Дуглас Ирвин
Против течения. Интеллектуальная история свободной торговли

Douglas IRWIN

AGAINST THE TIDE

The Intellectual History of Free Trade

Princeton University Press

Princeton, New Jersey

Книга издана при поддержке Фонда Фридриха Науманна (Германия)

Перевод с английского

Научный редактор: Гр. Сапов

Электронное издание на основе печатного издания:

Против течения. Интеллектуальная история свободной торговли / Д. Ирвин; пер. с англ. под науч. ред. Гр. Сапова. – Москва; Челябинск: Социум, 2020. – 440 с. – ISBN 978-5-244-01219-4. – Текст: непосредственный.

© Мысль, 2020

© 1996 by Princeton University Press

Слова признательности

В течение столетий экономисты-теоретики и другие интеллектуалы обсуждали достоинства экономической политики свободной торговли. Задачу, которую призвана решить предлагаемая читателю книга, мы видим в том, чтобы дать последовательное изложение истории свободной торговли. При этом свободная торговля понимается как теоретическая доктрина, и в книге мы прослеживаем ее эволюцию с античных времен до эпохи Адама Смита и экономистов классической школы, после чего разбираем все главные направления дискуссий, в ходе которых против политики свободной торговли было выдвинуто великое множество возражений и которые не прекращаются до настоящего времени. При этом я руководствовался принципом Джорджа Стиглера, призывавшего всех исследователей истории экономической мысли ставить во главу угла идеи и концепции, а не отдельные персоналии. Я стремился также написать такую книгу, которая была бы одновременно и относительно небольшой по объему (учитывая гигантский период, который она должна охватывать), и более или менее понятной для тех, кто не является экономистом (хотя во второй половине книги основной упор делается как раз на экономико-теоретические построения).

В ходе реализации этого замысла мне помогали множество друзей и коллег, и я рад выразить им свою признательность. Я очень благодарен Джагдишу Бхагвати – не только за его комментарии к части рукописи этой книги, но и за то, что в течение многих лет он вдохновлял меня, обсуждая со мной вопросы, имеющие отношение к предмету книги. Неоценимую помощь оказал мне Джон Чипман, который взял на себя труд несколько раз прочитать черновые варианты рукописи. Я хотел бы поблагодарить и других людей, которые любезно уделили мне время и поделились со мной своими комментариями к различным разделам книги. Макс Корден, Доналд Дьюи, Барри Эйхенгрин, Роналд Финдлэй, Джин Гроссман, Адам Клаг, Энн Крюгер и Арвинд Панагария – мне очень пригодились те советы, которыми они меня снабжали. Хочу поблагодарить также Клэр Фридланд за ее помощь в подготовке иллюстраций и поиск фотографий экономистов, о которых идет речь в книге.

Я хочу выразить искреннюю признательность Фонду Линды и Гарри Брэдли (Linde and Harry Bradley Foundation), оказавшему неоценимую финансовую поддержку моей работе в виде гранта, выданного Центру исследований экономики и государства (Center for the Study of the Economy and the State), и отметить содействие его директора, Сэма Пельцмана (Sam Peltzman). Финансовую поддержку оказала также Высшая школа бизнеса (University of Chicago’s Graduate School of Business) Чикагского университета. Помимо прочего, это позволило мне воспользоваться бесценными сокровищами Герберта Фоксвелла (Herbert Somerton Foxwell), завещанными им всем последующим поколениям экономистов, в виде его собрания редких и старинных книг, которое легло в основу фондов Голдсмитовской библиотеки экономической литературы Лондонского университета (Goldsmith’s Library of Economic Literature at the University of London).

Наконец, я хочу поблагодарить мою жену Марджори за ее беспримерное терпение, проявленное ею в ходе длительного времени, в течение которого создавалась эта книга, мою дочь Эллен – за то, что в процессе поиска игр на моем компьютере ни один файл не был удален по оплошности, и мою дочь Кэти за то, что она появилась на свет как долгожданное приложение к создававшейся книге.

Введение

Как бы единодушно доктрина свободной торговли ни отвергалась в сфере политики, она остается несокрушимой в сфере разума.

Фрэнк Тауссиг [1905, 65]

Харри Джонсон однажды написал: «…положение, согласно которому свобода [международной] торговли, вообще говоря, оказывает на экономику более благотворное воздействие, чем протекционизм, представляет собой одну из тех фундаментальных истин, которые экономическая теория должна предлагать в качестве руководящих принципов экономической политики» [Harry Johnson, 1971, 187][1]. За время, прошедшее с тех пор как Адам Смит сформулировал в «Богатстве народов» свои знаменитые положения о свободе торговли, эта истина выдержала многочисленные испытания. Она продолжает пользоваться поддержкой со стороны подавляющего большинства профессиональных экономистов и сегодня[2]. При написании этой книги мы ставили себе целью описать исторический процесс, в ходе которого идея свободной торговли завоевала господствующие позиции в экономической теории, а также описать то, каким образом идея свободы торговли сохраняет свои позиции как интеллектуальная система, которой удалось опровергнуть многочисленные аргументы, выдвигавшиеся против нее на протяжении последних двухсот лет.

Для решения этих двух разных, хотя и связанных между собой задач мы разделили книгу на две части. В первой части обсуждаются причины, по которым экономическая мысль до Адама Смита исходила из широко распространенного убеждения в том, что политика, предполагающая надлежащее использование импортных пошлин[3] и других ограничений, накладываемых государством, имеет преимущество перед политикой свободной торговли. Влияние этого воззрения достигло апогея у авторов-меркантилистов XVII столетия. Постепенно на смену убежденности в безусловной пользе торговых ограничений пришел более критический взгляд на эти меры – сперва среди самих меркантилистов, а затем и среди тех, кто, подобно представителям моральной философии и авторам некоторых других течений общественной мысли, использовали для защиты экономической свободы принципиально иную аргументацию. В концу концов прежняя всеобщая убежденность в благотворности ограничений была подорвана Адамом Смитом и другими экономистами классической школы, которые подвергли данную проблему более строгому (по сравнению с ранними авторами) экономико-теоретическому анализу. Адам Смит и экономисты-классики утвердили среди профессионального сообщества убеждение в том, что свободная торговля превосходит протекционистскую политику, предусматривающую ограничение импорта, в качестве средства увеличения экономического богатства. С этого момента в экономических дискуссиях бремя доказывания возлагается на тех, кто защищает торговые ограничения, – ожидается, что это они должны продемонстрировать, каким образом такая политика должна вносить свой вклад в создание богатства соответствующей страны.

Джон Стюарт Милль заметил однажды, что доктрина протекционизма, потерпев поражение в качестве общей теории, стала прибегать к указанию на некоторые частные случаи [Mill (1848), 1909, 920], или, используя более аккуратную формулировку, попыталась отыскать аргументы в свою пользу, указывая на некоторые частные случаи. Во второй части настоящей книги мы расскажем о том, каким образом экономическая теория, лежащая в основе аргументов за свободную торговлю, сопротивлялась или уступала различным аргументам и контрдоводам, выдвигавшимся в период после Адама Смита. С угрожающей регулярностью каждые несколько десятилетий на поверхность общественной жизни извлекается очередной решающий экономико-теоретический аргумент в пользу протекционизма, порождая в среде экономистов-теоретиков очередную волну споров по поводу достоинств и недостатков политики свободной торговли применительно к какому-то очередному частному случаю. Одно время в качестве довода против свободы торговли наибольшую популярность имел аргумент так называемых младенческих отраслей, однако позже было выдвинуто множество других возражений, среди которых одним из последних по времени стал аргумент «стратегической торговой политики», появившийся в 1980-х гг.

Разумеется, в предлагаемой книге рассмотрены вовсе не все без исключения аргументы против свободной торговли, – я предпочел сосредоточиться только на тех дискуссиях об экономических преимуществах свободной торговли, которые считаю наиболее значимыми и содержательными. Вначале я рассматриваю экономико-теоретические возражения против свободы торговли и аргументы в защиту протекционизма, после чего разбираю споры об обоснованности и универсальности указанной теоретической аргументации, которые имели место между сторонниками протекционистских взглядов и теми, кто отстаивал доктрину свободы торговли. Я завершаю данный раздел оценкой той степени, в которой теоретическая аргументация принималась в качестве истинного и значимого инструмента для оценки роли свободной торговли, а также оценкой той степени, в которой эта аргументация отвергалась – либо как не имеющий отношения к практике набор несообразностей, либо по соображениям логической несостоятельности. Особое внимание уделено историческому контексту этих дискуссий. При этом, пытаясь постоянно держать фокус на том состоянии, в котором данная проблема находится сегодня, я старался избегать слишком глубокого погружения в огромный корпус современной литературы по множеству тем, имеющих отношение к излагаемой проблематике.

Если первая часть книги, посвященная происхождению интеллектуальной идеи свободы торговли, по необходимости получилась эклектичной (поскольку в ней рассматривается широкий спектр доводов за и против свободной торговли), то вторая часть книги имеет более узкий характер, – здесь рассматриваются только экономико-теоретические аргументы, выдвигавшиеся против свободной торговли и в пользу протекционизма. Под экономико-теоретической я понимаю такую аргументацию, которая соответствует жесткому экономико-теоретическому критерию, а именно, можно ли при помощи этой аргументации ответить на вопрос, увеличивает или не увеличивает соответствующая экономическая политика агрегированный показатель экономического богатства, определяемого, к примеру, как национальный доход в реальном выражении[4]. Все споры об экономической теории свободной торговли и доктрине протекционизма вращаются вокруг вопроса эффективности, который формулируется следующим образом: какое влияние та или иная торговая политика оказывает на способность страны использовать ограниченные ресурсы (под ними понимаются первичные факторы производства, т. е. земля, труд и капитал) для производства максимально возможного реального дохода, что, в свою очередь, позволяет экономике такой страны производить максимально широкий спектр благ.

Критики такого узкоэкономического подхода часто утверждают, что критерий богатства является слишком материалистическим и не включает в себя другие, более важные факторы, имеющие социальную природу. Так, в поддержку протекционизма можно привести множество неэкономических доводов, что постоянно и наблюдается в ходе обсуждения мер торговой политики[5]. Это множество включает в себя аргументы политического характера (таково, например, обоснование протекционистских мер указанием на то, что они призваны защищать определенные отрасли по соображениям национальной обороны), а также другие аргументы, связанные с достижением неких расплывчатых общенациональных или общих социальных целей (в виде, например, увеличения степени самодостаточности в снабжении определенными товарами). Эти соображения могут быть важными (а могут и не быть таковыми), однако мы не рассматриваем их в предлагаемой книге. Экономическая теория не может в сколько-нибудь значимой мере помочь установить, является достижение таких целей чем-то желательным или нет, хотя она может кое-что сказать об относительных издержках различных способов достижения внеэкономических целей, или, иными словами, он может оценить те или иные инструменты экономической политики[6].

Прежде чем продолжить изложение, я должен хотя бы кратко пояснить, что я имею в виду, когда говорю «свободная торговля», поскольку данный термин понимается по-разному. В экономико-теоретических работах свободной торговлей называют такое состояние дел в сфере международной торговли, когда обмен товарами, предполагающий их перемещение через государственные границы, не сталкивается ни с какими искусственными препятствиями и когда, следовательно, цены, с которыми имеют дело продавцы и покупатели внутреннего рынка, совпадают с ценами, определяемыми мировым рынком (с учетом транспортных и других транзакционных издержек). Эти цены отражают относительную редкость и/или относительное изобилие товаров во всем мире и представляют собой альтернативные издержки (издержки альтернативного использования) для фирм и домашних хозяйств данной страны (и следовательно, для страны в целом), так как по этим ценам для торговцев всегда доступен мировой рынок. На практике свободной торговлей называют такую экономическую политику, проводимую нацией-государством по отношению к мировой торговле, при которой торговые барьеры отсутствуют, а именно такую экономическую политику, при которой нет никаких ограничений – ни на импорт товаров из других стран, ни на экспорт на внешние рынки товаров, произведенных в данной стране[7]. Государства, проводящие политику протекционизма, напротив, дискриминируют импортируемые товары, предоставляя привилегии товарам отечественного производства. Как правило, это делается с целью защиты отечественных товаров от конкуренции с иностранными; средством достижения этой цели служат таможенные пошлины, ограничения на количество импортируемых товаров и построение других барьеров на пути импорта. Все эти способы вмешательства в торговлю искажают цены, которые отечественные производители и потребители принимают во внимание при принятии решений, отклоняя их значения от тех, которые формируются на мировом рынке.

В своем монументальном труде «История экономического анализа» Йозеф Шумпетер подчеркивал, насколько важно «резко отделить развитие политики свободной торговли и доктрин свободной торговли от развития анализа, связанного с тем и другим» [Schumpeter, 1954, 370; Шумпетер, 2001, с. 487]. Предлагаемая читателю книга посвящена интеллектуальной истории и представляет собой попытку установить, каким образом экономический анализ может подтвердить или опровергнуть доктрину свободной торговли. Это означает, что предметом данной книги является экономическая теория, связанная с доктриной свободной торговли. Таким образом, предлагаемая работа не является работой по экономической истории торговой политики и не содержит ни описания тех или иных эпизодов торговой политики конкретных стран в конкретное время, ни объяснений, чем была обусловлена та или иная политика, будь то политика свободной торговли или протекционизм. Здесь не затрагивается также интереснейший, но лежащий несколько в иной плоскости вопрос о том, оказывали ли те, кто занимался экономической теорией (или те, кто остался от нее в стороне, зачастую предпочтя ей мрак невежества), хоть какое-то влияние на фактически проводившуюся торговую политику.

Авторы работ, почти полностью сосредоточенные на экономической теории, часто игнорируют конкретные политические и экономические обстоятельства того периода, о котором они пишут. Хотя такая позиция иногда является достаточно спорной – ведь именно наличие конкретных исторических фактов часто вызывает повышенный интерес к историческим работам, – я буду придерживаться именно ее, и я делаю это по двум причинам[8]. Во-первых, она оправданна уже в силу одного своего удобства – содержание книги по необходимости должно быть ограниченным, иначе она разрастется до неконтролируемого объема. Возможно, для каких-то более конкретных задач знание элементов политического, социального и экономического контекста, в котором формировалась экономическая мысль, могло бы обогатить понимание процессов формирования и распространения идей, о которых идет речь в книге. Однако, как правило, знание этого контекста не является необходимым для того чтобы оценить качество и долговечность экономической мысли и экономической теории, рассматриваемых как набор логических утверждений. Нет необходимости быть в курсе всех деталей конкурентной борьбы в английской торговле текстилем в конце XVII в., чтобы оценить интеллектуальный блеск и оригинальность попытки обосновать политику свободной торговли, предпринятой Генри Мартином в его работе 1701 г. Для того чтобы уяснить, в чем состоит экономико-теоретическое обоснование теории стратегической торговли, нет необходимости знать подробности политических дебатов по вопросам торговой политики, которые велись в 1980-е гг.

Изучение конкретных обстоятельств может привести к появлению нового материала, например посвященного новым идеям и новым подходам к экономической теории. Такое изучение необходимо для того, чтобы установить, является ли данный материал полезным для описания и понимания фактически проводимой политики. Но без концептуальной основы осведомленность о конкретных исторических фактах не может помочь понять природу тех вызовов, с которыми сталкивается существующая теория. Нет никакого способа оценить значимость содержательной экономико-теоретической аргументации, претендующей на какую-либо универсальность утверждений, кроме как постичь логику, лежащую в ее основе. Экономическая теория представляет собой просто-напросто общую логическую систему, на основе которой можно понимать различные экономические явления и оценивать последствия различных вариантов экономической политики. К достоинствам экономической теории относится то, что она прикладывает к реальности определенные стандарты мышления и логики, хотя, конечно, со временем такие стандарты могут изменяться. Возможно, что некое подспудное намерение, проявившееся в написании этой книги, состоит в попытке проследить, какие изменения во времени претерпевает концептуальная схема, образующая основу для оценок торговой политики.

Такой подход к истории экономической мысли можно с полным правом назвать шумпетерианским, хотя сам Шумпетер частенько отступал от него. В «Истории экономического анализа» он писал: «…научный характер исследования не зависит от мотива, по которому оно было осуществлено. <…> Самый упорный классовый интерес может способствовать по-настоящему ценному анализу, равно как самый бескорыстный мотив зачастую не приводит ни к чему, кроме ошибок и банальностей. <…> мотив не имеет ничего общего с объективной сущностью какого-либо положения…» [Schumpeter (1954, 10, 337n); Шумпетер, 2001, 12, 442сн6]). Это обстоятельство нужно постоянно иметь в виду при изучении истории обоснований, дававшихся как политике свободной торговли, так и политике протекционизма, особенно когда речь идет о меркантилистской литературе XVII столетия, поскольку защита собственного интереса была присуща обеим сторонам полемики, и следы этого интереса фигурируют в соответствующей литературе в великом множестве. Данная книга в меньшей степени сосредоточена на том, кто сказал и по каким причинам было сказано нечто; в ней делается упор на том, что именно было сказано, а также на том, продолжает ли соответствующее высказывание быть осмысленным после того, как оно прошло испытание в виде критической оценки, данной ему современными комментаторами и позднейшими учеными.

Применяя экономическую теорию для анализа рассматриваемой доктрины, мы описываем эволюцию идеи свободной торговли хотя бы по той причине, что в ходе просеивания сочинений прежних эпох мы многое узнали о том, каким образом изменялись и накапливались теоретические и концептуальные представления об экономической политике. Полученное нами знание позволяет понять, как появились современные воззрения на вопросы торговой политики, и, возможно, помогает сформулировать некоторые предварительные выводы о взаимоотношениях между экономической теорией и ее приложениями к экономической политике.

При описании дискуссий прошлых десятилетий и веков я буду активно цитировать источники, стремясь передать дух манеры рассуждать и строить аргументацию, характерной для непосредственных участников дискуссий тех времен (я взял на себя смелость осовременить написание слов и – во многих случаях – употребление заглавных букв). В основе книги лежит массив литературы, написанной, как правило, на английском языке. Отчасти это объясняется тем обстоятельством, что экономические исследования свободной торговли (как и дебаты на эту тему) велись, по преимуществу, в Британии. В отдельные эпохи, как, например, в эпоху меркантилизма, экономическая мысль в таких странах, как Франция, Испания и другие, отражала то, что писалось и говорилось в Британии (хотя иногда бывало и наоборот), так что мы не очень много потеряем от того, что в качестве представительной выборки того, о чем говорилось повсеместно, будем использовать лишь английскую литературу. В другие эпохи, как, например, в XIX столетии, Британия играла уникальную роль, выступая мировым центром новаторской экономической теории высочайшего качества. Упор на англоязычную литературу может породить определенное смещение восприятия, если речь идет о мнениях по поводу свободной торговли или о внешнеторговой политике, однако такая односторонняя ориентация не может оказать серьезного искажающего воздействия, если речь идет об изучении экономической теории свободной торговли.

Главный вывод, к которому мы пришли в этой книге, можно было предугадать с самого начала. Адам Смит сформулировал убедительные доводы в пользу свободной торговли в 1776 г., пойдя против господствующего течения тогдашней экономико-теоретической мысли. Его сильная аргументация оказалась убедительной и в более общем плане, получив признание и как универсальное интеллектуальное достижение. С тех пор доктрина свободной торговли неоднократно подвергалась самому тщательному критическому анализу, в ходе которого по ее поводу высказывались весьма серьезные сомнения. При этом идейные основы доктрины свободной торговли устояли под натиском периодически возобновляемых критических исследований. Эти исследования, разумеется, пролили свет на сильные и слабые стороны доктрины свободной торговли, и подчас приводили к появлению важных уточнений этой доктрины. Однако в ходе этого своеобразного судебного разбирательства, длившегося несколько веков, свободная торговля как таковая была оправданна, – после различных оговорок и исключений истинность фундаментального утверждения, согласно которому свободный обмен товарами между странами порождает значительные экономические выгоды, осталась непоколебленной. Таким образом, доктрина свободной торговли и сегодня столь же надежна, как и в прошлом, что характерно для всякого логически истинного экономико-теоретического построения, имеющего своей целью быть чем-то значимым для экономической политики.

Часть I
Становление доктрины свободной торговли

Глава 1
Ранние воззрения на свободу торговли

На чем основывали свои соображения интеллектуалы, которые столь долго – вплоть до появления «Богатства народов» Адама Смита – отвергали идею свободы международной торговли? Каковы были идеи, на базе которых доктрина свободы торговли все же была сформулирована и – в конце концов – стала разделяться мыслителями, склонными к экономико-теоретическим построениям? В первой части книги мы сосредоточимся прежде всего именно на этих двух вопросах. То направление экономической мысли, которое выступило в поддержку свободы торговли, возникло и консолидировалось в ответ на поток меркантилистской литературы XVII–XVIII вв., изобиловавшей призывами к государственному регулированию внешней торговли (посредством таможенных пошлин и иных разновидностей вмешательства), причем в этом государственном регулировании разные авторы-меркантилисты видели средство достижения разных целей. До того как в главе 2 мы перейдем к обсуждению этой литературы, в настоящей главе мы бегло коснемся ранних воззрений на торговлю и разберем ранние описания внешней торговли, а именно те из них, которые занимали доминирующее положение в греко-римской и иудео-христианской традициях. Эти воззрения, возникшие в те далекие столетия, когда сколько-нибудь развитой экономической теории еще не существовало, оказали значительное влияние на идейный базис позднейших суждений о торговле и торговой политике.

Внешняя торговля и античная мысль

Поскольку в античную эпоху перевозки по суше были весьма сложным и затратным делом и поскольку море обеспечивало более легкий доступ к различным регионам Восточного Средиземноморья и прилегающим местностям, наиболее ранние зафиксированные письменно суждения о природе внешней торговли и утверждения о желательности торговых операций содержатся в античных текстах о море. При этом древнегреческие и древнеримские авторы не придерживались какой-то единой последовательной позиции по вопросу о том, является расположение вблизи моря благословением или проклятием. Некоторые полагали, что боги создали море для того, чтобы облегчить взаимодействие между разными народами Земли и сделать возможными торговые связи между ними. Так, около 100 г. н. э. Плутарх писал о благотворности моря следующее: «Таким образом, когда наша жизнь была дикой и одинокой, эта стихия соединила ее и сделала ее полной, преобразовав пороки во взаимопомощь и обмен… море доставило грекам вино из Индии, а из Греции по приморским странам распространилось выращивание зерна, из Финикии мы импортировали буквы, служащие средством запоминания и спасающие от беспамятства; все это спасает все большую часть человечества от жизни без вина, без зерна и без письменности»[9]. Плутарх утверждает, что без обмена, который может производиться вследствие наличия моря, человек был бы «диким и нищим».

Другие авторы той эпохи, включая античных поэтов, относились к морю более настороженно. Море вовсе не благотворно – по морю прибывают чужеземцы, которые могут разрушить сложившуюся жизнь, познакомив граждан с плохими манерами и испортив нравы рабов. Сетуя на это обстоятельство, Гораций указывал на то, что море намеренно устроено так, чтобы разделять:

Пользы нет, что премудрый бог
Свет на части рассек, их разобщив водой,
Раз безбожных людей ладьи
Смеют все ж проплывать вод заповедных ширь[10].

Естественно, что такие диаметрально противоположные воззрения на море выражались и в двойственной оценке торговли, которая понималась либо как возможность увеличить богатство страны, либо как угроза для ее безопасности и экономики. Эта двойственность наблюдается на протяжении всей человеческой истории, сохранившись и до наших дней, так что преобладающее мнение относительно свободной торговли может, хотя бы отчасти, зависеть от того, какая априорная концепция международной торговли является господствующей – та, в которой торговля трактуется как угроза, или та, в которой она связывается прежде всего с возможностями.

Понять отношение к торговле в эпоху античности может помочь рассмотрение восприятия тех, кто были непосредственно заняты коммерческой деятельностью в ту эпоху. В IV–V вв. до н. э. древнегреческие философы смотрели на торговцев и купцов с презрением (в особенности если это были розничные торговцы), – их занятие считалось недостойным гражданина. Так, Платон в «Государстве» предлагал, чтобы города с хорошим управлением допускали к работе торговцами и неквалифицированному труду только тех, кто не способен ни к чему другому. Аристотель, утверждая в «Политике», что использование денег в обменных сделках произошло из экспортно-импортных операций, проклинает торговлю, не являющуюся бартером (прямым обменом), видя в ней «занятие, справедливо считающееся позорным, поскольку оно не соответствует человеческой природе, но привлекает людей, забирающих вещи у одних и передающих их другим» (перевод с английского сделан по [Aristotle, 1932, p. 51])[11]. Действительно, в ту эпоху точка зрения, согласно с которой граждане полиса не должны участвовать в торговле, была широко распространена. Считалось, что этой деятельностью должны заниматься исключительно метеки – приезжие чужестранцы, которые хоть и живут в Греции, но не имеют политических прав и не допущены к участию в политической жизни граждан греческого полиса. Согласно Йоханнесу Хазебрёку, такое разделение торговли и гражданства означает, что «[греческая внешняя торговля] не только не основывалась на труде страны, но она была также отделена от жизни страны» (см. [Hasebroek, 1933, p. 39]). Соответственно вопрос о замещении импортными товарами товаров внутреннего производства, которым заняты граждане полиса, не представлял собой экономической проблемы – «в мире классической Греции само понятие протекционистского тарифа не было известно» (ibid.).

Древнеримские писатели и государственные деятели, как правило, точно так же презирали торговлю и ставили купцов столь же низко (см. описание этой сферы жизни Древнего Рима в [D’Arms, John, 1981]), как и древние греки. Римляне считали, что торговец или посредник, который покупает товары по одной цене, а затем, не меняя природы продукта, продает их в розницу по другой, более высокой, занят презренным делом. Эта деятельность считалась ниже достоинства гражданина высокого положения, и законы даже прямо запрещали сенаторам участвовать в торговле.

В сочинении «Об обязанностях» Цицерон выражает схожее отношение к международной торговле, делая исключение для тех занятий, в которых нужны большие знания, или тех, от которых ожидается «повышенная польза». Признавая, что подобная деятельность дает огромные преимущества, Цицерон все же не считал, что эти торговые операции полезны сами по себе, он рассматривал их лишь как менее вредные, чем остальные: «Торговля, если речь идет о мелкой торговле, должна расцениваться как низкое занятие; но что касается оптовой торговли, ведущейся в крупных масштабах, когда ввозятся огромные количества товара из всех краев мира, и когда потом эти товары распределяются по справедливости среди многих, мы не должны сильно презирать такую деятельность» (пер. с англ., см. [Cicero, 1913, p. 155])[12]. Плиний более позитивно относится к внешней торговле – он превозносит строительство дорог, осуществляемое в порядке общественных работ, и особенно строительство портов, которые «соединяют живущие в отдалении друг от друга народы посредством торговли, так что плоды природы, откуда бы они ни происходили, мы видим принадлежащими всем… и безо всякого ущерба для кого бы то ни было» (пер. с англ. по [Pliny, 1969, 2: 385–386])[13].

Греки признавали, что каждая сторона добровольного прямого обмена товарами получает выгоды от таких сделок и, похоже, допускали, что то же самое справедливо и для международной торговли. Некоторые авторы превозносили общественную выгоду, порождаемую арбитражными операциями с товарами разной цены, каковые операции осуществляют купцы, заинтересованные в получении прибыли. Так, Ксенофонт высмеивал представление, согласно которому купцы ведут свои дела вследствие любви к этому занятию, якобы присущей им по природе:

Любовь [купцов] к зерну настолько сильна, что по получении известий о его изобилии где бы то ни было, купцы отправятся за ним, – они пересекут Эгейское море, Понт Эвксинский и Сицилийское море, и когда они наберут столько зерна, сколько возможно, они доставят его через моря, наполнив им каждое судно, которым они сами будут править. А когда им понадобятся деньги, они не выгружают зерно в любом месте, в котором им случится быть в это время, но повезут его в те места, о которых они слышали, что люди ценят там зерно наиболее высоко, и они доставят его им туда… <…>…все люди по природе своей любят то, что, как они полагают, обеспечит им прибыль (пер. с англ. сделан по [Xenophon, 1918, p. 519–521])[14].

Как и столетия спустя, аргументация древних авторов в пользу свободной торговли в значительной мере основывалась на выгодах, порождаемых разделением труда. Если индивиды или регионы или целые страны специализируются на производстве благ, для которых они приспособлены в наибольшей мере, и затем обмениваются такими благами между собой, суммарный выпуск и потребление будут выше, чем без такой специализации. Возможно, самым важным вкладом в экономическую науку, который сделал Платон, было его обсуждение преимуществ разделения труда в «Государстве» (около 380 г. до н. э.): «Поэтому [в силу разделения труда] все можно сделать во все большем количестве, лучше и легче, если выполнять одну какую-нибудь работу соответственно своим природным задаткам, и притом вовремя, не отвлекаясь на другие работы» [Платон, 1994, 131]. Кроме того, у Платона отмечается, что:

– …но разместить такое государство в местности, где не понадобится ввоз, почти невозможно?

– Невозможно.

– Значит, вдобавок понадобятся еще и люди для доставки того, что требуется, из другой страны. [Там же, 132]

Платон понимает, что для ведения торговли государству понадобятся купцы и что внутреннее производство определенных благ будет превышать те количества, которые нужны для внутреннего потребления, так что излишек можно будет обменивать на предметы импорта.

Все это, пожалуй, приводит к косвенному умножению выгод, порождаемых разделением труда и специализацией, позволяющей вести торговлю между разными регионами и странами, но Платон далек от такого вывода. Примерно через двадцать лет после Платона Ксенофонт рассмотрел совместное действие двух факторов, а именно углубления разделения труда и размера рынка. Он отмечал, что в маленьких городах каждый индивид занят решением многих задач, тогда как в больших городах каждый индивид специализируется на каком-то одном занятии, сделав вывод, согласно которому «разумеется, кто проводит время за столь ограниченной работой, тот и в состоянии выполнять ее наилучшим образом» [Ксенофонт, 1976, 188]. Как ни близко подошел Ксенофонт к тому, чтобы сформулировать соответствующее экономико-теоретическое положение, он нигде не утверждает явным образом, что в действительности международная торговля увеличивает размер рынка, стимулирует более глубокое разделение труда и дифференциацию его видов, а также порождает материальные экономические выгоды. И Платон, и Ксенофонт описывают разделение труда, имея в виду уровень индивидов, но они нигде не применяют эту концепцию к различным регионам мира.

Таким образом, наблюдения, сделанные древними авторами в отношении торговли, так и не привели к возникновению цельного мировоззрения, в рамках которого внешней торговле давалась бы положительная оценка. В действительности, древнегреческие философы призывали к ограничениям торговли, видя в ней угрозу моральным и гражданским добродетелям. Они полагали, что контакты с прибывающими из других стран чужеземцами вредны для закона и порядка, определяющих жизнь полиса, и что они могут подорвать моральные устои общества. Так, в «Политике» Аристотель говорит, что при выборе идеального места для полиса предпочтение нужно отдавать территориям, обеспечивающим максимальную степень самодостаточности, поскольку это уменьшит интенсивность торговли до уровня, при котором имеет место лишь «естественный» внутренний бартер, а также потому, что это будет способствовать обороне полиса и сохранению полисной морали, так что все эти положительные моменты будут следствием уменьшения количества и интенсивности контактов с иностранцами. Самодостаточность считается чем-то безусловно более предпочтительным, тогда как торговля с заморскими землями трактуется как деятельность, чреватая зависимостью, хотя нужно отметить, что под самодостаточностью греки не подразумевали полной автаркии, – даже их философы с неохотой признавали, что по крайней мере какая-то внешняя торговля диктуется необходимостью[15]. Аристотель соглашается с тем, что если бы можно было избежать опасностей, исходящих от нежелательных иностранцев, то в этом случае «торговля имеет свои выгоды – как в виде безопасности, так и в виде поставки необходимых товаров. <…> Ввоз товаров, которых нам не довелось иметь в нашей собственной стране, и вывоз излишков наших товаров, суть вещи неразделимые» (пер. с англ. по [Aristotle, 1932, 561–563])[16]. Например, морской порт, в котором активно ведется торговля, может прилегать к городу, но, по возможности, он должен быть отделен от него стеной, так чтобы порт мог бы оставаться под бдительным надзором властей. Однако, как подчеркивает Аристотель, даже при выполнении этого условия импорт должен ограничиваться поставками некоторых совершенно необходимых предметов ввоза, таких как продовольствие для потребления или лес для строительства судов, а превышения этого уровня по мотивам получения прибыли допускать нельзя. Поэтому Аристотель советует государственным деятелям разузнать, какие предметы экспорта и импорта являются «совершенно необходимыми» – с тем, чтобы заключить торговые соглашения с другими странами, договорившись с ними о поставках того, что им нужно, и о том, чтобы торговые дела велись справедливо (см. [Aristotle, 1926, 45])[17].

В отличие от Аристотеля, Платон занимает более определенную позицию в том, что касается конкретных шагов, которые необходимо осуществить для достижения самодостаточности. В частности, он полагает, что ни экспорт, ни импорт не должны облагаться пошлинами, но что при этом власти должны полностью запретить ввоз «таких импортных материалов, которые используются на то, что не является необходимым» [Plato, 1914, 2; 185], а также должен быть запрещен экспорт «всего, что обязательно должно оставаться внутри страны»[18].

Чем объясняется это характерное для античной эпохи отношение к торговле, которое можно называть, в лучшем случае, прохладным? Совершенно очевидно, что греки и римляне осознавали экономическую выгодность торговли, однако она внушала им тревогу, поскольку они расценивали торговлю прежде всего как деятельность, имеющую ряд отрицательных последствий внеэкономической природы[19]. Каждая социальная группа античного общества ощущала себя находящейся в привилегированном положении по отношению к иностранцам, так что ни у кого не было ни малейшего желания способствовать расширению контактов с чужаками. Ранние античные авторы испытывали недоверие к деятельности купцов и торговцев и задавались вопросом об их лояльности в качестве граждан полиса. «Утверждалось, что презрение греков к ремеслу и торговле, свидетельства чему так многочисленны в их литературе, на самом деле представляет собой аристократический предрассудок», – писал Хазебрёк, высказывая предположение, согласно которому «это отношение, однако, было существенно более укорененным и распространенным, чем это бывает у предрассудков» (см. [Hasebroek, 1933, 39]). Однако в реальности презрительное отношение к торговле никогда не было чрезмерным, а идеал самообеспечения никогда не мыслился как полная автаркия. Ранние античные мыслители неохотно, но признавали, что в определенной мере торговля жизненно необходима, и что, следовательно, купцов и торговцев нужно терпеть, хотя поощрять их и не стоит.

Доктрина вселенской экономики

Доктрина вселенской экономики (the doctrine of universal economy), имеющая своим первоисточником то благоприятное восприятие моря, о котором мы говорили выше, со временем эволюционировала и получила статус главенствующей теории, объясняющей не только причины, по которым необходимо допускать межрегиональную торговлю, но даже и то, почему она должна осуществляться беспрепятственно, т. е. почему она должна быть свободна от всякого вмешательства. Согласно этой доктрине, боги нарочно разбросали по миру ресурсы и товары неравномерно, желая способствовать торговле между регионами[20]. В наиболее удачной формулировке, принадлежащей Джейкобу Вайнеру, эта доктрина уникальным образом сочетает в себе следующие четыре идейно-теоретических элемента (см. [Viner, 1976, p. 27–54]). Во-первых, в ней находит выражение космополитический взгляд стоиков на человечество как на братство всех людей. Во-вторых, она указывает на то, что торговля и обмен порождают выгоды для всего человечества. В-третьих, она включает в себя концепцию, согласно которой экономические ресурсы неравномерно распределены по миру. Наконец, она утверждает, что причиной такого положения дел является священная воля богов, намеренно действующих так, чтобы способствовать торговле и мирному сотрудничеству людей.

Эта доктрина была разработана философами и теологами в течение первых веков новой эры. Весьма близко к тому, чтобы в полной мере осознать и явно сформулировать данную теорию, подошел философ-стоик Сенека (4—65 г. н. э.). Он отмечал, что провидение организует природные стихии так, чтобы «ветер сделал возможной связь между всеми людьми и объединил разные страны, разделенные в географическом отношении» [Seneca, 1972, 115][21]. Однако это его соображение ненамного отличается от сказанного Плутархом, которого мы цитировали выше. Филон Александрийский сформулировал эту доктрину более развернуто:

Он не изготавливает самостоятельно ни одну из этих вещей полностью, так чтобы не иметь потребности в какой-либо из остальных вещей. Поэтому, желая иметь то, что ему нужно, он волей-неволей должен будет прибегнуть к некоему способу, который поможет ему удовлетворить его нужды, и этот способ будет совместным и взаимным. Так, посредством взаимности и совместности <…> боги дают понять, что люди должны прийти к сотрудничеству и согласию, образовав единую гармонию, и что ими должно управлять универсальное начало, побуждающее их отдавать и брать, что приведет к совершенству весь мир. (Пер. с англ. по [Philo, 1929, 2: 73–74])[22].

Раннехристианский автор Ориген писал около 245 г. н. э.: «Тому же самому недостатку в удобствах жизни мы обязаны возникновением и корабельного дела, и искусства управлять кораблями, благодаря чему явилась возможность произведения одних стран перевозить в другие, где этих произведений не имеется» [см. Origen, 1953, 245; Ориген, 2008, 762].

Пожалуй, наиболее удачная формулировка этой доктрины принадлежит языческому автору IV в. н. э. Либанию[23], который утверждал в своих «Речах» (Orations, III):

Боги не ниспослали все продукты всем местам на Земле в одинаковой мере, но распределили свои дары по разным регионам, ставя своей целью, чтобы люди научились создавать общественные отношения, так чтобы у каждого была необходимость получать помощь от других. И этим они вызвали к жизни торговлю, чтобы все люди могли совместно наслаждаться плодами Земли, вне зависимости от того, где именно те произведены[24].

Данная краткая формулировка содержит все четыре элемента, упомянутых Вайнером. На протяжении последующих столетий она часто использовалась в качестве краткого изложения сути доктрины вселенской экономики. У Либания, в его школе в Антиохии, были ученики, которые поспособствовали дальнейшему распространению этой доктрины. Один из них, св. Василий Великий, писал, что «для купцов море является покровителем их богатства, и оно с легкостью удовлетворяет жизненные потребности людей, позволяя зажиточным людям вывозить излишки изделий и доставляя нуждающимся то, что удовлетворяет их нужды» [St. Basil, 1963, 65][25]. Другой ученик Либания Иоанн Златоуст также следовал своему учителю, когда писал о том, что море соединяет разные земли, помогая преодолеть препятствия в виде больших расстояний, мешающих дружеским отношениям между людьми вследствие больших расстояний, и о том, что море превращает Землю в единый дом, населенный всеми (см. [John Chrysostom, 1874, 124–125]).

Один из наиболее талантливых толкователей этой доктрины, богослов из Антиохии и ученик Иоанна Златоуста Феодорит Кирский, около 437 г. писал в своем произведении «Десять слов о Промысле»:

Можно также видеть, что морем приводятся в дружеское общение отдельные и далеко одна от другой лежащие части суши, потому что Творец, желая самою природою вложить в людей единомыслие, связал их между собою разными потребностями. Морем совершаем дальние путешествия, у других собираем потребное для нас и отдаем им за это необходимое для них. Промыслитель не дозволил каждому уделу земли производить все, потребное людям, чтобы довольство во всем не повредило дружбе, потому что пресыщение высокомерно и порождает неурядицу. Поэтому-то средину обитаемой земли покрывает море и, разделенное на тысячи заливов, подобно торжищу в большом каком-либо городе, предлагает нам всякое обилие необходимого, приемлет на себя множество продавцов и покупщиков, пересылает их от одного места в другое и оттуда – опять в то же место. Поелику совершать путешествия по твердой земле трудно, а сверх трудности даже и невозможно посредством оных удовлетворить всякой нужде, то простирает хребет свой море, приемлет на него и малые, и большие ладьи и относит, кому нужно, огромный и необходимый груз. Ибо видим, что груз одного корабля переносят на себе многие тысячи вьючных животных. Но чтобы совершающие путь свой морем не огорчались продолжительностию, Творец, как некие гостиницы, поставил на нем острова, где путники пристают, отдыхают, закупают потребное для них и снова отправляются, куда лежит им путь [Theoderet, 1988, 30; Блаженный Феодорит Кирский, 2014].

На протяжении многих веков после написания этих слов, всегда, когда речь заходила о свободе торговли, немедленно всплывала и доктрина вселенской экономики, вновь и вновь привлекая к себе внимание. Эту доктрину в равной мере разделяли и меркантилисты, и сторонники свободной торговли, хотя у первых она подвергалась определенным искажениям, которые вносились для того, чтобы служить целям меркантилистских интерпретаторов. Эта концепция стала элементом учения о естественном праве и проложила путь многочисленным космополитическим политико-философским теориям, расцвет которых пришелся на эпоху Просвещения и более позднее время[26]. Если сравнить эту доктрину с более ранними доктринами Древней Греции и Древнего Рима, можно заметить, что экономические выгоды внешней торговли были признаны очень рано. На базе концепции неравномерности распределения благ по различным регионам и на базе понимания того обстоятельства, что разделение труда может с лихвой компенсировать действие этого фактора, можно было бы построить полную версию экономико-теоретического обоснования свободы торговли. Однако во многих случаях античные авторы считали свободу международной торговли чем-то нежелательным, поскольку они опасались ее внеэкономических последствий.

Экономическая мысль ранних христиан и схоластов

Несмотря на то что доктрина вселенской экономики проникла в теологию ранних христиан, отцы церкви, считая экономику разделом этики, подобно грекам и римлянам античной эпохи порицали торговлю, видя в ней занятие, поощряющее мошенничество, возбуждающее алчность и ориентирующее христиан на ложные ценности в виде мирских выгод[27]. Многие авторы эпохи раннего христианства черпали свои убеждения из библейского текста о Христе, изгоняющего торговцев из храма. Занятия торговлей трактовались как то, что серьезно угрожает спасению души, соблазняемой корыстью, обманом, мошенничеством и множеством других пороков. «Позвольте христианам исправиться, позвольте им не заниматься торговлей», – увещевал в начале V в. Августин Блаженный (пер. с англ. [St. Augustus, 1888, 320]. Несмотря на то что Августин сочувственно относился к молитве гипотетического морального и честного торговца, занимающегося торговлей с другими странами, в конечном счете и ему он отказывал в действенности его молитв («поскольку они являются действующими торговцами, они не удостоены милости Божьей»).

Отвергая учение Либания, Августин пишет: «Господь создал море не для того, чтобы по нему плавали, но из-за красоты этой стихии. На море обрушиваются штормы, следовательно, вы должны опасаться его и использовать его… для добычи пропитания, а не для целей торговли»[28]. Св. Амвросий считал, что торговля существует потому, что корыстные желания торговцев по своей силе перекрывают волнение моря. Торговля порицалась так последовательно, что переводчик св. Амвросия заметил: «…Непохоже, чтобы св. Амвросий верил в саму возможность честной торговли»[29].

Кажется, что такое последовательное неприятие внешней торговли христианскими авторами полностью аналогично отношению к ней со стороны древних греков и римлян. Однако эти две традиции существенно отличаются одна от другой. Ранние христиане порицали торговлю, не опираясь на аристократические предрассудки, и выказывали определенное сочувственное отношение к мелкому торговцу, зачастую бедняку, каковые считались в целом добродетельными. В отличие от греческих и римских авторов античной эпохи, отцы церкви не проявляли заинтересованности в региональной экономической самодостаточности и не выступали за культурную изоляцию, поскольку стремились к распространению своей религии и своих моральных ценностей по всей Земле. Вместе с тем христианские авторы разделяли с греками и римлянами обеспокоенность моральными аспектами торговли, такими как поощрение алчности и стремления к роскоши, добавляя к этому опасения в том духе, что торговля слишком сильно ориентирует человека на земные заботы. Подобно античным авторам, христиане различали разные виды торговой деятельности, выделяя среди них те, что улучшают первоначальную природу блага посредством добавления к нему ценности, и те, которые состоят всего лишь в покупке блага с последующей перепродажей его же, но по более высокой цене, и которые поэтому заслуживают порицания.

Средневековая схоластическая мысль унаследовала от ранних христиан это подозрительное отношение к торговой деятельности, однако по прошествии столетий средневековые авторы, без сомнения, стали более терпимыми к торговле и торговцам. Схоласты, писавшие свои работы в период, границы которого могут быть приблизительно указаны как 800—1500 гг., были образованными клириками и университетскими преподавателями, черпавшими свои знания как из учения церкви, так и из работ древнегреческих философов (в частности, из работ Аристотеля), и стремились изучить все аспекты человеческого знания, а также продвинуться в этом изучении. В своих работах схоласты рассматривали торговлю скорее как морально нейтральную деятельность, хотя их доктрины и содержали вполне определенные суждения о целях и особенностях конкретного поведения в ходе такой деятельности[30]. И они тоже подчеркивали важное различие между использованием своего собственного труда в производительной экономической деятельности и низкими занятиями презренных торговцев и купцов. Вознаграждение за собственный труд, согласно учению церкви, оправданно, тогда как положение торговцев и купцов, которые ничего не производят, а лишь обменивают товары, желая получить прибыль, является менее очевидным. Торговля ассоциировалась с мошенничеством, алчностью и другими грехами, поскольку избыточное стремление к выгоде есть искушение и представляет собой потенциальную опасность для спасения души.

Ведущий теолог Средневековья св. Фома Аквинский внес весьма значимый вклад в смягчение доктринальных санкций против торговли и торговцев, что способствовало уменьшению степени предубежденности по отношению к купцам. В трактате «Сумма теологии», написанном в XIII в., он выделил в качестве допустимых три вида экономической деятельности, которые должны считаться полезными для общества: хранение товаров на складах, ввоз необходимых товаров из-за рубежа и доставка товаров из более изобильных регионов в такие, где наблюдается их относительная нехватка. Несмотря на то что св. Фома считал такой вид деятельности, как торговля, в определенном смысле чем-то низким, он утверждает, что хотя материальная выгода и не предполагает сама по себе, по своей природе, ничего добродетельного, она как таковая также не предполагает и ничего греховного или враждебного добродетели (см. [Aquinas, 1947, 2: 1517]). Для определения моральной ценности экономической деятельности главное значение имеют мотивы, которыми руководствуются торговцы, а также их фактическое поведение.

Признавая законность торговли, Фома Аквинский в то же время в значительной мере находился и под сильным влиянием Аристотеля – это проявлялось, в частности, в том, что касается предпочтения, которое греческий философ отдавал местной торговле, – а не доктрины вселенской экономики. Св. Фома отдавал себе отчет в том, что снабжение продовольствием может обеспечиваться либо силами местных производителей, либо посредством торговли с другими странами, но внутреннее производство он ставил более высоко, поскольку состояние самодостаточности является «более достойным» (см. [Aquinas, 1945, 75ff]). Также следуя Аристотелю, Фома Аквинский предупреждал о том, что контакты с иностранцами могут подрывать устои гражданских добродетелей. Более того, «если и сами граждане посвящают свою жизнь торговым занятиям, они открывают этим путь множеству пороков», таких как жадность, развращенность и разрушение добродетели. В то же время св. Фома признает, что «торговлю не нужно полностью изгонять из города, так как невозможно указать такое место, в котором жизненные припасы имелись бы в таком избытке, что не существовало бы никакой необходимости доставлять их из других частей света». Он признавал также и то, что не существует причин, по которым нечто, имеющееся в переизбытке в одном месте, не может быть перемещено в другое. На этом основании св. Фома рекомендует «умеренное использование» купцов для удовлетворения нужд посредством торговли. Введя схоластическую мысль в рамки аристотелевской традиции, св. Фома сдвинул ее в направлении поощрительного отношения к торговле, поскольку от него схоластическая мысль восприняла идею, согласно которой торговля, в определенной мере, необходима любой стране, хотя эта мысль и в сочинениях схоластов встречается в потоке бесконечных иронических комментариев о торговцах и их занятиях.

Воззрения св. Фомы на торговлю легли в основу более поздней доктрины, и некоторые из его последователей и современников представляли торговлю в еще более благоприятном свете. В начале XIII в. Фома Чобхэмский[31] сформулировал свою позицию следующим образом: «Торговля состоит в том, чтобы купить нечто подешевле с целью продать это нечто дороже. Для светского человека в этом нет ничего зазорного, даже если он не добавляет никакого усовершенствования к товарам, которые он купил раньше и которые он продаст позже. Ведь в противном случае в некоторых местах воцарилась бы великая нужда, потому что купцы доставляют то, что в изобилии есть в одном месте, в другое место, где имеется нехватка того же самого»[32]. Это рассуждение средневекового автора, напоминающее соответствующий фрагмент у Ксенофонта, где говорится о положительных сторонах торговли, прямо указывает на полезную услугу, оказываемую купцами, которые перемещают товары между разными рынками.

Другой автор, Ричард Миддлтонский (1249–1306), писавший в конце XIII в., прямо и недвусмысленно формулирует следующее:

Согласно истинным предписаниям природы, все люди в своих начинаниях должны прибегать к взаимопомощи в той мере, в какой они живут под властью одного и того же сюзерена, каковым сюзереном является Господь. Далее, дела обстоят, похоже, таким образом, что одни места нашего мира обильны вещами, полезными для использования людьми, тогда как в других странах имеется нехватка этих вещей, и наоборот. Так, например, одни места обильны зерном, но испытывают нехватку вин, а другие – обильны вином, но там нет зерна… поэтому правильное суждение природного разума состоит в том, что страна, обильная одними вещами, пригодными для использования их людьми, должна оказать помощь другой стране Земли, где имеется нехватка этих вещей, так что страна, обильная зерном, поможет другой стране, где зерна не хватает, получив также помощь от страны, обильной вином… такая сделка будет совершена в полном соответствии с правильным суждением природного разума, и оказанная услуга по своему масштабу будет равна количеству полученного, и то же время сделка будет прибыльной, поскольку мера зерна в стране, обильной вином, ценится выше, чем бочонок вина в данной стране[33].

Этот взгляд Ричарда Миддлтонского на торговлю намного опередил время и, очевидно, не был известен или не был в должной мере оценен другими средневековыми авторами. Более поздние работы схоластов не содержали никакой детальной разработки положений, согласно которым движущим мотивом торговли являются изобилие и нехватка разных товаров в разных странах, и цены товаров на разных рынках стремятся к выравниванию именно в результате торговли. Кроме того, в работах схоластов не нашлось почти никакого места для обсуждения вопросов торговой политики.

К XV в. схоластическая мысль даже отошла от обвинений занятий торговлей в «определенной низости», сдвинувшись к оценке торговой деятельности как этически нейтральной и являющейся развращающей лишь потенциально. Как писал св. Анджело Карлетти (Клавазий) в трактате «Ангелова сумма трудных вопросов совести», «торговля сама по себе не является ни плохим, ни незаконным занятием, но она может стать плохим занятием под воздействием обстоятельств и мотивов, по которым ею занимаются люди»[34]. Теологи, работавшие в более поздние столетия, не слишком далеко ушли от линии, заданной схоластами. Жан Кальвин объединил доктрину вселенской экономики с проблематикой моральности торговли, сформулировав широко распространившееся, но сегодня выглядящее несколько устаревшим, амбивалентное отношение к торговле:

Плавание по морям действительно не может быть осуждаемо как таковое – поскольку, осуществляя ввоз и вывоз предметов торговли, оно доставляет человечеству великие выгоды. Равным образом, невозможно возлагать вину на подобный способ сношений между странами – ведь в соответствии с волей Господней весь род человеческий должен быть объединен посредством актов взаимной доброты. Но поскольку, как это часто бывает, изобилие ведет к гордыне и жестокости, Исайя порицает такую разновидность торговой деятельности, которая представляет собой главный источник земных богатств. Кроме того, торговые операции с далекими чужими странами часто влекут за собой великое множество мошеннических трюков и нечестности, и в ней нет предела страсти к наживе (пер. с англ. по [Calvin, 1953, 1: 115]).

Действительно, далеко не все оценки позднейших схоластов были такими либеральными, как те, что мы привели выше, поскольку далеко не все они согласились бы с тем относительно положительным восприятием торговли, какое было у св. Фомы Аквинского. Так, Мартин Лютер полагал, что страна должна быть удовлетворена одной только внутренней торговлей, обосновывая это тем, что изобилие внутри страны отвлечет ресурсы от внешней торговли и этим поможет справиться с проблемой нехватки товаров на внутреннем рынке. Он также возражал против ввоза товаров, не являющихся необходимыми, а также предметов, могущих использоваться для показной роскоши: «Господь совершенно точно снабдил нас, как и другие страны, достаточными количествами шерсти, льна и всего остального, что требуется для приличествующей и достойной одежды людей любого звания. Нам ни к чему тратить фантастические суммы на шелк, бархат, золотые украшения и иноземные изделия» [Luther (1520) 1966, 212–214]. Лютер даже советовал ограничить ввоз специй, поскольку торговля специями порождает слишком много гордыни и зависти. «Я что-то не вижу, чтобы в нашу страну посредством торговли проникло много добрых обычаев», – недовольно подытожил он вышеприведенное рассуждение.

И все же схоластическая традиция, заложенная св. Фомой, привела к тому, что со временем торговля и занятия купцов стали восприниматься намного менее враждебно, чем это было ранее. В действительности вне зависимости от скептического отношения к торговле со стороны клира и схоластов страны в значительной мере уже были вовлечены в торговлю, что по необходимости ставило важные вопросы правового и политического свойства. И концепция естественных прав Фомы Аквинского, предполагающая использование разума человека для интерпретации замысла Господня относительно того, что является правильным и справедливым, позже сыграла важную роль в установлении новых оснований, по которым торговля должна считаться допустимым занятием. Теолог и специалист в области международного права, доминиканский монах Франциско де Витория применил эту концепцию к отношениям между странами, тем самым став одним из основателей новой дисциплины – международного права. Отстаивая суверенные права индейцев и защищая их самих от испанских завоевателей, де Витория также сделал вывод о том, что «испанцы имеют право путешествовать в земли индейцев», при условии что «они не причиняют вреда коренным жителям», и что индейцы на самом деле не имеют права препятствовать испанцам в этом. Он считал это положение следствием из права народов (jus gentium), которое либо само является правом по природе (естественным правом), либо выводится из него (см. [Vitoria (1557), 1917, 151–153). Более того, «имеется очевидное право, являющееся следствием jus gentium, которое состоит в том, что иностранцы могут заниматься торговлей, при условии, что они не причиняют вреда местным жителям». Так, например, «ни местные властители не имеют права препятствовать своим подданным вести торговлю с испанцами, ни властители Испании не имеют права препятствовать торговле испанцев с местными жителями». Таким образом, «если испанцы не допустят французов к торговле с испанцами, и это будет сделано не для блага Испании, а для того, чтобы не допустить того, чтобы французы получили свою долю в неких выгодах, то такая практика будет нарушать принципы правомерности и христианской доброжелательности».

Мы видим, что торговля оценивается здесь не в зависимости от ее моральности, а на основании принципа права народов. Разумеется, тот факт, что Испания настаивала на свободе торговли в XVI в., когда она была великой морской державой, а также тот факт, что в XVII в., когда великой морской державой стали Нидерланды, на принципе свободы торговли настаивали голландцы, можно посчитать простым проявлением одного лишь национального экономического эгоизма. Однако подход де Витория, апеллирующий к естественному международному праву, образует отправной пункт новой интеллектуальной программы, которая, вопреки первоначальной бескомпромиссной аргументации в защиту свободы торговли, со временем оказалась неспособна обеспечить последовательную линию в отстаивании этого принципа.

Свобода торговли и политическая философия естественного права

Разрабатывавшие теорию естественного права политические философы XVII–XVIII вв., работы которых стали последней главой западной мысли, предшествовавшей меркантилизму, в значительной мере черпали свои воззрения на торговлю из сочинений поздних схоластов. Подобно Франциско де Витория, эти мыслители применяли к международным отношениям идею естественного права, обнаруженную ими у Фомы Аквинского. Их целью было получение закона – закона объективного, выведенного из моральных и правовых фундаментальных положений, – который описывал бы должное и справедливое поведение нации-государства, т. е. их цель была полностью аналогичной той, которая имелась у схоластов в отношении индивидов. Хотя доктрина естественных прав содержала очень мало экономико-теоретических соображений, в рамках этого имеющего огромное значение направления общественной мысли были созданы важнейшие руководящие принципы торговой политики.

Первые авторы, разрабатывавшие доктрину естественных прав, следуя де Витория, формулировали принцип свободы торговли как достаточно общий, допускающий очень малое число исключений. Франциско Суарес полагал, что вся международная торговля должна быть свободной, но не вследствие естественного права, а вследствие права народов (jus gentium) («права народов, придерживаться которого в отношениях между собой должны все страны»). Он писал, что «можно вообразить государство, пребывающее в изоляции и отказывающееся вступать в торговые отношения с другими государствами, даже если к этому не примешиваются недружественные чувства, но согласно jus gentium установлено, что торговые отношения должны осуществляться свободно, и что если такие отношения будут запрещаться без разумной причины, то это будет нарушением системы права» [Suarez (1612) 1934, 2: 347]. Суарес заключает, что никакое государство никогда не является самодостаточным настолько, чтобы оно было в состоянии совершенно исключить внешнюю торговлю.

Альберико Джентили утверждал даже, что против стран, отказывающихся от торговли, допустима война, – война является «естественной, если она затевается потому, что человек отказывает нам в определенной привилегии, данной нам самой природой… Например, если нам отказывают в праве прохода (right of way) или если нас не допускают в порты, или нам не позволяют пополнять запасы провианта, продавать товары и вообще торговать» [Gentili (1612) 1933, 86ff]. В то же самое время запрет на ввоз товаров может быть правомерен в том случае, если предметы ввоза будут сочтены опасными для моральных законов данного государства, вывоз золота и серебра может быть воспрещен, а иностранным купцам может быть отказано в доступе к внутренним районам страны. «Чужеземные купцы не имеют права судить о таких предметах, поскольку им не дозволяется изменять обычаи и учреждения других народов. <…> Но если торговле чинят препятствия не по таким или другим столь же исключительным соображениям, то правомерно начать войну» [ibid.].

Гуго Гроций, наиболее яркий адепт доктрины естественного права, писавший в то время, занимал схожую позицию, когда резко осуждал осуществленное Португалией исключение голландцев из торговли с Ост-Индией: «Согласно праву народов, установлен следующий принцип: всем людям должно быть позволено свободно торговать друг с другом» (пер. с англ. по: [Hugo Grotius (1604) 1950, 1: 218ff]). Ни одно государство не может лишать своих подданных контактов с подданными другого государства или запрещать им торговать между собой, поскольку «право вести торговлю распространяется на всех людей», точно так же, как и право без помех путешествовать по морю. Кроме того, Гроций полагал, что страны, «препятствующие тому, чтобы люди участвовали в торговой деятельности, поскольку эта последняя есть общее достояние народов согласно праву народов», дают повод к войне [ibid., 255]. На этом основании он делает вывод, согласно которому «свобода торговли опирается на первичное право народов, имеющее естественную и перманентно действующую причину; и это право не может быть разрушено никакими действиями кого бы то ни было, за исключением соглашения между всеми народами» [Grotius (1608) 1916, 63–63].

В своем главном труде «О праве войны и мира» Гроций еще раз обращает внимание на этот момент: «В действительности никто не имеет права препятствовать любой стране заниматься коммерцией с любой другой страной, хотя бы отдаленной по отношению к первой. Ведь если такое право доступа к другой стране уважается, это будет соответствовать интересам всего человеческого общества и не влечет никакого ущерба ни для кого» (пер. с англ. по:. [Grotius (1625), 1925, 2: 199ff]). Согласно Гроцию, государство не может лишать другие государства возможности торговать друг с другом. Именно в этом смысле он понимает принцип свободы торговли, под действие которого у Гроция не подпадает ситуация, когда государство ограничивает свою собственную торговлю. Однако он весьма близко подошел и к такой интерпретации свободы торговли, согласно которой подобная ситуация тоже нарушает этот принцип – хотя он допускает взимание небольшого налога на торговые операции, призванного компенсировать затраты на поддержание безопасности и другие расходы, связанные с внешней, прежде всего морской торговлей (такие как содержание маяков), он отрицает обоснованность налогов, никак не связанных с внешнеторговыми операциями в этом смысле. «Разумеется, соображения справедливости не позволяют как-либо обременять доходы от торговли тем, что не имеет отношения к фактически перевозимым предметам торговли. <…> Если же, однако, такие расходы необходимы для обеспечения безопасности перевозок торговых грузов, то на эти грузы может быть наложен соответствующий налог, призванный компенсировать указанные расходы».

Гроцию принадлежит решающая роль в возрождении доктрины вселенской экономики, поскольку именно он установил ее древние источники. Он излагает эту концепцию следующим образом: «Поскольку воля Господа не предполагает, что всякий регион Земли может снабжать себя всем необходимым для жизни, Господь даровал разным народам изобильное снабжение неодинаковыми благами» [Grotius, (1604), 1950, p. 218]. Рассмотрим, к примеру, океанский бриз. «Разве такие вещи не служат достаточным свидетельством того, что природа снабдила каждый народ средствами для того, чтобы иметь доступ к любому другому народу?»

Несмотря на то что Гроций стал признанным авторитетом для ученых своего и последующих поколений, его взгляды на свободу торговли не получили сколько-нибудь значимой поддержки. Так, хотя он оказал огромное влияние, причем в самых разных аспектах, на немецкого политического философа и правоведа Самуэля фон Пуфендорфа, этот последний позволил себе сделать существенные изъятия из доктрины естественного права народов, изъятия, подрывающие эту доктрину и касающиеся именно свободы торговли. Пуфендорф настолько ослабил достаточно жесткие установки политической философии в отношении неприкосновенности принципа свободы торговли, что государства получили возможность, опираясь на авторитет Пуфендорфа, оправдывать практически любую торговую политику, вплоть до полного ограничения торговли. Цитируя Гроция и Либания, Пуфендорф сначала представил следующую версию доктрины вселенской экономики: «Для всех народов великие преимущества проистекают от торговли, которая призвана компенсировать скудость почв (там, где она имеет место), каковые почвы не везде и не во всем производительны в одинаковой мере, что является причиной перевозки плодов из одних земель в другие, только для того, чтобы казалось, будто эти плоды растут в каждой из земель. <…> Поэтому будет в высшей степени бесчеловечно стремиться к отрицанию естественного для нашего мира права использовать эти блага, ниспосланные всем людям их общим Господом» [Pufendorf (1660) 1934, р. 368ff).

Пуфендорф добавляет: «И все же, в отношении этого утверждения можно сделать множество оговорок». Страна не обязана вести торговлю предметами роскоши и другими товарами, не являющимися совершенно необходимыми для поддержания человеческой жизни, и она может запретить вывоз товаров первой необходимости, если в стране имеет место их нехватка или «если [местное] сообщество будет процветать, запретив вывоз этих товаров». Препятствия торговле правомерны, «если вследствие торговли наша страна может лишиться значительной выгоды или понести какой-либо косвенный ущерб». Согласно Пуфендорфу, страна вправе ограничивать вывоз лошадей элитных пород, с тем чтобы предотвратить их разведение за рубежом, а также вправе отдавать предпочтение собственным гражданам по сравнению с иностранцами, когда речь идет о налогообложении товаров. Ввоз товаров может быть не просто обложен налогом, но прямо запрещен – «либо потому, что государство может нести определенный убыток вследствие ввоза этих товаров, либо для того, чтобы поощрить наших собственных граждан к участию в растущих промышленных предприятиях, либо для того, чтобы предотвратить попадание наших богатств в руки иностранцев».

Сделав столько исключений, Пуфендорф почти полностью разрушил аргументацию в пользу свободы торговли, основанную на праве народов. С этого момента космополитизм, отличавший ранних теоретиков естественных прав, был по большей части отброшен, и на смену ему пришла поддержка правовых норм, утверждавших независимый суверенитет нации-государства в отношении его права ограничивать торговлю. Два знаменитых автора XVIII века, писавшие о естественных правах, сформулировали новые аргументы в поддержку точки зрения, согласно которой ограничения, накладываемые государством на торговые операции, не нарушают ни естественное право, ни право народов. Эмер (или Эммануэль) де Ваттель утверждает: «Когда правители хотят изменить торговые потоки, не желая, однако, прибегать к прямой силе, они облагают товары, которые они не хотели бы пускать в страну, такими пошлинами, которые отбивают охоту к их потреблению. <…> Эта мера является мудрой и справедливой… ведь любое Государство может решать, на каких условиях оно будет получать иностранные товары, и оно может даже решить не получать их вовсе» [Emmanuel de Vattel (1758), 1916, 43]. Христиан Вольф также указывал, что «поскольку никакая страна не имеет права продавать другой стране свои товары без ее согласия, то если какая-либо страна не хочет, чтобы определенные иностранные товары попадали на ее территорию, то в этом нет ничего незаконного в отношении страны, откуда ввозятся эти товары, следовательно, если ввоз иностранных товаров и их продажа будут запрещены, то жалобы со стороны иностранцев на такое запрещение будут не обоснованны (см. [Wolf (1764), 1934, 38])[35].

Эти утверждения коренным образом противоречат более ранним доктринам естественного права, сформулированным Гроцием и другими авторами. Небольшое изменение состоит в том, что право любой страны заниматься торговлей было трансформировано в право всех стран регулировать свою собственную торговлю. Этот сдвиг привел к тому, что появилась возможность практически любую протекционистскую меру интерпретировать как оправданную на тех или иных основаниях. Космополитический характер доктрины вселенской экономики, выдвинутой ранними адептами теории естественного права, перестал играть заметную роль в системе воззрений на международную торговлю. Вне зависимости от причин, лежавших в основании этого интеллектуального сдвига (одним из факторов этого сдвига могло быть возникновение национализма), право народов оказалось слишком бесхребетной доктриной, неспособной выдвинуть набор последовательных аргументов в пользу свободы торговли.

* * *

Этот беглый очерк доктрин торговой политики, относящихся к эпохам, предшествовавшим меркантилизму, по необходимости получился несколько поверхностным, отчасти потому, что из всего написанного о политике, которую государство должно проводить в сфере международной торговли, ранее XVII в. написано очень мало работ, которые заслуживали бы внимания. По сравнению с этическими и другими подобными проблемами вопросы экономической теории считались периферийными. То, что было написано тогда об экономике, касалось прежде всего таких вопросов, как ценность, цена, ростовщичество, но не международная торговля. У древнегреческих и римских авторов мы находим фрагменты, посвященные разделению труда, но интерес этих авторов всегда был направлен на что-то иное. Схоластов интересовали преимущественно этические аспекты экономической деятельности и выведение кодексов рыночного поведения из божественных законов. Адепты теории естественного закона (natural law) пытались создать объективные моральные стандарты, которые были бы согласованы с законами природы. Некоторый интерес представляет использование Гроцием и другими авторами понятия естественного права (natural right) в качестве общей предпосылки, позволяющей обосновывать свободу торговли, однако с точки зрения экономической теории это понятие, как заметил Йозеф Шумпетер, «совершенно лишено научного значения» [Schumpeter, 1954, 371; Шумпетер, 2001, 488]). Несмотря на все перечисленное, космополитические доктрины некоторых схоластов и мыслителей, разрабатывавших доктрину естественного права, стали интеллектуальным наследством, полученным теми, кто писал о торговой политике позднее, так что от Аристотеля через Фому Аквинского, а от него к де Витория и к правоведам, работавшим с концепцией естественного права, а затем и к шотландским моральным философам, таким как Фрэнсис Хатчесон и Адам Смит, протянулась непрерывная нить интеллектуальной преемственности. Однако прежде чем мы перейдем к последнему из указанных узлов этой нити, мы должны критически разобрать работы множества меркантилистов, ускоряющийся поток работ которых был характерен для всего XVII столетия.

Глава 2
Английский меркантилизм

В те же годы, когда философы, сосредоточенные на доктрине естественного права, сочиняли свои объемистые трактаты, в Англии процветал такой литературный жанр, как памфлет (памфлетами называли журнальные статьи, а также статьи, публикуемые в виде отдельных брошюр), посвященные торговле. Несмотря на то что они касались самых разных вопросов торговой политики и проблем торговой практики, они получили общее название «меркантилистских» – поскольку соответствующие темы были характерные для этого огромного и разнородного потока литературы. Большинство авторов призывали к государственному регулированию торговли, имея в виду достижение тех или иных целей, таких как, например, «накопление денежного металла (золотых слитков), стимулирование развития национальной экономики (или, иначе, экономического роста), обеспечение благоприятного торгового баланса, максимизация занятости, защита определенных отраслей национальной промышленности или рост мощи государства»[36]. Выводы о необходимости государственного надзора за международной торговлей, а то и ее ограничения, во многих отношениях не отличались от аналогичных выводов, сформулированных в более ранние времена, в рамках античной и средневековой традиций. Однако аргументация, с помощью которой авторы-меркантилисты обосновывали свои умозаключения, отличалась от аргументации ранних эпох, будучи более развитой и продуманной. Более того, доктрины меркантилистов не только составили целую эпоху в истории экономической мысли, но и образовали ту среду, из которой выросли теории свободы торговли.

* * *

XVII столетие стало периодом публикации бесчисленных трактатов по широкому спектру экономических вопросов (в частности, по вопросам международной торговли), написанных английскими купцами, государственными чиновниками и другими авторами. Огромные успехи географических открытий и невероятное развитие торговли в этом столетии вызвали к жизни великое множество попыток, которые, несмотря на то что зачастую они были несовершенными и неполными, склоняли правительства к проведению той или иной экономической политики или ставили своей целью понять и объяснить суть внешней торговли и ее взаимосвязь с такими экономическими явлениями, как занятость, деньги и кредит, иммиграция, судоходство и колонии. Мы уделим здесь главное внимание тому, как именно описывали торговлю авторы XVII–XVIII вв., и тому, как эти описания влияли на их выводы относительно торговой политики, в частности на их рекомендации в области импортных пошлин[37]. Мы ограничимся здесь только английской литературой, хотя в ту эпоху аналогичные идеи высказывались в литературе и других стран Европы[38].

Упомянутый выше расцвет меркантилистской литературы был подготовлен теми немногими работами, опубликованными в Англии в XVI в., которые можно отнести к зарождавшейся литературе по экономической теории. Эти статьи и книги были написаны не теологами и не теми, кто занимался философией права, а людьми, проявлявшими интерес к общественно-политическим вопросам. Соответственно, когда в этих работах обсуждались экономика, то их авторы касались не моральных проблем, но фокусировались скорее на практических вопросах, нежели на этических или правовых. Впервые в истории предметом интереса стали экономические явления как таковые (в том числе и в их связи с экономической политикой), а не в качестве побочного продукта размышлений об этических, моральных или правовых проблемах. Немногочисленные работы XVI в., посвященные экономике, касались прежде всего таких явлений, как ростовщичество, распределение земли и процесс огораживания, хотя к концу этого столетия проблемы торговой политики начали приобретать все большую значимость.

Первым заслуживающим упоминания трактатом того периода стало «Рассуждение о Содружестве под владычеством Английского Королевства» («A Discourse of the Commonwealth of this Realm of England»), автором которого считается сэр Томас Смит. Оно было написано около 1549 г., но опубликовано лишь в 1581 г., и на протяжении следующего, XVII столетия несколько раз переиздавалось. Как и некоторые другие его предшественники, Томас Смит признавал, что обойтись без торговли невозможно: «И хотя Господь наш щедр к нам, ниспосылая нам множество прекрасных изделий, однако мы все же не можем существовать без изделий других» [Smith (1581), 1969, 62ff]. Доктрина вселенской экономики в новой интерпретации предстала в виде идеи руки Провидения, создающей условия для того, чтобы торговля стала возможной не только с тем чтобы потреблять широчайший спектр товаров, но и для того, чтобы поощрять торговую деятельность как способ распределения рисков: «Господь установил, что никакая страна не может иметь все товары, но что если у какой страны имеется их нехватка, то их производит другая страна, и если эта страна испытывает их нехватку в данном году, то в другой стране в том же самом году имеется их изобилие; и все это чтобы внимающие Господу люди могли понять, что они нуждаются в помощи друг друга». Несмотря на то что Томас Смит придерживался доктрины благоприятного торгового баланса («мы должны все время обращать внимание на то, чтобы покупать у иностранцев не больше, чем на ту сумму, на которую мы продаем им, поскольку иначе мы будем делать себя более бедными, а их обогащать»), он также понимал со всей ясностью, что экспорт и импорт взаимозависимы: «Если мы станем оставлять у себя значительную часть наших изделий, мы должны будем отказаться от приобретения многих иных вещей, которые в настоящее время мы получаем из-за рубежа». У него можно обнаружить также признание того, что мировые цены (т. е. цены, по которым ведется международная торговля) играют роль альтернативных издержек для отдельной страны: «Однако, поскольку мы должны нуждаться в других, а они в нас, мы должны изготавливать наши изделия не в соответствии с нашими фантазиями, но следуя тому, что указывает общий рынок в масштабах всего мира, и будучи не в состоянии устанавливать цену изделий по нашей прихоти, мы должны следовать цене вселенского рынка всего мира».

Хотя Томас Смит и признавал наличие выгод, доставляемых торговлей, он был сторонником протекционизма, т. е. политики защиты внутренних производителей, и ратовал за обложение импорта ввозимых из-за рубежа предметов роскоши. Особенно резко он критиковал практику вывоза материалов и сырья, их переработки за рубежом и последующего ввоза готовых изделий. «Они обрабатывают наши же продукты и присылают их нам обратно; тем самым они и обеспечивают занятость своим людям, и увозят из нашего королевства значительную часть наших денежных запасов». Томас Смит полагал, что «для нас было бы лучше платить больше нашим людям за изготовление этих же изделий, чем платить меньше, но чужестранцам», и предлагал либо запретить импорт таких товаров, либо поднять на них пошлины до такого уровня, при котором аналогичные товары, изготовленные в стране, станут дешевле импортных. По его мысли, в результате «наши люди будут обеспечены работой, получая то, что сейчас мы уплачиваем чужестранцам, таможня будет отчуждать в пользу короля все, полученное от них, так что все очевидные выгоды от этого будут оставаться в королевстве». Томас Смит также осуждал «безделушки… на которые мы либо ежегодно тратим часть наших денежных запасов, либо отдаем за них существенные количества товаров и предметов, действительно необходимых, за которые мы могли бы выручить много денег». Об этих импортных вещах, не являющихся необходимыми, он писал, что это – вещи, «которые привозят сюда из заморских стран и от которых мы могли бы либо спокойно отказаться либо производить их сами в пределах нашего королевства».

Как и в случае другого Смита, Адама, ставшего знаменитым в 1776 г., темы, обсуждавшиеся Томасом Смитом, и сформулированные им выводы задали тон экономической литературе на последующие двести лет. Так, двумя главными пунктами меркантилистской платформы стали поддержание благоприятного торгового баланса и промышленная переработка сырья внутри страны. Обязательными элементами меркантилистской программы стали также критика импорта предметов роскоши и повышенное внимание к проблеме занятости в отраслях, производящих товары, которые конкурируют с импортными. В некотором смысле в последующие два века меркантилистские авторы просто-напросто повторяли и уточняли темы, поднятые (но необязательно открытые) Томасом Смитом в середине XVI в.[39]

В начале XVII в. английские авторы стали рассматривать торговлю в более широком контексте, который в нескольких фундаментальных аспектах отличался от идей схоластов и философов, разрабатывавших идею естественного права[40]. Меркантилистский подход к торговле сформировался под влиянием двух характерных особенностей того времени – грандиозного расширения мировой торговли и географических открытий, которые привели к возникновению новых регионов для организации колоний, во-первых, и формирования наций-государств в качестве новых политических образований, во-вторых. Первое явление открыло гигантские возможности, которые купеческий класс использовал в своих интересах и в интересах своих стран. В результате подозрительное отношение к купцам и презрение к коммерческой деятельности сменились признанием роли торговцев и торговли, а их вклад в богатство страны перестал недооцениваться. Меркантилисты восхваляли торговцев за то, что они служат процветанию страны, и превозносили торговлю, видя в ней средство, с помощью которого страна может обрести благоденствие и богатство. Купечество часто прославлялось как передовой отряд, ведущий страну по пути процветания и безопасности. Томас Мен говорил о «благородстве этой профессии» [Mun, 1664, 3], имея в виду купцов, а Томас Миллес писал, что «из всех людей именно купцам нужно оказывать содействие, заботливо выращивать и поощрять во всех общинах страны» [Milles, 1599, [19]].

Более благоприятное отношение к купцам возникло не просто оттого, что авторы сами часто были купцами, чьи убеждения диктовались их собственными интересами, но оттого, что расширение мировой торговли и географические открытия сулили увеличение богатства и процветание странам, где жили авторы, превозносившие торговцев и торговлю[41]. Вероятно, по мнению священников и моралистов, внимание к проблемам экономического богатства и экономического роста не было наиболее похвальной чертой этих работ, однако для светских авторов такая нацеленность была, естественно, весьма притягательной. В отличие от мыслителей древности, стремившихся отговорить читателя от занятий торговлей, меркантилисты выражали неподдельный энтузиазм по отношению к политике поощрения купцов и расширения торговли (либо, наоборот, они стремились не допустить спада торговли) – в направлениях, задаваемых государством. Ранние меркантилисты бывали настолько не сдержанны в своем желании лицезреть расцвет торговых операций, что, казалось, они преувеличивают их значимость для экономического процветания страны. О международной торговле писали, что она является «единственным средством сделать данное королевство богатым» и «краеугольным камнем процветания королевства»[42]. Говорилось, что «величие нашего королевства зависит от внешней торговли», а экспорт полагался «краеугольным камнем, на котором покоится богатство Англии, и пульсом, по которому можно определить здоровье королевства»[43].

В отличие от этой, часто завышенной оценки внешней торговли, меркантилисты зачастую занижали важность той роли, которую для экономики играет торговля внутренняя. Томас Мен указывал, что «Если мы совершаем обмен между собой, общество не может от этого стать богаче, поскольку выгода одного есть убыток для другого» [Mun, 1664, 127]. Он продолжает: «А вот если мы осуществляем обмен с иностранцами, тогда наша прибыль обогащает наше общество». С этим был согласен Джосайя Чайлд, когда утверждал, что те, кто участвует во внешней торговле (купцы, рыбаки и скотоводы), «занимаются, главным образом (если не исключительно) тем, что доставляют в страну богатство из-за рубежа», тогда как те, кто осуществляет коммерческую деятельность на внутреннем рынке (дворянство, адвокаты, врачи и лавочники), «лишь передают богатство из рук в руки, так что его количество в стране не увеличивается» [Child, 1693, 29]. Джон Поллексфен выражает аналогичную мысль: «В ходе продаж, покупок и вообще торговли, осуществляемой нами между собой, может оказаться, что один стал богаче другого, не оказав никакого непосредственного влияния на обогащение или обеднение страны в целом» [Pollexfen, 1697a, 40]. Кроме того, внутренняя торговля зависит от того, как идут дела в торговле внешней – согласно Уильяму Петти, «внутренняя торговля всякой страны находится в зависимости от внешней торговли» [Petty, 1680, 11]. «Ведь когда торговля переживает расцвет, доходы короля увеличиваются, стоимость земли и рента растут, возрастает судоходство и бедняки имеют занятость», – как указывал Эдвард Мисселден [Misselden, 1622, 4]. «Но если внешняя торговля приходит в упадок, с ней падает и все вышеперечисленное». Убежденность в таком положении дел присутствовала у авторов-меркантилистов в течение всего XVII столетия, и лишь немногие из них придерживались того мнения, что внутренняя торговля равнозначна или превосходит по своей значимости торговлю внешнюю[44].

Иногда меркантилисты объясняли свою страстную сосредоточенность на внешней торговле, ссылаясь на доктрину вселенской экономики. С помощью этой доктрины они оправдывали деятельность, которой занимались купцы, а также подчеркивали особое место, занимаемое внешней торговлей среди всех торговых операций. Мисселден характеризовал эту доктрину следующим образом:

И вот, наконец, среди людей должна была возникнуть и торговля, и Господу было угодно призвать ее в виде перевозок из одной страны в другую всяческих вещей, которые одна страна имеет, а другая нет: с тем чтобы то, что хочет одна страна, могло быть поставлено другой, так что всем хватило бы этих вещей. И что это будет за вещь, выявят лишь ветер и море, ибо они управляют подходами ко всем странам: иногда ветры дуют по направлению к одной стране, иногда – к другой; так что посредством этой Господней справедливости каждому может быть поставлено все необходимое для жизни и ее поддержания[45]. [Misselden, 1622, 25]

Мы видим, что меркантилистской мысли не были чужды ни космополитический характер доктрины вселенской экономики, ни дух произведений первых западноевропейских философов, заложивших основы теории естественного права, – и там и там подчеркивалось, что международная торговля порождает значительные выгоды. Приходится лишь удивляться, насколько часто у меркантилистов встречаются эти восторженные описания внешней торговли, однако это соответствует их энтузиазму в отношении коммерческой деятельности на мировом рынке.

Однако по причинам, которые станут ясны позже, меркантилисты никогда не пользовались этим подходом для защиты принципа свободной и неограниченной торговли. Авторы-меркантилисты, многие из которых были одарены выдающимся творческим воображением, корректировали доктрину, с тем чтобы прийти к противоположным выводам. Дж. Вайнер отмечал, что «меркантилисты демонстрировали чудеса демагогии, стремясь приспособить намерения Провидения к своим собственным частным целям; <…> они либо использовали доктрину вселенской экономики для оправдания запретов, налагавшихся на англичан в отношении некоторых товаров (на том основании, что Провидение предназначило данные товары для страны происхождения), либо использовали эту доктрину для поддержки той или иной отрасли или товара, производство которого они хотели стимулировать. И они полностью забывали о доктрине вселенской экономики, когда нападали на другие отрасли и товары» [Viner, 1937, 100–101]. Классический пример – это слова Даниэля Дефо, согласно которому английский король Генрих VII «справедливо утверждал, что Небеса были так благосклонны к Англии, что снабдили ее шерстью, предоставив ей тем самым исключительный дар, невиданный нигде более, и было бы настоящим мятежом против воли Небес, если бы англичане отвергли этот дар, проявив безответственное пренебрежение, и начали бы отправлять эту шерсть за границу для переработки и стали бы даже покупать за звонкую монету одежду, сделанную фламандцами» [Defoe, 1895, 40].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Харри Джонсон, Harry Gordon Johnson (1923–1977) – знаменитый канадский экономист, работавший, в частности, в Чикагском университете и Лондонской школе экономики, яркий представитель монетаризма, автор работ по международной торговле, один из создателей концепции оптимального импортного тарифа. – Прим. науч. ред.

Вернуться

2

Один из обзоров содержит оценку, согласно которой 95 % опрошенных американских экономистов (и 88 % опрошенных экономистов США, Австрии, Франции, Германии и Швейцарии) выразили полное или частичное согласие с тем, что «таможенные пошлины и импортные квоты уменьшают общее экономическое благосостояние». См. [Bruno Fret et al., 1984].

Вернуться

3

Здесь и в дальнейшем используемый автором без пояснения термин «тариф», под которым он всюду понимает пошлины на импортные товары, мы переводим, в соответствии с экономическим и обыденным смыслом контекста, – импортные пошлины. Единственное исключение сделано для давно бытующего в профессиональной литературе термина «оптимальный тариф», под которым также понимаются ставки импортных пошлин. – Прим. науч. ред.

Вернуться

4

В главе 12 мы подробно обсуждаем непростые вопросы, связанные с перераспределительными процессами, которые возникают, если в качестве критерия успешности экономической политики рассматривается не экономическое богатство, а экономическое благосостояние.

Вернуться

5

Эти внеэкономические доводы сами по себе вполне допустимы, однако сторонники протекционизма часто утверждают, что протекционизм принесет стране многие выгоды, не упоминая о критерии, используя который они приходят к данному выводу. Вне зависимости от частностей, последовательное использование ими любого стандарта, позволяющего оценивать издержки и выгоды, присущие тому или иному варианту экономической политики, является либо логически уязвимым, либо они пользуются несуществующим критерием.

Вернуться

6

См., например, статью [Jagdish Bhagwati and N. Sriniwasan, 1969].

Вернуться

7

Более узкое определение свободной торговли, характерное для XIX в., гласит, что правительство не дискриминирует импортные товары, проводя одинаковую налоговую политику и осуществляя другие виды регулирования единообразным образом – т. е. одинаково как в отношении импортных товаров, так и в отношении товаров, произведенных в границах страны. В этом случае режим свободной торговли необязательно означает, что импортные пошлины установлены на нулевом уровне, – это может быть не так, если налоги на внутреннее производство таковы, что местные товары не имеют преимуществ по сравнению с иностранными.

Вернуться

8

Несмотря на то что эта позиция образует общую основу моего подхода, я чувствую себя вправе отклоняться от нее, когда для этого возникает подходящий момент. Так я поступаю, например, в главе 13, когда изучение конкретных обстоятельств помогает понять тонкости аргументации Джона Мейнарда Кейнса в пользу протекционизма (и заодно увидеть ограниченность его аргументации).

Вернуться

9

Настоящий перевод сделан с английской версии текста, опубликованной в XII томе так называемого лёбовского собрания сочинений Плутарха, см. [Plutarch, 1927, p. 299]. Русский перевод А. Столярова см. в: Плутарх. «Вода или огонь полезнее», сочинение номер 65 сборника «Этика» (Moralia, лат.) // Фрагменты ранних стоиков. Т. 2, ч. 1 (I, 403). – Прим. науч. ред.

Вернуться

10

Гораций. Оды. Книга первая, ода 3 / пер. с лат. Н. С. Гинцбурга // Квинт Гораций Флакк. Оды, эподы, сатиры, послания. М.: Художественная литература, 1970. С. 48. – Прим. науч. ред.

Вернуться

11

Соответствующие фрагменты «Политики» в русском переводе выглядит следующим образом: «Первоначальное развитие меновой торговли было обусловлено естественными причинами, так как люди обладают необходимыми для жизни предметами одними в большем, другими – в меньшем количестве. Отсюда также ясно, что мелкая торговля не имеет по природе никакого отношения к искусству наживать состояние, потому что вначале обмен ограничивался исключительно предметами первой необходимости. В первой общине, т. е. в семье, не было явно никакой надобности в обмене; он сделался необходимым, когда общение стало обнимать уже большее количество членов. В самом деле, в первоначальной семье все было общим; разделившись, стали нуждаться во многом из того, что принадлежало другим, и неизбежно приходилось прибегать к взаимному обмену. Такой способ обмена еще и в настоящее время практикуется у многих варварских народов. Они обмениваются между собой только предметами необходимыми, и больше ничем; например, они обменивают вино на хлеб, и наоборот и т. п. (Здесь Аристотель и имеет в виду прямой обмен, или бартер. – Науч. ред.).

Такого рода меновая торговля и не против природы, и вовсе не является разновидностью искусства наживать состояние, ведь ее назначение – восполнять то, чего недостает для согласной с природой самодовлеющей жизни. Однако из указанной меновой торговли развилось все-таки вполне логически и искусство наживать состояние. Когда стала больше требоваться чужая помощь для ввоза недостающего и вывоза излишков, неизбежно стала ощущаться потребность в монете, так как далеко не каждый предмет первой необходимости можно было легко перевозить» (пер. С. А. Жебелева); Аристотель. Политика. Книга первая // Аристотель. Соч.: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 391. Проклятия и позор Аристотель адресует не торговле как таковой, а ростовщичеству, см. там же, с. 395. – Прим. науч. ред.

Вернуться

12

Русский перевод соответствующего фрагмента выглядит следующим образом (мы приводим также и ряд фрагментов, непосредственно примыкающих к данному, что необходимо для понимания сути утверждений и оценок Цицерона): «Далее, насчет ремесел и заработков – таких, которые надо считать достойными свободного человека и презренных, <…> во-первых, порицаются доходы, навлекающие на себя ненависть людей, как доходы сборщиков пошлин и ростовщиков. Недостойны свободного человека и презренны заработки всех поденщиков, чей покупается труд, а не искусство. Презренными людьми надо считать и тех, кто покупает товары у торговцев, чтобы их тотчас же перепродать; ибо они получают доход только в том случае, если сильно обманывают покупателя, а ведь нет ничего более постыдного, чем обман. Все ремесленники занимаются презренным трудом, в мастерской не может быть ничего благородного. <…> Что касается ремесел, в которых нужны большие знания, или ремесел, от которой ожидают немалой пользы, как лекарство, архитектура, обучение всему нравственно-прекрасному, то они нравственно-прекрасны для тех, чьим знаниям они соответствуют. Но торговлю, если она незначительна, надо считать грязным делом; если же она обширна и прибыльна, когда отовсюду привозится много товаров и многие люди снабжаются ими без обмана, то ее порицать нельзя». Цит. по: Цицерон. Об обязанностях. Книга I, XLII, 150 // Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях / пер. с лат. В. О. Горенштейна. М.: Наука, 1993. С. 96–97. – Прим. науч. ред.

Вернуться

13

В русском переводе соответствующие похвалы Плиния относятся не к торговле, а к императору Траяну, заслуги которого Плиний, сравнивая с заслугами Помпея, характеризует следующим образом: «И не больше было его [Помпея] заслуг перед государством, нежели у нашего и его общего отца [имеется в виду император Траян], когда он своим авторитетом, мудростью и стойкостью очистил дороги, открыл гавани, восстановил пути сообщения по землям, сделал доступными берегам моря и морям берега и так сблизил при помощи торговых связей отдаленные друг от друга племена, что можно было бы подумать, что производимое только в одном месте рождается повсюду» (Плиний Младший. Панегирик императору Траяну (29) / пер. В. С. Соколова // Письма Плиния Младшего / 2-е, перераб. изд. М.: Наука, 1983. С. 228. – Прим. науч. ред.

Вернуться

14

В классическом переводе с древнегреческого С. И. Соболевского данный фрагмент выглядит следующим образом: «Ведь и купцы, по своей чрезвычайной любви к хлебу, как прослышат, что где-нибудь его очень много, так и едут туда за ним, переплывают и Эгейское, и Евксинское, и Сицилийское море. Потом наберут его как можно больше и везут по морю, да еще на том судне, на котором сами едут. Когда им понадобятся деньги, они не выбрасывают хлеб зря и как попало, а напротив, где, по слухам, цены на хлеб всего выше и где больше всего им дорожат, к тем и везут его на продажу. <…>…это так естественно, что все любят то, из чего надеются извлечь себе выгоду» (См.: Ксенофонт. Домострой. Гл. 20 // Ксенофонт. Сократические сочинения. СПб.: АО «Комплект», 1993. С. 314.

Вернуться

15

Эта точка зрения подробно обсуждается в [Wheeler, 1955].

Вернуться

16

Как это следует из русского перевода, все три утверждения Аристотеля – о безопасности, о поставке необходимых товаров и о желательности некоторой отдаленности морского порта от города – относятся не к торговле, а к военно-стратегическим аспектам выбора места для городского поселения, играющего центральную роль в полисе. Вот как выглядит соответствующий фрагмент (пер. Жебелева): «Говорят, что продолжительное пребывание в государстве иноземцев, воспитанных в иных законах, не полезно для поддержания в нем благозакония, равно как не полезно для него и многолюдство; оно получается вследствие того, что благодаря удобствам морских сообщений в государство прибывает и проживает в нем масса торговцев из-за границы, а это обстоятельство стоит в противоречии с хорошим управлением. Но если не считаться с указанными неудобствами, то совершенно очевидно, что сообщение города и всей территории государства с морем дает большое преимущество (20) и для обеспечения безопасности государства, и для обильного снабжения его всем необходимым. Ведь гораздо легче тем, кому приходится искать спасения, выдержать неприятельское нападение, когда можно получить помощь с обеих сторон одновременно – и с суши, и с моря; равным образом нанести удар нападающим если не с обеих сторон, то хотя бы с одной (25) легче в том случае, когда для государства открыты оба пути. Точно так же удобнее для государства получать те необходимые продукты, каких у него нет, а излишек своих продуктов переправлять за границу, ведь государство должно вести торговлю в своих собственных интересах, а не в интересах других. Те [государства], кто обращает себя в рынок для всех, делают это ради собственной выгоды, но тому государству, которому лет надобности стремиться к такой корысти, не следует иметь такого рода гавань. И теперь мы видим, что во многих странах и городах существуют порты и гавани, которые прекрасно расположены по отношению к городу, не составляют с ним одно целое, но и не слишком далеко от него отстоят и над которыми город господствует благодаря своим стенам и иным такого же рода укреплениям. Ясно, что если из-за общения с гаванями получается какое-то благо, то это благо и остается для города; если же какой-нибудь вред, то его легко предупредить путем издания соответствующих законов, которые бы определяли и точно обозначали, кому должно быть дозволено и кому запрещено вступать во взаимные сношения». Цит. по: Аристотель. Политика. Кн. 7 // Аристотель. Соб. соч.: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 597–598. – Прим. науч. ред.

Вернуться

17

Соответствующий фрагмент «Риторики» в русском переводе звучит следующим образом: «В вопросе о продовольствии страны [необходимо знать,] какое потребление достаточно для государства и каковы продукты, производимые страной и ввозимые в нее, а также – в каких государствах нуждается страна для ввоза продуктов и в каких для вывоза, чтобы заключать с ними договоры и торговые трактаты, так как необходимо предостеречь граждан от столкновений с двумя категориями государств: с теми, которые могущественнее [нас], и с теми, которые [могут быть полезны] стране в вышеуказанном отношении», перевод Н. Платоновой, цит. по: Аристотель. Риторика // Античные риторики / под ред. А. А. Тахо-Годи. М.: Изд-во МГУ, 1978. С. 28. – Прим. науч. ред.

Вернуться

18

Платон (более точно – Афинянин, один из персонажей серии написанных Платоном диалогов, известной как «Законы») говорит о торговых пошлинах и запрете импорта и экспорта следующее («Законы», кн. VII (847, c): «Никто в государстве не должен платить никакой пошлины ни за ввозимые товары, ни за те, что вывозятся. Не допускается ввоз ладана… и пурпура… а также всего того, что нужно для ремесел, работающих на чужеземных товарах, раз в этом нет никакой необходимости. Точно так же не разрешается вывоз таких предметов, наличие которых необходимо в стране» (пер. А. Н. Егунова; Платон. Законы // Платон. Соб. соч.: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994. С. 301. – Прим. науч. ред.

Вернуться

19

В этом отношении чрезвычайно характерен следующий пассаж из «Законов» Платона: «Близость моря хотя и дарует каждый день усладу, но на деле это горчайшее соседство. Море наполняет страну стремлением нажиться с помощью крупной и мелкой торговли, вселяет в души лицемерные и лживые привычки, и граждане становятся недоверчивыми и враждебными как друг по отношению к другу, так и к остальным людям. Утешением в таких случаях служит то, что страна производит все необходимое, а раз эта местность гориста, (b) то, очевидно, она производит немного, но зато все, что нужно. Иначе, обладая большим вывозом, она снова наполнилась бы в обмен на него серебряной и золотой монетой. А для государства, если взять вопрос в целом, нет, так сказать, большего зла, чем это, когда речь идет о приобретении благородных и справедливых нравов: сколько помнится, именно так мы сказали раньше в нашей беседе» (пер. А. Н. Егунова; Платон. Законы // Платон. Соб. соч.: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994. С. 156. – Прим. науч. ред.

Вернуться

20

Джейкоб Вайнер утверждал даже, что «эта доктрина должна считаться наиболее древней и существующей в течение наиболее длительного времени [экономической] теорией из всех нам известных» (см. [Viner, 1991, 42]). Он предположил, что она является предшественницей современной теории международной торговли – теории обеспеченности факторами производства.

Вернуться

21

В русском переводе соответствующие фрагменты работы Сенеки «О природе» (другой вариант перевода названия – «Исследования природы») выглядят следующим образом (пер. Т. Ю. Бородай): «1. Итак, это создание Провидения не менее прочих заслуживает восхищения. Можно привести не одну причину, в силу которой Провидению следовало изобрести ветры и разместить их по разным сторонам света. <…> 4. Стоит ли говорить о том, что благодаря ветру стала возможной торговля между всеми народами и связь между племенами из самых разных мест?» (Сенека. О природе. Кн. V. О ветрах. Глава XVIII // Луций Анней Сенека. Философские трактаты. СПб.: Алетейя, 2001. С. 312. – Прим. науч. ред.

Вернуться

22

Как уже, должно быть, догадывается читатель, в переводе с греческого на русский соответствующий фрагмент имеет несколько иной смысл (пер. Е. Д. Матусовой): «Ведь дело в том, что Бог все возникшее ссудил в пользование всему [возникшему], не сделав ни одну из частных вещей в такой степени совершенной, чтобы она вовсе не имела нужды в другой, для того, чтобы, стремясь достичь того, в чем у нее есть нужда, она по необходимости сближалась бы с той, которая может ей это предоставить, а та с ней, и обе они друг с другом. (110) Таким образом, замещая друг друга и смешиваясь друг с другом, по образу лиры, составленной из разнородных звуков, все это должно было зазвучать вместе, придя к единству и согласию, при том что все по отношению ко всему находится в состоянии взаимных ссуд и выплат ради того, чтобы обеспечить полноту всего космоса» (цит. по: Филон Александрийский. О Херувимах, о пламенном мече и о первой твари, родившейся от человека, Каине // Филон Александрийский. Толкования Ветхого Завета. М.: Греко-латинский кабинет Ю. Шичалина, 2000. С. 135–136. – Прим. науч. ред.

Вернуться

23

Либаний (314–393 гг.) – греческий ритор и педагог, представитель так называемых новых софистов, противник христианства и сторонник возвращения к античным богам и культам, учитель будущего императора Юлиана Отступника, а также Иоанна Златоуста, Григория Богослова и Василия Великого. До нашего времени сохранились 64 книги и более 1600 писем Либания. – Прим. науч. ред.

Вернуться

24

Мне неизвестен современный перевод «Речей» Либания на английский язык. Приведенная цитата взята у Гроция (см. [Гроций, Grotius (1625), 1925, 2: 199]).

Вернуться

25

Василию Великому вторит святитель Амвросий Медиоланский, писавший около 389 г.: «Море весьма хорошо служит в качестве перевозчика товаров, соединяя людей, находящихся друг от друга на больших расстояниях».

Вернуться

26

Отдельные упоминания той роли, которую играет провидение в возникновении торговли, можно обнаружить в трудах таких экономистов классической школы, как Джеймс Милль, Джон Мак-Куллох, Нассау Сениор и Роберт Торренс. Интересно, что подобные упоминания совершенно отсутствуют у Джона Стюарта Милля.

Вернуться

27

Краткий обзор соответствующих воззрений см. в [Viner, 1978, p. 34–38]).

Вернуться

28

Цит. по [Dudden, 1935, 2: 549].

Вернуться

29

См. [Dudden, 1935, 2: 548].

Вернуться

30

См. [O’Brien, 1920, 144ff] и [Roover de, 1974].

Вернуться

31

Цит. по [Langholm, 1992, p. 54–55].

Вернуться

32

Фома Чобхэмский, или Фома из Чобхэма (Thomas of Chobham, 1160–1233 или 1236) – английский теолог, получил образование в Парижском университете, автор многочисленных работ по теологии и каноническому праву. – Прим. науч. ред.

Вернуться

33

Цит. по [Langholm, 1992, p. 333–334].

Вернуться

34

Цит. по [O’Brien, 1920, p. 150].

Вернуться

35

Вольф очевидно противоречит сам себе, когда ниже пишет: «Поскольку страны по своей природе должны торговать друг с другом, пока и если это в их власти, и поскольку ни одна страна не может запретить или помешать другой стране заниматься торговлей с любой другой страной, то согласно законам природы свобода торговли между странами должна оставаться нестесненной, насколько это возможно (см. [Wolf, 1934, p. 107]).

Вернуться

36

См. [Coats, 1992, 46], где разобраны многие стереотипы и недоразумения, которые во многих случаях ответственны за неверные оценки меркантилистской литературы.

Вернуться

37

Английская литература XVII в., посвященная экономическим вопросам, слишком обширна, чтобы ограничиться ее кратким обзором, который необходим для наших целей. Общие обзоры меркантилистской экономической литературы см. в [Appleby, 1978], [Hutchison, 1988], [Magnusson, 1994]. Обзоры литературы, посвященной торговле, см. в [Viner, 1936, 1—118], [Wu, 1993, 13–74] и в [Schumpeter, 1954, 335–376; Шумпетер, 2001, 440–494].

Вернуться

38

Различным аспектам европейской меркантилистской экономической мысли посвящены следующие работы: о французской литературе – [Cole, 1931], о шведской – [Magnusson, 1987], об испанской – [Grice-Hutchison, 1978].

Вернуться

39

См., например, работу [Price, 1906] в которой следы озабоченности англичан проблемами торгового баланса прослеживаются вплоть до XIV столетия.

Вернуться

40

Сопоставление экономической мысли схоластов и меркантилистов проведено в [Roover, de, 1955].

Вернуться

41

Хотя Джейкоб Вайнер и отмечал, что «меркантилистская литература состоит преимущественно из сочинений, являющихся полностью или частично, явно или скрыто, но оправданием особых экономических интересов» (см. [Viner, 1937, p. 59]), однако по здравому размышлению эти работы невозможно признавать априори непригодными по критерию качества содержащихся в них теорий.

Вернуться

42

См. [Coke, 1670, 4] и [Mun, 1621, 1].

Вернуться

43

См. [Child, 1693, 135] и [Petty, 1690, 51].

Вернуться

44

См., например, [Reynell, 1685, 7–8].

Вернуться

45

Другой пример подобной аргументации ранними меркантилистами см. в [Malynes, 1601, 6].

Вернуться