их подалась к воротам. Харальд ярл держался впереди конунга, заслоняя его, чтобы он не попался на глаза кровнику[95]. Освобождая проход вождей в дом, гриди Ингвара ярла стали теснить конями толпу. Это не понравилось нищим, недовольным таким отношением к себе. Раздались возмущенные крики, и лошадь одного из воинов, испугавшись, прянула в сторону. Всадник, не ожидавший этого, выронил поводья и упал бы в грязь, на потеху толпе, если бы Харальд ярл не подхватил его.

Избавленный от позора воин, а это был один из херсиров Ингвара ярла, спросил у благодетеля, чем он мог бы отплатить ему за услугу. Бедно одетый Харальд ярл умоляюще посмотрел и мечтательно сказал, что желал хотя бы раз в жизни побывать на господском пиру. Спасенный им велел ожидать на этом месте, когда он позовет его за стол. Харальд ярл говорит, что хотел бы разделить эту честь со своими приятелями. Иначе, мол, кто ж ему поверит, что он пировал у ярла? Херсир ему сказал, что может вызвать из толпы не более двух человек.

Когда настало время приглашать нищих, из ворот усадьбы вышли трое распорядителей, в числе которых был и новый знакомец Харальда ярла. Он подозвал сына Хельги и человека, на которого тот ему указал, то есть, разумеется, Харальда конунга. Случилось так, что другой распорядитель тоже выбрал одного из людей датского конунга. Шестерых довольных нищих провели в палату, где пировали знатные гости, и усадили на конец стола, полного яств, каких беднякам не приходится видеть даже во сне. Человек Ингвара ярла, вызвавший Харальда, приказал рабу смотреть, чтобы эти люди ели и пили вдоволь, и отошел на свое место.


XLIV


Свадебный пир был уже в разгаре, и никто не обратил внимания на людей, которых позвали только из почтения к старому обычаю. Пока другие нищие смачно ели и жадно пили, оба Харальда, конунг и ярл, зорко смотрели по сторонам, выглядывая то, что им было нужно. Они увидели, что ярлы Ингвар и Весет восседают напротив друг друга на почетных местах, а на женских скамьях сидят Ингибьёрг, сестра Ингвара, и его жена – дочь Оттара, конунга гаутов.

Харальд конунг только мельком взглянул на невесту Весета, девушку с молочно-белой кожей, ясными голубыми глазами и стыдливым румянцем на лице. Затем он уже не сводил глаз со своего кровника. Весет ярл и Ингвар ярл, в нарядных фризских кафтанах, вели беззаботный разговор и не ждали никакой напасти. Их гриди, сидевшие за столами, исправно выпивали за жениха и невесту, хозяина и его жену, а также Оттара конунга. Даже дым от очага отдавал запахом радости и веселья, когда люди забывают об опасностях и не готовы к защите.

Меж тем Харальд ярл приметил сыновей Гранмара, сидевших поодаль, и указал на них конунгу. Тогда Харальд конунг нагнулся к очагу и мазнул лицо сажей. Затем он встал и, шатаясь, как будто много выпил, направился к дверям. Проходя мимо норгов, он покачнулся и повалился на Хастинга, шепнув ему несколько слов. Тот сделал вид, будто очень недоволен, и напоказ оттолкнул его от себя. Харальд конунг только махнул на это рукой и пошел себе дальше. Но кое-кто из гостей, больше для потехи, стал толкать и пинать его, говоря, чтобы тот не забывал, что находится не в своей жалкой лачуге, а в ярловой палате.

Провожаемый тычками и пинками, Харальд конунг под смех гостей побрел к своему месту, пока не прошел близ обоих ярлов. Вдруг Весет ярл поднялся со своего сиденья и сильно ударил его палкой, метя прямо в лицо. Харальд конунг увернулся, но конец палки задел его по щеке и вышиб два зуба, так что сразу потекла кровь. Все, кто видел этот удар, вскочили с мест, и первым был Харальд ярл. Сын Хельги ожидал, что конунг не перенесет обиды и кинется на врага, дважды повинного смерти[96]. Но тот закрыл лицо руками и вернулся к столу.

Среди гостей нашлось немало тех, кого позабавила выходка жениха. Однако многие зароптали, что и худого гостя негоже бить за то, что он выпил лишнего. Ингвар ярл послушал пересуды, а потом громко сказал Весету ярлу:

– Хотя мы скрепили нашу дружбу родством, я не могу позволить вам бить моих людей. Этот пьяница не сделал вам ничего такого, за что следовало бы ему пускать кровь. И так уже говорят в народе, что не держусь я наших обычаев. Не желаю давать повода злословить, будто усаживаю бедняков за свой стол на осмеяние и расправу знати. Поэтому мне придется заплатить за вашу выходку.

Ингвар ярл взял у слуги кольцо и бросил его тому, кого принимал за нищего. Харальд конунг поймал кольцо на лету и принял с поклоном. А Весет ярл, видя, что шурин и многие гости недовольны его поступком, заявил им:

– Прошу извинить меня, коль невольно нарушил ваш обычай. На моем острове никто не запрещает знатному человеку наказать простолюдина, если тот ведет себя нагло. А этот нищий мало того, что напился и задевал людей, так еще дерзко на меня посмотрел. И я уже где-то видел эти въедливые глаза, только не могу вспомнить где. Ну, да вот ему плата за мой удар…

С этими словами Весет ярл швырнул кольцо человеку, в котором не узнал смертельного врага. А Харальд конунг на этот раз был так неловок, что подставил запястье, и кольцо, ударившись о руку, упало в огонь. Все только посмеялись над глупым нищим и по знаку хозяина вновь вернулись к застолью. Никто и не заметил, что во время суматохи Гримольв, сын Гранмара, встал и вышел из палаты. Гости продолжали пировать, славя щедрость хозяина, храбрость жениха и красоту невесты. А Харальду конунгу и его людям только этого и было надо.

В положенное время, когда на дворе стало темно, а в доме зажгли плошки с жиром, жених с невестой пошли в опочивальню. Самые знатные люди во главе с Ингваром ярлом проводили их до дверей, а затем вернулись к своим столам. Тогда первые гости стали покидать палату. Как начали они расходиться, Харальд конунг подал знак Хастингу, сыну Гранмара. Тот подошел к Ингвару ярлу, поблагодарил за угощение и попросил дозволения вождя вернуться на свою ладью.

Ярл хотел оказать уважение купцу, велев своим людям проводить его до пристани. Однако хмурый норг отказался от охраны, сказав, будто уже столковался обо всем с молодцом на краю стола. После этого он поманил человека Харальда конунга, которому также удалось пройти на пир. Когда они ушли, слуги ярла не стали провожать их. Поэтому никто не видел, как эти двое напали на стражей ворот и сразили их ножами, спрятанными под плащами. Затем они открыли ворота и впустили воинов, которых привел с собой Гримольв, брат Хастинга.

Меж тем Харальд конунг и Харальд ярл вышли как будто по нужде. Конунг увидел, что его люди уже проникли в усадьбу и велел им окружить дом со всех сторон. Он же, взяв только сына Хельги, пошел за своим кровником. Конунг и ярл обходили клеть за клетью, пока их не остановили два воина, оберегавшие покой молодоженов. Те приняли встречных за нищебродов и хотели выставить непрошеных гостей. Но, введенные в обман их заплатанными плащами, беспечные стражи упали замертво прежде, чем успели достать мечи и поднять тревогу.

Завладев оружием стражей, двое мстителей, навалившись, выбили двери опочивальни. Харальд ярл остался стоять у входа, а Харальд конунг направился к постели, где убийца его отца сжимал в объятьях молодую жену. Узнав злейшего врага, идущего к нему с мечом, Весет ярл оскалил зубы и крикнул:

– Теперь я вспомнил, где видел эти проклятые глаза. Жаль, что я тебя не прикончил, а только нанес отметину.

И он показал на след своего удара на лице Харальда конунга.

– Я проживу и с твоей отметиной, – усмехнулся конунг, – а тебе моей зарубки не пережить.

Затем он вытащил ярла из постели и ударил его своим мечом.


«Не мне, понятно, давать советы героям. Но много ли отваги нужно, чтобы убить безоружного человека? И каково было нежной Ингибьёрг делить в брачную ночь ложе с мужчиной, на руках которого не высохла кровь ее мужа?».


XLV


Харальд конунг не желал смерти Ингвара ярла. Он и прежде не считал его своим врагом, а после того, как тот защитил его перед Весетом ярлом, и подавно. Поэтому, когда конунг с воинами ворвался в большой зал, он назвал себя и предложил ярлу сдаться. Воинов у Ингвара ярла было больше, чем у Харальда конунга. Но его херсиры и гриди не ожидали нападения, к тому же многие были так пьяны, что едва стояли на ногах. Хмель ударил и в голову Ингвара ярла, и он объявил, что не покорится человеку, который проник в его дом обманом. После этого люди его закричали, что не покинут своего вождя, и начали вооружаться. Тогда конунг велел своим воинам напасть на них, и погибло много гостей Ингвара ярла. Самого хозяина усадьбы, по приказу конунга, сдавили щитами и повалили наземь.

Победитель приказал запереть Ингвара ярла вместе с женой и готовиться к возможному нападению. После этого Харальд конунг стал думать, что ему делать дальше. Вначале он хотел вернуться в Хлейдр. Но когда Ингвар ярл не пожелал мира, конунг понял, что не будет покоя в его землях, пока он не защитит себя от новых врагов. Датский вождь не сомневался, что Оттар конунг не оставит зятя в беде. И летом явится целое войско, которое нападет на Селунд. Харальд конунг знал, что не сможет выставить столько воинов, сколько приведет конунг гаутов. Поэтому утром он послал Харальда ярла с Хастингом и Гримольвом в гавань, чтобы они отплыли на Селунд. Там их должны был дожидаться Рандвер конунг и Лейдольв Серошкурый с воинами, которых следовало доставить в Сканей.

Рандвер конунг сдержал свое обещание и прислал тридцать дюжин воинов. Еще полтораста ратников из датских земель привел Лейдольв Серошкурый. Конунг встретил их с распростертыми объятьями и велел херсирам следить за тем, чтобы ни один человек в его стане не терпел нужды. Теперь он мог остаться в Сканей, поджидая прихода Оттара конунга с его войском. Все же Харальд конунг вновь попытался примириться с Ингваром ярлом. Он заявил ему, что не хотел вражды ни с ним, ни с его тестем. Однако если Оттар конунг приведет войско в его земли, обещал сражаться не на жизнь, а на смерть. Ингвар ярл отвечал, что ничего так не желает, как выйти против Харальда конунга с мечом в руке. После этого конунг отпустил Ингвара ярла с женою, но удержал при себе его сестру.


XLVI


Объявился тогда среди людей Харальда конунга необыкновенный человек. По виду старик, но высокий и величавый, он легко сходился с людьми, и каждый принимал его за того, кем он хотел казаться. Лицо его, наполовину закрытое длинными волосами, густыми усами и седой бородой, вызывало и радость, и трепет, а голос мог ласкать, как бриз, и греметь, как гром. Один глаз незнакомца был всегда прищурен, как у кривого, зато другой пылал огнем и пронзал, словно острый нож. Он мог завести любой разговор и ответить на все вопросы. Только при этом старик узнавал, что ему было нужно, а люди не знали, что о нем и подумать. Он откликался на имя Харбард[97], хотя вряд ли так его называли отец и мать.

Никто не уследил, когда и откуда он появился в ярловой усадьбе в Сканей. Харальд конунг увидел его впервые, когда он стоял во дворе в своем синем плаще и смотрел, как гриди упражняются на мечах. Один херсир, приняв этого человека за слугу, велел ему принести воды, чтобы утолить свою жажду. Харбард ничего не ответил, а когда тот повторил приказ, объявил, что может дать его бойцам нечто более бодрящее, чем пресную водицу. Он протянул руку и достал из-под своего плаща копье, древко которого было покрыто искусно вырезанными рунами.

Вслед за этим Харбард вошел в круг воинов и предложил каждому из них сразиться с ним. Гриди Харальда конунга приняли его слова за шутку и стали смеяться над выдумкой незнакомца, который казался намного старше их. Но Харбард взглянул на них с улыбкой, которая многих привела в дрожь, словно нежданно ударил мороз. Тогда херсир, что первым окликнул старика, принял вызов и пошел к нему с мечом, желая проучить седого бахвала. Харбард же только дважды взмахнул копьем, и сперва меч херсира, а затем и он сам оказались на земле.

Что тут долго сказывать?! Первые бойцы Харальда конунга выходили против Харбарда вдвоем, втроем и вчетвером, но конец был один и тот же. Все они вначале прощались с оружием, а затем падали на землю, будучи не в силах устоять против жала копья и силы руки противника. Однако, хотя его чудное копье летало и разило, как молния, ни один воин не получил глубокой раны. Зато порезов, синяков и шишек у них было в избытке. Даже самые опытные поединщики не могли припомнить столь искусного боя, который в этот день показал всем Харбард.

Харальд конунг, уязвленный тем, что его люди не могут одолеть старика, тоже вышел против него. Но Харбард усмехнулся и спросил его: «Разве нет у конунга более важных дел, чем тягаться с дедушкой?». Тот не нашелся, что ответить, не зная, чего больше в таком ответе – мудрости или дерзости. Конунг предложил сразиться с ним Харальду, сыну Хельги. Ярл побледнел и шагнул к Харбарду, но старик только ладонью повел. Тогда Харальд попросил вождя не биться с этим человеком, а узнать дело, по которому он пришел. И конунг внял его совету.

XLVII


Харальд конунг предложил Харбарду стать его гостем, пригласил в палату и приказал слугам принести еды и питья для застольной беседы. Когда старик утолил голод и жажду, а съел он и выпил столько, сколько было бы не под силу и трем здоровым молодцам, конунг спросил, нет ли у него какой нужды в нем. Харбард сытно рыгнул, огладил бороду и насмешливо глядя в глаза, ответил:

– Это не ты мне, а я тебе нужен, конунг. Знаешь ли ты, что Оттар Урожай замыслил напасть на тебя зимой[98]? А потому, сдается мне, выбор у тебя невелик. Или ты вернешься на свой родной остров, рискуя утонуть в бурном море, или постигнешь новые правила боя, какие пока неведомы людям на севере.

– Кто же меня им научит? – спрашивает его Харальд конунг. – Может быть, ты, седой человек? Но откуда мне знать, не служишь ли ты Оттару конунгу, и не он ли послал тебя сюда, чтобы я бежал со Сканей.

– Надо мной нет владык, – расхохотался Харбард, – а вот мне служат многие. Однако я не поставлю тебе в вину осторожность, конунг. Никому не доверяй, пока не докажут верности. Я могу научить тебя, как одержать победу над твоими врагами, ты же можешь обратить мои слова себе на пользу или во вред. Примешь ли ты мои советы – решать тебе. Но много раз жалели те, кто ими пренебрег.

– Ты вещаешь так смело, – говорит ему конунг, – точно имеешь на это право. Доводилось мне слышать от людей, будто плохи советы стариков. Но есть у нас и такая поговорка, что мудрый правду без подсказки скажет. Прежде я желаю знать, какова цена твоей науки. Ибо разум внушает мне, что будет она немалой.

– Чего ты не пожалел бы, – вопрошает Харбард, – если бы Один научил тебя, как всегда одерживать победу?

– Я бы отдал ему воинов, – оживился Харальд, – что падут в моих битвах. А этим битвам люди потеряют счет.

– Пусть все так и будет! – довольно изрек старик. – Иного мне не нужно. Пока не нарушишь клятвы, конунг, удача тебя не покинет!

После этого бог, дух или муж, который звался Харбард, научил Харальда конунга, как построить войско во время битвы. Он объяснил, как разделить воинов на три клина и как составить каждый из них. В первом ряду идут двое, затем трое, потом четверо, – до тех пор, пока число ратников не дойдет до двадцати[99]. Перед началом битвы надлежит выбрать удобное место для стрельбы из луков и метания копий. Первыми в бой вступают проворные и меткие стрелки, вторыми – молодые и сильные воины. Затем выходят старшие и опытные ратники, чтобы вселять мужество в молодых. Последними за дело берутся отборные гриди конунга, готовые броситься в прорыв во вражьих рядах, который создали идущие впереди.

Точно так же надобно было сомкнуть ряды в тылу своего войска. Ведь, когда вражеский строй будет прорван, воины должны повернуться спиной друг к другу, чтобы отбивать нападения тех, кто окажется позади них. Харбард научил Харальда конунга и тому, что, когда война будет перенесена с суши на море, надо разделить свой флот на две половины. Тогда одни корабли будут нападать на врага спереди, а другие подойдут к нему сзади, чтобы помешать его бегству и нанести полный разгром. Старик также объяснил конунгу, в каких случаях надо связывать свои корабли канатами, в каких – давать больше свободы старшим над ними. Харальд конунг хорошо усвоил эти уроки и следовал им во многих битвах.

А Харбард вскоре покинул конунга, исчезнув так же внезапно, как и появился. Однако нашлись люди, которые говорили, что видели, как старик в широкополой шляпе и в синем плаще уходил в море. Высоко над его головой кружили вόроны, которые сходились и расходились черными тропами, и было их так много, словно они слетелись со всей земли. Зима в том году была холодной, проливы покрылись льдом, и волки из лесов норгов стаями прибегали в земли данов. И чтобы один человек ушел по льду в открытое море, в это мало кто верил. Меж тем Харальд конунг часто выводил в поле своих воинов и строил их так, как учил его Харбард, чтобы каждый знал свое место в строю и помнил свой маневр.


«Ох уж эти мне россказни о богах, которые приходят, чтобы наставлять конунгов и героев, как будто им дела нет до прочих смертных! За свою жизнь я не встречал ни одного из них. Может быть, потому, что выйдя из детства, я больше богов стал полагаться на свой разум. И он ни разу не подводил меня, за вычетом того злосчастного дня, который погубил мою жизнь».


XLVIII


Незадолго до йоля Харальд Сын Конунга узнал от местных данов, что войско Оттара Урожая, переходя от селения к селению, приближается к Сканей. Поэтому он приказал своим гридям и воинам, чтобы они накануне праздника не отказывали себе в еде, но воздержались от хмельного питья. Купцам же велел свезти в свой стан много бочек меда и пива, чтобы лазутчики Оттара конунга уверились, будто его люди беспечно пируют и не ждут нападения. Меж тем дозорные наблюдали за войском гаутов и сообщали о его подходе. И когда Оттар конунг со своей ратью показался из леса, Харальд конунг выступил ему навстречу.

Гауты шли по хрустящему снегу, гонимые легкой поземкой, как усталые и замерзшие странники в конце пути. Они уже чуяли тепло домашнего очага, запах жареного мяса и медовой браги, грезили о плачущих девушках и покорных женщинах, которые станут их сладкой добычей. Эти видения были такими живыми и манящими, что воины спешили к жилищам, далеко обгоняя повозки, в которых везли их оружие и кольчуги. Поэтому они сразу и не разобрали, сон это или явь, когда из-за снежных холмов появились ратники Харальда конунга.

По науке Харбарда, конунг данов разделил рать на три клина и направил их на гаутов. Каждый клин вошел во вражье войско, как рогатина охотника – в брюхо медведя. Оттар Урожай был так изумлен внезапным появлением врагов, что не успел даже построить «стену щитов»[100]. И хотя людей у него было много больше, конунг гаутов развернул коня и поскакал прочь. За ним помчались его ближние гриди, сбивая пеших воинов. Харальд Сын Конунга велел Харальду ярлу преследовать Оттара, а сам поспешил туда, где враг был еще не сломлен.

Только на том краю, где сражались люди Ингвара ярла, датские ратники встретили равных себе противников. Они сходились с ними мечом к мечу и щитом к щиту, и то здесь, то там гаут и дан падали на мерзлую землю, не разрывая тесных объятий. Уже предвидя свою удачу и не желая терять верных гридей, Харальд конунг обратился к Ингвару ярлу. Он предложил своему врагу сдаться со всеми воинами на милость победителя. На этот призыв Ингвар ярл, подумав, ответил, что, пусть, как в старину, сразятся вожди. Если верх возьмет Харальд конунг, он заберет у людей ярла их оружие, но не свободу[101]. А если одолеет ярл, ему с воинами не будут чинить преград при возвращении к Оттару конунгу.

Харальд конунг не мог отказаться от поединка. Два вождя сошлись в круге, вытоптанном в снегу их воинами. Ингвар ярл, которому отчаяние лишь придало больше мужества, яростно обрушился на своего противника. Накануне Харальд конунг провел бессонную ночь – не из-за тревоги об исходе битвы с гаутами, а потому, что его мучила зубная боль. От этого выглядел он бледным и усталым, а его ударам не хватало быстроты и силы. Приняв нездоровье конунга за его слабость, Ингвар ярл наносил удар за ударом, один сильнее другого. Он уже расколол два щита Харальда, а сам сменил только один. Вот ярл прыгнул и так ударил по шлему конунга, что сбил его, как показалось, вместе с головой на снег.

Поверив в свою победу, Ингвар ярл откинул щит и пошел на конунга, держа меч в обеих руках. Он уже изготовился для последнего удара, как вдруг из облаков выглянуло солнце, на свету заискрился снег, и его блеск ослепил его. Ярл невольно приложил руку к глазам, и в этот миг конунг выбил меч из его рук, а затем и голову снес. Тело Ингвара повалилось на землю, а Харальд конунг победно оглянулся на воинов и засмеялся каким-то клекочущим смехом. И стоявшие в первых рядах увидели у него во рту, где недоставало двух зубов, выбитых Весетом ярлом, два сросшихся клыка, которые выступали вперед. Всем это показалось таким чудом, что Харальда конунга с тех пор прозвали Харальд Боевой Зуб[102].

Иные гриди Ингвара ярла, не желая пережить смерть вождя, закололи себя мечами. Все же больше было тех, кто поверил, что их отпустят без оружия. Но Харальд конунг удивил своими словами, которые надолго запомнили. Он объявил пленникам, что жители Сканей могут перейти в его войско, а гауты – вернуться в родные края. Только им придется вызвать на смертный бой одного из своих и победить его. Сильные бойцы сочли такое условие справедливым и бились между собой, выбирая противника по уговору или жребию. Прочие же, особенно гауты, обвиняли конунга в нарушении княжьего слова. Но Харальд конунг, смеясь им в лицо, отвечал, что обещал ярлу дать его людям волю, а не жизнь. Тогда он показал свое высокомерное презрение, которое в нем раньше не замечали.

Вечером вернулся Харальд ярл с воинами, посланными в погоню за гаутским конунгом. Хотя он пригнал много пленных, ярл не смог настичь Оттара Урожая. А ведь, срази он его в поединке, то пошел бы к Харальду конунгу, чтобы тот отдал ему в жены Геруту! Кляня себя за это, ярл ехал по ратному пути, где пурга заметала потоки крови, словно выбеливая полотно от пятен красного вина. И Харальд мрачно переводил взгляд с румяного морозного солнца на пунцовый снег, который обметал тела ратников, объятых смертным холодом.

Харальд конунг не укорил сына Хельги, что он в этот день не закончил войну. Напротив, он похвалил его за пленников и тут же повелел принести их всех в жертву Одину. По его приказу жители Сканей доставили дрова и смолу для костров, на которые положили убитых данов. Проводив их в Вальхаллу, конунг вернулся с херсирами и гридями в захваченную усадьбу, где они весь йоль праздновали свою великую победу. Больше ничего в эту зиму не произошло.


XLIX


В начале лета Харальд конунг велел готовить корабли для возвращения в Хлейдр. Он отослал воинов своего брата, Рандвера конунга, посчитав, что больше не имеет в них нужды, и отпустил сыновей Гранмара, щедро им заплатив. Когда конунг уже был готов к отплытию, прибыли послы Оттара Урожая, чтобы заключить мир между ними. Поэтому Харальд конунг задержался в Сканей. В это время Хатер ярл, правивший в среднем Ютланде, напал на Селунд, убил Лейдольва Серошкурого и разграбил селения. Узнав, что его херсир погиб, а владения разорены, Харальд конунг страшно разгневался. В ярости он обвинил Оттара конунга в сговоре с Хатером ярлом и отослал его послов без мирного договора. Оставив в Сканей сильный гарнизон, Харальд Боевой Зуб с дружиной вышел в море.

Не заходя в Хлейдр, чтобы не видеть руины отчей усадьбы, конунг направил ладьи к землям Хатера ярла. Там его гриди сошли на берег и стали разорять округу так, что их всегда можно было найти по дыму днем и огню ночью. Хатер ярл не остался в своем доме, пока враги пускали его добро на ветер. С грубым лицом, заросшим черными волосами, более похожий на зверя, чем на мужа, он храбро вышел в поле, чтобы испытать судьбу. Но дружина Харальда Боевого Зуба смела ополчение Хатера ярла, и сам он пал в схватке за свой стяг. Конунг велел сложить ему погребальный костер, и с тех пор это место зовется полем Хатера. Вместо тризны по ярлу Харальд конунг велел тем его воинам, кто хотел вступить в его войско, сражаться между собой, остальных – принести в жертву Одину.


L


Харальд конунг и его гриди расхаживали по Ютланду, и весь народ, спасая свои дома и земли, переходил на их сторону. Вскоре они подошли к усадьбе Хатера ярла, что находилась к югу от селения Виборг[103]. При их приходе ворота отворились и выпустили молодую женщину в темном платье, которая держала за руку ребенка. Подойдя к Харальду конунгу, женщина склонила голову и опустилась перед ним на колени. Мальчик же, прикрывая ладошкой глаза, игрался со сверкавшей на солнце кольчугой вождя, пока мать не потянула его вниз. Люди сказали конунгу, что перед ним Ирса, дочь Хальвдана Черного, вдова Хатера ярла.

Не сходя с коня, Харальд конунг вопросил, что нужно этой женщине. Искательно глядя на него, Ирса грудным, низким с хрипотцой голосом сказала:

– Я и мои люди в твоей власти, конунг. Ты волен делать с нами, что пожелаешь. Но как бы велик ни был у тебя гнев на моего мужа, не лишай жизни Виглейка, нашего сына. Станет он верным тебе слугой и отплатит за твою милость.

Конунг перевел колючий взгляд с нее на дитя и с усмешкой ответил:

– Не думай, женщина, что я столь неразумен, чтобы ждать верности от сына врага. И не докучай мне просьбами, так как у этой земли и усадьбы новый владелец. Ступай к нему и моли богов, чтобы он был к тебе менее суров, чем к вендам.

После этих слов, вызвавших громовой смех его гридей, Харальд Боевой Зуб объявил Харальду ярлу, что назначает его здесь своим лендрманом. Сын Хельги поблагодарил конунга за награду и как новый владелец пригласил его с херсирами войти в дом и отдохнуть с дороги. Затем он поднял Ирсу с колен и велел ей следить за тем, чтобы на столы подавали лучшую еду и питье. Весь день Харальд почти не говорил с ней, но обращался так, будто она еще была хозяйкой дома. Видя великодушие ярла, столь непохожего на ее мужа, Ирса старалась во всем угодить человеку, от которого теперь зависели жизнь ее сына и судьба ее самой.

Вскоре столы были накрыты, кушанья поданы, и служанки обходили гостей с чашами меда и рогами пива. Харальд ярл хотел сесть напротив Харальда конунга, но вождь велел ему пить с ним из одной чаши. Тогда новый хозяин усадьбы отвел почетное место вдове и сыну бывшего. Это вызвало недовольство херсиров, желавших быть на виду у конунга. Но когда в палату вошла красивая женщина в облегающем зеленом платье с искусной вышивкой и серебряным обручем на черных до синевы волосах, многие не сводили с нее жадных взглядов. Она же сидела, скромно потупив глаза, и вышла с сыном, когда тот начал дремать. После ее ухода Харальд конунг, выгрызая мясо с бараньей лопатки, спросил сына Хельги:

– Как ты решил поступить с этой вдовой?

– А что бы вы посоветовали мне, конунг? – осведомился у него ярл.

– Я бы уже ночью сделал ее наложницей, – подмигнул ему Харальд конунг, – ибо такие женщины горячи в постели. А когда бы пресытился ею, то избавился бы разом и от суки, и от щенка. Но ты же всегда все делаешь по-своему.

– Где уж нашему ворону летать, как орлу? – туманно произнес ярл.

После пира сын Хельги предложил конунгу ложе в покоях Хатера ярла. Но Харальд Боевой Зуб не захотел ночевать в постели убитого врага и ему не советовал. Для конунга разбили шатер на холме, поставили возле палатки гридей. А на хозяйское ложе отправился Харальд ярл, вскоре заснувший мертвым сном.


LI


И приснилась Харальду милая Герута, которая предстала перед ним и долго на него смотрела. Потом ярл ощутил, как дочь конунга провела рукой по его щеке и волосам, а затем склонилась над ним, и он уловил ее свежее дыхание вместе с запахом цветущего вереска. Когда же Харальд почуял на губах медовый вкус поцелуя, то понял, что это не сон, и рывком поднялся на ложе. Перед ним стояла женщина, в которой он не сразу узнал Ирсу. Дочь Хальвдана Черного покачивалась в мерцающем лунном свете, и ее нагое тело прикрывали только распущенные волосы, ожерелье на шее и запястья на руках. Она ожидала, что ярл протянет к ней руки и увлечет на свое ложе, но Харальд сидел неподвижно и смотрел на нее пытливо и недоверчиво. Тогда вдова Хатера ярла решила первой заговорить с ним.

– Я пришла по своей воле, Харальд ярл, – сказала она голосом, опьяняющим, как вино, – и готова отдать себя всю без остатка. Не думай, что я так желаю купить жизнь себе и сыну. Твои глаза уже сказали мне, что ты не причинишь нам зла. Я пришла потому, что узнала в тебе кого так долго ждала. Но я бы хотела большего, чем ласкать тебя, когда ты будешь здесь наездом. Женись на мне, Харальд ярл, и, клянусь Фрейей, ты не пожалеешь! У нас будет много сыновей, которые принесут твоему роду власть над Ютландом, а один из внуков может стать даже конунгом. Посмотри, я молода и красива, многие мужи хотели бы теперь быть на твоем месте. Так не отвергай свою удачу, смело возьми ее и владей мною!

Она протянула к нему точеные руки и хотела прижаться высокой грудью, но Харальд ярл отстранил ее и, подавляя в себе пробудившуюся страсть, ответил:

– Твои слова сладки, как мед, а мысли скрыты, как ладьи в тумане. Неужели ты ждала, что твоя нагота ослепит меня, и я не смогу мыслить здраво? Ты сама признала мою власть над собой. Зачем же мне на тебе жениться, когда я волен получить от тебя все, что жены дают своим мужьям? Мне обещана дочь конунга, с которой я продолжу свой род. Ты же для меня – только женщина, хотя и красивая. Я не причиню вреда тебе и твоему сыну. Но со мной ты будешь такой, какой я захочу, и придешь, когда я позову. А теперь покинь меня, ибо я устал и хочу спать.

Ирса, дочь Хальвдана Черного, не стала ему прекословить, только тяжко вздохнула и покинула хозяйские покои так же тихо, как и появилась в них.


«Вот, стало быть, как говорят люди… Может, оно и так, кто же знает наверняка? Но я никогда не видел Ирсу, дочь Хальвдана, такой светящейся, а Харальда, сына Хельги, таким задумчивым, какими они были утром после той ночи».


LII


Утром конунг Харальд Боевой Зуб объявил, что отплывает на Фьон, чтобы завладеть наследством Весета ярла, а затем на Селунд, где он возведет новую усадьбу, выше и краше прежней. Оттуда он станет следить за конунгом Оттаром Урожаем, ибо не верит в мир между ними. Там же он примет ярлов и лендрманов отца, изменивших ему, дабы разобрать вину каждого и назначить наказание. Для этих дел Харальд конунг возьмет с собой всех своих херсиров, гридей и воинов, кроме Харальда ярла и его людей. Сын Хельги останется здесь, пока не наведет порядок в этом краю, после чего может вернуться в земли отца. Там он примет на себя заботу о княжне до срока, когда конунг пришлет за сестрой корабль.

Как ни мечтал Харальд ярл о скором свидании с Герутой, он должен был исполнять приказ конунга. Начал он объезжать окрестные селения и назначать людям подати и работы[104]. Там, где хевдинги не спешили признать нового вождя, сын Хельги вызывал на бой каждого, кто посмеет оспорить его власть. Поскольку желающих выйти против него не находилось, Харальд ярл узнавал от хозяев дворов их обязанности и оставлял за ними прежние или назначал новые. Поскольку он не требовал от них невозможного, хевдинги приняли все его условия.

Бондам Харальд ярл пришелся по нраву тем, что сначала рассказывал им, почему Харальд конунг захватил земли их бывшего ярла. Затем он спрашивал жителей селений о том, нет ли у них до него каких дел. После этого выходили главы семей и просили ярла облегчить возложенное на них бремя. Харальд, сын Хельги, разбирал их дела, всякий раз принимая решение, которое многие считали справедливым. Нашлись люди, которые видели его прежде или слышали о нем. Они говорили соседям, что новый ярл в родном краю слывет правителем суровым, но заботливым, а уж лучшей защиты от разбойников им не найти. Когда все дела были улажены, Харальд Суровый к Вендам созвал первых людей к себе на пир.

В эти дни, полные разъездов, он редко виделся с дочерью Хальвдана, хотя она иногда порывалась поговорить с ним. Накануне пира ярл объявил женщине, что возвращает ей все права хозяйки усадьбы. Ирса подождала, не прибавит ли Харальд чего еще, но ярл молчал, и она обещала ему, что никто не уйдет обиженным. На другой день хевдинги края собрались в большой палате нового правителя. Слова привета им говорили Харальд, Ирса и даже малыш Виглейк, сидевший с матерью напротив ярла. Люди были рады видеть прежнюю госпожу в здоровье и почете и осушили не одну чашу, славя хозяйку под ее обильное угощение. Сытые и пьяные уходили они домой, говоря, что пусть Харальд ярл и явился сюда как захватчик, он был справедлив к ним и уважил вдову и сына их бывшего ярла.

Сам же сын Хельги решил, что выполнил волю Харальда конунга и что его больше ничего здесь не держит. Он объявил своим людям, что поведет их в родные земли, а здесь останутся лишь те, кого не ждут жены и дети. Был среди них человек по имени Хамунд, по прозвищу Волчья Пасть. Он служил еще Хельги, отцу ярла, который ценил его за преданность и бережливость. К тому времени Хамунд уже овдовел, и Харальд ярл оставил его с малым сыном смотреть за новой усадьбой, решив, что лучшего домоправителя ему не найти. Только обойдя с ним дом и отдав наказы, вождь зашел проститься с Ирсой, дочерью Хальвдана.

– Наверное, вернусь я не скоро, – сказал ей Харальд. – Если мой конунг затеет большую войну, мне будет не до здешних дел. А вот брат мой Фенгон вряд ли упустит случай сюда наведаться. Можешь испытать свои чары на нем, только знай, что и он умеет опутывать жен. Даже и не знаю, кто кого из вас одурачит.

– Не этих слов я ждала от тебя, – побледнев, ответила Ирса. – Делай, что хочешь, только от униженья меня избавь, ибо оно не принесет тебе славы. Я же никогда не стану твоим врагом, хотя и тяжко мне быть отвергнутой тобою.

Ранним утром, когда солнце спелым яблоком выглянуло из-за зелени уходящей ночи, Харальд ярл повел воинов на север. Они бодро шли по тропе, по которой затем пролегла дорога, известная ныне как «Ратный путь»[105]. Харальду ярлу так не терпелось увидеть Геруту, что он задержался только на ночлег. И воины, давно желавшие обнять своих жен и детей, не отставали от него ни на шаг.


LIII


Теперь надо сказать о том, как это время жила Герута, дочь Хрёрека конунга. Целый год она провела в усадьбе родичей Харальда, сына Хельги. Асгерд, мать Харальда, взяла не себя заботу о княжне, чтобы знатная дева ни в чем не знала нужды. Фенге, брат ярла, первое время нечасто бывал в усадьбе. Он отлучался, чтобы следить за порядком в крае после того, как разошлись вести о гибели Хрёрека Метателя Колец. Времена были тревожные, и бонды видели большое несчастье в том, что живут без конунга и должны сами защищать себя.

А студеной зимой нагрянули стаи волков, которые перешли по морскому льду из земель норгов. От голода звери стали такими лютыми, что никого не боялись, забирались во дворы даже днем и вырезали весь скот. Они задрали много коров и овец, а на дорогах и в удаленных местах загрызли до полусотни человек. Но пуще всего волки были охочи до лошадей, которых в ту пору было мало в Ютланде, и они высоко ценились. Люди не один раз устраивали облавы на зверей, только волки уходили от них в леса, погубив при этом немало загонщиков.

Хевдинги и бонды из селений, особенно страдавших от волков, пришли к Фенге, сыну Хельги, надеясь, что он избавит их от этой напасти. Фенге, в отличие от прежнего времени, рьяно взялся за это дело и, созвав многих людей, начал большую облаву. Трупы волков, убитых на охоте, он приказал развесить на деревьях, чтобы устрашить их сородичей. После этого звери сделались осторожнее, но набеги не прекратили. Тогда Фенге объявил людям, что можно покончить с волками, только принеся жертву Одину, который властвует над ними[106].

Сын Хельги велел им в один день явиться в свою усадьбу, дабы не было недостатка в свидетелях силы его веры. Люди поступили, как он сказал, придя к Вересковой пустоши в великом множестве. На виду у собравшейся толпы Фенге вывел из конюшни белого коня и взошел с ним на вершину холма. Он трижды объявил, что приносит коня в дар Одину[107], заклиная отца богов избавить свой народ от волков, после чего заколол его жертвенным мечом. Волки вскоре оставили их в покое, а Фенге заслужил большую славу и прозвище Годи Одина[108].

Фенге хотел, чтобы люди надолго запомнили это событие. Он велел обнести ковшами браги всех мужей, кто пришел к его усадьбе. А на йоль пригласил первых людей края и угощал их отменными яствами и отборными медами. Во время пира Фенге заводил с ними беседы о делах, достойных внимания, и каждый поведал о битвах, местах и чудесах, которые видел сам или слышал о них от людей. Младший сын Хельги так старался всем угодить, что, по словам многих, он еще никогда не был столь гостеприимен и обходителен. Но имеющие мудрость догадывались, что все это было нужно Фенге, чтобы показать свою власть над людьми и прийтись по нраву знатной девице, которая гостила в его доме.

Фенге давно смекнул, что дочь Хрёрека конунга томится в его усадьбе, вдали от родного дома и привычных людей. И он был готов из кожи вылезть, чтобы приобрести доверие девушки и отвести ее думы от тех, кого не было рядом. Вскоре как чутьем, так и разумом Фенге понял, что более всего Герута ценит свою красоту и любит внимать словам о себе. Он подметил, как в праздничные дни княжна радуется восхищенным взглядам гостей. Сам Фенге, сидевший напротив, казалось, не смотрел на Геруту и не говорил с ней. Но во время застолий все его речи подводили к тому, чтобы гости не забывали чествовать дочь конунга.

Тогда мужи дружно поднимали чаши в память об ее отце и матери, во славу ее брата и за ее красоту. Почтение к своему роду Герута принимала как должное, а от здравиц в свою честь розовела, как яблоневый цвет. Она не спешила покинуть палату и после того, как в гостях начинал говорить хмель. Ведь многие мужчины, даже выпив лишнего, продолжали восхвалять ее и заверять в своей преданности. От этих слов княжна забывала о своих горестях и тревогах и будто возвращалась во времена, когда ее отец устраивал знаменитые пиры в Хлейдре.

Вскоре дочь Хрёрека конунга стали нередко видеть с Фенге, сыном Хельги. Если прежде она, как будто, избегала встреч с ним, то после зимнего праздника девушка с улыбкой отвечала на его приветствия и любезности. А Фенге продолжал делать все, чтобы знатная гостья чувствовала себя, как дома. Он велел раздобыть для нее богато украшенные сани, в которых княжна совершала прогулки в погожие дни. Учтивая Герута порой просила Фенге поехать с ней вместо одного из стражей, и радушный хозяин не ждал, когда его позовут дважды.

Для нее Фенге приглашал в усадьбу торговых людей, которые продают все, что ценят и любят женщины. Осматривая платья, украшения и благовония, привезенные из дальних стран, Герута не скрывала своей радости, и Фенге был очень доволен, что угодил ей. Но всякий раз, когда он хотел заплатить за вещь, что была ей по нраву, княжна не принимала его услуги. Вперед важно выступал Бруне, который мог заговорить любого, и купец с тяжким вздохом сбавлял цену, лишь бы этот бойкий на язык человек перестал придираться к его товару.

В начале лета, когда еще рано темнело, но уже не спалось, Герута порой оставалась в зале после ужина. Она пила понемногу из кубка гретого меда и слушала новости или рассказы Фенге, в которых тот был большой искусник. И нередко сквозь его воркование звучал ее удивленный высокий голос и звенел чистый, как колокольчик, смех. Бруне привык ложиться и вставать с петухами и при поздних беседах клевал носом и издавал мерный храп. Княжна вначале потешалась над ним, а затем приказывала слуге идти в спальную клеть. Она же еще проводила некоторое время с Фенге, под приглядом двух гридей своего брата.

Понемногу эти поздние застольные беседы вошли у них в привычку, что весьма не понравилось Асгерд. Каждый раз, когда ее сын засиживался с княжной в палате, она посылала за ним своего доверенного человека. Он сообщал Фенге, что мать зовет его по неотложному делу, и тот неохотно прощался с Герутой, желая ей милых снов. Тогда сын ярла и дочь конунга расходились, довольные занимательной беседой, чтобы на другой вечер вернуться к ней. О Харальде ярле они говорили мало, а к середине лета почти совсем перестали поминать его.

Так приятно текло для них время, пока не явился Харальд. И приход его был похож на ветер, что поднимает ниву, дремлющую в сладкой неге.


LIV


Харальд ярл, едва переоделся с дороги, велел известить дочь конунга о своем прибытии. Герута, говоря по правде, думала о нем гораздо реже, чем о брате, и даже подзабыла его облик. Тем более волнующе для нее было увидеть возмужавшего Харальда, раздавшегося в плечах, со свежими шрамами на загорелом лице и сильных руках. Он выглядел как герой из мира, полного подвигов и чудес, о котором люди говорят долгими зимними вечерами. И княжна приняла его приветливо и ласково. Она уже знала, что брат отомстил за отца и захватил новые земли, но не слышала этого от свидетелей. Герута просила рассказать ей подробно, как Харальд конунг совершил эти славные дела. Сын Хельги не утаил ничего, кроме перемен в ее брате. Когда же Харальд поведал княжне, как помог конунгу отомстить кровнику, Герута подалась к нему с просиявшим лицом и радостно воскликнула:

– Да будет счастье твоим рукам![109]

Тогда Харальд ярл порывисто обнял ее, глядя в глаза девушки. Дочь конунга попыталась было избавиться от нежданного плена. Однако в глазах Харальда она увидела не только прежний любовный восторг, но и дотоле незнакомое чувство его власти над ней. К тому же от него пахло солнцем, морем и ветром, а, еще как будто отчим домом, о котором она тосковала в чужой усадьбе. Мягко и нежно размыкая объятия Харальда, она словно в полузабытьи слушала другие новости ярла – о военной удаче конунга и безвестной судьбе ее служанки Тордис. Когда же сын Хельги передал ей волю брата повременить с отъездом в Хлейдр, Герута не смогла сдержать слез и уже сама, нуждаясь в опоре, припала к груди ярла.

Весь день Харальд ярл не отходил от дочери конунга. На пиру в ознаменование его возвращения они сидели на почетных местах. Когда взгляды их встречались, то не скрещивались и не отражались, а словно пытались проникнуть в глубину другого. Не сказав на людях ни слова, Харальд и Герута, казалось, вели безмолвный разговор, вызывавший на их лицах беспричинную улыбку – радостную у ярла, задумчивую у княжны. Люди, поднимавшие чаши и воздававшие славу молодому правителю и знатной гостье, не обращали на это внимания. Но два человека в палате следили за их тайной беседой: Фенге, теребивший свою холеную бородку, и Асгерд, беспокойно глядевшая на сыновей. Лишь проводив княжну в ее покои, ярл уединился с матерью и братом, дабы рассказать о важном деле.

Харальд известил их, что конунг даровал ему земли и усадьбу Хатера ярла. Говоря о новых владениях, он не забыл упомянуть Ирсу, дочь Хальвдана Черного, которой позволил остаться вместе с сыном в ее прежнем доме. Ярл хорошо отозвался о ней как хозяйке, но не рассказал обо всем, что было между ними. Асгерд внимала речам старшего сына, погруженная в свои думы, не проявив даже обычного женского любопытства. Но Фенге жадно ловил каждое слово брата, будто хотел узнать от него, где спрятан клад. Когда же Харальд закончил рассказ, он первым делом осведомился, позволит ли тот осмотреть свои новые владения.

Брат заявил, что не видит в том для себя никакого ущерба. И тут Фенге спросил, как он поступит, если вдова приглянется ему. Харальд ответил, что не позволит нанести ей бесчестье или держать женщину и ее сына в нужде. В остальном Фенге может делать, что угодно, хоть жениться на вдове. Тогда его брат сказал, что хотел бы отъехать на юг с рассветом, – так ему не терпится увидеть эту женщину и усадьбу. Харальд говорит, что тот волен ехать, куда пожелает.

Фенге, обрадованный его словами, наскоро простился с матерью и братом и пошел готовиться к отъезду. Глядя ему вслед, Харальд признался матери:

– Не знаю, что выйдет между ними. Может быть, лис поймает эту птичку.

Асгерд, дочь Торбранда, ухватила сына за вихор и, нагнув, сказала:

– Та птичка лесная и, верно, имеет острые коготки. Но птичка в доме вздохнет свободней, когда лис переменит место охоты.

Харальд удивленно взглянул на мать и задумался над ее словами. Затем он спросил ее, какого она мнения о нем с Герутой. И Асгерд прямо ответила:

– Дочь конунга красива и приветлива, знает, как себя вести и кому что сказать. Вы с ней, будто камень и волна, – сходитесь вместе, но по сути разные. Ты человек суровый и не красноречивый, она любит веселье и приятные разговоры. Похоже, вы будете любить друг друга, но не знаю, суждено ли вам жить в ладу.

Сын объявил ей, что за Герутой он готов плыть хоть за Море мрака[110].

Асгерд улыбнулась его признанью и, как вынося приговор, изрекла:

– Вы, мужи, все одинаковы. Вечно ищете женщину, за которой надо идти на край света. А мудрее было бы искать ту, что пойдет на край света за вами.


LV


Спустя некоторое время Харальд конунг прислал ладью за своей сестрой Герутой и Харальдом ярлом, чтобы они прибыли к нему в Хлейдр. Перед тем, как отплыть домой, княжна захотела пройтись по этой земле, где она провела время в тревоге и надежде, печали и радости. Она попросила Харальда показать ей такое место, повидав которое, она бы могла вспоминать его край лишь добром.

Тот, недолго думая, повел Геруту к Вересковой пустоши, по которой отец его Хельги назвал свою усадьбу. Ярл и дочь конунга шли рука об руку, пока не оказались одни посреди вереска, у которого в то время была пора цветения. И, когда налетел ветер, они увидели, как вокруг них вздымаются и опускаются волны: белые, как парное молоко, или красные, как солнце на закате. А внизу набегают другие волны: зеленые до синевы вдали и серые и пенные вблизи. Девушка долго любовалась на это диво, а потом, взяв Харальда под руку, открылась ему:

– Я провела здесь год, а не видела ничего краше. Не сравнятся с этим ни золото, ни жемчуг, ни янтарь. Как бы я желала увезти эту красоту с собой!

На это Харальд говорит княжне, что для него она всегда будет хозяйкой Вересковой пустоши. Герута взглянула на него с улыбкой и ничего не ответила. Но после этой прогулки в глазах княжны, обращенных на Харальда ярла, появился тот мягкий, мерцающий, влажный блеск, которого люди раньше не замечали.


LVI


Плаванье в Хлейдр выдалось недолгим и приятным, так как дни были ясные, ветер – попутный, ладья – под защитой. Харальд конунг встретил Геруту на пристани и отвел сестру в ее новые покои, светлее и просторнее, чем были прежде. Харальд ярл и Бруне увидели, что конунг не терял времени даром, так как новый терем величиной и красотой превзошел старый дом. Не укрылась от их взоров и гавань, полная боевых кораблей. В этот раз в гости к Харальду конунгу прибыло столько народу, сколько редко съезжалось даже во времена его щедрого отца.

Три дня в Хлейдре пировали[111] в новых палатах, источавших душистый запах дерева и смолы. Харальд конунг восседал на почетном месте, а напротив него сидели Рандвер конунг и его сын Сигурд, совсем еще молодой, но уже дородный, с открытым приятным лицом и громким заливистым смехом. Яств и питья было вдоволь, а шуму и веселья и того больше. Со всей округи свезли карликов и карлиц, которые развлекали гостей непотребными плясками и шутками. От беспробудного пьянства и бесстыдных игрищ к исходу третьего дня многие спали, как убитые. А Харальд конунг собрал вождей в одном месте и объявил свою волю.

– Я созвал столько гостей, – изрек Харальд Боевой Зуб, – чтобы наши враги поверили, будто этим летом мы станем только веселиться. Между тем я решил воевать в землях Оттара конунга, чтобы упредить его нападение. Иные скажут или подумают, что войско гаутов больше нашего, что Оттар конунг замирился с Инге, конунгом Свеаланда[112], и тот обещал ему поддержку. Но когда это мы, даны, боялись биться с гаутами и свеями? К тому же мы будем сражаться не одни. Я заключил союз с Асмундом, конунгом Нордлёнда[113], который ударит на Инге конунга, если тот придет гаутам на помощь. Поэтому нам предстоит война, которая, по-моему, будет не более трудной, чем охота на диких кабанов. Мы выступаем утром, и если вашу хмель не прогонит ночь, то завтра это сделает море…


LVII


Все вышло так, как задумал Харальд конунг. При нападении на гаутов он разделил свои силы. Сам конунг со своим хирдом и отрядами херсиров сошел на землю в Сканей и быстрыми переходами повел их в Смоланд. Другую часть войска во главе с Харальдом ярлом он послал разорять побережье Гаутланда[114], чтобы враги думали, будто на них напали с моря. Вступив на вражескую землю, люди конунга предали ее огню и мечу. Воины Харальда ярла совершали набеги на своих ладьях на прибрежные селения и нанесли их жителям не меньший урон.

Оттар Урожай не ждал скорой войны и не был к ней готов. Узнав, что даны вторглись в его владения с моря и суши, конунг гаутов послал людей к Инге конунгу. Но когда тот повел войско на юг, на его земли напали норги, которых привел Асмунд конунг. Пришлось тогда свеям вернуться назад, оставив гаутов на волю богов. Ведь мало кто будет гасить пожар у соседей, видя, как горит его дом. После этого Оттар конунг запросил мира у Харальда конунга, признав его права на владение Сканей и ратную добычу, к которой он прибавил много даров.

В конце лета Харальд Боевой Зуб повел свои войска назад, и не было человека, который возвращался бы из того похода, не славя мудрость и храбрость полководца. По пути в Хлейдр конунг остановился в усадьбе, принадлежавшей прежде Ингвару ярлу. Там он устроил пир в честь своей победы над гаутами.


LVIII


На пиру конунг Харальд Боевой Зуб пожелал разделить свое почетное место с ярлом Харальдом Суровым к Вендам. Они сидели посреди палаты, в которой год назад ютились в углу, выдавая себя за нищих. И сказал тогда конунг ярлу:

– Видишь, каково счастье тех, кто верит в мою удачу и храбро идет за мной! Служи мне преданно и отважно, и не будет у тебя недостатка ни в чем. Великие дела я задумал и щедро воздам тем, кто мне верен и полезен.

– А могу ли я спросить, конунг, – промолвил Харальд ярл, – о каких делах ты ведешь речь?

– Я чую в себе силы сделать то, – пытливо глядя на него, говорит Харальд Боевой Зуб, – о чем ни один правитель севера не мог и помыслить. Будущим летом я вновь пойду на Оттара конунга и отберу у него Смоланд. Затем захвачу Гаутланд, за который пойдет жестокая битва, так как Оттар, верно, отдаст свой одаль[115] только вместе с жизнью. После этого я начну войну с Инге конунгом и отберу у него Свеаланд. Если против меня выступит Эйрик конунг, я поведу свое войско в Уппланд[116]. Потом начну войну с норгами за южные земли. Их скалы и леса на севере пусть забирает Асмунд конунг или Олав конунг. Расширив свою державу на востоке и севере, я раздую пламя войны на юге и западе. Вначале подчиню весь Ютланд, а затем буду воевать в Стране Фризов и Стране Саксов, пока они не склонятся передо мной. Скажи без утайки, будешь ли ты мне в том опорой?

– Да, высокую цель ты наметил, – признал Харальд Суровый к Вендам, – и если в нее попадешь, не будет равного тебе в наших землях. Только одно дело – победить войско в битве, другое – покорить народ. Даже если у тебя будет в десять раз больше воинов, не знаю, сможешь ли ты совершить задуманное.

– Что же может помешать мне? – удивился Харальд конунг. – Неужели ты не веришь в мою отвагу? в мою мудрость? в мою удачу?

– Все это у тебя есть в избытке, – уверяет вождя Харальд ярл, – но ты ведь знаешь поговорку, что человек судьбу не пересилит. Ты можешь одолеть Оттара конунга в битве, но не веру гаутов в то, что он приносит им богатый урожай и приплод. Трудно изменить поверья людей, конунг, а без этого нельзя править ими.

– Так что ж мне, жить и умереть, – вскричал Харальд конунг, – как мой отец, коего спалили в собственном доме?! Вот уж не думал, что ты столь осторожен.

– Всяк волен выбрать свой путь, – произнес ярл, – но славный отец не худой пример для сына. Любя тебя, конунг, хочу дать совет. Не трать свои силы на восток и север, но плыви с дружиной на запад, где и земли добрее, и люди слабее, чем у нас. Там ты увидишь, что я не из тех, кто сидит дома, как девушка, ждущая жениха. Направь копье войны в Страну Англов, и я стану острием этого копья!

– Не нахожу мудрым твой совет, – отрезал Харальд Боевой Зуб. – И, чего уж скрывать, не такого ответа я ждал от человека, желающего породниться со мной.

– Как мне это понимать, конунг? – спросил пораженный Харальд ярл. – Разве можно сыну изменить слову, данному отцом?

– Ты не забыл, будущим летом, – усмехнулся правитель данов, – истекает срок уговора между моим родителем и тобой? Если ты к тому времени не сразишь третьего конунга, я и моя сестра будем свободны от этого обещания.

Сын Хельги сухо возразил, что ему об этом напоминать не нужно. С тех пор люди заметили охлаждение между Харальдом конунгом и Харальдом ярлом.


«Как же они были похожи, эти два Харальда! Оба гордые, смелые, сильные, но обделенные большим умом, который конунгу заменяло высокомерие, а ярлу – воображение. Несмотря на разность их положения, они могли бы быть близкими друзьями. Но Харальд конунг не нуждался в друге, а Харальд ярл – в господине».


LIX


Харальд ярл не стал оставаться на зиму в Хлейдре. Надменность Харальда конунга росла с каждым днем, и выносить ее гордому ярлу было все труднее. К тому же сыну Хельги не давали видеться с Герутой, что пришлось ему не по нраву. Поэтому Харальд ярл решил покинуть усадьбу Харальда Боевого Зуба, где ему жилось, как в неволе, и вернуться в Ютланд. Конунг позволил ему отбыть домой, но к началу лета велел держать людей и ладьи наготове.

За время отсутствия Харальда мало что изменилось в его доме и крае. Фенге вернулся из поездки на юг, довольный владениями и усадьбой, которые конунг пожаловал его брату. О своих делах с Ирсой, дочерью Хальвдана, он сказывал неохотно, но говорил о ней с уважением. Асгерд еще была в доме полной хозяйкой, хотя ее волосы побелели, глаза выцвели, лицо заострилось. Повидав мать и брата, Харальд ярл объехал свои земли и нашел хороший прием. Хевдинги видели в нем защиту от лихих людей, а бонды – управу на хевдингов.

Незадолго до зимних бурь к причалу возле усадьбы «Вересковая пустошь» подошел невиданный прежде корабль. Харальд ярл вышел на берег посмотреть на диковину. По сходням уже спускались Браги, сын Бодди, и Гримольв, сын Гранмара, и ярл принял их с распростертыми объятьями. Он спросил гостей о новостях, и Браги поведал, что говорят люди. Не стал он скрывать и слухов о том, будто Асмунд конунг желает посвататься к Геруте. Харальд ярл помрачнел, но промолчал, а только пожелал осмотреть новое судно Гримольва.

Это был один из тех новых кораблей, какие тогда только начали строить корабельные мастера в Вестфольде и Рогаланде, в Согне и Трандхейме. Весел у него было больше, кормило – свободнее, мачта – крепче, киль – острее и длиннее. Парус этого корабля был широкий, сделан из шерсти, имел четыре угла, но выглядел более косым, чем делали прежде. Харальд ярл бережно и любовно провел рукой по узким и гибким планкам обшивки, блестящим, влажным и скользким, как рыбья чешуя. Хотя осадка у судна была небольшая, оно могло ходить и против ветра и на большой волне, приставать к берегу на мелководье и подниматься вверх по реке. На носу корабля, где мастера ставили резные изображения зверей или птиц, стояла зачехленная парусиной деревянная голова ворона[117].

Положив руку на темя птицы, Харальд ярл с печалью произнес:

– Были бы у меня два или три таких корабля, я бы ходил с ними каждое лето в Западное море. Но Харальд конунг хочет воевать на востоке, а не на западе. Если он не передумает, у данов еще не скоро появятся такие корабли.

– Не тужи об этом, господин, – ободрил его Гримольв. – Скоро ты станешь зятем конунга, и будет у тебя таких кораблей, сколько душе угодно.


LX


Харальд ярл позвал своих гостей к столу и скоро заметил, что между ними нет особой приязни. Браги был оживлен и красноречив, но говорил больше с хозяином, а словоохотливый Гримольв нарочито молчал и тяготился общей беседой. Когда Браги вышел по нужде, сын Хельги спросил у Гримольва, что за плуг провел борозду между ними. Гримольв тяжело вздохнул, а затем признался:

– Прости меня, ярл, ибо нехорошо так говорить о своем спутнике. Только сил у меня больше нет слушать этого малого. Пусть у него язык без костей, что порой и с умным мужем бывает, но этот Браги совсем чудно говорит, а то и просто несет околесину. Вот давеча, как вышли в море, так он мне и сказал, что «опьянен» его дыханием, а ведь накануне даже не бражничал с нами. Велел я поднять парус, а он опять взялся за свое: стал меня уверять, что ладья «летит, как стрела», будто она птица какая. Э, думаю, с головой у него неладно, держусь от него подальше, а он, видя такое дело, подошел ко мне и спросил, чем я «обуреваем». Да что я, ветер что ли, чтобы вызывать бурю?! Не можешь ли ты оказать мне услугу, принять его в своем доме, пока я поезжу и посмотрю какие товары у вас в цене?

Харальд ярл, мысли которого были заняты другим делом, не мог не посмеяться над словами купца, но обещал ему позаботиться о Браги, пока тот будет в отъезде. Утром Гримольв поехал со своим добром по владениям Харальда ярла, а Браги охотно остался в усадьбе «Вересковая пустошь». И хотя хозяин и гость беседовали о разных вещах, всякий раз речь у них заходила о Харальде конунге и его сестре. Под конец ярл перестал таиться и спросил Браги, не думает ли он, что конунг, и вправду, решил выдать Геруту замуж за правителя Нордлёнда. Тот ему отвечал, что, хотя Харальд Боевой Зуб возомнил себя выше всех людей, даже он вряд ли нарушит слово отца, данное при свидетелях.

– Чтобы исполнилось это обещание, – говорит Харальд ярл, – я должен к лету сразить еще одного конунга. Но сойтись с вождем в сражении или вызвать его на поединок – дело ненадежное. В битве он храним стеной щитов, и редкий конунг по своей воле станет биться с ярлом. Поэтому придется мне, видно, ехать в Вестфольд и бродить, как мой дед, задирая знатных мужей и предлагая им честный бой. Ибо что-то мне говорит, что Харальд конунг призовет меня в начале лета в свое войско и направит в такое место, где не отыщешь правителя края.

– Встретить конунга в Вестфольде, – подтверждает Браги, – все равно, что наткнуться на кабана в дубраве. К зиме они там сбиваются, как пчелы в улье. Одни следят за торговлей и обмениваются новостями, другие – заключают союзы и договариваются о походах. А также предаются отдыху, попивают заморские вина и тешатся с красивыми рабынями. Но поединки, кроме судебных, там запрещены. Поэтому не уповай на то, что конунг вызовет тебя на поединок, или, вызванный тобой, не выставит опытного бойца[118]. Так делу не поможешь. Но, мне сдается, есть среди них один конунг, что примет вызов и не будет искать замены.

Харальд живо спросил, кто же это таков, но Браги ответил, что не хочет вести пустой разговор, пока нужный правитель не объявится сам. Ярл обещал гостю, что если тот найдет ему конунга для поединка, он ни в чем ему не откажет. Вскоре вернулся Гримольв, чьи дела оказались менее удачны, чем он ожидал. Харальд купил у него непроданные товары, и довольнее купца человека не было. Браги и Гримольв провели в усадьбе еще день, а потом собрались в путь. Оба они спешили до бурь попасть в Вестфольд – на людей посмотреть и себя показать.


LXI


В самом начале лета, когда редкое судно выйдет в море, в гавань возле усадьбы Харальда ярла зашел корабль Хастинга, сына Гранмара. Харальд, ожидавший увидеть Браги, спросил купца, что привело его в их края. Хастинг ответил, что дело, в которое, чтобы услужить ярлу, ввязались Гримольв и Браги, началось, как нельзя лучше, но может кончиться хуже некуда. И, чтобы избежать такого конца, ярлу нужно немедля выйти в путь. Провожая каждое слово вздохом, как скупец при уплате долгов, норг пересказал Харальду ярлу, что случилось.

– Колль конунг правит в Согне, – начал он. – Гримольв и Браги гостили у него этой зимой. Брат мой продал ему парчу по хорошей цене. А Браги сложил стихи, но хвалил в них не Колля, а тебя. И так раззадорил конунга, что загрызла его зависть. Он поклялся, что не будет знать покоя, пока не сойдется с тобой в бою. А до этого дня Гримольв и Браги останутся в Согне. Если же ты не явишься, он заберет у брата корабль, у Браги отрежет язык. А тебя объявит трусом.

– Когда и где свижусь с Коллем? – хлопнул его по плечу Харальд ярл.

– Есть возле Согна остров Атлей, – хмуро ответил Хастинг. – Там Колль конунг будет ждать тебя через девять ночей. Но готовься к лютому бою. Конунг этот ростом с двух обычных мужей и силой не уступит медведю. Против него будет тебе не легче, чем было тем, кто прежде бился с тобой.

– Мудрые люди недаром говорят, – улыбнулся Харальд, – что больше испытаешь – больше и узнаешь.

Ярл тут же кликнул самых верных и сильных воинов, велел выдать Хастингу припасы для плаванья, и на другое утро они взошли на корабль. Этот корабль походил на судно Гримольва, только превзошел его по размерам. У него было две дюжины пар длинных весел, за каждым из которых сидело по два гребца. Люди гребли, сменяя друг друга, и сам ярл вращал весло, чтобы не опоздать к сроку.

Харальд ярл и Хастинг прибыли к Атлей за день до назначенного времени. Там они нашли бухту, пригодную для высадки. Сойдя на берег, Харальд ярл послал людей в Согн сообщить конунгу о своем появлении. Он велел сказать, что ждет его на острове завтра в полдень. И пусть Колль конунг возьмет с собой Браги и Гримольва, чтобы они были при том, как они с конунгом уладят свое дело.


LXII


Харальд ярл проснулся ранним утром, когда солнце золотой ладьей выплывало из глубин вод. Не разбудив своих товарищей, он пошел в ближний лес. В это время на деревьях распускались первые почки. Харальд бродил среди стволов, утопавших в розовом свете, вдыхал воздух, чистый и свежий, как роса, и внимал тишине, нарушаемой лишь гулом волн. Он ощущал, как в него переходят силы этого леса, как растет его жажда жизни, распаляемая близостью смерти.

Ближе к полудню дозорные сообщили, что к острову идут три боевых корабля, и в одном из них Хастинг узнал судно брата. Харальд ярл велел своим воинам приготовиться на случай внезапного нападения. Но вскоре он увидел, что люди на кораблях не поднимают щиты над бортами и не сжимают в руках копья и луки. Тогда сын Хельги понял, что Колль конунг не имеет злого умысла, но пожелал уравнять силы на случай, если они с ним сговорятся биться на море.

Меж тем корабли подошли к берегу, и с них в воду стали прыгать люди. Одним из первых, опершись на борт, соскочил человек в черной кожаной куртке с пластинами из железа, лицо которого скрывал шлем в виде головы медведя. Когда этот муж двинулся к берегу, стало видно, какой он огромный: там, где вода была многим по пояс, ему она доставала чуть выше колен. Увидев Харальда ярла, великан изрек голосом гулким и низким, звучавшим как будто из-под земли:

– Я – Колль Могучий, сын Торстейна Победителя бондов, сына Гудрёда Жадного до Золота, сына Хедина Мстителя, сына Хьёрварда конунга, правитель этого края. Назови свое имя и дело, по которому ты прибыл сюда.

– Я – Харальд Суровый к Вендам, – отвечает ему ярл, – сын Хельги Удачливого, сына Торбьёрна Бойца, сына Хельги Морехода, сына Хьёрварда конунга. Я принял твой вызов, конунг, и готов равно и честно биться с тобой.

Противник смерил его надменным взглядом и с усмешкой сказал:

– Мне говорили, ты совершал то, что не под силу многим. Поэтому, клянусь Тором[119], я представлял тебя мужем, возвышающимся над другими людьми, как корабельная сосна над прочими деревьями. Но теперь я вижу перед собой человека, в котором нет ничего необычного. Неужто ты и теперь желаешь биться со мной, когда любому ясно, что тебе не уйти отсюда живым?

– Говорила мне в детстве мать, – отвечал ему Харальд ярл, – что нет зверя больше и сильнее медведя. Так думал и я, пока не поднял рогатину и не вспорол ему брюхо. Не хвались, идя на бой, а хвались, придя с него.

– Твои слова остры, как стрелы, – признал Колль конунг. – Какой же поединок ты выбрал: сразимся один на один, или твои люди будут биться с моими?

– Я считаю первым героем того, – заявил датский ярл, – кто не ведает страха, насколько это возможно для человека. Только поединок двоих может показать, кто из них лучше. Исход его зависит лишь от их удачи и отваги, так как никто не придет им на помощь. Будем биться вдвоем, а других оставим в покое.

– Удивил ты меня такой речью, – усмехнулся конунг Согна. – Будто со мной говорит не муж, опытный в ратном деле, а юнец, рвущийся в первый бой. Так и быть, сразимся один на один, дабы твоя слава перешла ко мне! Я предлагаю выбрать меч и секиру, сократив число щитов до двух, чтобы рубить не дерево, а железо. И давай заключим уговор. У тебя, как и у меня, есть два корабля, годных для дальнего плаванья. Поставим же их на кон как залог. Готов принять мои условия?

– Не я хозяин этих новых судов, – вразумил его Харальд ярл. – Но при свидетелях обещаю, что если победишь, тебе доставят их цену из моего добра в Ютланде. А еще скажу, конунг, что в тебе, как видно, живут и воин, и купец. Но перейдем от слов к делу, или солнце закатится прежде, чем мы возьмемся за оружие.

Колль Могучий отвечал, что ему все равно, в какое время убивать людей. Конунг и ярл назвали своих свидетелей и пошли искать место для боя. В лесу они нашли широкую и ровную поляну, удобную для поединка. Их люди отмерили нужную площадку и отметили ее края. В середине положили кожу, с которой не должен сходить тот, кто лишится последнего щита. Колль конунг и Харальд ярл осмотрели землю, приметили, куда светит солнце и дует ветер, и показали, что на их оружии нет колдовских рун. После этого бойцы встали напротив друг друга.


LXIII


Первым по жребию должен был наступать Колль Могучий. Он так яро пошел вперед и так сильно рубил секирой, что расщепил щит ярла, слегка задев его руку. Затем настал черед Харальда Сурового к Вендам. Он тоже рьяно взялся за дело, изрубил щит конунга, но не расколол его и не поранил самого Колля. Бойцы отошли друг от друга и велели подать им воды, так как бой становился жарким, да и солнце уже припекало. После этого они вернулись к месту боя.

И вновь Колль конунг наступал на ярла, рубя, что есть силы. Но когда его секира вошла вглубь щита, Харальд резко повернул руку и отскочил в сторону. Щит его раскололся надвое, но и секира конунга была сломана так, что лезвие отлетело от топорища. Затем стал наступать Харальд ярл. На сей раз он разрубил щит конунга, но у его противника был еще один. Это не смутило Харальда, и он встал на свое место, держа меч в одной руке и секиру – в другой.

Тогда Колль Могучий обнажил свой меч. Этот меч был таким длинным и тяжелым, каких еще не доводилось видеть ярлу. Конунг взмахнул им так сильно и ударил так быстро, что людям показалось, будто он рубит сразу двумя мечами. Но Харальд увернулся от стали, и секирой сбил медвежий шлем с головы конунга. Мельком ярл увидел заросшее черными волосами лицо с крупным мясистым носом, маленькими светлыми глазами и перекошенным от гнева ртом. И тут же, уходя от нового удара, оступился, задев пяткой землю позади кожи.

– Что, дан, отступаешь[120]?! – взревел конунг и, пока ярл был зажат на краю, нанес ему удар страшной силы. Харальд подставил свой булат, но меч Колля обрушился на него с такой мощью, что не выдержала даже хваленая сталь Серкланда. Подарок Хрёрека конунга разлетелся на куски, а меч Колля Могучего на излете задел шлем ярла. Это был тот самый шлем, который Харальд Суровый к Вендам снял с Этельреда конунга в Стране Англов. Меч отскочил от него, вызвав лишь гул в голове, тогда как осколок меча ярла окровавил шею Колля.

Зарычав при виде крови, конунг решил нанести верный удар и покончить с ярлом, стойкость которого превзошла его ожидания. Но пока он заносил меч, Харальд ярл ударил обухом секиры по кисти Колля. Пальцы конунга онемели и не удержали тяжелого меча. А Харальд разрубил его щит, оставив Колля без защиты. Но ярл еще не знал огромной силы конунга. Колль схватил его за бока, оторвал от земли и сдавил руками так, что Харальд услышал хруст своих костей. Тщетно пытался он вырваться из медвежьих лап, которые сжимали и душили его. Секира выпала из руки ярла, и у него не осталось иного оружия, кроме шлема. И Харальд боднул забралом лицо конунга, превратив его в кровавую маску.

Колль сверзился наземь, но потянул за собой ярла. Они покатились, сжимая друг друга в объятьях. Харальд знал, что в этой борьбе Колль его сильнее. Из последних сил ярл оттолкнул его и подхватил с земли секиру. Конунг же поднял свой меч левой рукой. Они кинулись друг на друга, и Колль нанес удар, который поразил пустоту. Ибо в этот миг Харальд прянул на колени и вонзил секиру в низ живота конунга. Колль сильно вздрогнул, хотел достать ярла мечом, но повалился, как истукан. Кровь струилась из конунга ключом, и с ней уходила его непомерная сила. Харальд припал к нему и поднял его голову. Он видел, как бледнеет и застывает лицо Колля, но жизнь долго не покидала его могучего тела.

– Меня погубила моя же гордыня, – простонал конунг. – А ведь могли встретиться, как родичи, Харальд…

– Мы простимся как братья, Колль, – ответил растроганный ярл.

После этого Колль конунг призвал своих гридей и сказал им, что Харальд ярл одолел его в честном бою. Пусть же никто из родных – ни брат, ни сестра – не мстит за его гибель. Людям со своих кораблей он наказал быть верными ярлу, если тот возьмет их на службу. Харальда же конунг просил защитить права его малолетнего сына Торстейна. И, уже закатывая глаза, прохрипел, что если род его угаснет, он завещает власть в Согне Харальду или его потомкам.

Тут Колль Могучий впал в забытье и умер. К Харальду ярлу, по их уговору, перешли два корабля конунга. В память о поединке ярл забрал большой меч Колля и медвежью голову, которая была насажена на небольшой, но прочный шлем. Люди поздравляли его с победой, достойной зятя Харальда Боевого Зуба. Но Харальд ярл их не слышал: перед глазами все плыло, из многих ран шла кровь, и радость была омрачена печалью. Позднее Браги, ставший искусным скальдом[121] и видевший этот поединок, так воспел его в своей драпе о Харальде ярле:


Конунг норгов рьяно

Ломит кости ярлу,

Славно цепом стали

След ему оставив.

Ярл владельца злата

Яро повергает,

Рогачом ран чрево

Он ему пронзает[122].


«Ну, разве это не безумие, когда люди убивают друг друга, чтобы только перед смертью вспомнить о своем родстве?! Ладно бы Харальд и этот Колль желали разрешить важный спор о родовой земле или отцовском наследстве! Так нет же, один бился ради такого ненадежного дара, как девичья любовь, другой – из пустого тщеславия, которое глупцы и поэты называют честью!».

LXIV


После победы над Коллем конунгом Харальд ярл предложил его людям, сведущим в морском деле и плававшим на новых кораблях, поступить к нему на службу. Он обещал им долю в добыче, не меньшую, чем платил конунг, и содержание, достойное гридей ярла. Многие из тех, кто не имел жен и детей, решили перейти к нему. А самой большой удачей для Харальда ярла стало то, что он поладил с кормчими новых кораблей. Вальгард Рыжий, сын Сигвата с Болот, и Транд Лысый, сын Ламби Тихого, согласились послужить ярлу за тройную долю добычи в походе и двойное содержание зимой. Тогда же он дал имя своим новым кораблям. Больший корабль ярл назвал «Драконом», а тот, что поменьше, – «Змеем»[123].

Харальд Суровый к Вендам велел людям Колля Могучего отвезти его тело в Согн. Он взял с них клятву передать родичам конунга и его гридям все, что произошло на острове Атлей. Затем Харальд говорил с Браги, сыном Бодди, а также Хастингом и Гримольвом, сыновьями Гранмара. Он убедил их приехать к нему в середине лета, сказав, что, верно, будет неподалеку от Харальда конунга. Их троих и всех, кто был с ним, сын Хельги обязал никому не говорить о своем поединке с Коллем конунгом. Он сказал, что призовет их в свидетели, когда придет время.

Харальд ярл не возвратился в Ютланд, а направился к Селунду, где, как он думал, находится Харальд конунг. По прибытии на остров ярл узнал, что правитель уже посылал за ним и был недоволен, когда вестники не застали его дома. Сам полководец тем временем отплыл в Сканей, где должны были сойтись его войско и флот. Харальд Суровый к Вендам последовал за ним и, сойдя на берег, известил конунга о своем подходе. Но Харальд конунг решил выказать недовольство ярлу. Он не захотел увидеться с ним, а приказал остаться при кораблях.


LXV


Собрав свои силы в Сканей, Харальд Боевой Зуб повел свой хирд и пешую рать покорять Смоланд. Ярлов с боевыми кораблями он послал разорять с моря земли гаутов и свеев. Среди них был и Харальд Суровый к Вендам. Сын Хельги не хотел убивать людей, говоривших на том же языке и веривших в тех же богов, что и он сам. В походе он запретил своим воинам грабить и сжигать мирные селения. Далеко не всем из них это пришлось по нраву, но Харальд умел настоять на своем. Вскоре ярл убедился, что Оттар конунг и Инге конунг были готовы к нападению. Они оставили сильные отряды на побережье и, не вступая в битву с дружиной Харальда конунга, отходили в свои непроходимые леса, заманивая в них данов.

Тогда и сбылось многое из того, о чем Харальд ярл говорил Харальду конунгу. Знать и бонды Смоланда привычно платили выкуп за свою жизнь и свободу. Но они были послушны чужому конунгу не более чем пчелы лесному зверю, лезущему к ним за медом. Власть Харальда Боевого Зуба не простиралась дальше земли, занятой его войском. Стоило ему покинуть это место, как его слуги начинали пропадать, находя пристанище в ближнем болоте. Харальд конунг убивал врагов без счета, приносил пленных в жертву Одину, сжигал мятежные селения. Но гауты не желали признавать его власть и хранили верность Оттару Урожаю.

От того, что дела пошли не так, как он задумал, Харальд конунг становился все раздражительней. Он утратил прежнюю обходительность со знатными людьми, проявляя неподдельную заботу лишь о своем хирде. В глубине души Харальд конунг признавал свою неправоту, но не мог смириться с постигшей его неудачей. Это пробудило в нем прежде незнакомое чувство – досаду на себя самого, которую он изливал на других людей. Но возросшая гневливость и бранчливость конунга вызвала пересуды хевдингов, о которых ему доносил всеведущий Бруне. Чтобы вернуть приязнь своих ярлов и херсиров, Харальд конунг созвал их на пир в Сканей. Сын Хельги одним из последних получил приглашение от конунга.


LXVI


Ярл Харальд Суровый к Вендам понимал, какие думы тревожат конунга Харальда Боевого Зуба, поэтому не искал с ним ни встречи, ни ссоры. Он уже знал, что на пир приехали сваты от Асмунда конунга, и что Харальд конунг отправил в Хлейдр корабль за своей сестрой. Но ничто не могло вывести из себя сына Хельги, даже когда его посадили среди менее знатных гостей. Харальд ярл спокойно ожидал, когда Харальд конунг первым заговорит с ним по делу, известному им обоим. Он уже повидал прибывших Браги и сыновей Гранмара и сговорился с ними.

Два дня Харальд конунг обходил его своим вниманием, словно не замечая среди гостей. На третий день в палату вошла Герута, которую брат сам возвел на женское место, дав сватам Асмунда конунга хорошо рассмотреть ее красоту. Когда смолкли здравицы в ее честь, конунг удостоил взглядом и сына Хельги. Будто нежданно встретив его после долгой разлуки, Харальд Боевой Зуб призвал всех поднять чашу за храброго Харальда ярла. Затем, смахнув брагу с длинных густых усов и огладив слегка поседевшую бороду, конунг торжественно возвестил:

– Говорят, что всякий отважен, защищая свою жизнь, кто бы ни напал на него. Но истинно храбрым я назову мужа, готового биться с любым ради добычи и славы. Если кто-то посмеет утверждать, будто Харальд, сын Хельги, не из таких удальцов, я первый зарублю его своим мечом. Мой отец, да пирует он вечно в Вальхалле, говорил мне, что слову Харальда можно верить, как руке друга. Многие из вас, верно, помнят об их уговоре, заключенном три зимы назад. Всем ведомо, что ярл сразил двух конунгов. Пусть расскажет нам, как одолел третьего!

Харальд ярл поднялся с места, поклонился конунгу и ответил ему так:

– Благодарю тебя, конунг, за добрые слова. Но еще больше меня радует, что ты не забыл о слове, данном твоим отцом. И все же правду говорят люди, что одно дело – доблесть, а другое – удача. И ничто не поможет человеку, если он идет против судьбы. Поэтому, прежде чем сказать тебе, конунг, позволь мне спросить Геруту Красу Данов. Что она теперь думает о словах, сказанных ею три зимы назад?

Харальд конунг был очень недоволен тем, что ярл обратился прямо к его сестре. Но многие гости и до этого засматривались на дочь конунга, а после слов Харальда все глаза разом обратились к ней. Видя такое дело, конунг велел княжне ответить. Будто лебедь в потоке света, взлетая в любовных взглядах мужчин, Герута поднялась с почетной скамьи и высоким звонким голосом произнесла:

– Как нет у меня двух языков, так нет и двух клятв, храбрый Харальд! Я дала обет Фрейе выйти за тебя замуж, как ты сразишь трех конунгов в честном и равном бою. Что суждено – того не миновать. Если ты еще не победил третьего конунга, я согласна ждать, пока ты не сложишь его меч и шлем к моим ногам!

Гости с одобрением встретили ответ княжны, что еще больше пришлось не по душе конунгу Харальду Боевому Зубу. Подняв руку, чтобы люди замолчали, он обратился к ярлу, всем своим видом показывая, что ждет его ясного ответа.

– Довелось мне в начале лета, – сказал тогда Харальд ярл, – охотиться на медведя. Сошлись мы с ним один на один, и никогда не видел я зверя, больше и сильнее этого. Я уже не думал выйти живым из боя, да выручила моя секира. А как умирал тот медведь на моих руках, стало жаль мне его, словно лучшего друга. Поэтому оставил я в память о нем его большую голову и самый длинный коготь…

Харальд конунг и гости ожидали, что ярл продолжит, не понимая, к чему он клонит. Но Харальд кивнул сыновьям Гранмара, и они вынесли сундук. Ярл открыл его, вынул поклажу и сложил ее к ногам княжны. Люди поднялись со скамей и увидели на полу шлем с медвежьей головой и большой, тяжелый меч. Одни подивились голове медведя, других больше изумила длина меча, в котором было без малого четыре локтя[124]. Нашлось два или три гостя, которые сказали, что только одному человеку этот меч был бы впору, да и тот правит в Согне. Тогда самые разумные гости догадались, какого «медведя» сумел одолеть Харальд ярл. Сын Хельги больше не стал таиться и рассказал о победе над Коллем конунгом.

После этого все обратили свои взоры на Харальда конунга, ожидая его последнего решения. Харальд Боевой Зуб подумал, поднял руки ладонями к небу и сказал так, чтобы слышали все, а прежде всего послы от Асмунда конунга:

– Такова, как видно, воля богов! Я исполню обещание моего отца и клятву сестры Фрейе, иначе навлеку позор и гибель на свой род. Посему я объявляю, что Харальд Суровый к Вендам, потомок Хьёрварда конунга, и Герута Краса Данов, дочь и сестра конунга, станут мужем и женой. А свадьбу мы сыграем в Хлейдре во время йоля, когда будем отдыхать и веселиться после победы.

Многие люди кинулись поздравлять Харальда ярла, кому выпала честь породниться с родом датских конунгов. А княжна, которую на миг оставили без внимания, бросила несмелый и виноватый взгляд на Харальда конунга. И Герута увидела, что брат смотрит на сына Хельги с открытой и добродушной улыбкой, с какой глядел на него, когда был еще жив их отец. Но, почуяв на себе взор сестры, конунг переменился в лице, и оно вновь стало холодным и невозмутимым.


LXVII


В йоль Харальд конунг созвал первых людей Данмёрка в Хлейдр на свадьбу Харальда Сурового к Вендам и Геруты Красы Данов. Перед пиром гостям объявили о подарках, какими обменялись конунг и ярл, чтобы скрепить узы родства между собой. Харальд ярл принес как вено за сестру конунга боевой корабль, купленный им у Хастинга, сына Гранмара. Конунг назвал этот корабль «Орел» и часто ходил на нем в свои походы. Конунг Харальд Боевой Зуб пожаловал зятю усадьбу на Селунде, франкский меч и доспехи, одежду со своего плеча, чулок, полный серебра, и золотые запястья. Люди придали этим дарам большое значение.

# Примечания

1

Gesta Danorum («Деяния данов») – хроника датского историка XII столетия Саксона Грамматика, посвященная истории Дании, начиная со времен раннего средневековья.

2

Хельги (Helgi) – «священный».

3

Даны – предки современных датчан.

4

Гридь (на старорусском – грьдь или гридьба) – слово, обозначавшее как члена младшей дружины, так и всю младшую дружину. По одной версии, термин варяжского происхождения, производный от скандинавского gred – меч. По другой версии, слово происходит от ирландского grid – дом, двор – и тогда «гридь» означает «дворню», «дворовых людей».

5

Бонд (bóndi, ранее: búandi, от búa – жить обитать, иметь дом) – свободный человек, землевладелец и домохозяин, работающий на себя и обеспечивающий себя своим трудом.

6

Самсей – совр. Самсё, датский остров в проливе Большой Бельт, между полуостровом Ютландия и островом Зеландия.

7

Свава (Svava) – древнее женское имя, значение неясно.

8

Конунг (konungr, этимология слова является дискуссионной) – князь, верховный правитель края, после объединения страны – король.

9

По правилам поединка, принятым у древних скандинавов, каждый противник имел три щита, которые он, в случае их прихода в негодность, мог сменить по ходу боя.

10

Если толщина простой кольчуги была 2-4 кольца, то у двойной кольчуги – 6-8 колец.

11

По календарю, который поселенцы из Скандинавии привезли с собой в древнюю Исландию, зима наступала между 11 и 18 октября, а лето – между 9 и 15 апреля.

12

Торбьёрн (Þorbjörn) – «медведь Тора» (от Þor- + Björn).

13

Надгробный камень с высеченной надписью служил прославлению умершего.

14

Древние скандинавы до принятия христианства считали годы по зимам.

15

Фьон – совр. Фюн, датский остров между проливами Большой Бельт и Малый Бельт. Селунд – совр. Зеландия. Ютланд – совр. Ютландия. Сканей – совр. Сконе, южная часть Швеции, отделенная от Зеландии проливом Эресунн.

16

Вестфольд – область в южной Норвегии, к западу от Осло-фьорда.

17

Вельва – первоначально божественная ведьма, которая встает из могилы и вещает историю мироздания, а также прорицает грядущее, пророча, в том числе, неизбежную гибель богов. В более поздней, фольклорной традиции – деревенская ведьма.

18

Гудрид (Guðríðr) – «любящая богов», или «милая богам» (от Goð- + ríðr).

19

Виса – поэтическая строфа, которая обычно состояла из четырех или восьми строк.

20

Согласно древненорвежским обычаям так полагалось хоронить преступников.

21

Боргундархольм – совр. Борнхольм, остров в Балтийском море.

22

Нидинги (от nid, т.е. хула) – нарушители обычаев и преступники, которых по закону каждый встречный мог убить, не опасаясь судебного наказания или кровной мести.

23

Тинг (ðing) – собрание свободных общинников у древних скандинавов. На местных и племенных тингах вырабатывались и принимались законы, избирались вожди, а также разрешались судебные тяжбы.

24

Ярл (jarl, этимология слова неясна) – представитель родовой знати в древнескандинавском обществе, уступавший по своему социальному статусу лишь конунгу. В этот исторический период ярл, исходя из своих реальных сил и амбиций, мог выбирать между почетной службой у конунга, номинальной зависимостью от него или существованием на свой страх и риск, что зачастую проявлялось в скитаниях на кораблях и занятиях грабежом.

25

Мара – ведьма, душащая спящих.

26

Один (от Odr – «исступление, поэзия» и «бешеный, неистовый») – верховный бог скандинавского языческого пантеона, главный из рода асов, отец богов.

27

Трёндалёг – область в северной части средневековой Норвегии, центрами которой были Хладир, Нидарос и Трандхейм.

28

Гауты (гёты) – племя, населявшее южную часть современной Швеции и образовавшее вместе со свеями (свевами) шведский народ. Венды – собирательное имя для обозначения прибалтийских славян. Фризы – племя, населявшее северогерманские земли от Рейна до Везера (а по берегу моря – вплоть до устья Эльбы).

29

Популярные герои древнескандинавских сказаний.

30

Оконечность полуострова того же имени на западе Норвегии, после которой береговая линия тянется строго на юг. Естественный перевалочный пункт на морском пути, которым только и можно было в те времена обойти эту северную страну.

31

Трёнды – племя, давшее название области Трёндалёг и ставшее одной из составных частей норвежского народа.

32

Асгерд (Ásgerðr) – «защита богов», «под защитой богов» (от Ás- + Gerðr).

33

Вено – выкуп за невесту, который жених уплачивал ее родителям или старшим родичам.

34

Почетные места – украшенные сиденья в центре двух рядов столов, стоявших напротив и разделенных очагом, который занимал середину большого зала в жилище знатного или богатого скандинава. Почетные места предназначались для хозяина дома, его близких родичей и знатных гостей. Существовали также почетные «женские скамьи», на которых восседали мать или жена хозяина, а во время свадебных пиров – невеста со старшей родственницей.

35

Викинг (viking) – происхождение термина неясно. Одно из возможных значений исходного слова – «поворачивать», «уклоняться», т.е. отходить от привычного, традиционного пути и образа жизни. В древнескандинавском («датском») языке это слово чаще обозначало морской набег на чужие земли, нежели участника данного предприятия.

36

Хлесей – совр. Лесё, остров в проливе Каттегат.

37

Хрёрек Метатель Колец (или Метательное Кольцо) – легендарный датский конунг. Свое прозвище получил за щедрость к воинам, так как имел обычай раздаривать им кольца.

38

Норманны («северные люди») – общее название, под которым скандинавы в то время были известны в Европе. Но датчане и шведы называли «норманнами», или, чаще, «норгами», лишь норвежцев. И в древней Руси различали «нурманов» (норвежцев) и «свеев» (шведов).

39

Западное море – принятое тогда у скандинавов название Северного моря. Балтийское море называлось ими Восточным морем, хотя таковым оно было только для датчан.

40

Хлейдр – совр. Лайре, легендарная столица датских конунгов на о-ве Зеландия (Селунд), расположенная недалеко от города Роскилле.

41

Херсир (hærsiʀ или hersir, этимология слова дискуссионна) – воинский начальник. Вначале так называли, по-видимому, вождя отряда конных воинов, затем – главу территориально-административного образования («херед»). В военное время херсир командовал народным ополчением, созываемым из подчиненных ему поселений.

42

Йоль (Yule, Joel или Yuil) – языческий праздник у древних скандинавов. Он начинался в ночь зимнего солнцестояния (21-22 декабря), и продолжался 13 дней. После принятия христианства йоль заменило Рождество, долго носившее такое же название.

43

Харальд (Haraldr) – «правитель войска», «вождь» (от Her- + valdr).

44

Фенгон (Fengon, также Fenge или Feng) – значение имени неясно. Имя Карл (Karl), означавшее у германцев «муж, мужчина, человек», считалось у скандинавов «мужицким» именем, достойным сына бонда, но не знатного человека. В моду среди знати оно вошло только после Карла Великого, да и тогда нечасто встречалось среди имен конунгов.

45

Лендрман («держатель земли») – человек, получавший от конунга пожалование земельного надела и/или права «кормления» с определенного округа.

46

Первыми конунгами данов предания называют представителей легендарного рода Скьёльдингов (Скильдингов). По имени одного из них, Дана Гордого, страна получила свое название – Данмёрк (Danmark), т.е. «владение данов». Но первое исторически достоверное объединение Дании впервые произошло при конунге Горме Старом, когда в 898 г. он установил свой контроль не только над датскими островами, но и над всей Ютландией.

47

Лимафьорд – совр. Лим-фьорд, система проливов на севере полуострова Ютландия, соединяющая Северное море и пролив Каттегат. Однако до 1825 г. Лим-фьорд был заливом, пока сильнейший шторм не размыл песчаную косу, отделявшую фьорд от Северного моря. Лим-фьорд является природной границей между северной и срединной Ютландией.

48

Ярлами, в полном смысле слова, были только представители родоплеменной знати. Но конунги могли награждать этим титулом свободных людей, оказавших исключительные услуги стране или им лично. Человек, получивший такое повышение, назывался «ярлом конунга».

49

Хевдинг (höfðingʀ или hofðing, от höf – главный, глава, голова и ðing – тинг) – потомственный землевладелец, принадлежащий к родовитой семье и обладавший значительным имуществом. Помимо своих слуг и рабов он имел в подчинении свободных людей, которые выступали в качестве воинов его отряда при боевых действиях на суше и на море.

50

Борг – хорошо укрепленный двор или несколько огражденных общим тыном домов, где можно было выдержать малую осаду. Такие борги нередко становились центрами, вокруг которых вырастали городские поселения. Поэтому названия многих скандинавских городов оканчиваются на «borg», как названия английских городов – на «town».

51

Согласно порядку выбора мужских имен, принятому у древних скандинавов, первого сына, как правило, называли в честь деда по отцовской линии или в честь отца, если они не дожили до его рождения. Другим сыновьям было принято давать имена последних умерших родичей. Реже давали имена побратима отца или его воспитателя.

52

Рерик (Ререк, Рарог) – город, бывший главным торговым центром западнославянского племени ободритов. Находился, предположительно, в окрестностях немецкого города Любека, который, по одной из версий, мог даже возникнуть на его месте.

53

Святовит (Свентовит) – верховный бог ободритов.

54

Дроттары – языческие жрецы.

55

Хирд (от hirð – семья, свита, двор) – боевая дружина в Скандинавии эпохи викингов, объединенная клятвой повиновения вождю – конунгу, ярлу или херсиру. Воины, входившие в хирд, воспринимали себя как членов большой семьи или военного братства.

56

Марка – мера веса (около 215 граммов), употреблявшаяся в товарно-денежном обращении. Имелись как золотые, так и серебряные марки. При этом следует иметь в виду, что деньги в те времена были еще не реальной монетой, а только денежно-счетной единицей.

57

«Сильные», или «могучие» бонды – богатые и влиятельные землевладельцы незнатного происхождения, приближавшиеся по своему положению в обществе к хевдингам.

58

Хнефатафл – популярная настольная игра, напоминающая шахматы, с распространением которых в Скандинавии (X-XI вв.) постепенно была забыта.

59

Герута (Gerutha или Heruta) – значение имени неясно.

60

В древности у всех германских народов капища языческих богов ставились в священных рощах или дубравах, растущих, как правило, на холмах, на перекрестье всех ветров. Одной из самых почитаемых в Дании была «роща Одина» в Оденсе, на острове Фьон.

61

Валькирии (valkyrja, букв. «выбирающая убитых») – женские божества или дочери конунгов, прекрасные девы-воительницы, возносящие павших героев с поля боя в небесный дворец Одина – Вальхаллу (дословно «палаты мертвых»), где они подают им пищу и питье.

62

Фюльги – дух-хранитель человека, способный на время покидать его тело, приняв его облик. Видимым он обычно становится тогда, когда должны произойти важные, часто роковые события. Но разглядеть этот дух-двойник может и человек, обладающий вторым, «тайным» зрением. Окровавленный фюльги предвещает насильственную смерть того, кого он хранит.

63

Вира – выкуп за причиненный ущерб (от оскорбления словом и кражи имущества до нанесения раны и убийства родича). Вира являлась разумным компромиссом в обществе, в котором существовал обычай кровной мести. Но с точки зрения «нравов предков» она выглядела как бесчестное и трусливое стремление получить плату или откупиться за позор.

64

Конунгу, дающему свои корабли для набега, полагалось не менее трети добычи. Остальное делилось между всеми участниками похода, причем, с учетом сложности подсчетов, дележ поручался людям, в опытности и справедливости которых не было сомнений.

65

Хель – дочь бога Локи и великанши Ангрбоды, правившая царством мертвых в подземном мире (Нифльхель(м) – дословно «владение тьмы»).

66

Серкланд – «Страна Сарацин» (по другой версии, «Страна шелка»). Так скандинавы называли страны арабского Востока, о которых в то время имели смутное представление.

67

Считалось, что вороны служат Одину и находятся под его защитой. Два ворона – Хугин («Думающий») и Мунин («Помнящий») – постоянно сопровождают Одина и сообщают ему обо всем, что происходит в мире.

68

Популярная поговорка, смысл которой в том, что герой должен проявить себя смолоду.

69

Руны – идеограммы, возникшие, не столько для записи сообщений, сколько для использования в магических целях. Делались как насечки на дереве, что привело к преобладанию вертикальных линий и отсутствию округлых черт. Даже тогда, когда руны стали средством письма, выделялись особые «руны мудрости», имевшие сакральный смысл.

70

Согн – область в западной Норвегии.

71

Морскими конунгами скандинавы называли предводителей дружин, не имевших своих земельных владений. Со временем это название закрепилось за вождями викингов. В «Саге об Инглингах» говорится, что «только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага».

72

История любви Хельги и Свавы воспета в «Песне о Хельги, сыне Хьёрварда», которая входит в «Старшую Эдду» – свод скандинавских мифологических и героических преданий, записанных в XIII веке исландским ученым Сэмундом Мудрым.

73

Берсерк (berserkr, букв. «медвежья шкура», или «голая шкура» – от обычая биться обнаженными по пояс) – могучий воин, впадавший в состояние неистовства во время боя, что делало его нечувствительным даже к серьезным ранениям. Берсерки очень высоко ценились в эпоху викингов, и многие предводители желали заполучить их в свою дружину.

74

Рароги («соколы») – одно из самоназваний ободритов – союза полабских славян, который включал бодричей, вагров, полабов, глинян, смолян, варнов, древан.

75

Почетный способ погребения павших вождей и воинов у древних скандинавов.

76

У скандинавов, как и у других народов той эпохи, наряду с именами, данными при рождении, были в большом ходу личные прозвища. Существовал обычай, согласно которому тот, кто давал человеку «новое имя», был обязан сделать ему подарок.

77

Мечи из упругой стали ранее всего стали изготовлять в Индии (булат) и в Китае, откуда технология их производства пришла на Арабский Восток (дамасская сталь). Настоящий булат, который для своего производства требовал чистого железа, графита и огнеупорной печи, был редок даже в Азии. Поэтому в Европу с Востока завозились мечи из Ирана, Сирии и Аравии, поставлявшиеся арабскими торговцами. «Дамасской сталью» они стали называться позднее – в XII-XIII веках, когда главным центром металлургии на Ближнем Востоке стал город Дамаск. В Европе упругая китайская сталь получила известность еще в последние века Римской империи. Позднее ковка клинков на основе сварки железа и стали, аналогичная изготовлению «дамаска», была освоена мастерами франков в эпоху Меровингов. Мечи, которые в VIII в. имелись у викингов, как правило, были франкского происхождения («каролинги»). Они служили также в качестве образцов для подражания местным мастерам.

78

Фрейя (от Freyia – «госпожа») – богиня из рода ванов, олицетворяющая плодородие, любовь и деторождение. Самая прекрасная и любвеобильная из богинь скандинавского пантеона. Обитала в своих небесных владениях, называемых Фолькванг («Поле боя»), водила в бой воинственных валькирий и делила с Одином души павших героев.

79

Драпа – последовательность вис, соединенных сквозным припевом (так называемый «стев»), наличие которого отличало драпу от флокка – обычного цикла вис.

80

Наиболее ценные качества личности с точки зрения знатного скандинава того времени. Под «великолепием» обычно понимали своевластие и независимость.

81

Северный путь (Norðvegr) – так первоначально называли полосу западного побережья Скандинавского полуострова, вдоль которой плавали с юга на север. В конце IX в. это название было распространено на самую северную из стран Скандинавии – Норвегию.

82

Возможно, это был залив, называемый ныне Ферт-оф-Форт, в окрестностях которого пикты в 685 г. разбили англов и саксов, остановив их продвижение на север Британии.

83

Датский (древнескандинавский) язык был языком общения всех скандинавских племен, как до эпохи викингов, так и в эту эпоху. На нем они могли также общаться с представителями других германских племен, в частности, с англами, саксами и ютами в Англии.

84

Поприще – старинная путевая мера, которая сначала обозначала расстояние, пройденное от одного поворота плуга до другого во время пахоты. В зависимости от длины более мелких единиц – саженей, локтей или пядей, могла составлять от 1140 до 1600 метров.

85

Вероятно, это был Адрианов вал.

86

Нортумберленд (Нортумбрия) – самое северное из англосаксонских королевств.

87

Тэн – представитель родовой знати в англосаксонских королевствах в VIII-IX вв.

88

Между словами, обозначавшими боевой морской поход (viking) и участника этого похода (vikingr), существовало столь небольшое орфографическое и смысловое различие, что со временем оно сгладилось в разговорной речи.

89

У германцев особые дни недели были посвящены самым почитаемым богам. Так, среда была днем Одина (Вотана), четверг носил имя Тора (Донара). Пятница считалась днем Фрейи, или, возможно, Фригг, жены Одина (ср. шведск. Fredag, нем. Freitag и англ. Friday).

90

Хрольв Жердинка – легендарный датский конунг, получивший прозвище за худобу тела. Принимал в свою дружину лишь отборных воинов, с которыми часто ходил в походы. Был сожжен вместе со своими дружинниками в собственных палатах в Хлейдре, в результате нападения многочисленного войска свеев и гаутов, которое привел его двоюродный брат.

91

Гарды (Garðar, множественное число от garðr – «укрепленное поселение») – древнескандинавское название ладожско-ильменского региона северной Руси, связанное с существованием множества укрепленных поселений на Волхове и реках, впадающих в озеро Ильмень. Затем это слово стало основой для древнескандинавского названия всей Руси – Гардарики (Garðariki), которое не вполне точно переводят как «Страна городов».

92

Если датчане ставили на своих кораблях паруса одного цвета (белые или красные), норвежцы обычно шли под парусами, сшитыми из белых и красных вертикальных полос.

93

Пролив Эресунн, отделяющий южную часть Швеции (Сконе) от Зеландии.

94

Хельсингборг – город в южной Швеции, расположенный напротив датского города Хельсингёр, что известен замком Кронберг, построенным позже времени действия саги.

95

При исполнении кровной мести высоко ценилось демонстративное и неожиданное умерщвление врага, которое, однако, не должно было иметь характер убийства из-за угла.

96

Удар по лицу считался страшным оскорблением, более тяжким, чем увечье, нанесенное любой части тела. Он давал право пострадавшему либо совершать кровную месть, либо требовать значительный выкуп за нанесенное бесчестье.

97

Харбард («Седобородый») – одно из имен Одина в его странствиях в мире людей.

98

В средние века боевые действия велись обычно летом, а зимой отдыхали и набирались сил.

99

Знаменитое построение войска в виде тупого клина, или «свиньи».

100

Способ построения, при котором щиты перекрывали друг друга, образуя защитный барьер. «Стена щитов» применялась как для обороны передних рядов войска, так и для охраны самого полководца. Хотя его защита в боевой обстановке диктовалась здравым смыслом, особым почетом пользовались вожди, бившиеся как воины во главе дружины.

101

Это было признание своего поражения на почетных условиях, поскольку победители могли сделать побежденных рабами.

102

Харальд Боевой Зуб (Боезуб), или Клык Битвы, – легендарный датский конунг, живший, предположительно, в VIII веке. Героические предания приписывают ему славу объединителя датских земель в единое государство. По времени его смерти (не позднее 780 г.) нередко проводят границу между легендарной и реальной историей Датского королевства.

103

Ныне город, представляющий административный центр области Центральная Ютландия.

104

В древнем обществе, при переходе от военной демократии к государственным объединениям, отношения между властью и народом основывались на «натуральном обмене». Власть должна была защищать народ от нападений врагов и обеспечивать внутренний порядок, а свободные люди – вносить вклад в содержание власти (уплата податей) и выполнять работы, распределенные между общинами. Правители, объезжавшие свои владения вместе с воинами, пользовались правом на «кормление» во всех селениях по дороге (норвежская «вейцла», русское «полюдье»), что сначала было платой за выполнение ими жреческих и судебных функций. Поселяне также должны были выставлять определенное количество человек для строительства укреплений, прокладывания дорог, вырубки лесов и т.д. Со временем появилась специализация, например, выделились «корабельные селения», жители которых отвечали за содержание, ремонт и хранение в зимнее время одного или нескольких кораблей.

105

«Ратный путь» – торговый путь, проходивший по Ютландии с юга на север и связывавший Данию и Норвегию со странами Европы.

106

Волки имели особое значение в культе Одина. Волки Гери («Жадный») и Фреки («Прожорливый») были его спутниками. Волк был подвешен над «дверью закатной» Вальхаллы. Наконец, в последней битве Одину суждено быть убитым чудовищным волком Фенриром.

107

Заклание коня считалось священной жертвой у многих народов мира.

108

Годи (goði; от Goð – бог, а также goð – благо) – общинный вождь в древней Скандинавии, выполнявший административные, религиозные и судебные обязанности.

109

Традиционная форма выражения глубокой благодарности.

110

Море мрака – так древние скандинавы иногда называли неведомые воды.

111

Мнимое обилие пиров в древности объясняется не избытком продуктов и напитков (на деле, дефицитных в то время), но важностью их социальных функций. Для знатных и богатых людей пиры были реальным способом повышения своего престижа и влияния. Кроме того, в условиях неразвитости денежных отношений, пиры являлись формой «натуральной оплаты», что было особенно важно в укреплении связей между вождем и дружиной.

112

Свеаланд – область в центральной части южной Швеции, в краю шведских озер.

113

Нордлёнд – область в восточной Норвегии, затем вошедшая в состав Швеции.

114

Смоланд и Гаутланд – области в южной Швеции, которые в то время населяло племя гаутов, давшее свое название одной из них (Гаутланд – Страна Гаутов).

115

Одаль – родовая земля, наследственное владение, «родина» в узком смысле этого слова.

116

Уппланд – область в юго-восточной Швеции с центром в городе Уппсала, где находилось известное и почитаемое во всей Скандинавии святилище языческих богов.

117

Так выглядели знаменитые боевые корабли эпохи викингов, которые в VIII – XI вв. не знали равных на море, вызывая ужас у жителей европейских стран.

118

Древние скандинавы различали добровольные поединки, в которых они сражались ради славы, добычи или азарта, и судебные поединки, проводившиеся для определения правых и виноватых в делах защиты чести или в других важных случаях. Если вызвавший кого-либо на судебный поединок был обязан биться сам, то вызванный на него мог выставить своего бойца. Только человек, первым нанесший оскорбление, должен был явиться на поединок, чтобы подтвердить слова делом, независимо от того, кто был инициатором вызова.

119

Тор (Þōrr, Þunarr, от прагерманского thunaraz – «гром») – бог грома и молнии, непобедимый богатырь, защищающий богов и людей от хтонических великанов и чудовищ. Сын Одина, из рода асов, второй по значению бог скандинавского языческого пантеона.

120

По правилам поединка, человек, лишенный щита, не имел права выходить за пределы места, ограниченного лежавшими на земле плащами, кожей или рубежными колами, соединенными веревками. Если он преступал границу одной ногой, про него говорили, что он отступает, если же двумя ногами, то считалось, что он бежит с места боя.

121

Скальд – слово, первоначально обозначавшее авторство стихов, затем перенесенное на тех, кто слагает их в честь правителя, и, наконец, ставшее званием людей, искусных в поэзии. Данное умение воспринималось как талант человека, но не его ремесло. Поэтому скальд – это не профессиональный поэт, а любой человек, который сочиняет достопамятные стихи.

122

Древнескандинавскую поэзию (как эддическую, так и скальдическую) богато украшали поэтические фигуры – хейти («название») и кеннинги («обозначение»). Хейти – образный заменитель существительного обычной речи, т.е. поэтический синоним (например, «пучина» вместо «моря»). Кеннинг заменял существительное обычной речи двумя или несколькими существительными, из которых следующее определяло предыдущее (например, «конь моря» – корабль). Цеп стали – меч. Владелец злата – конунг. Рогач ран – секира.

123

Скандинавы имели обыкновение давать имена своим кораблям по названию зверей, деревянные изображения которых украшали форштевни их судов.

124

Локоть – старинная мера длины, соответствующая примерно 38 см.