Милая
Лина Кирилловых

© Лина Кирилловых, 2020

ISBN 978-5-4498-8231-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Парень плакал, содрогаясь худыми плечами – потерявшись где-то, отключившись, уронив большепалые руки на мокрый щербистый асфальт, и женщина рядом с ним тщетно и заведённо твердила: «Конфетку, дорогой? Конфетку? Ну пожалуйста». Леденцы в стеклянной вазе дождь не растворял – размазывал. Они слипались в жёлтый ком, который был радостным – ярким – неправильно.

Накрытое чёрным пластиком тело уже точно конфет не попробует.

– Конфетку, – сказал Донован.

Эгле уловила вопрос.

– Предполагаю, – и всё же странным казалось, что никакой инспектор не учил её раньше, – нарушение ментального характера. Я затрудняюсь определить, какой здесь именно тип. Однако вербальный контакт прояснит это, детектив Донован.

– Понять было просто. Слишком уж он взрослый, так? Для утешения сладостями…

– Не только, – добавила Эгле деликатно.

Донован приподнял бровь: валяй.

– Его одежда, детектив Донован. Это униформа посетителя. Крутого парня, если угодно: чёрная куртка с заклепками, подтяжки крест-накрест. Вот только присмотритесь: куртка велика, а подтяжки – длинные. Одежда чужая, не по размеру, и скрывает очень любопытную рубашку. Вот, отсюда, сбоку, видно… Сплошь шедевральная живопись, выполненная шариковой ручкой. Парень хочет выглядеть тем, кто пьёт в баре, но является тем, кто себя разрисовывает. Вероятно, окружающую обстановку тоже. И ему потворствуют. Близкий человек, очевидно, эта женщина. Добрая женщина. Мать?

– Прекрасно, – сказал Донован иронично. – Все конфеты – твои.

Лейтенант поспешил к ним от крыльца освещённого бара.

Госпожа Веласкес унаследовала «Серый голубь» от мужа. От него же достался ей Гарфилд – если быть точнее, от мужниной младшей сестры, которая ещё пятнадцать лет назад сбежала на материк с каким-то прощелыгой. Драной кошке, подытожила хозяйка бара, не нужен был больной котёнок.

Гарфилд пил какао – уже не плакал, но по-прежнему вздрагивал.

В нём не углядывалось ничего кошачьего. Расстройство аутистического спектра легло на худое лицо совсем другой печатью – отсутствием доспехов, которые наращивает жизнь, прозрачностью. Эмоции теснились, залезая на спины друг другу, как попрошайки-рыбы у поверхности пруда: боль, страх, неверие, обида. Донован позвал паренька. Тот поднял глаза и посмотрел очень испуганно. Госпожа Веласкес обняла племянника за плечи.

– Не бойся, мальчик. Господин детектив – хороший.

Мальчик был небрит колючей на вид синевой. Донован заметил, что Гарфилд ещё и стесняется. Стесняется присутствия Эгле.

– Гарфилд, нам очень нужна твоя помощь.

Кабинет беззаботно пестрел следами увлечения хозяйки. Вязаные кружевные салфеточки всех оттенков розового украшали полки и видавший виды телевизор, служили подставкой под чашки и громоздкий старый телефон. Плафон у лампы, порядком засиженной мухами, также был розовым – выцветшим только от времени. От бумаг на столе остро пахло чернилами. На одной из полок – бликом за мутным стеклом – Донован углядел наполовину полную бутылку тёмной жидкости. Салфетки были наружностью, а бутылка – изнанкой. Никому не легко волочить по этой жизни скрипящий полом и дубовыми панелями стен старый бар – а ещё вечно пятилетнего мальчишку.

– Хересу? – госпожа Веласкес проследила за взглядом.

– Не нужно, спасибо.

– А вашей спутнице?

Эгле улыбнулась.

Это было жутко ошибочным, лживым – очарование нежной улыбки, приветливость и дружелюбие. За человечностью здесь человек отсутствует, знал Донован – и как-то частично ощущал бедный Гарфилд. Вряд ли этот парень понимал, кто такая она – и подобные ей.

– Я не пью. Благодарю вас.

– Мисс… тоже детектив? Простите, вы, кажется, не представились…

– Эгле. Стажёр.

– Из полицейской академии, – привычно обозначил Донован.

– Вы не такая, – сказал вдруг Гарфилд тихо. – Вы… кто? Вы очень, очень умная. И, – он снова забегал глазами, – красивая. Но…

– Простите мальчика, – вздохнула госпожа Веласкес. – Когда смущён, он говорит неуклюжие вещи.

– Но – что, дружище? – поинтересовалась Эгле.

– Так-так, – Донован собирался свернуть эту тему, – она ещё не замужем, конечно, однако мы здесь – по работе. Возможно, в другой раз… Эгле? Эхе-хе…

– Звал замуж, – лицо Гарфилда побелело. – Звал замуж! Да! Алишу – Дрейк! Она не хотела. Она не хотела… Она – ушла.

И вновь разрыдался.

Алише Корморан так не стукнуло двадцать. Она копила здесь деньги на колледж, работая почти без выходных и безо всяких отпусков. Не курила, но питала слабость к шоколаду. Собиралась покраситься в рыжий и завести собаку. Худая – но не из тех, кто сидит на диетах, милая – но не особо открытая. Донован смотрел под чёрный пластик. Брезгливость – тем было последнее из испытанных Алишей чувств.

Как будто увидела жабу.

Донован достал из кармана блокнот и наточенный карандаш. Госпожа Веласкес гладила Гарфилда по голове. Сухопарая подвижная женщина, она выглядела сейчас очень старой.

– Кто этот Дрейк? – спросил Донован, уже, кажется, зная, как очевидно, бессмысленно, глупо закончила свой путь Алиша Корморан. Любовная ссора? Банальная ревность? Аффект… И бывший бойфренд, уже сбежавший из города.

– Алишин парень. Пьяница и байкер, – хозяйка бара неодобрительно хмыкнула. – Они расстались два месяца назад.

– И не контактировали?

– Увы. Если бы. Дрейк здорово ей досаждал.

– Он мог проявлять к ней агрессию?

– Несомненно.

– Он мог, – Донован подытожил, – убить?

– Дрейк – мерзкий тип, – сказала госпожа Веласкес. – Его порой увольняли за то, что распускает руки. Мне страшно думать, но… я помню, как они с Алишей ссорились.

– Выходит, мог?

– Выходит, да.

– Так просто, – сказала Эгле. – Что, боюсь, на самом деле сложно.

– Тебе такой вариант не нравится, Эгле. Ты видишь в нём изъян?

– Банальность, детектив. А вы?

Донован задумался.

– На девушку напал не тот, кого она любила. Не друг. И не подруга. Очевидно. Сознание предательства оставило бы след… другой. Другое выражение лица. Удар был сильным, смерть – мгновенной. Убийца был крепким. Алиша ощущала к нему только отвращение.

– Дрейк, – Гарфилд всхлипнул.

– Все в баре хорошо к ней относились, – сказала госпожа Веласкес.

– Убийца сообразил и избавился от оружия. Анализ покажет, что это было… Оружие надо искать. Там отпечатки пальцев. Ну так, Эгле?

– Конечно, надо. Займёмся мы?

– Я дам на этот счёт команду людям из отдела. Но вот ещё что, – Донован постучал по столешнице карандашом. – Вы пришли в бар в семь утра. Ровно за час до открытия, и обнаружили на заднем дворе мёртвую Алишу Корморан. Почему она вообще оказалась здесь так рано?

– Не знаю, – госпожа Веласкес вытерла глаза. – Не знаю, детектив, совсем не знаю. У Алиши ведь сегодня должна была быть смена вечерняя.

Сумерки поблекли и просветлели до серости. Парикмахер, теребя передник, на другой стороне узкой улицы что-то твердил лейтенанту. Мартинсен кивал. Парикмахер был всклокочен и небрит – очень даже комичный товарищ сапожнику, который без сапог и ботинок. Сырость не сулила особо приятной прогулки, но прохожие уже появились и, кучкуясь группами, пялились. Чёрный мешок мялся и скрипел, когда Алишу Корморан перекладывали на носилки. Удар пришёлся в висок, очень ровно – повторил про себя Донован. Следов борьбы не обнаружено. Он собирался спросить у Эгле, поняла ли она, что это означает, но оставил все тринадцать погрешностей воли работать. Эгле беседовала с санитарами. Донован окликнул лейтенанта. Парикмахер, получив от того разрешение вернуться в салон, юркнул за вращающуюся дверь. Парикмахер явно имел небольшие проблемы с законом – неоплаченные штрафы или, может, был лишён водительских прав. В мельтешащей за обклеенным рекламками стеклом спине ощущалась заячья нервозность.

– Брадобрей подтвердил, что хозяйка бара и её племянник подошли где-то в семь. Он живёт тут же, на втором этаже над своей цирюльней, и как раз сам встал и пил утренний кофе. Он их видел в окно, детектив.

– Понятно.

– Как долго пролежало тело?

– Часа три, может, и чуть больше. Время смерти примерно – пять-шесть утра.

– Зря пришла, – проворчал Донован.

– Зря, – вздохнул лейтенант. – Вам теперь работы.

– Знаешь, Мартинсен? Ни один из нас не отправится в рай.

– В смысле?

– Мы огрубели. А что там за шкурой из железобетона – не видно. Там, может, ничего вообще. Отсутствие.

Лейтенант рассмеялся.

– У меня там желание спать.

– У девчонки даже родственников нет. Что жила, что умерла, всё едино. Коллеги повздыхают и забудут.

– Но не тот парнишка. Гарфилд, – сказала позади Эгле.

Морось напитала её волосы, сделав резкими на фоне лица и тяжёлыми. Эгле стояла прямо и спокойно. Ворот плаща был расстёгнут. Она не носила перчатки, шарфы или шляпы, не курила сигареты и сигары, не бранилась и всё равно была похожа на детектива больше, чем сам Донован.

– Любовь, – произнёс Донован с придыханием, и Мартинсен хрюкнул.

– Вы абсолютно правы, детектив.

– Что смеюсь?

– Нет, что дали определение. Ваша насмешка понятна и не вызывает у меня осуждения. Вы смущены. Вы тоже, лейтенант.

– А? – Мартинсен вылупился.

– Его врождённые особенности не допускают грязной шелухи взросления. Мальчик любит искренне и чисто. Он – ребёнок. Вам обоим неловко, потому что любовь для вас – горизонтальное трение тел. Не спешите, лейтенант: я знаю, вертикальное также бывает. Вы уже забыли, как в детстве были влюблены в соседскую девчушку. Что чувствовали к ней.

– Я помню. Её звали Белла, – внезапно сказал лейтенант. – Её папаша торговал подержанными автомобилями. Мы с Беллой построили в овраге дом из ржавых дверей легковушек и ловили в тамошнем ручье тритонов. Я собирал для неё одуванчики, а она готовила из них салат.

– Из тритонов, друг?

– Из одуванчиков.

– И ты его ел? – Донован ухмыльнулся.

– Я ел. Давился, но лопал. Мне нравилось, как Белла смеётся.

– Вы целовались? Хоть раз?

– Донован, ты болван. Ну, да. Целовались. Я целовал её в щеку.

– И что вы ощущали, лейтенант? – спросила Эгле дружелюбно.

– Гордость, наверное. Солнце.

– А потом наступил пубертат. И ты бахнул, солнышко. Уродливой сверхновой. Прыщавой и читающей похабные журнальчики…

– Болван три раза! Ну, а сам так не делал?

– Я, – начал Донован было. – Я…

Загудело и заклокотало мотором: неотложка выезжала со двора, распугивая праздных зевак. Эгле оглянулась.

– Детектив Донован, – она закрыла тему очень вовремя. – Я обратила внимание, но и вы, конечно, видели. Рана… Кожа не стёсана тем характерным образом, который бывает при ударе сверху вниз или же снизу вверх. Убийца – примерно одного роста с жертвой.

– Какого роста Дрейк? – спросил в никуда Донован.

– Да нет, наш парень высокий, – старуха пожевала губами. – Одно время он работал маляром. До того, как выгнали из бригады за драку. Красил в парке забор – в высоту тот два с лишним метра – и не пользовался лестницей при этом. А как нам что подладить – вечно сто отговорок. Дед! – она заорала так громко, что Донован непроизвольно вздрогнул. – Эй, дед! Поди сюда!

Сгорбленный старик с громоздким слуховым аппаратом высунулся из сарая и чихнул.

– Дед! – бабка Дрейка сурово упёрла колбасообразные толстые руки в бока. – Дрейк натворил опять что-то, скотина. Говорите прямо, мистер… офицер. Въехал в чью-то машину? Он не должен был вернуться сейчас.

– Откуда? – Донован насторожился.

Бабка Дрейка зафыркала.

– Да он же на слёте в пустыне. Ну, знаете, их байкерское сборище… Палатки, пиво, песни под гитару. У парня есть приятели – чего тут необычного, мистер…

– Детектив, – поправил Донован. – Ваш внук, миссис Грейхарт, подозревается в убийстве человека.

Октябрь завернул всё в туман. Двор скрылся в пелене сырого и жемчужного, и деревья за домом торчали, как призраки. Мистер Грейхарт, привычный, видно, к выкрутасам Дрейка, не отреагировал на звучное воззвание супруги: вновь скрылся в сарае и чем-то задребезжал. Эгле смотрела на сбитый из разноцветных досок сарай с интересом. Туман весомо, ощутимо пах – дымным чадом от фабрики, холодом, перегнивающей подстилкой листьев. Под ногами чавкало. В грязи, в которую превратилась земля, не наблюдалось свежих отпечатков шин – лишь смутные и растоптанные.

– Что? – охнула миссис Грейхарт.

– Позвольте, мы пройдём в дом, – произнёс Донован.

– Что? – переспросила женщина. – Ах, да-да…

– Идите, – сказала Эгле Доновану. – А я…

– Старик туг на ухо. Особо всё же не ори: излишнее внимание соседей ни к чему.

– Конечно. Я вовсе не буду орать, детектив Донован.

Миссис Грейхарт тупо, по-совиному моргала.

– Хулиган он, – пробормотала она. – Но чтобы так… Невозможно!

Донован поднялся по ступенькам на крыльцо. В стекле входной двери на тёмном фоне занавески – три трещины, облезлая старая рама – он увидел себя.

Такого же нервного, как парикмахер.

Миссис Грейхарт села на продавленный диван. Морщинистое круглое лицо было изумлённым и испуганным. Командирский ореол сошёл, оставив просто пожилую женщину.

– Подозревается, – повторил Донован. – Пока не обвиняется.

Прокуренные, видно, стариком Грейхартом серые обои выцвели. Ряд фотографий в тонких рамах являл процесс взросления подозреваемого Дрейка: вот мальчик, улыбающийся полубеззубой улыбкой, вот юноша-подросток с красными прыщами и тяжёлым взглядом, вот высоченный парень-байкер – в чёрной коже и облаках сигаретного дыма. Дрейка ждала не слишком отличимая от неопрятных неряшливых предков судьба: грузная, задёрганная бытом жена, пиво перед телевизором вечером, фабричная унылая работа, шлепки и затрещины детям. Донован поискал и родителей парня – и не нашёл. Совершенно.

– А где достопочтимые отец и мать?

Слегка оправившаяся бабка прыщавого байкера хмыкнула.

– Не здесь. На кладбище.

– Однако, – сказал Донован. – При этом всём они не заслужили памяти?

– А это уже не официальный допрос.

Часы над камином занудливо, хрипяще тикали. Появившийся откуда-то кот вспрыгнул на колючее покрывало дивана. Он забрался на колени к хозяйке и уставился на Донована жёлтым глазом. Второй глаз отсутствовал. Чёрные коты – то ли к беде, то ли к удаче.

– Вы знаете девушку по имени Алиша Корморан?

– Да, знаю. Дрейк гулял с ней. Она работает официанткой.

– Работала, миссис Грейхарт. Алишу Корморан убили.

– И вы приехали по душу её экс-приятеля. Логично. Но, – миссис Грейхарт как будто успокоилась, – Дрейка нет в городе, детектив! От пустыни до города триста миль с лишним! Его нет неделю!

Потом, возможно, спохватившись, бабка Дрейка добавила: «Бедная мисс Корморан».

– Не очень вы жаловали девушку. Скажите проще: за что вы её не любили?

– Какой странный вывод. Не любила? Позвольте…

– Вы испугались, когда я объявил об убийстве. Но личность убитой не вызвала у вас сочувствия и ужаса. Так в чём же дело?

Кот, нюхавший воздух, оскалился и зашипел.

– А вас не любят кошки, – вздохнула миссис Грейхарт.

– Я пахну оружием. Это тоже логично.

– Да… – старуха прикрыла глаза. – Я не любила. Не выносила. Я имела право, – её голос опустился до шёпота. – Дрейк – мой единственный внук. Он хулиган, но он – моя кровинка…

– Он звал Алишу замуж. И вы не хотели её видеть в семье.

– Да что вы, детектив, – миссис Грейхарт отмахнулась. – Она на него вешалась, словно репей. Она хотела свадьбу – приезжая дворняжка. Дрейк бросил её. Правильно сделал.

Кот заорал – протяжно и громко, как будто его оскорбили.

Дом гордых коренных обитателей пригорода не мог претендовать на звание хорошего наследства. Он весь рассохся и ссутулился. Вонял. Остатками копчёной рыбы из помойного ведра, пригоревшим, с мерзким луком омлетом, пылью, ветошью, прокисшей старостью. Эгле, скрипнув дверью, зашла в коридор, и Донован позлился: невовремя. Хотя, конечно, присутствие женщины слегка успокоило миссис Грейхарт.

– Эгле, – вдруг решил Донован. – Побеседуй-ка.

Он вышел на улицу, и чёрный кот, промчавшись пулей под ногами, исчез за разноцветным сараем, где грохотал полуглухой старик. Груды железных листов у стены казались наворованными, а трудолюбие мистера Грейхарта – чуть преувеличенным. Донован, чавкая по осенней грязи и запахивая на ходу пальто, приблизился к провалу двери. Внутри ярко горела оранжевым лампочка.

Старик Грейхарт чинил обтрёпанное кресло. Багровая обивка протёрлась и местами встопорщилась, прорвавшись от усиленного пользования. В кресле перебывало немало седалищ: они громоздились в него в ожидании бейсбольного матча, тупой сальной комедии, орущего до хрипоты ток-шоу. Обитатели кладбища, родители Дрейка, вероятно, тоже там сиживали. Ящики и полки с грудой хлама неопрятно темнели за горбатой спиной. Грейхарт увидел на пороге тень Донована. Вряд ли услышал, как детектив хмыкнул. Но повернулся с готовностью.

– Это – ваше хобби? – громко спросил Донован.

– С нашей жизнью – необходимость, – хрипло ответил старик.

Обвисшее унылое лицо его пятнал коричневым пигмент. Грейхарт пошамкал ртом, будто жуя. Вставная челюсть, определил Донован. Попытка старика реанимировать кресло напоминала тянущееся в никуда утверждение. «У дома есть хозяин», или «я всё ещё хозяин», или «и беззубый старый пес рычит». Донован кивнул.

– Участникам войны не доплачивают. Ваша военная пенсия, я это имею в виду. Оскорбительно малая.

Старик моргнул морщинистыми веками.

– Заметил на фото в гостиной. Совсем молодого солдата.

– Я был, – сказал Грейхарт, – когда-то. Да. Но, – складки лица дёрнулись от удивления, – в гостиной не висят мои карточки. Они в альбоме… Э?

– Я проверял свою догадку. Извините.

Грейхарт забулькал – необидчиво захохотал.

– Однако, офицер… детектив… Вы детектив? Вам, значит, полагается. И всё же объясните, как…

– Вы поворачиваетесь, ставя ногу к ноге.

Старик заулыбался.

– Война жестока, – Донован смотрел на ровные зубы протеза. – А солдаты на ней убивают.

– И полицейские, – гулко заметил Грейхарт. Его улыбка стянулась.

– Я не совсем полицейский.

Россыпь гвоздей тускло отражала свет. Сбоку от верстака, на стене, висели инструменты. Пилы и ножовки, плоскогубцы, кусачки, какие-то провода, медь скрученной проволоки. Стена была тёмной от никотина, но в одном месте желтела. Вкрученные в стену скобы-крепежи предполагали то, что пустота над следом обычно бывает заполненной. Донован ткнул рукой: он раздражался на себя, понимая, что эти старики ни при чём. Кот тёрся о косяк двери – лохматая чёрная тень. След, повторяя очертания предмета, светлел фигурным слепком. Никто не прятал его.

– Простите? – переспросил Грейхарт.

– Молоток, – громко повторил Донован.

– А, – Грейхарт почесал серой от пыли рукой щетинистую впалую щёку. – Я не знаю, где он. Потерялся. То есть сунул я его куда-то, детектив. Не помню, куда. Это возраст.

– Старуха просто любит внука и за него трясётся, а старик – замшелый демиург. Он показал мне сделанный скворечник: очень мило.

– Очень. Ведь до весны – полгода.

– Старик дальновиден.

– Всего лишь обломок.

– Вы зря так, детектив.

– Обижаю?

– Боитесь, – Эгле заправила за ухо прядь. – Боитесь стать таким же в старости.

– Тьфу ты! – Доновану стало неприятно.

– Обрадую: вам это не грозит. Сто процентов.

Скорее, не грозило ей – конечно, не грозило, и просто состариться тоже, и сделаться хоть чуть-чуть похожей на старого солдата с глухотой (после контузии?), на его расплывшуюся командиршу-жену. В этом не было несправедливости, но скрывалась мысль про утиль. Как утилизируют, Донован не знал. Не видел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.