Тайна чёрной розы
Надежда Нелидова

© Надежда Нелидова, 2021

ISBN 978-5-4498-8082-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕПОНЯТКИ

Прервать цепочку зла

Костя проснулся с ощущением счастья. Стена была янтарная от солнца и – он приложил ладошку к обоям – тёплая, тоже как янтарь.

Они с женой здоровы и молоды. Ночью был восхитительный трёхступенчатый секс. Трижды он заставил жену замереть, вцепиться в него ногтями, ахнуть и по-девичьи затрепетать. За такие мгновения можно отдать жизнь.

Ипотека почти выплачена. На работе Костю ценят. Дочка заканчивает третий класс, милашка, вредный возраст ещё не наступил. На днях в ящике стола под бумагами он обнаружил давно затерянную аудиокассету «Машенька, 2 года». Нужно после работы отнести в фирму звукозаписи на оцифровку, пока ещё такие кассеты не попали в музей.

Костя пружинисто, спортивно шагал по улице. Приветливое лицо, ясные глаза, лучащийся взгляд. Улыбка, сама собой, довольно и смущённо раздвигает и морщит губы…

Да почему смущённо-то, господи?! Чего мы всё боимся белого света, стесняемся радость свою показать? А в детской песенке поём: «Поделись улыбкою своей». Даже дети понимают. Вернее, только дети и понимают.

Прохожие невольно, недоверчиво косились на него. И почему-то быстро опускали глаза. Костя поднял голову выше, весело и открыто посматривал вокруг. С готовностью делился со всеми переполнявшей его радостью. Какая такая радость на ровном месте? Такая, что солнце в небе и в лужицах, что скоро лето, и мир на земле, и живы-здоровы, ножками своими ходим…

Это так тёща говорила, когда села в инвалидное кресло, а потом и вовсе слегла. «Какое счастье, ребятки, ножками своими пройтись. Обслужить себя, помыться, в туалет сходить, ни от кого не зависеть».

– Мама, не говори ерунду! – кричала жена из кухни. Тёща подмигивала Косте: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Мудрая была старушка, земля ей пухом. Всё слабо и извинительно улыбалась, и ушла с улыбкой на тонких сухих губах. Некоторые под старость светлеют, будто окунаются в детство. А некоторые превращаются в мегер и фурий, бр-р.

Костя столкнулся с такой, зайдя после работы в офисный центр. Лет шестьдесят, но крепкая, моложавая. Вообще-то в в охрану берут отставных военных, а бабушки вахтёрши – анахронизм. Может, чья-то родственница.

Глазки бледные, стёртые и облупившиеся, как пуговки. Рот очертили чёрные бульдожьи складки. Лицо растеклось, будто не пропечённый блин на сковороде, тот самый, который комом. Это он потом в сердцах её так про себя охарактеризовал. Сначала-то женщина и женщина. На широкую Костину улыбку ответила недовольным, подозрительным взглядом.

– Вы к кому, молодой человек?

Костя подумал, что вряд ли женщина в вязаном жилете поверх камуфляжа, знает слово «оцифровка». Объяснил: «Требуется переписать кассету на флэшку. В интернете указан ваш адрес».

– Ну, не знаю, что там в вашем интернете. Первый раз слышу. Вряд ли этим у нас занимаются, – она вела пальцем по бумаге, ища нужный кабинет.

– Так я пройду и спрошу.

– У кого это вы спросите? – оскорбилась вахтёрша. Её, как лишнее звено, выкидывали из цепочки, а значит, её должность и значимость подвергались сомнению. Как и соцпакет, и зарплата, и прибавка к пенсии. – На то и я здесь, чтобы спрашивать. А то каждый будет…

– Но вы сами сказали, что не знаете. Я поищу по табличкам на дверях, – расплылся в обаятельной (как ему казалось) улыбке Костя. Чем шире он улыбался, тем все более хмурой и насторожённой становилась вахтёрша. Он шагнул в пролёт, но женщина в своей клеточке – молниеносная, наработанная реакция! – нажала на кнопку. Колено упёрлось в турникет.

– Много вас, шататься по этажам. А из 218-го недавно сумку украли. Тоже такие вот искатели.

– Да я на ваших глазах, в первом же кабинете спрошу, – начал терять терпение Костя.

– Чего спрашивать. Ясно сказано: такой услуги по этой… Нету у нас такой услуги, не оказывают.

– Добрый вечер, Нина Геннадьевна!

Гладкий розоволицый мужчина в скрипящем кожаном пальто стремительно прошёл мимо. Костя попробовал протиснуться за ним – металлическая вертушка снова больно ударила по ноге.

– Алё, скажите, пожалуйста, здесь делают оцифровку? – крикнул Костя в спину мужчины. Тот оглянулся. По лицам вахтёрши и Кости понял, что имеет место конфликт. Неопределённо помотал рукой и скрылся.

– Послушайте, – дрожа и бледнея, сказал Костя. – Вот мой документ. Вы не имеете права меня не пустить, куда бы я ни шёл. Это общественное место. Я сообщу о вашем поведении директору.

– А вон он, директор, только был, – торжествующе и насмешливо кивнула вахтёрша в сторону исчезнувшего розоволицего. И посуровела: – А вас не пустить я имею полное право. На то поставлена. Может, вы террорист. А может, бесплатный туалет ищете. Так они все на кодовом замке. Недавно тоже один просочился, на вид приличный. А в коридоре после себя лужу оставил. Пива натрескался, отлить где искал…

– Дура. Пробка набитая. Стерва.

Костя шёл домой, задыхаясь (он, когда разволнуется, задыхался). Надо было ей в лицо кинуть эти слова, а не шептать сейчас под нос. С другой стороны, хорошо, что огромным усилием воли сдержался, не опустился до её уровня. Она явно этого добивалась.

И не сегодня ли утром Костя решил дарить людям только добро, относиться с сочувствием и пониманием? Может, у неё муж алкоголик и колотит её (ага, такую поколотишь). Может, она одна как перст во всём свете? А может, эти самые дни? Тьфу, она небось забыла, что это за дни такие. И про про мужскую ласку тоже. Её просто стоит пожалеть.

А Костя получил урок. Всё к лучшему. Допустим, встретилась бы ему приветливая, улыбчивая вахтёрша. Он бы шёл сейчас по тёмному переулку, расплываясь в улыбке, предвкушая дочкину радость, нёс в груди солнышко. А навстречу кучка подростков – примерно как эти, мазнувшие по нему тяжёлыми взглядами исподлобья, вызывающе толкнувшие при ходьбе.

«Мужик, чего ухмыляешься -лыбишься? По зубам захотел?» – и так далее, со всеми вытекающими. Потому что если просто так, сам по себе улыбаешься – не поймут. Сразу: либо дурачок, либо в морду. Нет, в нашу жизнь отличное настроение и улыбку надо вводить как из пипетки – по капельке, с великой осторожностью, дозировано. Как опасный реактив во взрывчатое вещество. Дико раздражает людей эта улыбка.

Костя, чтобы успокоиться, представил дочкино запрокинутое, смеющееся личико, круглое как колобок. Самую прекрасную в мире щёлочку между передними выступающими зубиками. Бельчонок мой. «Ура, папа пришёл! Почему так поздно? Ты меня маленькую записал?!»

Сжал в кармане крошечное гладкое тельце флэшки. Записал. На другом конце города. Есть же адекватные люди, их гораздо больше. На них и надо ориентироваться. Сейчас всей семьёй поужинают, усядутся на диван, дочка залезет Косте под мышку, как котёнок. И они будут слушать милый, милый дочуркин лепет из ушедшего навсегда во тьму глуховатого, сладкого молочного времени. Костя по нему скучал.

– Зло – вирус, переходящий от человека к человеку, – снова возвращался он в мыслях к пережитому. – Главное – не передать его дальше по цепочке.

Жизнь обидела женщину. В ней уже не помещались обида и злость, она выплеснула их на Костю, который выделялся из массы необычным, счастливым лицом. Так пусть плохие эмоции и прервутся на нём, на Косте. Он сильный и не станет искать себе урну для сброса негатива: ни дома, ни на работе, ни в утренней, как сельди в бочке, взрывоопасной маршрутке. Пускай чужое зло ляжет на его сердце, а дочкин лепет его растопит.

На ум пришло сравнение людей с дикобразами. Они от холода жмутся друг к другу и колются при этом иглами. Костя вздохнул, улыбнулся – с горчинкой – и сунул ключ в замок родной двери.

Вожжа под хвост

Ах, что же ты сделал с авторами, интернет? Распустил, избаловал, изнежил.

Уволившаяся по собственному журналистка Зоя с некоторых пор с негодованием отказывалась писать «на заказ». Воспринимала это как возмутительное над собой насилие. Хватит, сыта по горло статьями «от забора и до обеда».

Такие материалы писать намного проще и быстрее, достаточно «поднять тему» по указке редактора. Не надо искать интересную историю, не обязательно выдерживать сюжет, знай себе штампуй… Но… нет, нет, нет! У Зои прямо аллергия открылась на заказные тексты. Зачем, если ей подарена роскошь писать то, что заказывает душа? И получать за это деньги, даже иногда больше, чем была зарплата в редакции.

Зоя тщательно избегала мероприятий – после того как на них несколько раз обожглась, попала в ловушку – да, да! Как это происходило.

Её приглашали по телефону, очень просили: «Ну Зоенька, душечка!». Не ожидая подвоха, она простодушно, расслабленно бродила среди натюрмортов и вышивок, или кукол, или народных костюмов, или ещё чего-то подобного, в мирке уютного женского творчества. Прихлёбывала на ходу кофе или грызла карамельку со стола, где гостеприимно кипел чайник, и на подносе лежала гора заварочных пакетиков, дешёвеньких конфет и печений. Тут-то милая устроительница коварно цапала Зою под локоток, приобнимала, выводила в центр зала. Громко и ласково объявляла:

– А вот у нас среди гостей присутствует журналист! (Аплодисменты). И если мы попросим нашу уважаемую имярек, то она, уверена, не откажет и осветит нашу выставку в печати! Попрошу поддержать гостью из прессы (Аплодисменты). Для начала предлагаю взять интервью у старейшей участницы МарьИванны… Не все вместе, друзья, корреспондент не резиновый. Но никому не откажет, правда, голубчик? Кто не успеет, готовим визиточки. Зоенька с вами свяжется в неофициальной обстановке.

О, какая бесцеремонность, столь грубо распоряжаться чужим временем! Бежать? Поздно. Обещать, что возьмёт интервью потом, когда насладится экспонатами, и – ближе к дверям, к дверям – тихо смыться? Непорядочно. Нет, Зоя не сорвётся, не покажет недовольства. Но куклой на ниточках тоже быть не желает.

Она вежливо расшаркивается, просит прощения. Прижимая руки к груди, объясняет, что всего лишь пришла получить эстетическое удовольствие, а с газетами давно покончено.

Дамы шушукаются. А ведь до сих пор им было так хорошо вместе: встречались, оживлённо щебетали об искусстве, о падении нравов… Но если Зоя уступит и на этот раз – то просто пойдёт по рукам! Такое уже было, горький опыт подсказывал. В городе десятки кружков и студий, где интеллигентные, тонкие, глубокие дамы на пенсии выражают себя, и всем, ни жить ни быть, хочется попасть «в газету».

Все, без исключения, творческие люди тщеславны. Каждому нужно успеть плюнуть в вечность. Один писатель сравнивал славу с прыжками на месте: кто выше всех подскочит да при этом успеет выкинуть фортель, ножками сделать заковыристый крендель: «А я вот эдак могу, куда вам!» А на самом деле ни один из них (из нас) тупо на сантиметр не сдвигается с места, на которое его поставил господь бог.

А разве Зоя не такая? Но она, по крайней мере, всё сама, никого не просит… Ну вот, опять объясняется сама перед собой! Говорят же: никогда не объясняйте своих поступков. Объясняться – значит оправдываться. Оправдываться – значит признавать себя виновным.

Устроительница, вспыхнув как розовый куст, поджимала губы, опускала глаза. Зоя её где-то понимала. Видимо, та опасалась отказа, наслышавшись о Зоиной непримиримой позиции на этот счёт. Пошла на отчаянный шаг, ва-банк, поставила перед фактом. Но обычно мягкой Зое именно в таких случаях вожжа попадала под хвост. Ах, вы так со мной?! И я с вами так же! И она упиралась как бычок, шла на принцип.

Вокруг Зои в выставочном зале образовывалась мёртвая зона. Будто она совершила ужасную неприличность, например, громко испортила воздух. Её сторонились как зачумлённую. Отворачивались, делая вид, что усиленно рассматривают экспонаты. Потоптавшись в одиночестве, уходила по «живому коридору», вжав голову в плечи, точно оплёванная… В гаредеробной, не попадая в рукава, бормотала: «Ну всё, хватит с меня. Никаких больше мероприятий, никаких выставок. Фигушки вам».

Молчать как партизан

Поэтесса Люся лёгкий, суперобщительный человек, у неё полно подружек и приятельниц. Одна из них недавно пригласила на дочкин концерт. Дочь играет на скрипке. Будет слайд-шоу и подтанцовка из девушек, закутанных в прозрачные ткани. Искусственный ветер из-за кулис живописно раздует длинные девичьи волосы и складки вуалей. Будет фортепиано и виолончель, но ведущая партия – скрипка.

Мама родная! Люся думала увидеть полупустой зал, а тут в вестибюле не повернуться. Вот это да! Вешалки в гардеробной топорщатся сотнями шуб. Пахнет праздником: духами, дорогим табаком, терпкой мужской туалетной водой, нежной сыростью цветов в стеклянистых упаковках. Дамы пользуются редкой возможностью блеснуть вечерними туалетами (у кое-кого даже меха), поправляют перед зеркалами последние детали и штрихи.

Вот тебе и «телевизионные зомби», вот и якобы отсутствие интереса к классическому искусству. Свободного кресла не найти, гардеробщицы тащат стулья в проход.

…О, это невыразимое состояние, когда волны прекрасных флюид накатывают со сцены в зал – а зрители, как один, подались навстречу, глаза увлажнились и блестят, и летит ответный благодарный мощный посыл. Когда эти встречные волны сливаются, кажется, стены не выдержат их напора. Волны Красоты и Любви вырвутся, накроют, затопят нахохлившийся осенний город с его лужами, грязными машинками, с людьми, бегущими с опущенными лицами…

…Люся шла домой осторожно, стараясь не промочить ботики и «боясь расплескать в себе шампанское восторга» – где-то слышала эту фразу.

Дома разрывался телефон. Люсина знакомая (тоже пишет стихи) по таинственным причинам редко выходила в свет. Но каждый раз живо требовала подробного описания светских, культурно-массовых вечеров. Выпытывала, кто присутствовал, во что был одет, не упоминалось ли всуе её имя, как, собственно, прошло выступление.

Поделившись впечатлениями, Люся грустно вздохнула:

– Всё-таки музыка привлекательней стихов. Не зря её считают самым мощным гипнозом. Люди нуждаются в раздражителе, в громких красивых звуках, ярких красках. В зрелищах… Вспомни, на наших поэтических вечерах собирается от силы десяток домохозяек и студенток. Может, нам с тобой тоже задействовать музыкальное сопровождение, девушек?

– Но ведь и мы с тобой не Цветаева с Ахматовой, – тонко подколола подруга. Люся осторожно возразила:

– Но ведь и Леночка (пианистка) не Ойстрах и не Паганини. Хотя, конечно, играет изумительно.

Всё. Из контекста будут выдернуты именно эти слова. Известно: добрая весть ползёт черепахой, дурная несётся газелью. Назавтра полгорода в курсе Люсиных слов: «Ходила на концерт. Леночка явно не Ойстрах и не Паганини». И в довесок, что зритель шёл не на скрипку, а на полуголых девочек. На зрелища. И ведь не придерёшься. И правда, и одновременно ложь.

Отныне мама Леночки, встречая Люсю, переходит на другую сторону улицы…

Есть женщины, притягивающие и обожающие скандалы. Покричав и, возможно, даже выдрав у противниц клок волос, они прямо-таки на глазах расцветают, молодеют и хорошеют. То, что для них энергетическая подпитка – для Люси мука. По природе Люся страус. Бесконфликтный человек. Она засовывает голову в песок, чтобы до последнего избегать неприятных выяснений отношений, часто во вред себе.

Кто-то из мудрых сказал: «Молчание красиво, удобно и безопасно». Отныне Люся уподобится отшельнице, монашке, даст обет не раскрывать рта. Будет молчать как партизан.

Нельзя говорить не то что плохое – даже нейтральное. Даже хорошее нежелательно говорить. Всё сказанное будет использовано против вас. Извращено, поставлено с ног на голову, помножено на десять, развёрнуто на 180 градусов, из белого перекрашено в чёрное. Такова бабская натура. Такой специальный женский чёртик, дёргающий за язык. Или всё-таки виной скука и пустота жизни?

Однако же вот Люсину любимую, очень популярную писательницу никак не упрекнёшь в пустоте жизни. Но она признаётся, что обожает сплетничать. Потому что в сплетнях есть своя прелесть, потому что из сплетен, как гнездо из травинок, из слюны и пуха, рождаются рассказы. А главное, сплетни – это своего рода сильнодействующая безлекарственная терапия…

Люся рассеянно крутит ленту новостей. И – вот странное совпадение! – натыкается на притчу.

«Жвосторг енщина увлечённо сплетничала с подругой, даже язык пересох. Бывает восторг любви, гостеприимства – а бывает сладкий восторг злословия.

Ночью женщина увидела сон. Сверху опустилась огромная рука и разгневанно указала на неё. Она испытала сокрушительное чувство вины. Утром на исповеди рассказала всё и попросила прощения у священника.

– Не так скоро, – возразил тот. – Иди домой, подними подушку на крышу и вспори её ножом. И возвращайся ко мне.

Дома женщина послушно взяла подушку. По пожарной лесенке залезла на крышу и распорола подушку. Затем вернулась.

– Разрезала подушку ножом? – спросил священник.

– Да, отец.

– И каков результат?

– Перья летят! Всюду перья, святой отец.

– Теперь вернись и собери каждое пёрышко.

– Но это невозможно. Как я найду перья?! Ветер их разметал.

– И это – и есть сплетня», – сказал священник».

Люся пересылает притчу друзьям. Пускай тоже разлетится – как перья, который разметал ветер. Только собирать их не надо, ведь они разносят не зло, а мудрость.

КОЛОДЕЦ

«В ломбарде две женщины сдавали сумки. Одна пожилая, шляпка котелком, костюм мешочком, туфли калошками. Другая – юная, тонкая, звонкая. Одетая и накрашенная по… Впрочем, вы найдёте её двойника в журнале «Elle», 20.. год, №8, страница 37, фото сверху.

Сумки повисли рядышком, между шиньоном и керамическим ажурным канделябром, напудренным пылью и оттопырившим ножку, как кавалер на балу. Соседи спали глубоким сном, и сумки могли разглядывать друг друга, сколько их душенькам угодно.

Одна имела намёк на английскую кожу и источала порами благоуханную свежесть. Она сверкала золочёной застёжкой в форме буквы «О» и висела на гибком и длинном, как змея, ремешке. В ломбард же угодила, вероятно, за то, что не входила в новую коллекцию, настойчиво рекомендуемую журналом «Elle».

Другая сумка, глубокая и мягкая, ничем не отличалась от сотен сумок, обожаемых домохозяйками. Они практично рассчитаны на буханку хлеба и пакет молока, и имеют массу отделов, карманов и кармашков «на всякий случай».

«Молнию» повыше коричневого брюшка заело сразу после покупки, и расстроенная хозяйка принесла её в ломбард, сильно сомневаясь, что за неё дадут хоть пятьдесят рублей. Дали тридцать.

Нетрудно догадаться, кому принадлежала первая сумка, кому – вторая.

– Добрый день, – поздоровалась полная сумка.

– Мо-онинг, – пропела в нос сумочка. И вновь наступило молчание. Старая сумка заговорила из старомодной учтивости и не успела придумать, о чём беседовать дальше. А дочь туманного Альбиона вовсе не мечтала иметь подобную собеседницу.

– Не правда ли, премерзкая погода: слякоть, сырость, – кашлянув, сказала сумка. Как видим, предметы обихода перенимают от своих хозяев банальные фразы, используемые для знакомства. Если бы у гламурной сумочки были плечи, она бы, хмыкнув, пожала ими.

– Англичане говорят: нет плохой погоды – есть плохая одежда, – и модница блеснула лакированным бочком, чтобы показать, что ей не грозит ни ветер, ни дождь. Большой сумке блеснуть было нечем, и она притихла. Вряд ли возобновился бы их диалог, если бы не событие, развернувшееся на их глазах…»

Я дочитала сказку.

– Как? – спросил редактор. – Берёшься за зарисовку о сказочнице?

– Подражание Андерсену. И фамилия Хансен. Это не блудная дочка Хансенов? Лариса, кажется, полненькая такая?

Про таких говорят: в семье не без урода, позор родителей, свихнулась, сбилась с панталыку, пошла по кривой дорожке и пр. Ни одно модное течение не обошло стороной эту девицу: то лохматую как пудель, то лысую, то с качающимся на темени радужным петушиным гребнем, то зеленоволосую. По природе же она была альбиноска, как и её далёкие предки. И многажды влитая русско-татарская кровь не разбавила северные гены, просолённые, вымоченные в селёдочном холодном море.

Родители, уважаемые люди, купили дочке квартиру в соседней области: с глаз долой, из сердца вон. «Выбросили кусок», как салтыково-щедринская Арина Петровна Головлёва.

О прожигательнице жизни доходили разнообразные слухи. То она на спор, в подгузнике, чепчике и с пустышкой во рту – младенец в центнер весом – ехала в метро в час пик, а такие же балбесы мажоры, давясь от смеха, выкладывали её на ю-тюб. То в день десантника голышом купалась в фонтане, вопя: «Я одета в красоту молодости!».

Рассказывали, Лариса даже попадала в обезьянник. За решёткой, едва ворочая языком, она требовала право на один телефонный звонок и вызов адвоката. На это ей без обиняков обещали: « Мы тебе счас кровавую дрисню вызовем, а не адвоката».

***

Её сестра-близняшка, напротив, оправдала надежды семьи. Села в кресло начальницы, вышла замуж за правильного состоятельного человека. Шумная, разбитная, она легко обрастала связями, подругами и любовниками (муж её тоже был тот ещё ходок. В таких семьях обыкновенно царят гармония, мир да лад). Обожала вечеринки, где скакала и веселилась как ребёнок. При её появлении всюду – в высоких ли кабинетах, в бандитских ли притонах – раскидывались руки и вырывались искренние восклицания: «О-о, кто к нам пожаловал!».

От таких мужчины теряют головы и позволяют вертеть ими как игрушками. Что-то между чеховской Аксиньей: наивно улыбающейся как молодая гадюка изо ржи, – и купринской держательницей номеров Анной Фридриховной. Такой тип холодной, расчётливой, восторженной девочки-женщины. Они идут по жизни, и бетонные стены на их пути рушатся от прикосновения мизинчика.

Горе тому, кто переходит им дорогу. Так же играючи и весело они уничтожают, стирают противника с лица земли. Попавшие к ней в немилость паковали чемоданы и «с жёнами, с детьми и с домочадцы, и со всеми животы»бежали из города, где им не было бы житья.

Когда она, крупная, золотоволосая, с победно выставленной витринной грудью, стремительно двигалась к президиуму – от образуемого ветра в зале разлетались листы бумаги и шевелились волосы на головах сидящих.

Вот такие разные сестрички Хансен.

Оторвавшись по полной, Лариса заявилась в родной город с имуществом, уместившимся в школьном рюкзачке. Квартиру, как потом выяснилось, она переписала на семейку многодетных алкашей.

У нас сдружилась с кладбищенским смотрителем-поэтом («Поэт несчастный и безвестный – а значит и высокой пробы»). И осела в домике рядом с милейшими, кроткими, тихими его подопечными. Прибирала заброшенные могилки, садила цветы. Мыла в часовенке полы, отскребала от воска подсвечники. На отпеваниях подтягивала батюшке неожиданно чистым и высоким голосом.

И внезапно, как озарение, в ней вспыхнул дар сказочницы.

***

«Утерянные женские перчатки лежали на асфальтовой дорожке. Кто-то из прохожих повесил их на ветках клёна. Издали казалось, что у дерева выросли две оранжевые ладошки с приветливо растопыренными пальцами.

И хорошо, что они висели высоко, потому что малолетние школяры тут же попытались поддеть их. Не дотянулись и от досады лишь покидали галькой. Потеряшки дрожали от ветра и от страха перед хулиганами. Но потихоньку успокоились, освоились и начали с любопытством озираться. Нет худа без добра! Никогда бы им не увидеть со своей высоты столько деревьев, домов, людей, машин, звенящих трамваев.

Конечно, хозяйка любила и заботилась о них: смазывала кремом, сушила в расправленном виде завёрнутыми в полотенчико на подзеркальнике. Но ведь до сих они видели в основном лишь душистую полутьму тесной сумочки!

Они ещё пахли духами, но с каждым часом всё слабее. Их аромат привлёк ветер, и он, противный, носился вокруг как сумасшедший. Потом бедняжки промокли насквозь под дождём, но быстро высохли на солнце. Они всерьёз забеспокоились, не состарятся ли от таких резких климатических перепадов, и беспомощно шевелили пальчиками, чтобы размять нежную импортную кожу.

Потом вокруг расселась стайка воробьёв, и сестрички просто оглохли от их пронзительного гвалта. На одну перчатку упали перламутровые капли. Она сначала обрадовалась, решив, что именно такого драгоценного украшения ей не хватало. Но поняв природу «драгоценности» и отчего хихикает в кулачок сестричка, огорчилась. Впрочем, ненадолго: ведь брызнет дождик и всё смоет.

Вдруг обе затрепетали от страха. На них пристально смотрел мужчина. Ведь наши вещи, как собачки и кошки, сразу чувствуют плохого человека, просто не могут предупредить об этом хозяев – а вы не знали? Мужчина втянул сладкий запах духов, и ноздри у него раздулись и задрожали как у зверя. Он воровато оглянулся и сдёрнул одну перчатку. Вообще-то хотел левую, но разглядел на ней воробьиные кляксы.

Напрасно оставшаяся перчатка умоляла прохожих помочь и изо всех сил раскачивалась на ветке – её никто не слышал. Сестричку унёс прочь извращенец. Ясно же, что только извращенец мог разлучить парные вещи. Обычный человек преподнёс бы дорогие и почти не ношенные перчаточки жене там или любовнице. А этот шёл и жадно нюхал пахнущую молодой кожей перчатку. Слава богу, несчастная лежала в глубоком обмороке и не видела этого…

Скоро она надоела перчаточному маньяку-фетишисту. Он подобрал где-то другую фаворитку. А наша состарившаяся от горя и унижения перчатка, превратившаяся в сморщенный истерзанный комочек, брезгливо была выброшена. На этом мытарства перчатки не закончились…»

– Ну-у, это сказка для взрослых, – сказала я, дослушав историю до конца.

– На детские не претендую, – прокуренным голосом просипела-прохрипела сказочница Лариса.

– А что же вторая перчатка?

– А вот она, – Лариса хитро вынула из кармана толстую руку и пошевелила коротенькими пальцами. Действительно: оранжевая, кожаная и даже слабо пахнет тонкими духами…

***

Мы сидим на бревне у тлеющего костерка. Рядом дремлет, моргая поросячьими ресницами, перманентно беременная дворняга Дуся. Ларисин муж-поэт сгребает мокрые листья с дорожек в мешок и высыпает в огонь. Придавленный, он струйками испускает молочный дым, потом тут и там скользят юркие огненные ленточки. И вот пламя с победным треском вырывается, так что нам приходится отодвигаться и защищаться ладонями от прозрачного жара.

– Я бы на кладбищах проводила уроки патриотизма. Ярко выраженный воспитательный эффект, – на полном серьёзе гудит Лариса. – Матёрые бандюки лежат на могилах и как дети плачут. Есть ведь выражение: чтобы враг не топтал родные погосты… А кто покидает родину, больше всего жалеет о чём? О родных могилках, то-то же. А сколько здесь героев похоронено, бурьяном заросли. Их бы содержать, за ними ухаживать. А то, прости господи, устраивают показушные мемориалы, стелы, аллеи памяти в центре города, венки возлагают… Мёртвое, искусственное, на пустом месте.

– Дурью маются, – поддакнула я.

– Кабы дурью. Деньги пилят. Они запах денег, как мухи говно – за километр чуют. Моя сестрица на откатах сидит, мне ли не знать… О, картошечка поспела! – Лариса прутиком выкатывает дымные чёрные, в бархатной золе клубеньки.

***

«Это была нарядная ярко-красная тефлоновая миска, купленная в дорогом посудном магазине. Миска-француженка, кокетка и задавака. Она любила, чтобы в ней готовили какое-нибудь кассуле или буйабес… А если блюдо было простое, картошка там или макароны, миска обижалась и дулась на целый свет. Дулась-дулась – и незаметно покрылась морщинками-трещинками.

Хозяева купили новую кастрюлю. А старую миску вкопали в землю и приспособили под бассейн для лягушонка, который жил в их огороде. А когда лягушонок вырос – из миски стали кормить вольерных собак. Нашу красавицу и чистюлю стало не узнать: она засалилась, загрязнилась, носила на себе следы собачьих зубов. Замарашка часто плакала и слёзы мешались с дождиком, пуская грязные потёки. Однажды собаки поиграли миской вместо футбольного мяча, погрызли… Хозяйка выбросила мятую чумазую посудину.

Мимо мусорного контейнера брела бомжиха и заприметила красную миску. Дома – вернее, в лесу, где она жила (дома-то у неё не было) – она её замочила, любовно отмыла в семи водах с гелями. Гелей этих у неё было много: моющие средства всегда остаются на донышках выброшенных флаконов. Это была бомжиха-чистюля, тоскующая по тёплой и светлой квартире, большой семье, детскому смеху. Водрузила находку на грубо сколоченную полку – и наша мисочка ожила, воспрянула, обрела вторую жизнь. Засияла, засветилась, зарумянилась красными бочками…»

– Ну, я тут концовку ещё не придумала, – призналась Лариса. – Но намётки есть.

Я с опаской посмотрела на миску, из которой мы ели горячую картошку. Красная, тефлоновая. Неужели та, после лягушонка и собак?

– Другая, – сказала Лариса невнятно, перекатывая во рту горячую вязкую картофельную массу. И невинно: – А если и та самая, что такого?

***

За нашими с Ларисой спинами – чудесный разноцветный теремок. Когда выглядывает скупое солнце – пронизывает стены и они светятся прозрачными зелёными, голубыми, красными ромбами. Витражный теремок сделан из пластиковых бутылок. Они с мужем собирают их на территории кладбища, режут, складывают мозаикой. Внутри теремка есть пластиковая скамья, пластиковый столик – на нём книжки с картинками и игрушки.

– Детишки любят тут играть в домик. С Дуськиными щенками возятся. Когда и родители оставят, уйдут могилки подправить – а мне что, не в тягость.

На кладбище тишина и какой-то особый уют. С Ларисой, которая возвышается горой, смолит сигаретку, дымя как вулканчик – тоже удивительно уютно. Я почему-то спрашиваю: живой

– Лариса, как вы думаете, бог есть?

– Если бы и не было, следовало выдумать. Это как фонарик в темноте зажечь – чтобы не было страшно и темно. Взрослые – это ведь те же дети, только взрослые дети.

– А как вы считаете, Лариса? Во мне, например, живёт предчувствие, сердце подсказывает, что мы на том свете встретимся с ближними – хоть на минутку. Повинимся, успеем крикнуть, как любили, да не умели ту любовь показать…

– Подсказки, предчувствия… Не дело, не то говорите. Выдумки, красивости это, – ворчит подошедший Ларисин муж.

– Изыди, – кратко посылает его Лариса. Она с ним утром поссорилась и ещё не простила. А мне говорит:

– А ты верь. Слушай не дураков разных, а своё сердце.

***

Летом она ходила за земляникой. Забрела куда глаза глядят и вдруг наткнулась на… торчащие из земли крыши. Срубы сгнили, рассыпались, провалились, земля их поглотила. И только деревянные крыши будто выросли из зарослей душного, жужжащего пчёлами кипрея. Посреди улицы столбик с табличкой – такие ставят краеведы. Лариса прочла: «Село Мосево 1859 – 2005 год. Центральная усадьба. Пик численности населения ~ 1900 человек».

– Нарвала я ромашек, клевера, колокольчиков, положила к столбу. Постояла, погрустила. Революцию, гражданскую, Отечественную войну, голод страшный – всё село вынесло. Как магнит песчинки, притягивало окружные деревеньки, и в каждой маленьким, но бойким родничком журчала жизнь. Трактора пахали, хлеб колосился, коровы мычали, колодцы скрипели, гармошки играли, пищали в зыбках младенцы. И вот – тишина. Ничто село не брало – а тут будто ворог прошёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.