# Дьявол и Город Крови: Там избы ждут на курьих ножках

Анастасия Вихарева

Не от хорошей жизни поперлась Манька в столицу выяснять отношения с Ее Величеством, а по дороге встретила незнакомца, который представился Дьяволом, хотя выглядел прилично. Он навязался в попутчики, собираясь извести, чтобы на любимую Помазанницу не посягала, а, может, от скуки. Она поначалу тоже сомневалась в его существовании – был он какой-то нематериальный, пока не измерила его ум, хитрость и коварство. Да не на ту напал! Если жизнь не сломала, какому-то Дьяволу с его хитро-мудрой нечистью – подавно! Главное, верить в себя и идти вперед, даже если не осталось сил…

## Глава 1. Предыстория. Перевернутая философия

Верить, не значит знать.

К знанию приходят в сомнениях.

Если есть сомнения – значит, Бог с тобой…


В некотором царстве, в некотором государстве, жила-была Идеальная Женщина…

Впрочем, судить об этом можно было только по голосу. И вещал он по тайному радио, передавая послания и наставления не в ухо, а в глаз и в бровь, в самое нутро подданных, как Бдительная Совесть, радеющая о всеобщем благе, как Страх Божий на страже государственной законности, как Вечный Зов в светлое будущее.

«Какое, какое радио?!» – усмехнетесь вы.

А такое, волшебное!

Есть волны, которые летят, наполняя эфир, пока с приемником не встретились. И слышит их человек ушами. А для некоторых человек сам как приемник, ушами не слышит, но обращаются они к человеку из среды его самого, тайно, шестым чувством, вселяя уверенность и готовое мнение на все случаи жизни, даже если человек никогда об этом не слышал и знать не знал за пару минут до этого. Слышать не слышал, а знает, видеть не видел, а представляет, щупать не щупал, и ощущение, что вот только что в руках подержал. А уж если волна похвалила – крылья за спиной вырастают, силушка прибавилась – и море такой силушке по колено, успокоила – и даже смерть не страшна. Или: посовестила, поругала, поставила на место – и придавил человека камень. А еще наставляет: перед кем голову склонить, перед кем на колени упасть, а кому лучше сразу отворот-поворот дать, послать, куда Макар телят не гонял, чтобы беды не случилось.

И ни одна такая радиопередача без голоса Идеальной Радиоведущей не обходилась. Вселяла она в души подданных надежды и чаяния, а другие голоса проникновенно вторили, нахваливая Прелесть, Святость и Праведность Идеальной Женщины. И помнил человек только то, что есть такие Благодетели, с которым даже самая хреновая жизнь – медовый пряник.

В общем, Наставница, Утешительница, Мерило сердечных помыслов…

Лица Идеальной Женщины, скрытого туманной далью, в той части государства, где жила героиня повествования, никто из местных не видел, а спросить, святую правду вещают или пиарят Государыню, было не у кого. Нечасто заезживали в такую даль столичные гости, могущие похвастать знакомством со столь Совершенной Особой, но даже тут, на другом конце государства, никто в истине радиоволн не сомневался, потому как все говорило в пользу ее существования. Образ жизни Святая Женщина вела активный, умудрялась отвечать вопрошающим на все их мысленные вопросы еще до того, как прозвучал сам вопрос. И никто не решался оспорить радиоистину, ибо: только еретик подвержен сомнениям, когда все говорят «белое», а он, бац, и зрит «черное», (да еще вслух!), и мнится ему, что общество состоит из дураков, ковыряющих сопли в носу.

«Только я один умный» – это неуважение к обществу, звездная болезнь.

Какой же умный, если думаешь, что Благодетели перед тобой начнут держать ответ, да еще на провокационные и неудобные вопросы?

Спустись с небес!

Мудрость Интернационального Спасителя гласит: «Общество разве враг себе? Оторви правую руку, выколи правый глаз, если члены твои отрывают тебя от общества, а если не против общества, общество от греха очистит. А что такое общество? Истинно, Благодетель – голова его. А коли голову похулил, остальное разве осталось незапятнанным?»

Вот и выходит – сам дурак!

Еретик – клеймо на всю жизнь, а крамола – вещь заразная. Вечно они совали свои любопытные носы, куда их не просят, подрывая веру в бога, царя и отечество. И некоторые еретики так доставали народ, что Благодетелям приходилось изолировать еретиков от общества, чтобы не смущали шепелявыми ртами неискушенные умы, вещая о какой-то своей, непатриотичной и вредной для государства истине, порочащей честь и достоинство Благодетелей, на которых прочно стояло государство.

Наверное, на принудительное лечение…

Но чаще еретики тихо самоустранялись, признаваясь в посмертных записках, написанных кровью и корявым почерком: «Меня замучила Совесть!». И посмертная их изобретательность не поддавалась никакому объяснению, поражая глубиной нанесенного себе вреда. Бились головой о стены, ломали себе ребра, травились ядом, даже умудрялись удавиться со связанными руками, а бывали случаи, когда глотали радиоактивные металлы, чтобы не рвать волосы от раскаяния руками.

Добровольцев, желающих отправиться на принудительное лечение, было немного, и смеялся народ, когда очередной еретик приставал к нему с уговорами взглянуть на правду.

На какую правду?

Где она – правда?

Да разве ж есть, если у каждого своя?

А еще была Идеальная Женщина Матушкой всего царства-государства. Имя у нее такое было – Величество. По батюшке с матушкой, наверное, как-то по-другому звали, но радио об этом ни разу не обмолвилось. Зато с таким именем – все знали! – есть у них Царица!

А при ней, естественно, имелся Идеальный Мужчина – Царь-батюшка.

О Его Величестве знали все больше по директивам и указам, по радиопредвестию, которое вдруг становились бытием.

Ох и трудно было за Величествами угнаться! Фантазия у них казалась неистощимою, а головой Его Величества Ее Величество крутила так неожиданно и непредсказуемо, что в государстве невольно забывали, в какую сторону только что смотрели. То производительность повышали, чтобы голый народ знал, есть в государстве производство, то на нищих молились, усмотрев в сём способ удержать государственную валюту от обесценивания, потому как, чем меньше у народа денег, тем копейка для него дороже, то налоги новые вводили – на грибы, на хворост, на петрушку и сортиры, на ямы на дорогах. Главное, что ни день, то новая директива из Центра.

Но и то спокойнее, вроде как при Родителе народ, который о народе печется.

Если не он, то кто?

А еще имела Ее Величество власть прощать грехи, а некоторые так объяснить, что как бы уже не грех, а достоинство. Например, завел гарем, оголился принародно, ориентацию сменил – по понятиям вроде как «безнравственный кобель» или «падшая женщина», а по Ее Величеству и не падшая, и не кобель, а «звезда шоу-бизнеса» или «золотой генофонд». Или захотелось чужое взять – вор, а при Ее Величестве и можно, и нужно. Кто тебя будет слушать, если жить не научился? Вот выйдешь в олигархи, и тобой хвастать начнут, как достоянием нации. И любой, обласканный Идеальной Женщиной, каким-то волшебным образом обзаводился нефтяными вышками, приисками, замками за границей. Даже любовь к ней возвышала человека, когда сознание, охваченное пламенем служения, отрывалось от грешной земли и устремлялось в сферы, не имевшие ничего общего с бытием, ведь еще с древних времен известно, что вера, особенно вера в явленное величие одухотворенной личности, творит чудеса – и не узнать человека, не подойти ни слева, ни справа, судит всякую тварь, как помазанник Помазанницы Интернационального Помазанника, раздает советы, как правильно любить Благодетельницу всего сущего, и на какие муки себя еще обречь, чтобы жизнь стала медовым пряником.

В общем, жила-была Благодетельница где-то там, являя пример совершенства и мудрости, и каждый мечтал пристроиться поблизости: в тепле, в сытости, безопасно. Письма писали, мечтали попасть на передачу, чтобы воодушевлять народ примером своей беззаветной любви и преданности, в надежде быть замеченным и услышанным, чтобы все двери открывались. Сегодня ты мусор собираешь, а завтра в кожаном кресле с золотыми подлокотниками, за столом из красного дерева заправляешь делами государственной важности. И правила она в царстве-государстве, с реками молочными, с озерами сметанными, с берегами кисельными. Под ногами камни скрипели самоцветные, печки пироги пекли, и цвело и перло из земли так, что воткни сухую ветку, на ней тут же листья распускаются. Небо над головой – синее-пресинее, горы – высокие-превысокие, долы широкие, леса дремучие, и такой простор, что, если государство с одного конца мерить, другой был где-то там, где тридесятое государство начинается.

Да, государство было таким… Богатым.

Но голос Благодетельницы вещал, что все как раз наоборот: реки смородиновые костями усыпаны, и не печки то, а драконы, которые палят землю вместе с жителями, кругом вампиры и оборотни, да нежить всякая, и нет в царстве-государстве Света белого, а только Тьма, с которой она одна только могла бы управиться…

И как только скажет – враз прозреет человек. Глядь, а там кость из земли торчит, тут пепел и птицы с неба сыплются, рыбы в пруду кверху брюхом плавают, бузина и дурман пошли в рост человеческий, погосты, как мегаполисы. Уж и бойня идет за аршин землицы, будто она в государстве закончилась.

И верили ей, внимали, печки уничтожали, реки химикалиями травили, зверей изводили, лес рубили, чтобы не осталось места для нечисти. Надеялись, если отнестись с пониманием, что любая перестройка требует кардинальных перестроений, связанных с трудными периодами в жизни простых людей, непременно Тьма Светом обернется, затягивали пояса потуже, и каждый сосед говорил соседу:

– Где мы, а где она, Благодетельница наша?! Когда еще до нас докатится перестроенный мир?!

А уж когда совсем невмоготу становились, всем честным народом, с вилами и крысиным ядом наперевес, шли на войну против дворняги, откормившей себя на хлебосольной помойке, чтобы знали Их Величества, что народ альтернативу Их Величествам не приемлет и готов запинать любую тварь, которая зубы выставляет…

Но…

Ничего не происходило, а только хуже становилось. Про справедливость в государстве только обиженные еще поминали, а те, кто умнее был, мышцы накачивали да вставляли зубы покрепче. Выживали, кто как умел: кто-то хорошо, кто-то не очень, а у некоторых совсем не получалось, и помочь бедолагам никто не брался. А зачем? В человеке твердость должна быть. Помоги ему, а он через неделю опять прибежит, а кто потом самому поможет? И не беспокоил народ лишний раз государство, сами промеж себя разбирались. Все равно останется прав тот, у кого кулаки крепче и кошелек толще.

Были, правда, и те, кому все же повезло к государственной кормушке пристроиться, но в социалистический рай, где каждому по потребности, не всех пускали, а если попал, не всем давали, а предатель, который бы выложил в Интернет критерии тайного отбора и указал проторенный путь, так и не сыскался.

Обидно!


И так перестройка затянулась, что нашелся смельчак, который решил проверить: а есть ли голова у Радиоведущей, или и там обман, и думают ли в той стороне, откуда вещала Идеальная Женщина, как в той, в которой жил сей герой…

Вернее, героиня.

В каждой директиве чудилось Маньке: «затяните пояса потуже!»

А куда туже? Вся страна в долгу у Благодетелей. Хоть бы раз народу сказали: «прощаем долги ваши, как вы наши, а пояса затянем у кредитора, а как спасемся, уж как-нибудь спасем Спасителя нашего!» Но нет, свои пояса Благодетели и не думали затягивать. То на весь мир свадьбу закатят, на которую пять тысяч пенсионеров могли бы год безбедно жить, то дворцы и яхты отстроят, поднимая ВВП других государств на такой уровень, который своим не снился, то долги простят чужой стране по непонятной щедрости.

Посчитала она, и получилось: у государей и там огрех, и тут, и вроде ума много не надо. Если сотни километров дорог строишь по лесам и полям, неужто еще три по деревне государственную казну разорят?

И не могла понять, почему в ответ люди только смеются.

А что непонятного? Ведь тут, посреди домов, для ВСЕХ людей, а там, по лесам и полям – для БОЛЬШИХ Людей! И кто после этого стал бы считать ее умной?!

По-человечески, Манька понимала Ее Величество. Государством тоже кому-то надо управлять. Столько народу, и всем внять нужно, а мнение у всех разное, и, если кто-то думает «казнить, нельзя помиловать», ему тут же тыкать начнут, что запятую не туда поставил.

Ей, например, казалось, что дорогу лучше сначала в деревне проложить, чтобы люди по ней ходили, но кто-то ведь и так думает: «Вот настроим дороги по полям и лесам, и будут БОЛЬШИЕ люди строить дачи в экологически чистых районах, и если повезет, свой Благодетель появится…»

И тоже были правы.

По улице, на которой она жила, трактор боялся ездить, а через две, где стоял дом кузнеца господина Упыреева, имевшего входы и выходы на БОЛЬШИХ людей, улицу сразу объявили Центральной, дорогу выложили гранитными плитами, и во всю дорогу крупными буквами красовалась надпись: «Низкий поклон вам, дорогой вы Наш Господи… Упыреев!»

Так получилось, что на букву «н» не хватило камня. А, может, денег на камень. Когда посчитали, дорогу-то, оказалось, строили из чистого золота.

И все бы Манька стерпела, НО…

Невзлюбила ее Благодетельница, да так, что хоть в петлю лезь. Только где какой ропот, мол, опять не дождались, как Ее Величество всю ответственность на нее перекладывает. Непонятно как, как-то тайно, но всем доступно.

Каждому в уме покажет на кузнеца господина Упыреева:

– Вот человек: и дом – полная чаша, и дорога у него скатертью, и дети по заграницам – не ропщет, а имеет! – а после обязательно приплетет Маньку, ткнув в нее пальцем: – А если вы по этой себя меряете, вот вам и объяснение! – и строго так вопрошает: – Доколе будем терпеть?

И смотрят на нее, как на общенациональную бедственность – алчная, завидущая, загребущая. И отвечают, когда зарплату Христа ради вымаливает:

– Эка ты хватила, так ежели всем платить, по миру пойдешь! У нас жизнь тоже не сахар, то конкуренты, то кредиты, то налоги, а такие, как ты, так и норовят на шею сесть, – и уже ее совестят: – В стране кризис. Мы ли виноваты, что у тебя покупательский спрос упал? Что ж ты так, Маня? Да и зачем она тебе, копеечка? Ведь у тебя и хозяйства-то нет. А если ты нашу считать собралась, так это самая зависть и есть!

И уходила Манька домой, не солоно хлебавши.

Замуж было собралась, а не берут. Женихам такую невесту подавай, чтобы приданное под стать заморским царевнам, коса пшеничная ниже пояса, ноги длиннее верхней части туловища. А как, если телом уродилась как все, а приданное круглой сироте никто не собирал и само оно не копилось? И вроде рядом не красавицы писанные, не владычицы морские, а деток мал мала меньше, мужик молоточком тюк-тюк-тюк, корова во дворе мычит.

Огород вспашут – иная дорога мягче покажется, крышу перекроют – первым ураганом снесет, дрова напилят – поленья в печь не лезут.

Будто специально добро изводят, просто напасть какая-то…

Закроется она в избе, сядет на лавку и задумается: почему же людям горе ее в радость, а радость в горе? Ведь работает без устали, мозоли, как бородавки, а живет перекати-полем.

Что бы ни планировала, Государственная Жена обязательно угрозу себе углядит. И закрутится, и завертится государственная махина, сминая мечту ее в прах.

Например, решила железного коня купить, чуть-чуть остается, одна зарплата до мечты, а тут Указ: «госпошлину поднять в пять раз!», ибо: «нужно поддержать отечественного производителя!» Манька о заграничном и не мечтала, да только и свои, отечественные, в пять раз цену ломят.

Вздохнет она тяжело, посидит и надумает: построю-ка дом, продам, и еще один построю, для себя уже, земля в цене, дома в цене, ни за что не прогадаю. И начинает строить. Не дом, а дворец, люди на него заглядываются. Но словно бес в производителя строительных материалов вселяется, в пять раз цену поднимает, кирпич стоит, как буханка хлеба, будто глину для него не из земли берут, а со дна моря-океана, в самом глубоком месте.

Снова посидит, посчитает: ну, раз цены растут, подзанять, так и окупится. И достраивает, продать остается – но тут вдруг берет государство растущие цены в свои руки и объявляет: «Не дадим народ обманывать, которому где-то надо жить!» – и падают цены…

Странно, да? Не на кирпич, а на дом, как будто она его из глины с огорода строила, а не из кирпича, который со дна моря-океана…

А за государством грянули кредиторы.

И вернулась Манька в вросший в землю по окна домишко, подсчитывая убытки. Все-то у нее через пень-колоду. Насадила бы картошки, и было бы зимой не голодно, а теперь что? Пять лет на Благодетеля работать.

А мечта была так близко – руку только протяни.

И ладно бы она одна, бывало, хуже жили. Один тело покупает, чтобы к себе пришить, другой по частям себя продает, кто-то людей в живом весе на мясо сдает, кто-то мать с дитями на улицу выставляет, а то стариков живьем сожгут. И пить-то зеленую начинали, и семьи разваливались, и уголовниками становились, и дома подъедали термиты земноморские.

В обычное время такие насекомые в стране не водились, тепла им не хватало, специально прилетали из-за моря-океана, чтобы наказать недостойного…

И, вместо того, чтобы прозреть, люди осознавали: какой могущественный стоит над ними Человечище!

Одна она с годами не умнела.

То ли глаза у нее были задом наперед, то ли то место, в котором она жила, было проклятым, не получалось у нее славить Благодетелей, от которых добра ни себе, ни людям не видела, и когда шикали на нее, в очередной раз убеждалась, что народу даже нравится, когда из него веревки вьют и этими веревками душат.


Кризисы, деноминации, девальвации, инфляции портили Благодетелей. Они вдруг самым непредсказуемым образом понимали, что из всего этого можно извлечь огромную прибыль, если с Маньками не считаться, нужно лишь деньги в валюте той страны держать, у которой этих четырех слов нет. В государстве даже статья такая была – на инфляцию: ровно столько, сколько Маньки могли накопить или отложить на черный день. А если инфляции не случилась, то у государства как бы разорение, и оно тут же объявляло повышение акцизов, таможенных пошлин, повышало стоимость энергоресурсов, печатало денежную массу, чтобы самые богатые Благодетели, которым деньги выдавались, скупали у народа имущество. И успокаивалось, когда Маньки снова сидели в сараюшках и думали, как с голоду не помереть.

Так и повелось в государстве: как в казне кризис, казна за Благодетелей, Благодетели за Маньку. Тянут-потянут – и вытянули государство. А ей тянуть было не у кого – низшее звено в пищевой цепи финансовых структур.

И вдвое горше Маньке становилось: ну разве ж она не народ?!

Необъяснимое явление Радиоведущей являло собой неоспоримое чудо. Люди боготворили Царствующую Особу, делая вывод, что раз все про всех знает, значит, глазами зрит и в нужды каждого в отдельности вникает. И спроваживали Маньку наставлениями Идеальной Женщины, как самую что ни наесть искательницу чужого добра, мужей и знамение бедности. Те, кто по неопытности и недомыслию в чем-то помогали, после, когда гонения начинались, обижались. А ведь она даже просила поплевать на нее, чтобы угодить Идеальной Женщине, подставляя то один глаз, то другой. И все-то Благодетельница о ней знает, и только послабление выйдет, как Радиоведущая тут как тут, настраивает человека: «Девка совсем от рук отбилась, того и гляди, козни начнет строить! – и стращает: – Спохватитесь, да поздно будет, потому как честному люду везде оскомина от Манькиной прибыльной жизни!»

И ладно бы смотрели на Царственную Жену глазами, а то вроде как безымянная она.

Как-то тайно…

Вроде нет ее, а тут она, как Дух Святый – с каждым в уме его. И ведь сутками Радиоведущая не молчит, таких работящих еще поискать! У нее так не получалось, иногда она спала крепким богатырским сном.

То ли к счастью, то ли к несчастью, Манька была одна из тех немногих, кто радио слышал, как звон в ухе, да только ей от этого одна беда, впору ворам и убийцам завидовать. У тех и трехразовое питание, и крыша над головой, а если много украл – почет и уважение. Самым успешным казнокрадам даже медали давали, закрепляя славу народного героя.

Но кое-чему все же научилась за свою недолгую трудную жизнь: говорила Идеальная Женщина о себе с неопределенной грустью, не уставая напоминать, как тяжела работа на благо государства. И жалели ее, сочувствовали, каждый мечтал внести вклад на отдых Великому Человеку, чтобы не изнемог, думая о народе, и думал бы, что народ о нем тоже думает, а после отдыха придумал наконец, как сделать так, чтобы всем жилось хорошо.

Подметив такую особенность, Манька тоже перестала раздражать Благодетелей своей прытью. Ей, конечно, никто облегчение дать не мечтал, не заикались даже, но стало у нее появляться свободное время…

А свободное время, как известно, до добра не доводит…

Как-то незаметно отвлеченные мысли стали вплетаться в конкретные и становиться очевидными и предметными. Например, как главное лицо государства посчитало ее врагом, накладывая крест во все места. Она бы и знать не знала о существовании Радиоведущей, не напоминай та о ней каждодневно, точно соперницу в ней видела – другого объяснения Манька просто не находила. И чем дольше об этом думала, тем крепче становилась уверенность: говорит Благодетельница о какой-то другой Маньке, а имя одинаковое, и вот все Маньки на одно лицо.

И закралась в ее сердце крамольная мысль: а что, если найти ту самую Радиоведущую и объяснить, что не след всех Манек дегтем мазать? Делов то, думала она, указать точный адрес и дать не размытое, а конкретное описание. Если бы Справедливая Женщина знала ее, разве ж стала бы чернить? И представляла, как тепло, по-подружески, расскажет о своем житье-бытье, поведает, как трудно говорить с людьми, когда кто-то жужжит у них в уме, а когда разберет Замечательная Женщина ее дело, непременно научит быть правильной. Скажет ей Благодетельница: «Вижу, Маня, добрая ты и скромная. Мучила я тебя напрасно, а ты не хаяла, пришла и доказала, что я не права. Все, бывает, ошибаются, но не каждый готов понять и простить. Знать, любишь меня, и не еретик – и я тебя полюбила!» – и обнимет, и покормит с дороги, и расспросит, как оно на другом краю государства. И, может, надеялась Манька, покажет она Благодетельнице, как надо управлять государством, чтобы простой человек мог любить ее той самой беззаветной любовью, о которой так радела Идеальная Женщина.

Надежда ее крепла день ото дня…

Бывало такое, редко, правда, что поначалу не понравилась она человеку, а поговорят, и поняли друг друга. Только, зябко поеживаясь, скажет, что, мол, Манька, ты по началу страшная показалась, будто вампир из тебя глядит, а вот не злая, и не дура. Но опять же примечала, если человек мнение не изменил, дела у него обязательно разладятся. Радиоведущая изгаживала сочувствующих по всем правилам тайного и явного искусства, то через подсознание, то прибегая к помощи разных посыльных. И начинали человека сторониться, отказывая там и тут, осуждали за порочащие связи, просили одуматься. И получалось: опять права была Благодетельница, когда предупреждала не потакать недругам – но ведь и это от нее самой шло!

Как ни крути, а получалось: надо идти, а иначе ложись в гроб и помирай!

## Глава 2. Железная дорога

Сказано – сделано, засобиралась Манька в дальний путь.

И как только решилась, ее тут же обозвали Манькой-дурой. Но она не расстроилась. Не каждому дано понять ее затею, особенно, если человек не особо вникал, правду ли радио говорит.

А вот пускай потом скажут, когда Ее Величество во всеуслышание признает, что неправа была, очистив ее доброе имя. Вот уж удивятся!

Поход предстоял непростой. Не слыхала она, чтобы человеку удалось повидать первое государственное лицо и обратно живым вернуться, если его во дворец лично не пригласили. Запросто могла она добраться до дворца – до стены, которой дворец был обнесен, но за проникновение на заповедную территорию могли объявить бунтарем и посадить на кол, или драконы, охраняющие царственных особ, оставят горстку пепла от нарушителя государственного покоя. Мимо них, говорили, и мышь не проскакивала.

Нет, не для того она собиралась к Совершенной Женщине, чтобы обречь себя на другую беду.

И куда?

Где живут Их Величества, никто толком сказать не смог. Все говорили: «Там!» – и неопределенно тыкали рукой, каждый раз в разные стороны. На карте столица была, на другом краю государства, но сами столичные признавались, что ни разу Царя и Царицу не видели. Разве что драконы в небе иногда пролетали, выявляя вражеские лица и быстро с ними расправляясь. Но они и над ее деревней летали, да так высоко, что не разглядеть.


Никто бы про драконов и не узнал, но подметили: вдруг одновременно на всех нападает дрема, а когда приходят в себя, шапки на земле валяются, а лица и колени в грязи, будто лбом о землю бились. И не догадались бы, что за напасть такая, если бы однажды на дом зажиточного деревенского кузнеца господина Упыреева, по прозвищу дядька Упырь, не свалилась с неба куча дерьма…

Манька в это время рядом стояла. Хотелось посмотреть, как кузнец устроился в том самом доме, который она построила. По бросовой цене дядька Упырь выкупил его у кредиторов. Ей как раз хватило закрыть половину долга. А огород у кузнеца ухоженный, кочан к кочану, морковка к морковке, крыжовник в рядочек. И не кстати вспомнила, что земля у нее совсем не родит. Подумала еще: «Это ж, сколько навоза надо, чтобы так землю обиходить – наверное, целое состояния в землю зарыл!» И порадовалась, что дом достался хорошему хозяину.

«Не буду обижаться, – решила она. – Сама себя по ветру пустила. Строить надо было без кредитов и не такие хоромы, а еще одну сараюшку, но покрепче».

А тут раз, и дерьмо с неба…

Неожиданно поднявшийся ветер принес его и накрыл дом кузнеца сверху донизу, проломив крышу и второй этаж. Много было у драконов дерьма: дом в нем утонул, будто в озере – навоз три года вывозили всем миром!

Не сказать, что было неприятно. Проводя очистительные работы, столичные ассенизаторы продавали навоз недорого, и ей досталось. Жаль, что навоз у драконов оказался неплодоносный: то кость человеческая из него вылезет, то кислота все разъест, то глина в гальку скатается и никакой лопатой ее не проткнешь.

Кузнецу повезло больше, он в навозе злато-серебро и самоцветные камни собрал корзинами, будто картошку выкапывал по осени.

Но как господин Упыреев крыл матом Горынычей!!!

Послушать его прибежала вся деревня. А деревня была не маленькая, только бедная – из Благодетелей один господин Упыреев, который, очевидно, прочитал имя Бога задом наперед: за что бы ни взялся, все обращалось в золотую жилу, все шло на пользу, даже тот же драконий навоз.


Первым делом Манька попыталась записаться на аудиенцию к Благодетельнице.

Не получилось.

Очередь к Благодетелям расписали по минутам на сто двадцать лет вперед. И опять же, не было случая, чтобы кто-то дожил до обозначенного часа. С ней даже разговаривать не стали: прыгать через голову в государстве запрещалось, и ее отсылали то к одному благодетелю, то к другому.

Второй план – примкнуть к оппозиционерам – тоже провалился. В государстве их было много, но они открестились от нее, как от чумы. Оппозиционировать в государстве разрешали только тем, кто из государевой казны получал зарплату. И когда понимали, что лезет к ним конкурент, изводили не хуже Благодетельницы.

Потом она пробовала письмо написать, но письмо походило-походило по адресам и вернулось с припиской: «По такому адресу указанное лицо не проживает, а если вы еще станете жаловаться, мы Благодетелям пожалуемся, на которых вы пожаловались!»

И кузнец господин Упыреев с жалобой на кузнеца господина Упыреева, сунув ей под нос внушительных размеров кулак, разобрал ее жалобу так:

– Ох, Маня, страшен я в гневе! Когда придут к тебе большие люди, не удивлюсь…

Где-то краем сознания Манька понимала, что все может выйти не по ее разумению, но она не делила с Идеальной Женщиной ничего из того, что имела, и ничего не желала, что было у Благодетельницы. На огромных просторах государства ее огород занимал всего десять соток – точка не получится, если даже через лупу на карту смотреть. А раз делить нечего, то и причины для вражды не было. Единственная проблема, которая ей виделась в ее затее, как встретиться с Ее Величеством.

И вдруг она вспомнила, что однажды где-то слышала… а, может, читала… или приснилось ей… или говорил кто… будто бы если пройти государство вдоль и поперек ради нужного человека, износив железные обутки, стерев железный посох, изглодав железный каравай (в общем, сколько в доме железа найдется), то нужный человек отказаться от встречи не имел права.

По закону свыше.

Манька верила и не верила. Было в этом что-то непонятное и тайное. Никто таким способом людей не доставал и древнее сведений не сыщешь, но и опровергнуть предание никто не взялся. Откуда она это взяла, она вспомнить не смогла, но сердце свято верило, что если человек ради встречи столько претерпит, кто устоит?

Этот способ оказался для нее единственным доступным, и почему бы его не испытать?


Железа в доме набралось много, на каравай, обутки и посох должно было хватить: все гвозди из стен повыдирала, все ржавые ведра и миски собрала, даже чугунки и сковородки, чтобы по-честному (а вдруг проверят?!), и, к ее огромному удивлению, сам кузнец господин Упыреев похвалил ее за сметливость, и даже пообещал помочь.

И выложила она перед ним свои скудные сбережения, скопленные на ремонт избушки.

И удивилась еще больше, когда кузнец внезапно вернул часть денег, чтобы не передумала она на счет своего дела необычайной важности. Она даже усовестилась: неловко ей стало, что она, как те хозяева, которые расплачивались с нею наполовину, но, понимая, что в дороге деньги понадобятся, взяла их обратно, поклявшись щедро расплатиться с кузнецом, когда добьется своей цели.

Дядька Упырь расплавил принесенное железо, опорочив его нехорошим словом, поманил к себе пальцем.

– Мало железа! Тц, тц, тц… – недовольно и с сожалением прищелкнул языком и покачал головой, заглянув в чан. – И разве ж это железо? Железо железным должно быть.

– Так у меня больше нет, – замялась Манька виновато.

– Плохо, – кузнец осмотрел ее придирчиво, сверкнув глазом из-под нахмуренных бровей. – Это железо, Маня, ты не дай Бог, сносишь, а до места не доберешься… Есть у меня приготовленное для тебя на такой случай, – расщедрился он.

И в раз обложился железными кирпичами…

Махнет в воздухе рукой, а в руке железный кирпич, снова махнет, еще кирпич.

Манька уставилась на Упыреева во все глаза, гадая, с человеком ли она разговаривает? Виданное ли это дело, чтобы железо по воздуху летало?! И как после этого кузнецу Упырееву богатым не быть, если добро к нему само плывет?!

И что это за железо, если в руке господина Упыреева обращается в золото?!

– Да куда уж больше-то?! – расстроилась Манька, слабо сопротивляясь, с ужасом глядя на то, как здоровый непомерно чан наполняется все больше и больше.

– Куда, куда… Туда! – передразнивая, Упыреев ткнул пальцем в небо и ядовито ухмыльнулся. – Если на него не смотреть, так и не в тягость. Не переживай, оно само за тобой пойдет и доведет, куда надо. Крепкое, тяжелое – из такого железа оковы и кандалы гнуть да темницы строить!

Он уже помешивал железо в чане, где оно плавилось и кипело, перемешиваясь с тем, которое она принесла из дому, да щедро подбрасывал в топку уголь.

Но и этого кузнецу показалось мало.

Подвел он ее ближе к чану, и вдруг начал снимать железо с нее. Махнет рукой перед ее носом – и железного болванчика снимет, сунет руку в тело – и опять достанет.

О существовании такого железа, которое она носила на себе и в себе, она бы в жизни не догадалась. Но приняла, как должное. Знала, что в крови железо имеется, только многовато его оказалось. Она и охнуть не успела, как огромный чан наполнился до краев.

– А на мне откуда? – бросило ее в дрожь. Она вдруг сообразила, что сердечная чакра ее снова обманула, и происходит что-то нехорошее, но оставалась на месте, как заколдованная: ноги будто прилипли к полу, и в голове начало мутиться.

– Вот это железо в самый раз! – Упыреев сунул в расплавленное железо руку, даже не обжегшись, черпнул на палец, попробовал на вкус. Потом поворожил над ним, поплевал, закрутил, завертел, верхнюю одежду с нее снял и туда же бросил, кровь с ее разрезанной ладони накапал, помылся в кипящем чане сам и, наконец, крякнул от удовольствия.

– Теперь от моего железа не отойдешь, и Дьяволу одолеть его не под силу, – гордо провозгласил он. – Сильная у него мышца. Уж теперь-то все твои былые горести покажутся тебе потерянным раем, – лицо его стало злорадно-мстительным. – Не ценила ты, Маня, что имела, и, следовательно, бунтарь ты и еретик, и надобно тебя наказать так, чтобы не Благодетельницу в бедах винила, а себя саму! Каждый день! Да с кровавыми слезами!

А Маньку взяла оторопь: чудесным образом старый кузнец Упыреев молодел на глазах, будто сто годочков сбросил, а она вдруг почувствовала смертельную усталость, словно ее выпили. Она почти не слушала, как кузнец Упыреев прочил ей неприятности, проклиная гнилую ее натуру, срамил какое-то другое недостойное железо, от которого добра никто не дождался, поскольку мысли ее вольнодумные, как доказательство, на лицо, и поганил ее смертную душонку, не сумевшую завязать себя в бессмертницы.

Всяк поносить мог, да не всяк закатать поношение в железо. Будто глаза у нее открылись, но как-то неправильно – на могилу. Вдруг ни с того, ни с сего начала жалеть, что прожила столько лет и не искала ее.

Тряхнула она головой, отогнала мысли черные – и снова в тумане поплыла.


Она мало что поняла из речей кузнеца, но щедрый оказался дядька Упырь, не пожалел для нее железа.

– Дяденька, – робея, спросила она, – а что это за железо? Не бывает такого… Его из руды достают, оно полезным должно быть. А это железо… какое-то неправильное, черное оно.

– Соль земли это, – назидательно просветил ее кузнец. – Врачует она меня и всякого пришельца.

– А это как?

– Вот, вижу я перед собой дуру – и понимаю: умный я, и дуру из тебя я сделал, потому что умнее – и сразу легко мне. И другие увидят, кто перед ними стоит.

– А я?

– А от тебя у человека не убыло, и то хорошо. Ведь если все умные будут, как узнать, кто умнее? Мы с тобой как два полюса, – растолковал кузнец, – один отрицательный, другой положительный. Я положительный, ты отрицательная. Смотрят на нас и сразу видят, кто живет правильно, а кто неправедно. Я – пример для подражания, люди равнение на меня берут, а ты – убожество и членовредительство, для людей ты – горе горькое и лихо неподъемное.

– Но ведь соль делает землю пустынею, – возмутилась Манька до глубины души. – Разве возможна радость, когда никакое дерево на земле не вырастет?

Кузнец поперхнулся слюной, и Манька вдруг заметила, как подозрение и тревога застыли где-то там, за его лицом. Он смотрел на нее с подозрительным прищуром, и так пристально, будто пронизывал насквозь. А еще показалось ей, будто под его лицом еще одно – серое, страшное, хищное, и то, второе, напугало ее до дрожи.

– Знаю болезнь твою – гордыня имя ее, – осудил ее кузнец за любознательность. – А ведь пьяная мать родила тебя, отец назвал отродьем падали. Смирилась бы, несла свой крест с покорностью – и открылись бы тебе, Маня, многие пороки твои, но вижу, нет пользы от слов, одержима грехом – и не останавливаю. Что ж, твоя участь мне ведома, не сама идешь – бесы ведут. Бесы – ни хорошо, ни плохо. До добра еще никого не довели, но супротив хорошего человека не устоят и вреда ему не причинят, потому что бесы эти твои.

– А есть что-то хорошее в ваших предсказаниях? – скептически хмыкнула она.

– Есть. Для души твоей есть. Там, Маня, – загадочно предрек кузнец, ткнув пальцем в небо, – обретаются души, а не люди. И воздастся каждой по делам ее. Душа твоя велика, но ты мала, чтобы вместить дела ее и быть ей опорою. И когда упокоишься Небесами, войдет она, душа твоя, в Царствие Божье чистая и убеленная, а ты пожалеешь, что радела о сокровищах на земле, где моль и ржа подъедают и воры подкапывают.

– Да как что-то на небе собрать? – изумилась она. – Если вы про порядочность, про честность и все такое, то сохранила я от юности своей. Но результата не видно.

– Вот и я о том… – презрительно фыркнул кузнец. – Пришли к тебе разбойники, и в одну ночь осталась без штанов, а то богатство, которое на небо положено, никто не унесет, но все видят. Богатство возвышает человека, да не каждый знает, где и как его сеять, – Упыреев постучал каменным кулаком по ее лбу. – На небе его сеют, Маня, на небе… – и криво усмехнулся. – А у тебя там голод, холод, глады и разорение – и тоже видят – все, кроме тебя. Но не уразуметь тебе умишком бестолковым и приземленным.

– Странно вы говорите, дяденька, будто я и душа не одно целое…

Дядька Упырь, гордясь своей ученостью, презрительно и брезгливо покривился.

– Сказано: кто не возненавидит души своей в жизни сей, тот не войдет в Царствие Божье. А сказано тем, кто разумеет. Но спасение душе твоей близко, ибо приблизилось к тебе Царствие Небесное, а к душе Царствие Божье. И приму ее, как пастырь и наставник, и поведу по жизни, как сына, обрящего бессмертие. Но ни к чему тебе такое разумение, ибо сказано: в царствие Божие дано войти только избранным – и мало их. Вот обутки твои, вот посохи и караваи… – кузнец сунул ей железо, не без удовольствия наблюдая, как она согнулась под тяжестью ноши, и предрек: – Не пройдет и месяца, как земля пожрет гордыню твою, – ненадолго задумался, почесал лоб и вроде как успокоился, избавившись от каких-то ему одному ведомых сомнений: – Куда тебе деваться-то… Не бог весть какое у нас государство… Ты только с пути не сворачивай, а то с тебя станется, ты ж непутевая, все не по-человечески, все наперекосяк.


Насилу взвалила Манька мешок на плечи. Три пары обуток, три посоха, три каравая – носить, не сносить. И такие тяжелые, что не поднять. Тянуло железо к земле, так что в небо посмотреть голова не поднималась.

И боязно ей стало: за тысячу лет не сносить ей столько железа, но про себя подумала: будет удача, если дело бегом побежало. И сразу от сердца отлегло. Да если перестанет Радиоведущая перед людьми порочить, в раз поправит хозяйство.


А еще через пару месяцев у Маньки надежды не осталось, что можно отсидеться дома. Не соврал кузнец – железо само за ней шло. Вроде оставила его дома, а пришла куда, три пары железных обуток на ногах, как кандалы, два каравая к животу прилипли, словно гири, а один голову придавил, и три посоха в руку легли. Смотрят люди на нее в ужасе, будто сам Дьявол им померещился, и бегут, как от прокаженной, а боль от язв каждый день становится только сильнее.

И порадовалась она, что вот, наконец, встала на правильный путь, донести до Царствующей Особы необходимость правильно высказывать свои мысли, а то недопонимание радиопередач отнюдь не способствовало воспитанию того идеального общества, к которому Ее Величество стремилась всеми помыслами и устремлениями.

И пошла.

Ох и тяжело было нести ей свою поклажу, когда двойные пары того и сего болтались за спиной, а третья была на ней. Но время шло, первая пара обуток была сношена, первый каравай съеден, первый посох стерт. Полегчало. А когда и второй комплект подошел к концу, она думать о железе забыла, не до того ей стало.

Но до этого мы еще не добрались, мы как раз в самом начале, когда ее в один голос уговаривают не смотреть на свет слепящий, подозревая, что ей просто лень работать.


Поначалу на ее намеки никто внимания не обращал, но, когда она отказалась от всех работ, забили тревогу. Решили, что из ума девка выжила и козу показывает, хочет выставить себя ценным работником. И даже заплатили, чтобы не дурила. Но выданной зарплате Манька несказанно обрадовалась, а вернуться на рабочие места отказалась. Сегодня отговаривают, а на завтра, когда железо прилипнет, заговорят другое. Отказаться от задуманного, значит, признать, что Благодетельница говорит о ней правду, а она напридумала про себя и пытается людей ввести в заблуждение.

Но ведь и железо обман, оно само по себе, а она сама по себе…

Да только люди железо видели, а ее как будто не существовало на белом свете.


В последний день Манька поклонилась людям по государственному обычаю, низко, до земли:

– Простите, люди добрые, если чем обидела вас! – попросила она прощения у односельчан. – Может я и дура, что представить себе Благодетельницу не могу, как не старалась. И хочу я посмотреть на плоть Идеального Человека, который умнее, чем все другие люди, – в задумчивости почесала затылок, придумывая, как себя перед народом оправдать. – Так устроилась моя жизнь, что Благодетельница Наша – слеза мне горючая. Да как же думать о совершенстве ее, если дела и хлеб мой насущный, низводит, оставляя ни с чем? И чем она лучше, если свое добро в закрома собирает, а у нищего отнимает? – расстроено бросила взгляд на свою ношу. – Да и железо не позволит повернуть назад… – она тяжело вздохнула.

Как могла бы Радиоведущая не пожалеть ее после таких мук и лишений? Ведь шла с единственной целью: помочь понять, как глубоко Благодетельница заблуждается, когда просит отравить жизнь невинному человеку. И, может быть, в другой раз трижды подумает, прежде чем чернить кого-то.

Люди в ответ промолчали.

В общем-то, никто ее не услышал. Как поняли, что не собирается пугать, а действительно задумала неладное, тут же занялись своими делами, и каждому его дело казалось важным, хотя спроси кого, навряд ли вспомнит, чем именно занимался в тот день. Или уж так повелось в государстве, не напутствовать дураков добрым словом. Кому бы в голову пришло пожелать Ваньке-дураку удачи, когда отправился он вслед за конями богатырскими? Или, когда дурак Иван-царевич проснулся и обнаружил, что лягушки его след простыл? Каждый дурак уходил на подвиги незаметно, подгоняемый железными невзгодами.

А, может, не торопились записать себя в еретики…

Один Дьявол взглянул на нее из Беспредельности с некоторым любопытством. Потом пробежал взглядом расстояние, которое ей предстояло пройти, уперевшись взглядом в Благодетельницу, которая в это время упражнялась в стрельбе, используя в качестве мишени нерадивых подданных.

Порадовался, усмехнувшись:

– М-да, не за каждый металл люди гибнут, чаще от металла, неожиданно обнаруживая во внутренностях. Ну разве ж она не умница, коли мудростью овцы обрастают? – вернулся взглядом к Маньке, согнувшейся под тяжестью своей ноши, скептически фыркнул: – Тоже мне, героиня выискалась! Многие с железом ходили, да немногие дальше огорода ушли! – махнул рукой и забыл про нее, продолжив лить геенну в то место, где планировал новую галактику.

## Глава 3. Неожиданный попутчик

А Манька, закинув за спину заплечную котомку, в которую кроме железных запасок положила топорик, немного крупы, соль, спички, завернутые в водонепроницаемый целлофан, одежду, белье и предметы ухода за собой, прошла огороды, пересекла поле, выбирая дорогу, которая вела вдоль берега.

Родная деревня скоро скрылась из виду, места пошли незнакомые. Направлялась она, по наущению кузнеца господина Упыреева, верхними путями, вдоль Безымянной Реки к истоку. Через болота, как сказывал он, имелась тайная тропа, которая должна была вывести ее к тому месту, где некая таинственная женщина неопределенного возраста выписывала пропуски к Благодетельнице, сообщая Ее Величеству о просителях, не имеющих доступа через парадную.

Сказывал он, что очередь, может, покажется небольшой, но это ли не показатель быстрого удовлетворения запросов? И, если истина окажется за нею, пообещал, что накормит ее Посредница, умоет и пренепременно рассмотрит внутренности надменных помышлений, не позволяющих узреть величие благороднейшей из женщин, поимевших благодетельность в очах своего мужа, который принял Радиоведущую в чреве своем, как Душу Праведную.

Не особо вникала Манька в мудреные речи господина Упыреева, заносило его, когда поминал он Интернационального Спасителя Йесю… И кто бы поверил, что он знавал Его лично, и даже сиживал с ним за одним столом? Не одна тысяча лет минула с тех памятных событий. И когда Упыреев обвинял ее в грехах, слова его в одно ухо влетали, а из другого вылетали: жила себе и жила – никого не убила, ничего не украла, козни никому не строила… Поставить рядом Благодетельницу, будет ли так же чиста?

Но и господин Упыреев вникать в ее рассуждения не стал. Ох и накрутил он ее напоследок, такое нес, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Он вообще был странным.

Но разговор их последний не выходил у нее из головы. Ведь права она, но по жизни почему-то выходило так, что прав кузнец господин Упыреев.

– Бог ли не защитит Избранных, вопиющих к Нему день и ночь? Молитва Благочестивой Жены не от мира сего, положена она на чело и уже достигла ушей Божьих, а в тебе одна хула и проклятия, тьфу на тебя! – он смачно плюнул в ее сторону, будто хотел утопить. – Ибо возвышающий себя унижен, а унижающий – возвышен, и оттого ты – мерзость в Очах Божьих, и, следовательно, у людей, которые идут прямыми путями Его.

– Так я не возвышаюсь, – упорствовала она. – Это она себя хвалит!

– Без гордыни хвалит, истину возвещая, – выпроваживая ее со двора, вознегодовал кузнец. – Она не явно хвалится, а тайно, в людских помыслах, чтобы молвили в ответ, так ли о ней думают и каковы им дела ее. А ты стоишь передо мной, словно мешок дерьма, и пытаешься доказать, будто ты и есть праведница. Да только, Маня, слова твои – как лай собаки на ветру. Богу они – мерзость, потому что не ушами слышит, а внутренность рассматривает, а внутренность твоя черна, как это железо.

Калитка за спиной с треском захлопнулась. Над полутораметровым забором угрожающе нависли его широкие плечи и голова. Выглядел Упыреев бодречком: чисто выбритое худое лицо с острыми скулами, с крючковатым длинным носом, прищуренный взгляд серо-зеленых глаз с поволокой, будто масло льется, бывшие седыми волосы, обретшие черный цвет, стянуты резинкой в тугой конский хвост. Поговаривали, даже древние бабки не помнили его другим, а после купания в железном чане он и вовсе расцвел, будто только что молодильных яблок откушал.

– Да, но ведь неправильно это, не по-человечески как-то, – уходить Манька не торопилась, вцепившись в штакетник. Широта, длина и высота мыслей Упыреева простиралась далеко, на шесть сторон, и хоть он ее не жаловал, поговорить о наболевшем, об отвлеченном, в деревне она могла только с ним. Иногда скажет, и как в воду глядел, ну, точно, экстрасенс, все до запятой сбудется. И она надеялась хоть разок услышать на будущее для себя что-то доброе, обнадеживающее. Вот и сейчас до боли хотелось представить конец своего пути, облегчить тяжесть скованного отчаянием сердца. – Бог не Антошка, видит немножко. Что ж он – слепой, глухой, если его так легко обмануть? Разве не по делам судит?

– Ты о каких делах? Нет ее, а люди думают о ней и помнят дела ее, ибо святость ее каждому в пример, а ты тут – и не только дела, тебя не помнят, – Упыреев надменно приподнял бровь. – Нечем тебе хвалиться – и берет тебя злоба, а иначе, пришлось бы кому-то что-то доказывать?

– Ну как же, – запротестовала она, – я тоже людям помогаю.

– Чем ты можешь помочь? – он не по-доброму рассмеялся. – Поди-ка, расскажи кому, на смех поднимут! Одна гордыня жжет нутро, будто что-то путное из себя представляешь. Да только грехи на челе твоем – и видят люди гнилую натуру, чем бы ни хвалилась. А у нее на чело положено смирение перед бременем, – и снова видят: и праведность, и скромность, и дела ее – и чтят, и помнят, и надеются. Случись у человека беда, от кого помощи будут ждать? Да разве ж ты существуешь для людей? Уйдешь из мира, никто и не заметит, а если с ней произойдет беда – весь мир слезой изойдет.

– Бремя… – нахохлилась Манька. – Такое бремя любой понесет с радостью.

– Ты гордыню-то усмири, – грубо оборвал кузнец. – Вот откроется тебе геенна огненная, там и посмотрим, кто праведный. Ты, Маня, отрезанный ломоть. Неграмотная, ума нет, как скотина, а Господь скотиной не соблазняется, – он махнул ручищей на пса, посаженого на цепь, и овец, закрытых в стойло. – Держать на привязи велел, колоть и мясо кушать.

– С чего это я скотина? – обиделась Манька, вспомнив про обгаженный драконом дом Упыреева и невольно позлорадствовала – за скотину не заступился бы. Уверенности не было, но чем черт не шутит, а вдруг по божьему веленью, по божьему хотению пролетал в тот миг дракон по небу.

– Скотина не умеет грешить осознанно, потому и скотина, – осадил ее кузнец. – Я научил пса людей кусать – кусает, а то, что грех, не знает. И ты: грешишь и не разумеешь. А мы умеем грешить и знаем грех, и тем святы у Господа Нашего, Интернационального Спасителя Йеси. За любовь нашу, за веру, за радость – прощены, ибо знаем, когда покаяться и как покаяться, чтобы услышал раскаяние и молитвы наши. А если ты про навоз, – кузнец словно прочитал ее мысли, довольно взглянув на свои новые хоромы, – так тот дом с нынешним не сравнить. Во-первых, страховку получил и за дом, и за землю, во-вторых, по форс-мажору приплатили… Да и навоз нынче по цене молока, – похвастал он. – Вот и посчитай, как благодать к человеку праведному приходит.

– Получается, если не грешить, то в люди не запишут? – изумилась она.

Давно пора пришла уйти, вроде ловить уже было нечего, но она еще не услышала доброго слова. Чудился ей в мудреных словах дядьки Упыря какой-то подвох, и казалось, стоит ей понять нить его рассуждений, от которых он отталкивался, как она тут же обретет благословение свыше, как господин Упыреев. И она читала мудрые наставления Интернационального Спасителя, но почему у него одно понимание, а у нее другое? Словно он знал что-то такое, чего не знала она.

– Дура ты, Маня. Дурой была, дурой помрешь. Разве не сказано, что Спаситель, Единородный Сын Отца Небесного, радуется каждому грешнику. И чем греха больше, тем больше рад, ибо поднимаем мы Господа Нашего молитвами о прощении. И чем больше прощенный грех, тем больше Его величие. Ведь не Симону избрал, а падшую женщину, которая угадала помышления Его сердца. Разве Симоной восхищается люди? Разве Симона обрел святость в их глазах? Тот свят перед людьми, кто свят перед Богом. Так и Благодетельница наша, знает пути Господни и словно лебедь в белом оперении приходит к людям божьей стезей, а твоя участь – презренным камнем гореть в геенне огненной, потому что нет нужды в Боге у ни разу не согрешившего.

– Значит, не голодный был, – рассудила Манька задумчиво. – Слезы и умасливание пяток на голодный желудок не радуют. По большому счету, падшая женщина свою зарплату отрабатывала, ее для того и позвали, а Симоне мыть чьи-то пятки не с руки, у него от другого дела доход. На месте Симона я бы взяла бы всех этих мытарей, да и выставила вместе со Спасителем, чтобы шел к падшим женщинам и сам бы им платил.

– Тьфу ты, невозможно разговаривать с дураками! – в сердцах бросил кузнец. – Вот ты, а вот обозначенная поганым твоим ртом грешница… Не ищет она оправдания греху, но знает и не противится, а еще знает, что молятся в земле за нее все свидетели, и любой грех только приближает ее к святости. А твои грехи в тайне, но на виду, ибо свидетели о них засвидетельствовали, и сколько бы ты святую из себя не строила, все твои дела против тебя оборачиваются.

– Как это? – окончательно запуталась Манька. – То я безгрешная скотина, то греха не ведающая… Так есть грех или нет? – решительно вопросила она.

Объяснять убогой тайный смысл послания Учителя к ученикам было бессмысленно, но истина так и перла из кузнеца «счастья» наружу.

Дядька Упырь тяжело вздохнул.

– Незамысловатая жизнь твоя закончится скоро… Скоро, Маня, скоро, – позлорадствовал он. – И горе, и радость – все в юдоли земной останется. А когда разверзнется пред тобой геенна огненная, возопиют к Господу от земли свидетели, кто в тайне, и кто явно, и поймешь, как много было в этом мире проклинающих тебя. Ты думаешь ты одна и их нет, а они с тобой, и уже сказали свое слово, которое стало твоей плотью. Ни отца, ни матери у тебя, и душа обличает всеми ими. Разве заботится о тебе Господь, как о птице небесной, давая что пить и во что одеться?

– Нет, наверное, – задумчиво согласилась Манька. – Все кровью и потом зарабатываю. Так ведь еще и не платят! – возмутилась она.

– Вот именно! – снова позлорадствовал кузнец. – Закрыл человек глаза – и не помнит тебя. А человек, который грех свой, соделанный в тайне, знает явно, приготовил себе на Небесах белые одежды, а посему ублажает себя плодами посева своего в Царствии Божьем, ибо поставил его Господь Царем земли за разумение и дает ему по неотступности. По неотступности, Маня, по неотступности! Не спрятаться и не скрыться человеку от избранного, и никому не дано переступить через нужды его. И помнят его, и славят, и нуждаются в нем, а если есть нужда в Благодетеле, пожалеют ли отдать ему последнее? А Господь разве не человек? Пришел человеком и человеком вознесся на Небо, когда такие, как ты, в грехе и не ведающие о сем, обрекли его на смерть. Тоже праведниками себя мнили, по себе мерили. А иногда, Маня, когда говорят, что перед тобой Помазанник Божий, просто верить положено, усмирив гордыню. «Как так, да разве может другой человек быть выше меня?» – думаешь ты. Может. И выше. По плодам узнаете их. Те плоды, что ты собираешь, любому будут в тягость, никто твоей жизнью не соблазнится, а такие, как у Благодетельницы Нашей, единицам даются. Так выше ли ты Помазанницы, которая есть Свет и Разумение? А там, на Небесах, плоды в десять раз больше даются. Было у Матушки Нашей одно царство, а будет десять, было у меня одно крепкое хозяйство – а там будет десять. И гордыня твоя нам как грязь – плюнуть и растереть!

– Это что же… и тут ад, и там будет ад? – всполошилась Манька. – Тут меня раздевали, и там покоя от грабителей не будет? Тут Благодетели измывались, и там будут кровушку пить? И слова не скажи? – ахнула она, внезапно узрев упыреевскую истину. Был у Упыреева один дом, а будет десять, была у нее одна гнилая сараюшка – и тоже десять? Уж лучше сразу дровами, а то ведь пилить и колоть там будет некому. Да зачем ей гнилые дома, в которых жить нельзя?

– А как же свидетельства, что там свет, родственники? Что помогают иногда?

– Тьфу на тебя! Кто тебе помогает-то? Нешто я тут одно, а там начну душой кривить? Тут люди умные, а там дураками начнут становиться? – вытаращился на нее кузнец. – Если тут в люди не вышла, кто ж там-то позволит? Мать твоя такая же была: пьянь, рвань – а все правду искала, – он осуждающе покачал головой. – Помогает она тебе?

– Нет, наверное, не помогает, – сокрушенно согласилась Манька.

И обрадовалась, затаив дыхание:

– А вы мою маму знали?

– Да кому эта потаскуха подзаборная нужна, прости господи? – воззрел кузнец ярый прожигающий взгляд из-под сдвинутых бровей: – Так не гневила бы ты Бога, Маня, приняла бы судьбу со смирением. Неча на Бога кивать, когда рожа крива.

– А какая у меня судьба? – шмыгнув носом, спросила Манька напрямую. Уловиться на хитросплетения господина Упыреева она не торопилась. Хоть и предсказатель он был еще тот, честность его вызывала сомнения. Если и был кто проклинающий ее на земле, то он первым стоял на очереди. Может, хорош тот Господь, который возьмет его в свидетели, да только не ее это Господь. Страшно с такими, кровью отмытыми. Заковал ее в железо, а кто повинит его? Дурак Господь и бельмо на глазу, если обман не видит? Ну, наберет Упыреевых в рай, и Свет стал Тьмою, тогда уж лучше в ад. – Вам, дяденька, есть за что любить Благодетельницу, а мне от нее какая польза, если мелет языком, как сорока над трупом, да так мелет, что за длинный язык не поймать. Вранье все, от первого до последнего слова. Замылить глаза людям – вот и вся праведность.

От ее слов кузнец побагровел.

– Искра Божья – Благодетельница наша, денно и нощно печется о благе подданных – и оттого ей Царствие Божье. Случись что, весь народ на колени встанет, чтобы молить Бога за ее здравие, – зло процедил он сквозь зубы. – А перед тобой одна дорога: как попадешь в Царствие Небесное – гореть в геенне огненной. Ты, вон, хоть в петлю залезь – люди только перекрестятся, что избавил Бог от беды. Вот и не обременяла бы людей-то. Иди, Маня, иди. Свет – он всегда в конце туннеля, а после покажи мне, а то мы дураки тут, не видим, не знаем, – и внезапно спохватился: – Ой, да, Маня, ты ж за навоз-то не расплатилась! – вышел, грубо схватил за руку, вывернул запястье, достал из кармана отложенные на дорогу деньги, отсчитал незакрытый долг. – И не пачкай штакетник! —отодрал ее стиснутые пальцы от забора, грубо толкая к дороге. – Иди-иди! – махнул рукой.

– Печется… – проворчала Манька, удаляясь от дома Упыреева. – Если печется, почему живу хуже всех?


Чувствовала Манька, лицемерит господин Упыреев, зловеще прозвучали его слова, и хищный взгляд уловила, но сама знала, как-то неправильно она любит Спасителя Йесю.

А как любить, если отдачи нет?

Бог живым должен быть, страшным в гневе, щедрым, когда правильно поступают, и чтобы объяснить мог, когда человек хотел бы, да не знает, как. Но правда в словах Упыреева все же была: ни на том, ни на этом свете не было у нее помощника и заступника, и молитвы ее никто не слышал.

Бога Манька уважала, но помощи не ждала. Не видела она Его промеж людей, и на мучения ее Отец Небесный взирал равнодушно. Разве что перед сном, убивая тяжелые мысли, внушал глупую надежду: «Маня, понимаю, в глазах песок и соль сыпалась на рану, но теперь усни, а завтра будет новый день…»

Казалось, теплый голос в мысли шел издалека, легкий, как ветер. Может, и не было его, может, придумывала она, чтобы себя успокоить.

И разве этот голос принадлежал Господу Йесе?

Местный представитель Спасителя, иерей Свекл, запретил слушать его, обозначив дьявольским наущением, и она не понимала почему, вроде мысль была здравая.

Впрочем, иногда следующий день оказывался хуже предыдущего…

В церковь она принципиально не ходила, протестуя против несправедливости. Однажды Святой Отец запретил хоронить на кладбище измученную жизнью и изувером-мужем женщину, как самоубийцу, а спустя неделю тот же Батюшка простил изуверу грехи, причастил, побрызгав святой водой и помазав душистым маслом… – и выразил соболезнование!

Поведение Отца Свекла оскорбило ее до глубины души. Разве он собственник кладбищенской земли, чтобы отказать покойнику? Разве он судья, чтобы грехи изуверу прощать? И как он может быть уверен, что Бог простил, если Бог об этом ни словечком не обмолвился?

А сомневаться она начала еще раньше.

Однажды, на глазах у нее, к Батюшке подошла нищенка и попросила дать ей свечку, чтобы поставить за себя. Отче прямехонько отослал женщину в церковный магазинчик. Женщина замялась, признавшись, что денег у нее нет, и что свечка ей нужна как раз для того, чтобы попросить помощи у Бога, потому как ей нечем накормить детей. Батюшка посмотрел на нее с жалостью, но в глазах его и в словах утешения прозвучал укор. Сначала батюшка посетовал, что пожертвования скудные, и прихожане его все бедные, потом обвинил нищенку в том, что она толкает его на преступление, потому как взяв свечечку у продавщицы, ограбит ее, а потом еще минут десять рассуждал, что свечки тем и хороши, что человек жертвует, ведь и Господь Йеся должен пожертвовать временем, чтобы устроить человека, и что Бог тому дает, кто Ему дает, а если не дает, значит Ему отдали не от чистого сердца и без веры.

Манька денег нищенке дала, но сразу предупредила, что сколько бы свечей за себя ни поставила, жизнь лучше не становилась, зря только деньги извела, и посоветовала купить хлеба и макароны, так надежнее.

Наверное, прав был Батюшка, Спаситель Йеся знал, что мороки с нею будет много. Выводить в люди богатого человека проще. Заметно – и сразу слава. Удвоил состояние кузнеца, как не заметишь, если два дома, два завода, поле вдвое и коровников тоже два, или ей зарплату – как заметить, если долгов вчетверо больше?


Из наставлений дядьки Упыря, сказанных на понятном языке, она уяснила, что не след ей пугать Посредницу высказываниями по поводу неприятнейшего запаха в избе. Гнилостные выбросы из тела несовершенных людей редко пахли по-иному. Она клятвенно заверила его, что, когда Посредница вынет ей внутренность, чтоб загаженный отход выказать Благодетельнице, подобного с нею не случится, будет она смирной и ни при каких обстоятельствах не станет воротить нос и сопротивляться, и сделает все, как та скажет, лишь бы дело не осталось без рассмотрения.

А еще господин Упыреев наказал поклониться мудрым наставлениям, коими ее будут потчевать в имениях, предоставленных величайшими повелениями Благодетельницы народу лживому и проклятому от века. Были такие, и путь ее лежал как раз по территории заповедной зоны. И даже предрек, что там она вполне может остаться навеки, что было бы для всех предпочтительней.

Странно было Маньке слышать, что есть такая земля, куда уходили на покой еретики, радуя Царицу всея государства смирением.

Значит, не врали про больницы…

И опять порадовалась, что умеет Благодетельница проявить заботу о людях, которые не имели уважения к ее сану. Тем более должна была она понять ее, ибо чистотой помыслов, какие собиралась нести в сердце, затмила бы многих из того народа, который кузнец обозначил, как народ праведный, а по ее разумению, как раз наоборот.

А еще просил господин Упыреев снять пробу с разбойничьего железа, если ей вдруг удастся выбраться из заповедника. Чтоб катилась не колобком, а шла, как положено, защемленная в кандалы. Только так Совершенная Женщина не сочла бы ее приход как бессовестное противопоставление своим мудрейшим выступлениям.

Манька очень расстроилась, когда поняла, что железо, которое она понесет на себе, еще не все. Оно казалось ей таким тяжелым, что страшно было на него смотреть, но согласилась и на это. И на том спасибо, что растолковал, куда идти и к кому, и что не сразу все железо на нее водрузил. Возможно, к тому времени она хоть немного и съест, и износит, так что к тому времени станет легче. Но все равно, расстроилась и испугалась. Одно дело, когда железо снаружи, из которого плуги и мечи отливают, а другое, когда вроде есть, а показывается человеку, как мука смертная и нехорошая отметина, а когда щупаешь, более всего сравнить его можно с болезнью и немощью.

Не простое железо, волшебное.

И не снять его…


Долго ли она шла, коротко ли, но в стужу лютую и трескучий мороз не отступилась. Сначала широкая полноводная река повлекла ее к неистовым ветрам, к морю-океану. Было в царстве государстве, что некоторые реки текли с горных вершин в сторону моря-океана, а некоторые, наоборот, к своим истокам и уходили в землю, а были и такие, что текли от одного моря к другому. Куда какая, сразу-то не разберешь. Но цивилизация так быстро развилась, что откуда и куда без разницы, и вода из этих рек была не каждому на пользу. Когда пили, кто кем становился, это уж как повезет. Сосед выпил, и участок земли у него нарос, а она обернулась козликом, и потом бекала и мекала целый месяц. Ох и били ее, пока не поняла, что вода та не всем подходит.

Вот и с Безымянной Рекой она разобралась не сразу. Следуя совету, шла она против течения, а когда вышла на широкий берег, ужаснулась: буйные ветры рвали свинцовые тучи и завывали под жуткий шум прибоя, волны, широкие и высокие, огромными крутыми валами набегали и разбивались о непреступные серые скалы, и тьма стояла, что страшно становилось. Где-то там, в глубине этой тьмы, рождались образы и наполнялись неощутимой пространственной плотью, и тянулись к ней, как воинство нечистое, чтобы пытать и казнить – и были они еще гуще и страшнее, чем тьма.

Манька расстроилась: Благодетельница жила на другом конце государства. Так долго и мучительно добиралась, и все напрасно – теперь она была от нее еще дальше, чем, когда отправилась в путь.

Но разве такое бывает, чтобы река брала начало в море-океане?

Делать нечего, поворотила она назад.

К счастью, дорога в обратную сторону оказалась не сложной. Она знала, к кому попроситься на постой, кого надобно остерегаться, а кто пожалеет и накормит. Люди узнавали ее и пускали в дом без боязни. Иногда она задерживалась: голод и холод не тетка, правдами и неправдами Манька оправдывала себя, когда на неделю-другую забывала о железных караваях, если вдруг сердобольная старушка привечала ее за наколотые дрова, за вымытую избу, за убранный с крыши снег, или оставалась на постоялом дворе, чтобы залечить свои раны.

И ровно через год, после того, как отправилась в путь, она снова увидела родные места.


Внезапно предстала перед нею родная деревня…

Не полностью вспаханные поля, ребятишки, шныряющие по угорам и собирающие съестную траву, отощавшие за зиму коровы и свиньи, жадно собирающие едва зазеленевшую траву, стаи грачей и воронья, собирающие червей из-под плуга. Наступила весна, люди готовились к посевной. Только это радовало, что впереди четыре теплых месяца.

Манька остановилась и присела на пенек, не решаясь идти дальше.

Ничем она не могла похвалиться, воротившись с позором. Получалось, что она как бы крутилась вокруг да около деревни, не испытав своего дела – именно такой конец ей прочили односельчане, высмеивая ее безнадежную затею. Деньги закончились, одежда обветшала и износилась, она надсадно кашляла, кровь шла горлом, седые пряди состарили ее на два десятка лет. Холодная зима отрезвила ее самонадеянность, былое добродушие сменила озлобленность. Она уже догадывалась, отчего помолодел кузнец господин Упыреев, только не могла объяснить себе, как такое возможно.

Но она пока не сдалась: голова на месте, руки-ноги целы. Даже просить научилась. Мир не без добрых людей. Но только не здесь, в своей деревне, где ее знала каждая собака. Каждый хоть раз да напомнил о сиротской доле, попрекнул куском хлеба.

Крадучись, проскользнула она мимо деревни и, петляя по лесу и хоронясь от взглядов, обошла все места, в которых могла бы встретить знакомого человека. Мысли одолевали мрачные, шла она, не разбирая дороги. И незаметно для себя углубилась в глухие места…


Опускался вечер. Тени деревьев расползались, образуя сумрак. Голые стволы упирались вершинами в хмурое небо, под стать настроению, смыкаясь над головой густой кроной. Ни один знакомый человеческий шум не доносился до ее уха. Лес о чем-то шептался, выдавая диким зверям ее присутствие.

Манька вдруг спохватилась, что становится темно.

Она остановилась и оглянулась, вспоминая, с какой стороны пришла. Двинулась влево, через полчаса свернула вправо, но лес становился только гуще, а сумрак темнее.

С земли, фыркая, с глухими хлопками крыльев поднялась и расселась на нижних ветвях стая черных крупных глухарей, пристально наблюдая за ней. Где-то в глубине леса, недалеко от нее, раздалось тявканье лисицы или волчьего выводка. Раздался треск. Мимо, ломая сухостой, с вальяжным неспешным видом проплыл огромный лось. Заметив ее, остановился, повернув королевскую голову, сверкнул миндалинами влажных глаз, раздувая ноздри, и, не увидев опасности, скрылся за стволами. Звери ее не боялись. Они будто чего-то ждали, удивляясь наивным помыслам человека, который рискнул забраться так далеко, один и без оружия – все животное царство люто ненавидело человека за свое вымирание.

Манька замерла, облившись холодной испариной.

Заблудилась!

Ни живая, ни мертвая от страха, она пожалела, что не осталась в деревне.

Ну, посмешила бы людей…

И так обидно ей стало, что села она под елью и горько заплакала.

Трудно дался ей этот год. И хотела бы отказаться от задумки, но как открыть тайну железа? Как мельничные жернова молотило оно ее силу и, стоило забыть о нем, три пары железных башмаков разом оказывались на ногах, три посоха в руке, два железных каравая к животу прилипли, а один голову придавил. «Ну почему? За что?» – думала она, вспоминая теплый голос, который когда-то убаюкивал на сон грядущий, обещая, что все в ее руках, что все еще наладится, стоит только захотеть изменить свою жизнь.


На ту пору Дьявол, отвлекшись от дел своих, заметил Маньку и удивленно почесал затылок. Шутка ли, самая богатая Праведница государства, на которую без умиления взглянуть не мог даже он, потеряла из виду своего вола, который раздражал уже тем, что не имел уважения к хозяйке…

Он противно выругался, захлопнул книгу, где записывал имена избегших мучительной смерти во второй раз (коя, впрочем, последние пару тысяч лет была ему без особой надобности), собрался с мест космической долготы и ширины в одной точке, вкрадчиво заглядывая болезной в глаза, будто не надеялся, что она его увидит и услышит.

– Что плачешь, красная девица? С дуру в лес пошла, али имеешь на сей счет какое-то представление?

Услышав над собой голос, похожий на тот, о котором только что вспоминала, Манька вздрогнула, а заметив нависшую над собой фигуру в плаще, опирающуюся на красную трость, невольно вжалась в ствол ели, отпрянув назад. В голове пронесся спутанный рой мыслей.

Охотник? Рыбак? Маньяк?

Прислушалась к себе и с удивлением обнаружила, что страха нет – ни в сердце, ни в голове, мозги как будто помыли, хотя перепугаться она должна была до смерти. Спустя мгновение, она даже обрадовалась: все же в лесу она теперь была не одна. Заметив нематериальную основу незнакомца, глаза ее округлились, а брови удивленно поползли вверх.

Да человек ли?!

И что делает здесь?

Незнакомец выглядел более чем странно: лицо какое-то смазанное, черты лишь угадывались, точно она видела отражение в зеркале через искажающее видимость марево. Черные волосы развивались словно бы от ветра, которого не было и в помине; взгляд скользил по волосам и внезапно упирался во что-нибудь, так и не узрев концы. Лишь глаза были здесь – живые, пристально ее рассматривающие, а в них такая бездонная тьма, что сумрак леса перестал бы пугать любого. И одет он был необычно, но очень респектабельно: черный плащ с откинутым капюшоном, из мягкой струящейся и, наверное, очень дорогой ткани; он шлейфом волочился за ним, но тоже не заканчивался, обращаясь в пространство, когда взгляд натыкался на материальный объект. На груди висела тяжелая массивная золотая цепь с огромный золотой бляхой, с выгравированным символом в виде размашистой перевернутой буквой не то «А», не то «Д», в очерченном двойном круге, больше смахивающей на огромную печать. Прочая одежда незнакомца: рубашка, брюки, и даже его тело – были словно сотканы из пространства другого измерения.

Но голос у него был мягкий, доброжелательный, даже сочувствующий.

Потрясенно разглядывая собеседника, Манька вскочила, на всякий случай крепко сжимая посох. Заговорить она смогла не сразу, а незнакомец ждал, склонив голову и рассматривая ее в ответ.

– И вы туда же! – расстроенно проговорила она. – И вовсе не с дуру… Я по делу.

– М-да? И по какому? – незнакомец оглянулся, ища причину.

– Я хотела показать себя нашей Благодетельнице, чтобы не искала мне беды, и вот, нате, заблудилась! – Манька вздохнула и поджала губы, продолжая пялиться на незнакомца.

– А зачем показывать? Думаешь, не налюбовалась тобой? – доброжелательность его в миг пропала. Выразив крайнее удивление, незнакомец сменил тон на отстраненно-интересующийся, взгляд стал испытующе-неприязненным. Снял черные, вышитые золотом перчатки, спрятал руки с тростью за спину.

Манька почувствовала себя неловко.

Ясно, из богатых. Держался уверенно и важно. Тогда почему заговорил с ней, не прошел мимо? Ох, не к добру это… Сердце тревожно сжалось, но слабая надежда оправдаться перед знатным господином еще теплилась в глубине сердца, хотя он сразу дал понять, что не позволит порочить Благодетельницу.

Ну, конечно, вид у нее не располагает, любой поступил бы так же. Но кто на ее месте смотрелся бы краше?

– Откуда?! – воскликнула она с горьким раздражением. – Она не имеет обо мне не малейшего представления! Люди ее наслушаются, и как оборотни, так и норовят укусить. У меня даже в мыслях не было строить людям козни, а она в чем только меня не подозревает. Я не знаю, почему она меня невзлюбила, и, главное, как люди ее слышат, – Манька покачала в раздумье головой. – Мы даже не знакомы. Думаю, она меня с кем-то спутала, или господин Упыреев небылиц порассказал, – внезапно осенила ее догадка, которая почему-то раньше не приходила в голову. – Он-то частенько в столицу наведывается, а уж как в уши умеет петь – чисто соловей. Неверное, поэтому мою жалобу вернули, не поверили мне.

– Ну, здрасте! – покривился незнакомец. – Твоя быль растрогала бы меня, если бы не наблюдал за тобой сверху. Ну или… снизу, – он самодовольно и бессовестно ухмыльнулся, будто подглядывание было благовидным делом. – Ты себя хвали да не захваливай, о себе сказать можно, что угодно, да только внутренне содержание, знаешь ли, на стол не положишь и не пощупаешь, для всех оно – мутный омут с чертями, а из мерила, которым люди друг друга меряют, у тебя ни имущества, ни рожи с кожей. Человек за добром пришел, за материальной выгодой, а ты ему про справедливое распределение, про то, что завтра будет лучше, чем вчера. Следовательно, правильно она о тебе говорит.

Манька обреченно понурилась.

Значит, слышит он радио…

И к Благодетельнице относится, как другие.

И все же, внутренне запротестовала: чужое ей не надо, и пусть бы Идеальная Женщина не приставала и языком не молола. Ведь не пришла, не посмотрела, не поговорила.

Ее присутствие Манька угадывала кожей, как будто Радиоведущая время рядом, все время зудит в мозгах, но слов не слышно, только присутствие в чувствах, и забыть о ней не получается, а уж если навалилось предчувствие беды, будто где-то готовят козни, непременно так и произойдет.

Незнакомец смягчился, стараясь выглядеть дружелюбно.

– Но не стоит о грустном. Тут недалеко есть небольшое селение, тебе ведь туда нужно?

– Мне не в селение, будь оно трижды неладно! – в сердцах чертыхнулась она. – Мне к Посреднице…– спрятала руки за спину, стараясь не выдать дрожь, которая появлялась в моменты сильных волнений. Минутная слабость прошла, и теперь она снова была полна решимости. Вот и незнакомец, впервые видит ее, а уже облил грязью, обманувшись железом. Она не сомневалась: если доберется до Благодетельницы, дело быстро решится в ее пользу, и тогда никто не скажет незаслуженного обидного слова. Шмыгнула носом, вздохнув горестно: – … которая пропуски выписывает и внутренности смотрит!

– Эка ты хватила! – удивился незнакомец пуще прежнего. – А что у нее делать?

– Ну как что, показать внутренность, получить во дворец пропуск. Я все перепробовала, других способов попасть во дворец нет. Кузнец господин Упыреев сказал, что я в черном списке.

– А как можно показать внутренность, не убившись? – задумчиво пробормотал незнакомец, почесав лоб.

– Не вашего ума дело! – разозлилась Манька, решив, что никакой помощи не дождется. Спросишь дорогу, чего доброго, еще глубже в лес заведет.

Она высморкалась, подобрала заплечный мешок, закинув на плечо.

Но таинственный незнакомец не замедлил с ответом, попеняв:

– Посредница близко и далеко. Я, например, отсюда могу любоваться ею, сколько влезет. А видишь ли ты конец своего исхода так же ясно, как я? – он улыбнулся, снова став доброжелательным.

Манька задумалась: конечно, а иначе стала бы искать способ доказать Идеальной Женщине добрые намерения?

– Ох, не зря летит по земле дурная весть о тебе от Помазанницы моей, ох, не зря! – покачал он с осуждением головой. – Легче всего обвинять белый свет, что нет в тебе света. Люди на своей земле живут в мире и согласии, а у тебя голод, холод, глад и мор, – постучал он тростью о землю, повторив точь-в-точь, как кузнец Упыреев. – Порочна ты, Маня, в своей сути – и свидетелей тому пруд пруди! Может, ты и думаешь о себе по-другому, но если десять говорят белое, кто поверит, что черное? Спустись с небес! – скорее, сочувствующе, чем осуждающе, посоветовал незнакомец.

Манька внезапно застыла, каменея оледеневшим сердцем.

Помазанница?

Обжигающий взгляд скользнул по внешне спокойному и улыбающемуся незнакомцу, источающему сладкий аромат каких-то забытых сладких благовоний. Было темно, хоть глаз выколи, ближайшие вековые стволы тонули в непроницаемом густом мраке, но вокруг незнакомца тьма рассеивалась. Она отлично видела и трость, и его плащ, и волосы, и смазанное лицо с ироничной улыбкой, ослепительно белые зубы, которые он скалил.

– Внутренность… Она, Маня, у тебя черна, как железное проклятие, пуста, как сама бездна. Ты не представляешь, как жестоко Бог наказывает за бездушие, а твоя внутренность бездушна.

Она не говорила ему свое имя…

И чего это он о себе вообразил, чтобы называть ее бездушной?

Сердце ее полоснуло болью.

– Да кто вы такие, чтобы людей унижать? – Манька угрожающе наставила посох на незнакомца, сердце ее разорвалось от боли. – Легко вам о свете и тьме рассуждать, а попробовали бы, как я… с железом да пешим ходом! Сдохну, а вы все будете напраслину возводить, как будто это не вы мне, а я вам жить мешаю. И после смерти моей не уйметесь… Ведь все у вас есть, все, чего душа пожелает, что вам еще? Лохмотья мои хотите? Вот, нате, берите! – в отчаянии, она сдернула с себя дырявенькое, латанное-перелатанное пальтецо, в сердцах швырнула по ноги незнакомцу. – Больше ничего нет! Можете железо забрать, да только вы другим его раздаете… – и начала успокаиваться. – Бездушная… Это вы – бессердечные твари!

– Если праведница, что же носишь железо в котомке? – с ехидцей спросил незнакомец, не впечатлившись гневной речью. Наклонился, поднял пальто и мягким движением накинул ей на плечи. – Я смотрю, не утруждала себя страданиями. Не Благодетельницу ты искала, себя показывала. Ну, как, рассмотрели? – он криво ухмыльнулся. – Царица она, Царица Неба и Земли. На царство взошла – и люди ей поклонились, а кто принял правду твою?

Манька покраснела, проглотив обиду, подступившую к горлу. И то правда, тут он прав, она уже месяц ходила в удобных кроссовках, дожидаясь, когда заживут язвы на пальцах – от железной обуви уже к вечеру она не чувствовала ног. Да и люди над нею смеялись. И везде, где была, никто ее не поддержал. Единственный раз старая бабушка приняла беду ее близко к сердцу: выслушала, посоветовав близко не подходить к Благодетельнице, пока железо не сносится, помыла в бане, подставив плечо, когда она от усталости повалилась, а потом снабдила узелком лечебной травы и осиновыми опилками, повесив оберег на шею, перед сном долго гладила по волосам, словно мать больного ребенка, что-то напевая, а когда заснула, постирала и просушила одежду. Но мудрее ли она была? Может, просто своих детей у нее не было, ее сиротской долей прониклась?

Манька ничего не ответила. И не раскаялась. Не показывала она себя. Сам бы попробовал управиться с железом. Она попробовала, теперь на нее страшно смотреть. Оставшиеся корни зубов гнили, впору на стену лезть, рука от посоха отнимается, а ноги покрылись мозолистыми струпьями. Даже наждаком пробовала его пилить, да только все без толку.

Она зло развернулась и пошагала по мягкому мху прочь искать хоть какую-то тропу.

– Кто, кроме меня, мог бы помочь тебе в этом лесу? – негромко крикнул вслед незнакомец.

Манька не обернулась.

Плохая… Да чем же плоха? Как можно нищету ставить в вину? Не сидит без дела, работает, а им разве докажешь? А сам-то… Ишь, холеный какой, на одну цепь можно жить припеваючи до конца дней. Он не был сиротой, ему не жали сапоги, звери на него не нападут. Сытый голодного не уразумеет, так к чему объяснять свою правду, если у него уже есть своя?

Ну и пусть катится со своей Помазанницей ко всем чертям!

Через несколько шагов она остановилась, чутко прислушиваясь. Ночь становилась гуще. Лес как будто уснул, кругом стало тихо-тихо, даже ветер притих. Манька слышала гулкое биение своего сердца, свое обиженное хриплое дыхание, каждый свой тяжелый шаг и хруст опавшей хвои и шуршание прошлогодней листвы под ногами.

– Ты селение с востока или с запада обходила? – догнал ее незнакомец.

– С запада, – нехотя ответила она, припоминая дорогу.

– Тогда нам туда, – незнакомец ткнул пальцем в густые заросли.

Манька поморщилась: через такой ельник, пожалуй, не проберешься, а если зверь – не заметишь.

– Почему туда? Может, сюда, – взглянув исподлобья, с неприязнью и вызовом спросила она.

– Есть такая наука, без которой в лес лучше не соваться, – словно не заметив ее агрессии, миролюбиво ответил незнакомец, в приглашающем жесте тростью раздвигая перед нею ветви. – Правильная ориентация называется. Муравейники и ветви на деревьях гуще с южной стороны, мох на деревьях с северной, солнце на востоке встает, а все реки впадают в море…

– Не все, – отрезала Манька, недобрым словом помянув обманную реку. Если бы текла в правильном направлении, она бы уже рассказывала сельчанам, как хорошо ее приняли во дворце – целый год потеряла.

– Все! – отрезал незнакомец. – А если ты об этой, – он махнул рукой в ту сторону, куда направлял ее, – правильнее реки не сыщешь. А то, что ушла не туда, так это ты неправильно смотрела. Кому-то река течет так, кому-то так, а для третьего на месте стоит. Вот если бы вместо тебя была Мудрая Женщина …

Манька не поддержала разговор, залезая в чащу и натыкаясь на сучья. Какая разница, в какую сторону идти, если и так ясно, что заблудилась. Никто ее искать здесь не станет; значит, надо идти, пока не выйдет на поле или на реку, а если повезет, на дорогу, и стоило поторопиться, пока звери не сожрали.

Незнакомец шагал следом.

– Конечно, я не против, если внутренности твои будут рассмотрены, – он забежал вперед и завис перед нею, осветив немного место вокруг. Не понятно, как, но вдруг стали видны стволы и земля под ногами, будто вокруг рассеялось едва уловимое призрачное сияние, не дающее ни тени, ни отражения. – Возможно, я буду даже рад… – он предвкушающе ухмыльнулся, – но, помилуй, умереть можно здесь: мыло, веревка, подходящий сук – все есть! – он жестом указал на дерево. – К чему такая спешка угодить в пространные места?

Манька резко остановилась, сердце болезненно сжалось.

Не об этом ли говорил кузнец господин Упыреев, когда приказывал не пугать Посредницу высказываниями о дурно пахнущих гнилостных отходах загаженных людей?

Она прищурилась, вглядываясь в лицо незнакомца. По глупости или преднамеренно наталкивает он ее на размышления? Странно, что самой не пришло в голову: как можно вынуть внутренности и не убить человека? Может, ведут ее как вола на заклание? Кузнец так же ухмылялся, намекая на Царствие Небесное, на скорую геенну и жертвенного агнца… Говорил о своем, зная, что в простодушии своем, она ни сном, ни духом и ума ей не хватит понять?

И этот…

Она до боли сдавила в ладони посох.

Но ведь Благодетельница была доброй, ее любили, а разве полюбили бы злого человека? Может, странный полупрозрачный незнакомец – призрак еретика? Был бы при жизни хорошим человеком, был бы белый.

Использовать для мести ее решил?

Ну, а если он прав, задорого она сложит голову – не на ту нарвались!

Просунув посох внутрь чащи, она пригнула хилые деревца к земле, освобождая проход.

– Мне все равно, – упавшим голосом ответила она. – Дойду, а там видно будет.

– Вообразила ты себе, что дорога будет легкая. Но ведь не электромагнитной волной полетишь, как Радиоведущая бегает по головам, ногами потопаешь, в железо обутыми, – вкрадчиво произнес незнакомец, словно подтверждая ее догадку. – Разве не устала? Стоит ли, Маня, продолжать путешествие, если конец один? К чему мучения твои? Вот сук, в котомке мыло и веревка. Используй по назначению, и все мучения твои закончатся.

Манька стиснула зубы, стараясь не показать, что думает о том же.

А как ведет себя…

Ведь нет рядом Благодетельницы, но выслуживается, будто он Благодетельницу любит, а она нет. Откуда ему знать, чего она хочет, с чего решил, что Благодетельнице ее смерть нужна? И откуда столько желания угодить Идеальной Женщине, даже там, где ее нет, что за собачья преданность? Она не претендовала ни на первое место, ни на второе, и не со зла искала ее – просто поговорить. И не было у незнакомца повода подозревать ее, будто бы она не искренна в своем намерении, но подозревает – и пытается ударить побольнее.

В спину.

– Может, покажешь, как это делают? – процедила она сквозь зубы. – Я помогу намылить!

Незнакомец хамства не ждал: поотстал, глядя ей вслед недовольно, потом нагнал, пристроившись сбоку. Шагал он неслышно, о чем-то задумавшись.

Некоторое время продирались сквозь ельник молча.

Вскоре густая чаща закончилась, и, к своей радости, Манька обнаружила заброшенную дорогу, поросшую по обочине мхом и высохшим травостоем, толстым слоем укрытую сухой хвоей и не сгнившими прошлогодними листьями. Она бы и не заметила – ночь выдалась темная, но незнакомец стоял в колее, наполненной талой водой, а деревья вокруг него раздвинулись, открывая чистую полосу неба с яркими звездами в просвете разошедшихся облаков. Сам незнакомец не светился, скорее, наоборот, на открытом пространстве в своем плаще он выглядел еще мрачнее.

– Фу-у! – выдохнул он с облегчением, отряхивая с плаща несуществующие сучки.

Манька усмехнулась, вспомнив, как незнакомец забывал отгибать хилые ели, проплывая сквозь деревца, или изображал на лице мучения, когда она отпускала ветку и та возвращалась в исходное положение, хлестнув его по лицу. Его фантастическая способность не замечать физическую материю удивила ее.

Не человек, а туда же!

Неловкое молчание затянулось.

Было темно, силуэты елей и полуголых лиственных деревьев то угрожающе надвигались со всех сторон, то отодвигались в отсвете незнакомца. Манька шла торопливо, насколько позволяло железо. Дорога постепенно становилась накатанной, а спустя час превратилась в непроходимую. Глубокие и скользкие колеи, наполненные водой и жидкой глиной, изрезали дорогу вдоль и поперек. Люди здесь бывали часто, превратив ее в месиво. Свернули на обочину и шли уже по краю дороги, слегка подмерзшей от весеннего ночного заморозка. Взошла луна, и теперь дорогу она видела ясно.

А еще через час лес вдруг резко оборвался, открыв взору широкое раздольное поле и на другом краю спящую деревню, освещенную единичными уличными фонарями.

До рассвета было далеко, но первомайская ночь короткая. На земле еще лежала темень, а воздух уже наполнился голубоватыми рассветными сумерками. Небо стало светлым, луна побледнела, звезды гасли одна за другой, и где-то над головой и в траве проснулись птицы, устроив раннюю перекличку.

Манька с радостным видом обернулась к незнакомцу, чтобы поблагодарить.

Он опередил:

– Не стоит! Не все в этом мире имеет запах мертвечины. Рад был знакомству. Куда теперь? Будешь доживать век в сараюшке?

С глухой тоской, пугаясь своей дороги, Манька тяжело вздохнула, с тихой надеждой прощаясь с деревней:

– К Посреднице, куда же еще-то… – едва слышно ответила она.

Незнакомец внезапно оживился, встал рядом.

– Да, доброе нынче выдалось утро, – зябко закутался в плащ, глянул в сторону деревни, посмотрел на небо, потом оценивающе окинул взглядом ее и загадочно улыбнулся. – Любопытно посмотреть, чем закончился у проклятой позором застолбленная дорога. Провожу немного… И кто, Господи, посадил в твоей земле такое гламурное деревце? – покачал головой.

– Вы что ли столбили, чтобы позорной ее называть? – привычно гордо и резко буркнула она в ответ.

– Без меня не обходится.

– Спасибо, не надо, дальше я сама, – вежливо отказалась она, не имея желания в этот миг видеть незнакомца рядом.

Все равно он был… какой-то не материальный – и любил Благодетельницу. Пусть бы любил, но ведь станет высмеивать, как оплошает, а когда дойдет, выставит в невыгодном свете. И кого та послушает? Манька уже давно сомневалась, что придуманный ею разговор когда-нибудь состоится. Не будет никакого чая, кофе, не будет теплого приема и раскаяния, но не могла, не позволяла себе расклеиться и признать, что обрекла себя на железную муку напрасно.

Ей стало безотрадно горько. И больно. И тревожно.

В одиночестве спрятать горе было проще.

– Надо, – мягко настоял незнакомец. – У каждого героя должен быть свидетель. А иначе герой не герой, а хвастун, который про себя истории фантазирует. Без свидетеля не докажешь, что шла, как положено, уязвленная железом, что не спрятала его под кустом, – он оглядел ее с головы до ног. – Нет, не поверят, – сделал он вывод. – А я приятно проведу время, исследуя движущую силу человека, который решил избавиться от проблем через самоистязание. Оригинальный способ, нетрадиционный.

Так и знала!

Манька расстроилась, предвидя лишения, которые уже не получится отложить на пару дней. Но с другой стороны, муки ее не будут напрасными: есть цель – и вот он, стимул – за спиной, а не в перспективе. Душа ее заныла, протестуя, но сознание было благодарно незнакомцу: иначе не избавиться ей от железа, так и проживет с ним всю жизнь.

– А вы… Как вас зовут? – она пытливо взглянула на незнакомца.

– Дьявол, – представился он и галантно поклонился. – Бог Нечисти… Только… это люди друг у друга демонов задабривают, а я хороводом не хожу, я один. Разве в молитвах обращаются к Богу на «вы»? Можешь смело тыкать. Мне будет приятно почувствовать себя здравствующей личностью.

На мгновение Манька опешила, пропустив все сказанное в конце. Люди подумать боялись, что их заподозрят в связи с Дьяволом, дорожили репутацией, а этот… В голове поднялась какая-то муть из разных предположений: шутит? Хочет напугать? Заниженную самооценку поднимает? А она-то поверила, что спутник ее адекватный и вполне благопристойный господин, чья помощь будет не лишней в дороге. Сначала она не поняла, зачем такому богачу приспичило сопровождать ее, обрадовалась, а сейчас наступило внезапное прозрение – кто будет его слушать? От нее начнут шарахаться даже те, с кем она еще не успела испортить отношения!

Дьявол? Какой, к черту, Дьявол?!

С минуту приценивалась к незнакомцу, а потом ее пробило на нервный смех.

– Шутите? Хы-ы-ы-ы… – спросила она, не сдержав лошадиное ржание.

– Увы! – незнакомец спокойно, с непринужденным видом ждал, когда она придет в себя. – Я рад, что ты так спокойно меня восприняла. Обычно, мое имя вызывает желание немедленно перейти на сторону добра.

– Но… вы не козел! – она вспомнила чудовищ, которых во множестве рисовали те, кто считал себя знатоком Дьявола. – У вас должны быть рога… и хвост… и… копыта…

– Да, они есть. Но разве не глупо лезть в драку первым? – рассудил незнакомец. – Не вижу оснований выставлять рога и бить копытом, когда нет достойных соперников.

– Но кто ж в здравом уме назовет себя Дьяволом? – Манька недоуменно пожала плечами, удивляясь смелости и безрассудству незнакомца. Он вел себя так, точно Дьяволом быть почетно и он этим гордился.

– А кто в здравом уме закует себя в железо? – вопросом на вопрос ответил незнакомец. – Ты можешь называть меня, как угодно. Я откликнусь. У меня много имен. Но перемена имени не изменит моей сути: огненная геенна, рожденная Бездной, враг человека, отнявший у вас небо и землю и поставивший пастуха с железным жезлом, узник, заключенный в землю, но владеющий этой землей от края и до края. Подлый, коварный, мстительный.

– Так это не про Дьявола, это про Бога, – подловила его Манька. – Половина из перечисленного.

– А я и есть Бог, – усмехнулся собеседник.

– Ну-у-у-у… – еще круче. Самомнение незнакомца указывало на то, что у него была занижена самооценка, и он таким способом пытался ее поднять. – Как хотите, – Манька решила, что не стоить лезть в бутылку, доказывая незнакомцу, что нужно любить себя, каким уродился. Сама она никогда бы не согласилась считать себя кем-то другим, но запретить незнакомцу не могла, даже если это звучало кощунственно. Просто у него в голове каша.

Ее демократичность почему-то обидела спутника.

– Все почему-то ждут, что я начну исполнять желания, осыпать золотом и наказывать врагов. Мне всегда интересно, с какого рожна? – фыркнул он. – С чего решили, что враг заслуживает меньшей благосклонности и объемов золота? Вот ты, считаешь, Бог к тебе несправедлив?

– Ну-у, Бога я не виню, но мог бы хоть иногда помогать.

– Вот-вот! И никому в голову не приходит, что не Он вам обязан, в вы ему, – обвинил ее Дьявол. – Хотя бы за то, что обратил Бездну в Землю и позволил существовать всему сущему. Вот ты, что сделала для Бога? Чем отблагодарила Его?

– Свечки ставила, молилась, нищим иногда подавала… – припомнила Манька, отказываясь считать себя виноватой. Он бы еще грехи всего человечества поставил ей в вину. Что могла, то и делала, по мере своих возможностей.

– Какая польза Богу от свечек и молитв? И разве Богу они предназначались, а не Интернациональному Спасителю, который только и жив, потому что есть те, кто его помнит? – скривился, как от зубной боли, незнакомец.

– А бездомные собаки и кошки?

– Божьи твари прекрасно живут без человека. Животные должны жить в природе. Твои проблемы, Маня, как огородные сорняки – один порождает десять. Подобрала собаку, скормила последний кусок хлеба, и сама осталась голодной. А Богу от этого какая выгода? Что ему одна собака, когда сотни тысяч бедствуют? Подал Бог кусок хлеба, скормила кому ни попадя, а потом ждешь, что еще подаст? – Дьявол пожал плечами. – Вот смотрю на Помазанницу и душа радуется: берет быка за рога и на землю его, одной левой. И после этого обидеть ее – любимую или господина Упыреева, чтобы твоя правда восторжествовала? За кусок хлеба, который сам Бог и подал?

– Это что, Бога нет? – Манька сверлила незнакомца нехорошим взглядом.

Искушает ее? Объявить еретичкой решил?

И внезапно поймала себя на том, что не так много знает о Дьяволе. Лицемерный, лукавый, лживый, боится крестов и молитвы, изгнан из Рая, заведует чертями и демонами, в свое время даже Интернационального Спасителя пытался соблазнить, но тот ни государствами, ни хлебами, ни дружбой с ангелами не соблазнился…

А если правда Дьявол? К Спасителю Йесе он словами обращался, но что сказал, что ответил – в книге подробно сообщали, а как выглядел описать забыли…

Ее бросило в пот…

Но ведь она не Спаситель!

Она растерялась, не зная, как поступить: плюнуть в Дьявола, или обождать…

«Плюну, не плюну – жизнь переменится? Благодетельница полюбит? – горькая мыслишка отозвалась в сердце болью. – И с какой стати скажу: «Извините, ваше имя меня не устраивает, не могли бы вы назвать себя по-другому или убраться восвояси?» Если уж на то пошло, земля тут была государственная, и это от нее избавлялись.

Ишь, как ловко Помазанницу объявил святой!

Ком в сердце отчаянно завидовал хитро-мудрой изворотливости странного типа, а сознание, на удивление, осталось чистым. Холодный разум подсказывал, что с Богом Благодетельницы лучше не ссорится. Он ей, вон, целое государство отвалил.

Как там у Спасителя… «и отдам царства мира, если поклонишься…», а тут без поклонов…

Любил, значит.

В то, что Благодетельница, понастроившая храмов и борющаяся с крамолой, когда уже сказать «бога нет» опасно, чтоб тебя за решетку не упекли, якшается с каким-то неправильным Богом, верилось с трудом. Но причем тут Дьявол? Она вроде славила Интернационального Спасителя. И дядька Упырь говорил не о Дьяволе, а об Йесе. Тогда почему Дьявол называет ее Помазанницей и заступается за нее, как будто это он ее Благодетель?

Примазаться к славе хочет?

– Откуда здесь Богу Нечисти взяться? – снова засомневалась Манька. – Дьявол – он… – она беспомощно оглянулась.

– Что, он? – вежливо поинтересовался незнакомец. Скрестил руки на животе, отведя мизинцы в сторону, быстро прокручивая большими пальцами. Батюшка на исповеди так же делал. Незнакомец даже внешне стал похож на Отца Фекла, раздавшись в чреслах и отрастив живот, а плащ – один в один ряса.

Да нет, у того взгляд всегда был какой-то мученический, одновременно добрый и озабоченный, а у этого… смотришь – и мир проваливается в бездну, а в глубине – голубой огонь, как будто свет звезды в бездонном черном небе.

Ужас!

– Он в Аду! – с жаром выпалила она. – Рогатый и с зубами! А глаза у него… во! – она пальцами расширила глаза, вытаращив их. – Как угли! А во рту – огонь! И воняет… Серой… Нееет, – протянула она, с задумчивостью глядя в пространство перед собой, – ему на волю нельзя. Знаете, что он тут с нами сделает?

– Что? – с легкой иронией полюбопытствовал незнакомец.

– Да распотрошит и развратит всех! – Манька осуждающе покачала головой и решительно махнула посохом, срубая траву. – Огонь, сера, вопли, реки крови, скрежет зубов… Вы этого хотите?! Ну ж нет, пусть в Аду злобствует. Одумайтесь! – горячо призвала она. – Зря вы назвались его именем. Может, найдутся те, кто станет вам поклоняться, но остальные посчитают врагом. У вас доброе сердце, вы помогли мне выйти из леса, а Дьявол разве стал бы помогать человеку?

– Можно подумать, без меня реки крови не льются, – Дьявол фыркнул. – Ты вот, куда от хорошей жизни бежишь?

– Я не бегу, я иду, по своей воле. Просто жизнь у меня…

– Что – жизнь? – въедливо поинтересовался незнакомец.

– Несправедливая какая-то, – Манька задумалась, поежившись. – Неправильная она. Не сложилась. Но ведь это не у всех, другие не жалуются.

– Жизнь – она или есть, или ее нет, – твердо произнес собеседник.

– Значит, я неправильная… – отгрызая ноготь, осудила Манька себя. – А Дьявол… Дьявол не стал бы со мной разговаривать. Кто я ему? Он одного парня дураком сделал, и дела ему до него нет. Дети камнями в него кидают, люди смеются, а когда хотят унизить, обязательно сравнивают с ним. Родился больной. Батюшка Фекл сказал, это дьявольские козни, а лечение дорогое, не собрать столько в деревне. Так и живет… Но вы ведь не такой?

– Это не Дьявол, это люди его покалечили.

– А Батюшка говорил…

– Кем бы был Бог, если бы слушал батюшек?

– Батюшку-то?.. – Манька растеряно потерла лоб. – Но он бы Дьявола точно не стал! У него на такой случай и крест, и кадило с ладаном припасены. Дьявол их как огня боится – все это знают!

– М-да? Очень интересно. Я идиот, чтобы лезть к тем, кто меня привечает крестом и кадилом? – похоже, незнакомец уже начал сомневаться в ее умственных способностях, разочаровано смерив ее взглядом.

– Нет… но… Непонятно, до чего такие мысли доведут. Вам… тебе… к батюшке бы… Все к нему идут, когда плохо… Или в больницу… Но ждать долго, да и лечат так себе… – она многозначительно взглянула на золотую цепь на его груди. – Но вы можете заплатить – вас точно вылечат.

– И помогает? Отец Фекл?

– Не знаю. Наверно. Если обращаются. Но лучше в больницу.

– Было бы любопытно взглянуть, как меня будут убеждать, что я не существую.

Дьявол заложил руки за спину, и внезапно пред Манькой предстал кабинет, в котором за столом, в кожаном кресле, в белом халате, с зеркалом на лбу и фонендоскопом на шее, сидел Дьявол-врач. Она даже почувствовала носом запах кофе, который Дьявол-врач прихлебывал из белой кружки с красным пронзенным стрелой сердцем. Кресло, стол, свет в кабинете, будто там был день – все соткалось из воздуха, как по волшебству, и эта картина напоминала разрыв в пространстве, как дыра в кабинет врача, а вокруг оставалось все то же поле, лес, тающие сумерки и грязь под ногами. В кабинет вошел еще один Дьявол, боязливо присевший на краешек стула. Хмурый и недовольный Дьявол-врач приготовился слушать убитого болезнью и сомнениями Дьявола-пациента.

Манька потрясенно замолчала, мысленно перекрестившись. Кабинет казался настолько реальным, что казалось, она спокойно при желании может в него войти.

Не зря батюшка пугал: первый признак того, что человек попал в лапы к Дьяволу, всякие видения, а видения – следствие того, что у человека веры не осталось. В такую реальность она бы без труда поверила. Ее прошибла холодная испарина: скорее всего, справиться с Дьяволом только Святым Отцам под силу, но раз психиатрические лечебницы оставались переполненными, значит, даже они не всем помогали и не всегда побеждали. Каков же будет ее конец?! Попала так попала, из огня да в полымя.

Внутри все сжалось от ледяного страха.

Она зажмурилась, прочла «Отче Наш», открыла глаза. Кабинет с двумя Дьяволами исчез, но незнакомец остался. Она видела сквозь него стволы деревьев, кусты, даже небо, но, когда она смотрела на него, все становилось смазанным, а когда на предметы, эфемерным казался уже он, точно муть на стеклах очков.

Но нет, не призрак, она ни разу не слышала, чтобы призраки могли показывать что-то иное, кроме себя…

Дьявол, не Дьявол, а за демона вполне мог сойти…

Тогда почему он с нею вообще разговаривает? Обычно, одержимые страшно ругались, бились в падучей, изо рта шла пена. Даже людей иногда убивали. И никто самих демонов или Дьявола не видел, хватало того, что они с человеком творят. А этот вежливый, умный, обходительный, по виду, одерживать ею не собирался, да еще предстал лицом, не хоронясь.

Что же он задумал?

– Если вы – Дьявол, значит, это вы Святых Отцов поносите матерными словами из одержимых людей? – напрямую спросила она.

– Бесы, – с улыбкой ответил незнакомец. – Но они не всегда ругаются, некоторые только радуют – ни один батюшка худое слово про них не скажет… А может, Дьявола нет? – собеседник ее с ехидцей прищурился. – Спаситель Йеся одержал верх, всех сделал счастливыми, ушла неправда с земли… Вот ты, оскотинилась, и перестал любить: ни денег, ни счастья, ни судов праведных, а была бы человеком…

Манька почувствовала, что незнакомец задел за живое.

– Он почему-то меня еще в детстве невзлюбил, – раздосадовано пожаловалась она, пожимая плечом. – Наш кузнец… Господин Упыреев, говорит, я грешить не умею… Осознанно. А разве так бывает? Человек сам должен строить свою жизнь, Спаситель только показал, что счастье есть. И мне казалось, я правильно его понимаю, а как послушать дядьку Упыря… и вроде права я, а как посмотришь по сторонам, что-то не сходится.

– Интересная версия, – задумался незнакомец. – А сам-то он был счастлив?

– Наверное. Был бы не счастливый, не стал бы людей спасать.

– Значит, ты от счастья подбирала брошенных собак?

– Откуда у меня счастье? Жалко. А так сидим вечером, не одна, и про себя забыла. Только не жили они у меня долго, то потравят, то уведут, – этого она простить односельчанам не могла.

– Значит, это из жалости Спаситель покусился на веру людей и храмы, чтобы завладеть десятиной и сокровищами?

Манька вскинулась, с прищуром взглянув на Дьявола – это он на что намекает? Что она из зависти к Благодетельнице собралась? Да какая же это зависть? Много чувств сошлись на том, что пора тирании положить конец.

– Вы… ты… такие вопросы задаете… – она вдруг поймала себя на мысли, что не меньше других боится уличения в порочащей связи. Да он же толкает ее на кощунство! – Вы, безусловно, не можете быть Дьяволом! – сделала она еще одну попытку образумить незнакомца.

Он ей понравился, не часто к ней относились по-человечески, обращался к ней запросто, на равных, а с ним даже кузнец Упыреев вряд ли рискнул бы говорить пренебрежительно. Но что-то он путает, никто Дьявола Богом не считал, наоборот, пытались объявить преступником – виновником всех человеческих бед. От Дьявола открещивались, одержимые им становились объектом пристального изучения, а тех, кто якшался с ним, еще недавно сжигали заживо. Мало ли других великих людей и богов, на которых можно с гордостью равняться?

– Дьявол – нечистый и жестокий, вы на него ничуть не похожи.

– На себя посмотри! Ногти грязные, волосы войлоком скатались, сама темная, любой бомж смотрелся бы рядом краше, – обличил ее незнакомец.

Манька украдкой взглядом проверила его ногти. Чистенькие. Обточенные и покрытые лаком. И не успела подумать, как его красивые ухоженные руки оказались в дорогих черных перчатках с золотыми пряжками, а в руках невесть откуда вновь появилась лакированная трость из красного дерева, про которую она как-то забыла.

– Это гребешок у меня сломался… – покраснела она. – Там всего два зуба осталось. Крайний левый и крайний правый… – лицо ее пошло стыдливыми виноватыми пятнами. – Ну, не знаю… – неуверенно протянула она, уже начав сомневаться и в том, что Дьявол существует, и в том, что не существует, и что в Аду, и что на земле. Может, и правда не виноват, что люди сходят с ума и бьются в конвульсиях, про нее тоже всякое говорят – людей послушать, так страшнее нее человека не сыщешь.

Но чтобы сам Дьявол….

Заметив ее сомнения, Дьявол щелкнул пальцами. Внезапно сверкнула яркая мощная молния, соединив небо и землю, высветив поле и деревню на краю синим светом, а потом грянул раскатистый железный гром, и на окраине, недалеко от того места, где стояла ее избушка, вспыхнуло и занялось огнем одинокое сухое дерево. Мгновенно! Как пучок сухого мха! От корней до верхушки! А спустя минуту завыли собаки, закричали петухи, и кто-то забил в набат, созывая жителей.

Тишину над полем нарушили встревоженные крики, засветились одно за другим окна домов, рядом с горящим деревом в свете огня заметались тени. Их возгласы прокатывались над полем многократным эхом, и Манька даже узнавала голоса соседей.

– Видела? – довольный собой, спросил незнакомец. – Бесы так не умеют.

Манька утвердительно кивнула, рассмотрев свой домишко. Во взгляде ее промелькнула надежда: может быть, там, в избушке, что-то еще осталось из нужных вещей. Перед уходом она сложила все самое ценное в мешок, а мешок спрятала в каморку под лестницей, и только она знала, что там есть маленькая дверца. По крайне мере, незнакомец мог бы увидеть ее другую, но заметив мечущихся людей, тяжело вздохнула и поникла, отказавшись от мысли заскочить домой.

Лучше бы гребешок подарил… Или ножницы…

И, будто прочитав ее мысли, незнакомец позвал:

– Если уж рядом, отчего родной дом не проведать? Дорога долгая, снимется с тебя не одно платье. Может быть, ложку для меня отыщем. Я на долгое путешествие не рассчитывал.

– Увидят, – Манька опасливо поежилась.

– Эка невидаль! – проворчал незнакомец. – Может, сначала им докажешь, что молиться надо на тебя, а не на Благодетельницу? – он ткнул ладонью в сторону пожарища. – Кого-то в расход, кому-то красного петуха, а еще неплохо парочку колодцев отравить. Замолятся, поверь. Ну, пока не поймают.

Манька представила картину и прыснула в кулак, мысль была интересной. Может, просто не боялись ее? Прислушалась к себе: нет, она любила деревню, уважала односельчан, не желая им зла, часто вспоминая с грустью. Ей хотелось, чтоб и они ее уважали – для того и отправилась она в путь.

– Ладно, не парься, – Дьявол подбадривающе хлопнул по спине. – В конце концов, добро побеждает зло, – он обернулся. – Идешь? – и зашагал прямиком к дому через поле с многолетней травой, на котором трава еще не успела отрасти.

– Иду, – кивнула она, взвалив на себя котомку. Про нее, наверное, забыли давно, а одежда ей нужна, ее-то совсем обветшала и износилась.

Жители, убедившись, что огонь не угрожает домам, быстро разошлись. С утра выгонять скотину, еще не привыкшую пастись на пастбище, собирать детей в школу, ехать на работу. К тому времени, как они оказались на краю деревни, возле догорающего дерева было пусто.

Прибавила шаг, обогнав Дьявола.

– Надо успеть до восхода, не хочу никого видеть, – поторопила она.

– Ну, Маня, не ожидал, что так не захочешь здесь жить, – удивился Дьявол. – Приятная деревенька, бывают хуже. Не били, не пытали, не гнали – святые люди!

– Жить-то я хочу, – призналась она, – но… хочу, чтобы относились ко мне по-другому, как к человеку.

– Они железом не тяготятся, Благодетелей всуе не поминают – вряд ли они изменятся, – с сомнением проворчал Дьявол, открывая ей повалившуюся калитку в огород, пропустив вперед. – А между собой они другие? Не доказано! Горбатых разве что могила исправит.

## Глава 4. Начало нечистой мудрости

Выбитые окна избы слепо щерились. Молодые яблоньки и крыжовник выкопали и унесли, зато малина разрослась. Там, где раньше росли картофель и овощи, все затянул осот и сорняки, которые всходили дружно. Манька с жалостью повздыхала: не успела вернуться в срок, теперь придется забыть про огород еще на лето. Зато приветливо встречала цветущая черемуха, роняя белые хлопья лепестков и источая сладкий приторный аромат.

Воры, сняв с петель дверь и забрав инвентарь и инструменты, оставили избу – брать в доме больше было нечего. В горнице развлекалась молодежь или грелись бомжи. На кровати лежали чужие одеяла, на полу и на лавке разбросаны пустые бутылки из-под крепкого вина. Нетопленная печь за зиму просела и обвалилась, и знакомо скрипнули под ногами половицы…

Манька достала из тайника мешки с одеждой и другими вещами, которые копила и на приданное, и для жизни. К счастью, со спрятанным добром ничего не случилось, все лежало на месте, не поеденное мышами. Наверное, никому и в голову не пришло искать в ее доме что-то стоящее. Три пачки мыла, зубная паста, новое полотенце… Теплую зимнюю куртку одела на себя: теперь она знала – зима наступит быстро, не успеешь оглянуться. Дьявол поторопил, заметив, что в некоторых избах растапливают печь. Но это было лишним, Манька уже собрала в кучу то, что ей нужно: платья, брюки, свитера, постельное белье, теплое одеяло…

И с ужасом поняла, что вещей больше, чем сможет поднять.

– Так, – произнес Дьявол, заметив ее растерянность. – Может, избу с собой заберем?

Он вытряхнул содержимое котомки на пол.

– Одну пару наденешь, а эти две положим в рюкзак, – протянул ей железные башмаки. – И караваи туда же, – один каравай отложил в сторону. Два посоха и топорик связал по концам, закутал в теплую зимнюю куртку, попросив ее снять, приделал лямку из брюк. Привязал сверху два котелка, вложенные один в другой, скрепленные защелкой. Их Манька купила в походном магазине в дороге – незаменимая вещь: один для каши, второй для кипятка, чтобы попить чаю и помыться. Вязанку отставил в сторону, занявшись укладкой скарба в рюкзак. На дно, в порядке нужды, сложил завернутые в теплый свитер и брюки караваи и башмаки, заполнив свободное между ними пространство носками, нижним бельем и прочей мелочью. Запасной кусок хозяйственного мыла, зубную пасту, зимнюю теплую вязанную шапку. Все это заняло больше половины рюкзака, но места еще оставалось.

Пощупал рюкзак, помяв пальцами.

– Спину мозолить не должно.

Те вещи, которыми она часто пользовалась: белье, зубную пасту, щетку, мыло, расческу и зеркальце уложил в боковой карман. Туда же спрятал несколько коробков спичек, соль и перец в пластмассовых баночках. В другой боковой карман сунул наполовину заполненную двухлитровую бутыль с водой и ножи. В карман посередине уместились пара железных тарелок, две кружки и две ложки. Потом сверху доложил запасные рубахи, пару теплых брюк, полотенце и отложенный каравай.

– Кажется, ничего не забыли, – удовлетворенно проговорил он.

Манька с тоской взирала на красивые платья, на теплые свитера, на зимнюю шубку и шерстяное одеяло. Куча добра осталась лежать на полу – все, нажитое непосильным трудом. В дороге ей много чего не хватало, и выглядеть хотелось прилично.

– Я думал, мы от железа избавляться идем, или красоту показывать? – съязвил Дьявол, взваливая на нее котомку и вязанку; двумя косынками закрепил лямки, чтобы не съезжали. Манька согнулась, но отметила, что теперь, когда один комплект железа был на ней, стало легче.

Но разве легко тащить три лома и шесть пудовых гирь?

Порой она удивлялась, как поднимает свою неподъемную ношу. И однажды поняла, что она с железом, как полный человек. Обычно, полные люди не вспоминали о жировых отложениях, пока болезни не дали о себе знать. Железо, в которое заковал ее дядька Упырь, имело странные свойства: не так тяжело его тащить, как побороть тяжесть и немощь обремененного им тела.

Заметив, что она собирается уложить в мешок и спрятать оставшиеся вещи, Дьявол остановил:

– Маня, когда вернемся, это все выйдет из моды! Да за твои муки Благодетельница должна тебя так отблагодарить, что для добра придется караван заказывать!

Облившись кровью, Манька еще раз взглянула на свое имущество. Смешно, но больше у нее ничего и не было – все лежало здесь. Сколько она трудилась, чтобы позволить себе ту или иную вещь. Но если получится встретиться с Благодетельницей, она себе сотню таких платьев купит – и то правда, и, уже не раздумывая, переступила через разбросанную одежду и шагнула за дверь.

Ногам было непривычно больно.

Зря, наверное, оставили нормальную обувь, надо было хоть кроссовки взять.


Солнце уже поднялось из-за горизонта, деревня утопала в черемуховом благоухании. Больше всего на свете Манька любила этот запах. В такие дни уходила боль, уходила накопленная за зиму усталость. Пусть четыре месяца, но ей не придется мерзнуть, не придется копать дорожку в снегу до самой реки, чтобы наносить воды. На колодец она так и не накопила. Но когда взгляд наткнулся на кузню и высокий дом господина Упыреева, лицо ее исказилось мукой.

Она кивнула в сторону дома и остановилась.

– Это он мне сковал железо, которое нельзя снять, – горестно поделилась она.

– На правое дело, – ответил Дьявол, не удостоив вниманием красивый дом с башенками.

Заметив слезы на щеках, нахмурился:

– Так, мы уже передумали соскочить с костра и согласны на геенну?

– Я найду Благодетельницу, а вдруг железо к тому времени не сумею сносить? – засомневалась Манька. – У меня теперь две беды вместо одной: и жизнь, и железо.

– Надеешься, что раньше времени во дворец пустят? – с сарказмом подколол Дьявол.

– Бог ты или не Бог? – возмутилась она. – Мог бы и помочь!

– Я не твой Бог, – напомнил Дьявол. – Твой гораздо ближе. Тот же господин Упыреев, от которого милости ждешь, а не жертвы. Или, может быть, Помазанница ждет от тебя милости? – Дьявол тоже остановился и обернулся. – Нет, Маня, нас вполне устраивает твоя жизнь. И жертвенное блеяние заколотой овцы приму от Благодетелей твоих. И заначка у меня найдется, чтобы воздать им за вкусное блюдо. Они своей души не пожалели, возненавидели ее при жизни, а ты? Ты смогла бы так?

– Что значит, не пожалели? Это как?

– А так, отказались от нее, заложили Дьяволу… То есть мне. А еще договор скрепили кровью. Только, чтобы понять это, нужно иметь тайные знания, а они только избранным доступны. Шагай давай, не отлынивай.

– Иду же! – насупилась Манька. – А Упыреев мне не Бог.

– Что ж, посмотрим, – Дьявол пожал плечами. – Но пока ты – мерзость, в то время как Помазанники – свет, исполненные верой и силой духа. И твое смирение – наипервейшее условие угодить богочеловекам. Встала на путь сомнения – осудишься. Ну, это тебе и господи… Упыреев говорил. В противном случае, грехи свои надо знать и свидетелей, чтобы доказать, что клевещут и не святые.

– Кровопивец-то этот? – Манька передернулась. – Ну и иди к Помазанникам, если они такие знающие и верующие, – огрызнулась она. – Я не просила за мной следить.

Она злилась. Назло Упырееву, а теперь Дьяволу, она достанет Благодетельницу, чтобы Упырееву досталось за то, что интриги плел, а Дьяволу стало стыдно Упыреевым потакать.

Дьявол рассмеялся, как будто прочитал ее мысли.

– Зачем Умной Женщине менять мыло на шило? Помазанница опирается на крепкую мышцу Господи Упыреева, который умеет доверенную ему паству пасти жезлом железным. Знаком на челе обличены они властью над многими: мужественные, исполненные внутренней силой и красотой, грамотные, гордые. А у тебя какая мышца? Разве не развратится с тобою народ? А если Маньки станут Благодетелями, кто работать будет?

– Значит, кому-то в десять рыл, а кому-то по зубам?

– По-другому – коммунизм. Он доказал свою нежизнеспособность. Всегда найдутся работящие и ленивые, умные и бестолковые, воры и честные, злые и добрые, как ты и Благодетели. Они не обязаны с тобой делиться. Если Благодетели уйдут с лица земли – мир изменится, а ты уйдешь – никто и не заметит, так что, все справедливо.

– Да где же справедливо? Без таких, как я, у Упыреева коровы в навозе утонут и с голоду опухнут. Он не сам на ферме работает, только прибыль считает, и забирает ее всю.

– Вот-вот, без Упыреева и коров не останется, а без коров – ни мяса, ни молока. А без колбасы жизни нет! История доказала: без Благодетелей народ с голоду пухнет, а туалетная бумага для него становится предметом роскоши.

– Люди не перестанут скотину держать, если Упыреева не станет, – уверено заявила Манька.

– Нет, Маня, когда у человека не десять рыл, имея крышу над головой и добрых соседей, он успокаивается и работает только для поддержания своего состояния, в стране начинается регресс. Меньше сена, меньше туалетной бумаги. И машина одна, лишь бы перемещала тело с места на место. Чтобы Маньки производили, их должно держать в черном теле, без крыши над головой, на голодном пайке, чтобы смотрели и завидовали тем, у кого десять рыл, и работали лучше.

Манька возмутилась до глубины.

– Но это… беспредел!

– Это прогресс, а потому достойные пастухи Упыреевы у стада в почете.

– А я, по-твоему, не человек?

– Как же поверить на слово? Все хотят, но умеют немногие. Докажи, что человек, тогда и поговорим.

– Как доказать, если вы уже решили?

– В том-то и дело! Упыреев за тебя решить может, а ты за него нет. А когда Господи Упыреев пытался растолковать тебе, что дано единицам, ты рога выставила. Мне ли не знать, кто сколько стоит, и кто на что способен? Мы, вон, те холмы не перейдем, а ты будешь молить о смерти, – протянул он руку, указывая на сокрытые туманом, на самом горизонте раскинувшихся с высокого холма просторов, возвышения ландшафта.

Дьявол продолжил путь, рассуждая вслух, хороша или плоха та овца, которая на жертвеннике повела себя примерно и лежит тихо, пока ее жарят вкрутую и делят мясо между собой. С одной стороны, получалось хорошо, но не со стороны овцы – ей смерть. Съедят, и спасибо за смирение и покорность никто не скажет. Сопротивление могло бы овечке помочь. Хозяева, конечно, разозлятся, и вместо нее умрет другая – овец холят и лелеют исключительно ради еды, ничего с этим не поделаешь, но как потом выжить среди хищных зверей, не нарастив хищные зубы? Так что, и там ее ждет только смерть, поэтому судьбу овцы не изменить, если сама она не изменится.

Конечно, Дьявол имел в виду ее. Нет у нее зубов, и удачи упыреевской нет. Свалилась на дом куча дерьма, а он лучше прежнего себе построил. Вся деревня приходила помогать, как пострадавшему от форс-мажора. А у нее не форс-мажор? Дом-то ее завалило, который кредиторы продали за бесценок.

Но овцы без пастуха пропадут, а ей Упыреев даром не нужен.

– Я не овца, я человек! – разозлилась Манька.

– Именно на сей недостоверный факт мне любопытно посмотреть, – нарушил Дьявол свое внутреннее уединение. – С чего ты взяла, что не овца? И тебе нужен пастух, только добрый. Чтобы колокольчик на шею, ночевать – в дом, и вегетарианец – овец не кушал, сеном давился. Маня, они живут хорошо, потому что знают, как правильно. А для правильной жизни надо такую голову иметь – стальную, а ты не умеешь так-то…

– Я не молиться, я объяснить, – с жаром вспылила Манька. – И голова у меня, слава богу, на месте. По-вашему, только воры и убийцы людьми могут считаться, а все остальные нелюди?

– Кроссовки там, в лесу, не жали? – не поверил Дьявол. – Была бы голова, разве позволила бы себе удобную обувь, зная, что железо не сношено? Тот же кузнец Упыреев вверху, и поэтому пастух, а ты внизу, значит, овца – и собираешься призвать его к ответу? Поучить жизни? К какому ответу? Какой жизни? Чтобы сам себе глаз вырвал?

Манька промолчала. Она и сама понимала, что потеряла год. Еще и ушла не в ту сторону. Полдня с Дьяволом и, наверное, она впервые почувствовала ужас своей ноши. Спина стала каменной, рука отнялась, ноги от земли не отрывались. Но главная правда – обидная правда – была в том, что против Благодетелей она была беспомощна. Им все давалось легко, особенно сживать человека со свету. И ведь каждый раз думаешь, что совесть, наверное, их мучает, в то время, как они про тебя давно забыли.

Хорошо, она сносит это проклятое железо…


Деревня скрылась из виду, но до холмов было так же далеко. Манька взглянула на Дьявола, который шагал с отрешенным видом, и уже без злости прибавила шаг, пристраиваясь сбоку.

– А хочешь, я тебе помолюсь, – заискивающе предложила она. – Если ты Бог, обязательно должен что-то сделать.

– Интересно, что? Голову тебе оторвать? – равнодушно, не взглянув на нее, поинтересовался он. – Она тебе все равно без пользы.

– Когда молятся, Бог должен сделать что-то хорошее, – рассудила она. – Или плохое. Но заметно плохое! Если меня обидишь, никто не заметит, а если Благодетельницу, все поймут, что ты Бог.

С потрясенным видом, Дьявол резко остановился и развернулся, пылая гневом.

– Да если б я был кому-то должен, был бы я Богом? Я – Бог Нечисти, а ты мне предлагаешь сделать что-то хорошее? Хуже, плохое! Я слуга что ли?! Я – Свидетель! Помазанники кормят меня досыта кровью овец, курят благовонными кострами день и ночь, а что можешь предложить ты?! Я тебе не раб! Пока головой в меня не упрешься и ужасами не завалишь, с места не сдвинусь! – он начал успокаиваться, пошагал дальше, оскорбленно возмущаясь. – Это ж надо такое ляпнуть! Сделай плохое, сделай хорошее… Мне, Сознанию Вселенной, который Абсолютного Бога уложил на лопатки! И эта горстка праха решила, что она достойнее Помазанников! Где ум?

Манька молча плелась за Дьяволом, сгорая от стыда.

– Не сердись, – виновато попросила она, когда он перестал бухтеть.

– Я не умею сердиться, – ответил Дьявол чуть мягче. – Полезно и бесполезно – вот критерий моего отношения к вам. Нечисть – мое Благо: и санитар, и новые владения – двойная выгода. Горжусь человеком – имя мое в нем, но, когда человек! А ты разве человек? Ты труп, доедаемый червями: глухая, слепая, немая – калека, одним словом.

– А как же животные, они тоже бесполезные? – скрывая раздражение, миролюбиво спросила Манька, переводя тему в нейтральное русло. – Кузнец Упыреев сказал, что они, как я, грешить не умеют и греха не ведают, но ведь Бог о них заботится, дает и пищу, и теплую шкуру.

– Разум животных обречен существовать со мной в едином пространстве, и мыслят они не образами, а опытом накопленных ощущений. Их сознание, лишенное личностного качества, неподсудно. Муравей не рассуждает о гусенице, которую тащит на спине. Они принадлежат мне по праву земли. Тогда как ты – горсть земли, и эта горсть имеет территориальную автономную, независимую, пространственную единицу измерения. Ты, Маня, абстрактно мыслящее существо, и своим внутренним пространством занимаешь в моем пространстве определенное место. Твоя земля дана тебе в собственность на время, и станет прахом, когда уйдешь насовсем, а сознание – дар человеку. Твое сознание я не заберу, но подло изгоню к Богу, который примет вас всех. Он, Маня, удивительно неразборчив! Вот там сколько угодно можешь якать, если сумеешь.

Раздражение Маньки сменилось удивлением: Интернациональный Спаситель животным не благоволил. Украл маленького ослика, на которого еще даже детей не садили, чтобы в город на нем въехать, хозяйских хрюшек заразил бесовскими тварями и ни за что утопил в море, обвинил птиц в тунеядстве, будто червячки и семечки на них манною с неба сыплются… А она животных любила и считала: Бог творил их с большой любовью, ведь каждая тварь украшала этот мир. И сейчас Дьявол доходчиво подтвердил ее мысли: есть абстрактное мышление – человек, нет его – божья тварь. Не как Святой Отец или господин Упыреев – наплетут мути, не поймешь, что имели в виду.

Значит, плохой или хороший, она – человек, чтобы там кузнец про нее не думал.

Какое-то время шли молча. Манька углубилась в размышления о Боге. Она много раз пыталась понять, что такое Бог, чтобы наладить с Ним отношения, но они не складывались. Наверное, основания ее не любить у Него были. Когда она читала писание, в ее голову все время лезли сомнения, рождая внутренний протест. Нет, она любила и Йесю, и Отца его, но не могла понять, что бы ей еще такое сделать, чтобы они ее тоже заметили и полюбили.

Да как с ними можно наладить отношения? Если верить Спасителю и его притчам, Отец Йеси был до крайности жаден, за копейку готов удавить: давал одну, а назад требовал десять, а если не давали, бросал в гноильные ямы.

Даже кредиторы требовали меньше…

И жестокий: сначала хватал людей с улицы будто бы накормить-напоить, а потом, опять же, бросал в темницу только за то, что не понравилось, как человек одет.

А если человек на работу шел или с работы? Откуда праздничная одежда?

И несправедливый: кому захочется работать, если тот, кто работал целый день, получал наравне с теми, который отработал час? Когда с ней так поступали, было и обидно, и унизительно, и смеялись над нею, проработавшие час.

И почему-то, если она приходила на час, так ей за час и платили.

А как можно жениться на ком попало? Почему решил, что пять дев жениха любят больше, только догадавшись взять с собой масло? Разве любовь измеряется маслом? Может, подсказал кто… А если дева бедная и нет у нее запасов? На месте пяти дур она бы радовалась, что не придется с пятью умницами делить такого мужа.

А как горчицу с деревом перепутать? Горчица редко вырастает выше колена. Или оставить плевелы в посевах? Да они дважды осыплются семенами, пока пшеница вызревает, созревают они в два раза быстрее. На второй год про поле можно забыть, все равно ничего не вырастет, кроме плевел.

От описаний Бога ей становилось не по себе, но в жизни так оно и происходило. Дал Бог Упырееву на одну ферму, а он себе десять построил. Не сам, конечно, за счет людей, которым Бог ничего не дал. И получал Упыреев в сотни раз больше, чем работники, а платил, кому сколько хотел. И благоволил только тем, кто его умасливает. Хороший человек, плохой – ему без разницы. Самые поганые люди в деревне были у него в чести. И, поскольку заступиться за нее было некому, ей от этих людей больше других доставалось – угождали таким образом Упырееву.

И совсем она не понимала, когда Господь Йеся учил чужими и неправедными богатствами наживать друзей. Ей это казалось какой-то чудовищной ошибкой, может, исказили его слова? Где честь, где совесть, где взаимовыручка, мудрость, наконец?! Или тот же должник возьмет ли на работу распорядителя, зная, как он обворовывал хозяина? И перестанет ли распорядитель воровать? Кузнец господин Упыреев первым убил бы ее, начни она его обманывать, но разве ставил ее, честную и порядочную, распорядителем?

Неудивительно, что ни Бог, ни Спаситель Йеся ни разу ей не помогли. Они любили таких, как кузнец Упыреев. Тогда господин Упыреев прав, ему прямая дорога в Рай, с таким Богом и Сыном он им точно понравится.

Ну а ей туда зачем? Для нее такой Рай – сущий ад.

Но, как оказалось, она и Дьяволу не нужна, он тоже Упыреевым благоволил. С таким отношением свыше, лучше прожить жизнь атеисткой, а после умереть и забыть эту жизнь, как кошмарный сон.


Дорога вела все дальше и дальше: мимо вспаханных и не вспаханных полей, мимо ферм, с отощавшей за зиму скотиной, мимо обширных лугов с цветущей мать-и-мачехою и подснежниками, мимо деревень, лепившихся друг к другу.

И мимо шахты.

Сердце болезненно кольнуло…


Однажды к ней в дом постучал хорошо одетый седовласый господин. Попросил воды, спросил дорогу. Разговорились. Когда-то он жил в их деревне и много расспрашивал о жителях, а когда узнал, что в деревне совсем нет работы, разве что на ферме у господина Упыреева, пригласил на работу в райцентр, и даже пообещал комнату в общежитии. Думала, рекрут. Бывало, приезжали и сманивали людей на заработки в далекие края. И только потом узнала, что господин этот – владелец всех горнорудных шахт в округе.

Работа оказалась не пыльная – помощница секретаря в конторе, на ближайшей к деревне шахте. Тут же нашлись завистники и сплетники, но с обязанностями она справлялась, придраться, до поры до времени, было не к чему. И даже с коллективом сложились хорошие отношения – хвалили ее.

Пока ни с того ни с сего, прямо посреди дня, у нее не случился обморок…

Почему-то сразу решили, что она заснула, в болезнь никто не поверил, и в тот же день ее уволили, как будто никто никогда на работе не отключался.

Совпадение, конечно, но все изменилось именно в тот проклятый день…

Болезнь оказалась серьезнее, чем она думала. Она и раньше не умела видеть образы, а тут…

Черная ночь казалась ясным днем, когда она смотрела на свою память. Воспоминания, как будто стерли, и на многие вещи она начала смотреть иначе – словно ее подменили. То вдруг о принце на белом коне помечтается, то о землях с садами, то дворцы на уме, а про себя начала забывать: белье в тазу оставит, чайник на плите, сон навалится, будто кома – сутки спит и не высыпается, тело ломит, голова тяжелая. И сколько бы в больницу не обращалась, ни один врач определить болезнь не смог. А домишко как будто понял, что остался без хозяйки: начал гнить и проваливаться под землю. И никто после того случая не приживался в доме: ни кошки, ни собаки – болели, умирали или терялись. И люди словно вычеркнули ее из жизни, если не хуже, похоронили: ее или не помнили, или злоба лилась через край. Друзей и так было немного, а после того дня и они отвернулись.

Наверное, тогда она и почувствовала, как незримо вмешивается в ее жизнь чужая воля. Прежде, чем что-то происходило, она предчувствовала беду, и что бы ни делала, отвести беду не получалось. Как будто какая-то неведомая, но вполне реальная сила решила сжить ее со свету, перекрывая все пути-дороги. Она точно знала, что тот обморок и потеря памяти как-то связаны между собой, но доказательств не нашла.

В конце концов, она списала тот случай на микроинсульт. День был жаркий, работы много, а предчувствия – на фобию, связанную с тем, что ее отовсюду гонят. Давно известно, если человека невзлюбили, молва бежит впереди него, а если невзлюбили Благодетели, тут хоть носом землю рой, не поможет. Такое место потерять – испорченная репутация на всю оставшуюся жизнь. Единственное, о чем она жалела, что подвела хорошего человека, не оправдала доверия. Хотелось попросить у него прощения, оправдаться, но служба охраны ее на порог не пустила, а вскоре тот человек умер, а где похоронили, осталось тайной за семью печатями.


Железо быстро содрало кожу, въедаясь в плоть. Но стоило уловить на себе взгляд Дьявола, как зубы стискивались сами собой, а боль начинала существовать в четвертом измерении. Она как будто видела ее со стороны, чувствовала, как море, как несет ее на плечах, и когда не хватало сил терпеть, украдкой совала в карман руку, разминая онемевшие от посоха пальцы, или срывала листья подорожника, прикладывая к мозолям на стопах.

Хуже, когда Дьявол на привале, единственном за день, легко оторвал небольшую краюшку от железного каравая и заставил съесть…

Последние зубы остались там, в траве.

Беззубая, она выглядела еще страшнее, чем уже была. А Дьявол, не зная жалости, лишь посмеивался, многозначительно посматривая в сторону холмов.

«Не буду молить о смерти, не буду!» – мысленно молилась Манька самой себе, отсчитывая шаги и поминутно меряя взглядом расстояние до холмов, за которыми пророчество Дьявола осталось бы неисполненным. И когда стон готов был сорваться с губ, обглядывалась назад, удивляясь, как смогла за полдня пройти расстояние пяти дней.

Наконец, достигли незнакомого селения на вершине последнего обозначенного Дьяволом холма. Осталось спуститься. На небе уже зажглись звезды, и Дьявол, заметив прошлогодний стог соломы на краю деревни, предложил остановиться на ночь.

Она молча кивнула и кинулась к стогу, и, едва взобравшись на солому, рухнула мертвым сном.


Разбудил ее звон колоколов: чуть в стороне, за полем, на краю кладбища, располагалась небольшая красивая церковь с золотым куполом. Было раннее утро, но белесое небо быстро голубело до той глубокой лазурной синевы, которая бывает в преддверии ясного дня, в воздухе густо пахло пирогами и свежеиспеченным хлебом, сладковато-приторно благоухал распустившийся за ночь ярко-желтый одуванчик, и люди в праздничной одежде со всех концов селения собирались на утреннюю воскресную службу.

Неплохо бы попросить Спасителя Йесю благословить перед дорогой, подумала Манька, пусть не любил, но мог бы, если бы у нее было столько же денег, как у господина Упыреева, но в церковь в рубахе не пойдешь, а все платья Дьявол оставил дома.

Она скатилась со стога.

Дьявол завтракал собранным на поляне ранним щавелем и снытью, задумчиво рассматривая проходивших по дороге людей. Он без слов развернул ее, порывшись в котомке у нее за спиной, вынул из мешка, который она не сняла вечером, железный каравай и соль. Отломил от каравая небольшой кусок – совсем чуть-чуть – покрошил на молодой лист лопуха (Манька подивилась: как ему это удалось?! Он крошил железо с такой легкостью, как будто свежеиспеченную булочку из пшеничной муки… Не сказать, что она обрадовалась, есть-то железные крошки придется ей, но внезапно поверила в то, что каравай съесть возможно), положил рядом пучок нежно-зеленого щавеля, очищенные стебли дикой редьки, насыпал немного соли. После этого достал две тарелки и ложки, и поровну разделил кашу из растолченной и упаренной крапивы на половину со снытью, налил по кружке душистого зеленого чая из молодых листьев смородины и желтых цветков одуванчика.

– Ешь, – придвинул к ней тарелку.

Не часто ей предлагали разделить трапезу, да еще приготовленную не ею.

– Спасибо, – она сняла заплечный мешок, присела на траву. – Видишь, – важно произнесла она, набивая рот, – я не молила о смерти! – каша оказалась и вкусной, и сытной.

– Мы еще не дошли до конца холма, он заканчивается у того леса, – Дьявол показал на полоску леса на горизонте, и в глазу его зловеще сверкнуло, будто на мгновение зажглась молния.

Манька проследила за его рукой – далеко! И мысленно согласилась: тело – неподъемное и разбитое, живого места нет. Выпуская маслянистую липкую жидкость, пузыри на кровоточащих ладонях и ступнях полопались и горели, как будто она сунула руки в кипяток. Она помолилась бы прямо сейчас, если бы знала наверняка, что на этом ее мучения закончатся.

– Подорожник надо набрать, – рассматривая траву, она поискала нужное растение.

– От подорожника будет только хуже. Всякая одежда поначалу мозолит, а потом ничего, привыкают, разнашивают, а кожа в этом месте грубеет, – равнодушно ответил Дьявол.

– Кровь и мясо, кровь и мясо, – Манька растопырила пальцы и попробовала их сжать, показывая Дьяволу.

Дьявол с презрением фыркнул и отвернулся.

Заметив, что он отстранился, Манька уверилась: Отец Фекл, обозначивший Дьявола истинным гадом, был прав – с нее кожа слазит, реки крови льются, а ему хоть бы что!

Точно, Дьявол… Гадом он и был!

И с удивлением задумалась, украдкой разглядывая спутника: как он решился идти с нею? И почему им пугают, если он нестрашный?

Впрочем, Святые Отцы вряд ли его боялись, иначе не стали бы чернить его имя, списывая на него все неприятности и неблаговидные поступки.

Глотнув чай, Манька поперхнулась: чай, на удивление, оказался сладким.

– А вот скажи мне, отчего тебя не любят? Поп наш… – повторить слова, сказанные батюшкой Феклом о Дьяволе, она не решилась, чтобы ненароком не обидеть.

– А с чего им меня любить, если плюю в нутро и оставляю без штанов? Я не враг, но разве друг? Вот, – Дьявол показал на припозднившегося человека – служба уже началась. Человека покачивало из стороны в сторону, он брел в сторону церкви неуверенно. – Кому как не мне знать, что этот убогий господин получил вчера за работу, зашел в кабак, оставил там все до копейки, пришел домой, выместил злобу на жене и, утерев слезу, заснул, как младенец. А сегодня, приняв на грудь для здоровья, идет просить Спасителя подать ему Христа ради. Грубым неотесанным мужиком подойдет к нарисованному на доске портрету, обслюнявит, поставит свечку, выпьет из рук Отца стопочку, закусит печенькой – и уйдет с надеждой, что Спаситель Йеся его не оставит. – Дьявол усмехнулся. – Помяни мое слово, мерзость его пренепременно вознаградит Господь. Голод не тетка – завтра пойдет работать. А после снова зайдет в кабак, и тем же вечером побьет жену – и опять подаст Святому Отцу, чтобы тот отпустил грехи и замолвил за него словечко.

– Что в этом плохого? – пожала Манька плечами, удивляясь, как бездумно человек тратил жизнь.

– С мира по нитке – голому рубаха. Видишь, какой железный конь стоит во дворе? – кивнул Дьявол, с прищуром рассматривая крепкий дом и стоявшего железного коня за церковной оградой на заднем дворе церкви. – Разве есть еще у кого-то такой в деревне?

Манька плохо видела из-за ограды, но, пожалуй, конь был хорош, как у господина Упыреева. Дорого стоил. И дом у Отца был большой, каменный, а при доме скотный двор и двухэтажная баня. Пожалуй, Святой Отец в деревне жил богаче всех.

– Я знаю, что Святому Отцу нет дела до этого человека. И он знает, что я знаю. И когда приходит на ум, что я буду судить его, ему становится страшно. Он знает, что мне не объяснить обман человеческими нуждами и необходимостью. И тогда он страстно желает, чтобы его судил кто-то другой, кто-то похожий на него, кто не назовет его паразитом, не обвинит во лжи, похвалит, что не пустил по ветру чужое имущество, а купил этого железного коня и построил каменный дом.

– На свечки дом и коня не купишь.

– Разве? Свечка стоит от десяти рублей… Умножь-ка на количество прихожан! Покупают ведь не одну и не две, а на всех родственников, и за упокой, и за здравие. А еще пожертвования, свадьбы, похороны, а работы – часок постоять у алтаря. Не работенка, а золотая жила!

– Но батюшкам тоже надо на что-то жить.

– Разве обманом должен человек строить свою жизнь? – удивился Дьявол. – Сколько раз Святой Отец видел Спасителя? Или, может быть, для него великая тайна, сколько выпито крови именем Йеси? Не церковь ли тому виной, что человек остался слеп и глух, лишился знаний, как вычистить мерзость внутри себя? Все дела церкви у него на виду, но, когда смотрит на паству, мерещится ему, что сам он как Спаситель. Паразитируя на убогих и несчастных, разве сам Отец не одержим змеем?

– Ну, это не делает его нечистью.

– Его Спаситель сказал, что он сын Моего Отца, который заключил меня в землю и отдал мне ее в вечное владение. Но разве земля – это грязь под ногами? Это звезды, планеты, пространство – это вселенная. И если вселенная – мой дом, то я – Небо вселенной. Проклиная того, кто дал ему место родиться, может ли он оставаться человеком? Теперь он – пастырь, жнец смерти, делает работу, которую я не могу доверить человеку.

– Но если люди платят, значит, нуждаются в нем.

– Люди нуждаются в Боге. Им нужен добрый Бог, и я их понимаю – но это отнюдь не приближает их к спасению. Моя паства – демоны и бесы – они не от мира сего. Когда селятся в человеке и ведут его, как вола на заклание, рассказывая мне, что нет в нем ничего человеческого, не жаждут, не изнемогают, не знают покоя. Победить их можно только знанием их природы, бесстрашием, и Святой Отец знает, как много скрыто в человеке, и, вместо того, чтобы открыть правду, учится управлять тьмой человека, чтобы заставить поклониться себе и забрать то, что оставили человеку демоны и бесы. Он знает: что скажет человеку во тьме – то и сделает, что прошепчет на ушко – будет на языке. Тьма внутри человека, а Святой Мученик назвал ее Светом, и сеет батюшка ложь, и множит горе, и гноит вас в яме именем Господа Своего, лижет сознание, укрощая строптивых и добывая кровь, чтобы утолить свою жажду и иметь кусок хлеба. Но это все, что у него будет, он не поднимется на Небо, туда, где я.

– А люди, которых он обманул?

– Я не расстроюсь, и не заплачу. Мерзость положу перед человеком, когда встанет передо мной. Хуже, я отдам его моему Отцу, который вне Земли и Неба, и всегда был против вселенной. Может быть, там его встретит Спаситель, который позарился на мои глиняные горшки, настроив их против Создателя.

– А какая тогда тебе выгода от таких людей? – окончательно запуталась Манька. – Почему любишь их, называя помазанниками?

– Большая, нам, Богам, есть что делить! – Дьявол усмехнулся. – Здесь я их радую, а после смерти – они меня. Маня, это тайные знания нечисти, человеческий ум не способен их уложить в сознании без подготовки.

Манька закончила завтракать, Дьявол достал из кармашка рюкзака ножницы и несколькими взмахами руки остриг ей волосы, оставляя коротенький ежик. Манька посмотрелась в зеркальце и согласилась, что так лучше. Голове было непривычно голо и легко. Она собрала обрезки, сложила в костер: негоже оставлять после себя мусор. Дьявол в это время неторопливо собирал котомку, засовывая внутрь соль, мыло, каравай и бутыль, заново наполненную водой до горлышка.

Неторопливо двинулись вниз по холму, удаляясь от деревни.

– Молитвослов, может, возьмем, а то я смотрю, не хватает тебе груза? Сядешь, почитаешь, глядишь – побежит котомка впереди тебя, – подразнил Дьявол, заметив завистливый взгляд, брошенный в сторону церкви.

Знал бы он, что именно так она думала, когда согнулась под тяжестью своей ноши. И о человеке она думала, и о Святом Отце, и о том, что сказал Дьявол. Ну да, ей не повезло, но ведь другие не так живут. Разве мало богатых, счастливых? Разве не в любви жили люди? И каждый имел кров, друзей и пищу. Кто из людей скажет себе: «Завтра мне будет плохо с этим человеком, и откажусь от него»? «Вот завтра и расстанемся» – скажет он, и никому в голову не придет соблазниться угрожающим Дьяволом, который несет какой-то бред. Ей хотелось того же, а то с чего бы идти к Благодетельнице?


Манька шагала за Дьяволом, морщась от боли. Железо уже въедалось в мясо, боль становилась нестерпимой, но дорога под гору оказалась легче. Прошел час, и километров пять остались позади. Со стороны реки с темно-зеленой мутной гладью порывы ветра приносили освежающую прохладу, в глубоком голубом небе, подернутых рябью перистых облаков, заливисто насвистывали жаворонки, и надсадно стрекотали в траве кузнечики. До подножия холма осталось не больше двух километров, а она так и не помолилась – и Манька, превозмогая боль, предвкушая маленькую победу, радовалась солнцу, теплу и зелени.

Обычно в это время года на материк с моря-океана обрушивались шквальные ветры, но только не этой весной. С самого начала, как только сошел снег, погода установилась необычно теплая, солнечная. Даже не верилось, что еще три недели назад кругом лежали сугробы. Согреваясь долгой зимой у случайного очага, она часто с тоской вспоминала лето, а лето, с запахом черемухи и сирени, наступило внезапно, и впереди у нее были три теплых месяца. И если из крапивы можно варить такую вкусную кашу, не пропадет.

И вдруг Манька услышала громкий хрип, похожий на призыв о помощи…

Она замерла и насторожилась, стараясь определить источник звука, с испугом озираясь по сторонам. Без сомнения, стоны шли со стороны лесополосы, которая располагалась за небольшим полем, засеянном озимыми.

Тем больше был ее испуг, она стояла на дороге – открытое со всех сторон место.

Крепко сжимая в руке посох, обошла полюшку по краю, не решаясь сунуться на поле. В тени на дернине утренний заморозок еще не отошел, а в глине могла увязнуть. Прислушиваясь, осторожно приблизилась к источнику звука.

Хрипы и стоны почти прекратились.

– Не двигайся! – внезапно приказал Дьявол, хватая ее за котомку.

От его резкого окрика Манька испугалась еще больше: вздрогнула и обернулась:

– Ты чего? – хотела спросить, но осеклась.

Глаза Дьявола, обычно глубокие и черные, как сама Бездна, мерцали призрачным голубым свечением. Он предостерегающе поднял палец, а потом, зажимая ей рот, медленно развернул.

Тело сковало холодом, вдоль позвоночника пробежали мурашки и выступил холодный пот. Там, где начиналась пашня, лежала девочка, лет двенадцати, едва прикрытая платьем, пропитавшемся кровью. Их разделял только куст разросшегося шиповника.

Манька никогда не видела, как бьются в конвульсии, но, наверное, это было оно: тело девочки вдруг начало сотрясаться, глаза то закатывались, то оживали, а когда она силилась что-то сказать, изо рта текли пенистые кровавые струйки.

Заметив ее, девочка обратила на нее взгляд, наполненный мольбы.

Первым порывом Манька хотела броситься на помощь, хоть и не представляла, чем она может помочь умирающей, но внезапно почувствовала, что не может сдвинуться с места, будто застряла в плотном пространстве.

– Ты ей уже не поможешь, – тихо произнес Дьявол. – Не нужно оставлять следы.

– Кто мог такое сделать? – хрипло, с ужасом, спросила она. Она внезапно сообразила, что убийца находится где-то рядом и мог наблюдать за нею.

– Люди, которые живут в любви, – ответил Дьявол со зловещей усмешкой, отпустив ее.

Пролетел над полем, сдернул прикрывающее тело девочки платье. Оно взметнулось и упало рядом, будто отброшенное порывом ветра. Глубокие и неровные раны рассекали грудь девочки надвое до середины живота. Неестественно торчало вывернутое ребро и неповрежденные внутренности живота, будто кто-то специально желал ей медленной мучительной смерти.

Девочка уже снова хрипела, начинался новый приступ агонии.

– Дьявол, нужно что-то сделать, – Манька была вне себя от ужаса перед убийцей, но и оставить умирающую не могла, сердце разрывалось от жалости.

– Ты не донесешь ее живой, она умрет раньше, – спокойно ответил Дьявол.

Голос его подействовал на нее, как холодный душ. Она и сама понимала, что у девочки нет ни единого шанса выжить. Все нутро ее было залито кровью и смешалось с грязью. Маньке хотелось подойти, чтобы взять девочку за руку, но Дьявол жестом остановил, махнув рукой в сторону открытой пашни.

– Не смей! – загробным потусторонним голосом снова приказал он. – Если обнаружат твои следы, искать как убийцу будут тебя, а ты даже не свидетель преступления.

– Господи, дай ей умереть! – тихо помолилась Манька, обращаясь к Дьяволу. Она только сейчас заметила, что человеческие следы возле тела отсутствовали. Пашня вокруг девочки была девственно чистой, разве что вдавливания, похожие на след большой собаки. В ямки натекла кровь, которая не успевала просочиться в не до конца оттаявшую землю.

– Голову отдам за каждое свое слово, – усмехнулся Дьявол. – Вот ты и помолилась о смерти, – положил руку на лоб девочки, и та как-то сразу успокоилась, вытянулась, улыбнулась, устремив взгляд в небо. Потом, с блуждающей улыбкой на губах, глубоко вдохнула и выдохнула – и так застыла с открытыми глазами, из которых ушла жизнь.

Лицо Дьявола стало брезгливым.

– Человек не видит дальше собственного носа, и как верный пес следует за своими Спасителями, делая падалью все, к чему прикасается. Глупо думать, будто перестанет молотить убогий Сын Человеческий только лишь потому, что миллионы свидетелей помечтают о нем.

Манька всхлипнула, нос заложило, и она готова была уронить слезу, но внезапно до нее дошел смысл слов Дьявола. Она все-таки молила о смерти.

«Никто бы так не смог!» – с пугающей холодностью подумала она, зябко поежившись. Ее все еще колотил страх, уши ловили каждый шорох, глаза невольно шарили по сторонам, и она слышала, как гулко редкими ударами бьется сердце.

– Надо сообщить в деревню, – с дрожью в голосе предложила она, едва держась на ногах.

– Пусть ее найдут свои, – Дьявол закрыл глаза девочки. – Как ты думаешь, на кого они подумают, когда на вопрос, кто видел ее последней, палец уважаемого человека остановится на тебе? Или мечтаешь взвалить на себя ответственность за это преступление? Не думаю, что у убийцы не найдется свидетели, которые подтвердят, что он был где угодно, только не здесь.

Манька молча согласилась и попятилась назад, вернувшись на дорогу по старым следам.


Но не думать о девочке она уже не могла.

Кто мог поднять руку на ребенка, зачем, за что?! И чем дальше она уходила, тем громче слышала голос совести, которая напоминала ей, что она не сообщила, не оправдалась, не помогла, будто была заодно с убийцей. Именно так поступил бы человек, одержимый Дьяволом, с неприязнью замечая его с боку. И чем дальше она уходила, тем труднее давался ей каждый шаг, а тело жгло стыдом и раскаянием, как будто ее сунули в геенну.

Кроме всего прочего, заболела спина, котомка как будто придавила ее, став втрое тяжелее.


– Почему мы бежим? – наконец, не выдержала она, отказываясь идти дальше.

– Ты не бежишь, ты расставляешь сеть мертвецу, который расставил сеть живому. Убийца именно на твою совесть рассчитывал: обольешь слезами, оставишь следы, позовешь на помощь… – он присел на обочину, давая ей время одуматься.

Но Манькино нутро отказывалось принять очевидное.

– Нет, не так учил Спаситель Йеся! Я бросила человека в беде. Ребенка! Как мне жить с таким грузом?! Разве мы не должны помогать ближним?

– Кто сказал, что она тебе ближняя? – изумился Дьявол. – Только потому, что из нее ушла жизнь? А назвала бы ты ее ближней, встретив в деревне с камнем в руке?

Манька уставилась на Дьявола ненавидящим взглядом, размазывая по щекам слезы.

Дьявол осуждающе покачал головой:

– Плохо ты знаешь свой народ и Спасителя Йесю… – он прищурился. – Ученики назвали лжесвидетелями людей, свидетельствующих против Мессии по доброй воле, без принуждения, и ни один не рискнул свидетельствовать в его защиту. Разве кто-то вспоминает сейчас, что судили его старейшины из народа – хранители традиций, первосвященники – хранители знаний, которые приветствовали споры и обсуждения в синагогах, и миротворец Пилат – представитель мировой общественности? Разве они пороли горячку, когда не увидели вины ни в том, что назвал себя Царем Иудейским, ни в том, что исповедовал Царствие Небесное? Говоришь, поступал не так? А разве он подставлял щеку, когда его били, как учил тех, которым собирался стать Царем?

– Его обвинили в том, что он собирался разрушить Храм. Только он имел в виду храм человеческий, а не тот, на ступенях которого они сидели.

– Так за человеческий его и судили, – рассмеялся Дьявол. – «И се увидите, гряду на облаках ваших…» В человеке связь с Богом изначально заложена, а когда вместо Бога воссел Царь, человек уже не хозяин себе, а заключенный. Тьма твоей памяти – разве не темница? А невинной кровью человек не обольется, если разрушить его Храм? Пилат – и тот ужаснулся, когда понял, чем занимался Йеся.

– Тогда почему я чувствую себя Иудой? – всхлипнула Манька.

– Хм, а чем тебе Иуда не угодил?

– Ну как…

– Человек увидел, как на глазах свершилось преступление, сообщил куда следует, что в этом плохого? Разве сейчас не зовут стражей порядка, увидев преступление? Может, он сам вершил правосудие? Люди судятся между собой с незапамятных времен. Почему только Йеся и ученики его, не рискнувшие не то, что выступить в защиту Учителя, но и признать, что были с ним, боялись этого суда? Почему никто не рискнул заступиться за Мессию? Значит, было чего боятся.

– Но Иуда не по совести сдал Учителя, за деньги!

– А сейчас разве не дают вознаграждение за опасных преступников?

– Спаситель только просил людей любить друг друга, прощать…

– А еще возненавидеть душу и принять его в качестве Бога. Человека, который не смог заставить плодоносить смоковницу. Крестил огнем. А как можно дух человеческий крестить другим духом, пусть даже с большой буквы, и оставить дух не поврежденным в уме? Дух человека – сознание. Если наложить сверху другое, останется ли человек в своем уме? Не так-то просто раскрыть преступление, когда человек снаружи цел, а внутри мертвец.

– Но ведь Иуда вернул награду! И повесился!

– А еще он слезно молил отпустить Йесю и принародно отказался от показаний, а после бил себя в грудь и оправдывался перед апостолами!

– Этого не было. Он просто повесился.

– Милая моя, он убивал невинных людей, и ему было стыдно смотреть им в глаза. Он приговорил себя к смерти, когда ни о каком приговоре Спасителю речь не шла, еще до того, как Пилат вынес решение. Он не мог знать, что Йесю казнят. И не зря первосвященники купили землю для погребения на те деньги, которые он вернул: человек, дух которого заключен в темницу, нежилец.

– Тогда почему его считают предателем?

– А когда люди помнили добро? И кто из ныне живущих попытался понять уклад народа, который внезапно был объявлен врагом? Разве апостолы обвиняли народ, что нет заботы о сиротах и вдовах? Или, может быть, кто-то упрекнул власть в несправедливости и жестокости? Их принимали, кормили, позволяли праздно шататься. Даже отрубленное ухо не поставили им в вину. А кто из них хоть раз высказал уважение человеку, добывающему хлеб трудом? Бандиты назвали предателем честного человека – и весь мир согласился, потому что весь мир стал как эти апостолы и Йеся. Так нужны ли миру честные люди?

– Ты думаешь, меня обвинят?

– А кого еще? Маня, нечисть всегда найдет себе оправдание, и найдется та, которой оно покажется убедительным. Имея перед собой учение трусов и мертвецов, людям свойственно поступать так же. Кто станет свидетельствовать о твоей невиновности, понимая, что ему в этой деревне жить? Да и есть ли у тебя свидетели? Увы, Маня, я не смогу, я не от мира сего, меня в природе не существует.

– Но почему мне так тошно? – Манька снова всхлипнула.

– Потому что Мертвец гонится за тобой – и чем дальше ты уходишь, тем меньше оставляешь ему шансов спасти свою шкуру, – Дьявол решительно поднял Маньку, поставил на дорогу. – Оставь ловцам человека погребение живых, а нас ждут менее значимые дела – мы будем улавливать в сеть мертвецов. И первая рыбка уже заплыла! – Дьявол жестом указал на гору позади. – На твою поимку отрядили лучших оборотней деревни.

Холм и в самом деле подозрительно пестрел людьми, а ветер доносил гневные возгласы. Манька испугалась: столь скорые поиски как-то не вязались с утренним деревенским покоем. Девочка была большая: ну, решила за первоцветами сбегать, у подружки засиделась, в укромном уголке книжкой зачиталась…– вряд ли бы ее хватились до вечера.

Что бывает с человеком, когда на него возвели напраслину и выслушать некому, Манка знала не понаслышке. Она быстро подобрала котомку, посохи и, петляя вокруг прогалин, рысью бросилась в сторону леса.

– Интересно, что подвигло убийцу на такое ужасное преступление… – задыхаясь, спросила она. Дьявол скользил над землей, будто и не бежал.

– Мало причин рыть яму соседу? – он поплыл рядом. – Забор переставил, жену увел, собаку съел, калекой сделал… Кто не мечтает отомстить? Но много ли будет радости, если не сможет наблюдать за горем соседа? Сдается мне, нас вчера слышали. Помнишь, ты обещала показать приют, в который тебя не то рыбаки, не то охотники сдали. Только так могли узнать, в какую сторону мы направляемся.

– Нас еще видели – вся деревня, – на выдохе, выпалила Манька. – Нарисуют портрет, раздадут стражникам. От всей страны не убежишь, уж лучше самой сдаться.

– Чтобы учинить расправу, достаточно наличие подозреваемой, а объявить государственный розыск, потребуются предъявить более существенные улики и доказательства. Следов мы не оставили, и не на что натравить собак. Так что, вперед!

– Ты ведь знал, что так будет!

– Скажем так, видел, как мужик тащил мешок.

– А чего ж не разбудил?! – на ходу упрекнула Манька.

– И что бы ты сказала? «У вас подозрительный мужик подозрительно рано отправился в лес с подозрительным мешком»? Да и спала ты там, откуда не могла его видеть.

– Девочку жалко!

Имея средства быстрого передвижения, погоня двигалась намного быстрее, но мелколесье из березовой поросли с нежно-зеленой листвой надежно закрывало ее от погони. Свернув с дороги, пересекли еще один открытый участок, используя для прикрытия насыпь, а после снова бежали со всех ног. До лесного массива оставалась совсем немного. Голоса, собачий лай, топот лошадиных копыт слышались почти за спиной. Оглядываясь, Манька с ужасом понимала, что ее вот-вот схватят. И не понятно откуда у нее взялись силы, чтобы так быстро бежать, будто ее несла какая-то потусторонняя сила.

Наконец, достигли края густого леса, Манька нырнула под сень разлапистых елей, чуть сбавив шаг. Выйти на дорогу не рискнули, засаду вполне могли организовать с другой стороны, если преследователи догадались воспользоваться средствами быстрой связи. Да это и не требовалось: та часть погони, которая двигалась по дороге, прочесывая придорожные опушки, уже обогнала ее.

К счастью, лес оказался недолгим, он внезапно оборвался, и Манька оказалась на опушке открытого пространства. Она снова увидела мутную Безымянную реку, раскинувшийся на обеих берегах городок со множеством богатых усадеб, высоких и низких домов, с магазинами и портовым рынком, дымящими заводскими трубами и угольными насыпями. Недалеко от нее, через небольшое поле, в обход городка, отделяя жилые постройки от лесного массива, вела широкая дорога. По дороге размеренно катились кареты с богатыми путешественниками, тянулись уставшие, груженные товаром караваны и обозы, неспешно куда-то шли по своим делам нарядно одетые люди.

Стараясь не привлекать внимание, вышли на дорогу, пристроились к обозу, а после смешались с толпой пеших людей. Никому из них не было до нее дела.

Из церкви, наверное, возвращаются, догадалась она, увидев на пригорке позади большую церковь с золотыми куполами, служба закончилась.

Разъярённые преследователи выскочили из леса почти одновременно с нею. Часть погони осталась стоять на месте, опрашивая людей, часть ринулась в противоположную сторону, часть, куда направлялась она. Маньке хотелось бежать как можно быстрее и дальше, ее трясло от страха и зуб на зуб не попадал, но Дьявол свернул на обочину, заприметив ярко-желтую от одуванчиков поляну с кустами ивы и вербы.

– Давай-ка, передохнем и перекусим, – предложил он.

Дьявол совершенно успокоился, как будто не было ничего.

– А ну, как поймают? – забеспокоилась она, воровато оглядываясь.

– Если будем в толпе, кто-то, может, и вспомнит, что ты вышла из леса. А так, не поймут, о ком речь. У тебя в деревне волосы были длинные, а сейчас короткие, рост твой никто не замерял, да и лица твоего никто близко не видел, а когда все видевшие тебя разойдутся, перейдем на ту сторону моста.

Место оказалось замечательное, она никому не мозолила глаза, зато дорога просматривалась в обе стороны. В логу, в конце полянки, обнаружили родник и чистый ручей. На поляне в изобилии росла сныть, щавель, нашлась и смородина для чая. Пока Дьявол сооружал из посохов треножник и готовил костерок, она набрала в котелки воду, помылась, переоделась, постирала грязную одежду. За это время Дьявол приготовил суп из зелени с крупой и вскипятил кипяток. В чай добавил отмытые и толченые корни солодки, чтобы он отдавал сладостью.

Люди, искавшие ее, очевидно, вернулась – на дороге она их больше не видела, и Манька расслабилась, растянувшись на траве. С возвышенности городок просматривался, как на ладони. Поговаривали, что Их Величества родом из этих мест, но ей не верилось. Она заприметила место, где раньше находился приют, но теперь там стояло новое каменное здание, от приюта осталась только часть парка. Впрочем, она плохо его помнила, старуха-опекунша забрала ее, когда ей было года три, а бывала она в райцентре редко.

Она огорчилась: показывать Дьяволу оказалось нечего.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила она, рассудив, что он спас ее от неминуемой гибели.

– Я? – Дьявол вытаращил на нее изумленные глаза и трижды открестился. – Свят! Свят! Свят!.. Мне, право, неловко, что ты расценила мой поступок. Я не враг Мудрейшей Моей Помазаннице. Дело вовсе не в тебе.

– Тогда как тебя понимать?

Дьявол устремил взгляд на дорогу.

– Поймали тебя, казнили, разошлись по домам, а что делать мне тем же вечером? – пожал он плечами. – Твоя скорая смерть на виселице займет пару минут, или день-другой на колу … Я каждый день вижу, как люди обрекают друг друга на страдания. То ли дело, когда железо медленно пожирает плоть… Недели, месяцы, годы, – не стал он скрывать. – А добровольцев, которые бы сами взвалили на себя такую муку, могу в веках по пальцам пересчитать. Я – Дьявол, человеческие страдания для меня в удовольствие, а уж о том, когда человек ведет с железом неравный бой, обрекая себя на изощренные, я бы сказал, соленые муки, можно только мечтать!

– Годы? – ужаснулась Манька.

– Ну, одного железного года у тебя как не бывало, – напомнил ей Дьявол. – И пока счет в пользу железа. Но и это не было решающим фактором. Я – Бог Нечисти, покровитель и благодетель нечисти. Если бы оба, убийца и отец девочки желали твоей смерти, отдал бы на растерзание оборотням, не раздумывая. Но один просил наказать истинного убийцу, а второй струсил, не рискнув напасть, пока ты была там, рядом с трупом, испугался, что он себя выдаст. И оба потеряли право на мою благосклонность.

– И ты бросил бы меня на съедение этим кровожадным людям?! – ужаснулась Манька.

– Оставил бы, предоставив самой себе, – уточнил Дьявол. – Но кто, как не я, может извлечь на свет ту тварь, которая произнесет в ум нечисти нужное слово?

Больше об этом случае с Дьяволом она не заговаривала. Во-первых, не поняла, что Дьявол хотел сказать, во-вторых, обиделась. Она уже два дня с ним, а он все еще не изменил о ней своего мнения. Поверить, что спутник ее сам Дьявол, она уже могла. Он сразу сообразил, что будет дальше, если она подойдет к убиенной. Об этом она долго думала и в тот день, и после. Перекошенное от боли лицо не выходило из головы, и не укладывались чувства, с которыми человек мог убить другого человека. А еще не давала покоя мысль, что она бросила труп, но обвинение в убийстве, которое еще два часа назад представлялось невероятным, сейчас казалось и возможным, и логичным. Люди ее не знают, а тут она, в крови, да еще с топориком и ножом в рюкзаке. И как бы она оправдалась, не имея свидетелей? Но что с того, что Дьявол рядом, если слушал не ее молитвы? Он их вообще не слушал, оказывается, надо было просто быть нечистью.

А почему ее желания не исполнялись?

И почему он обзывает людей то нечистью, то оборотнями?

Но спасибо и на том, что выбрал для нее меньшее из зол.

Да, жалко девочку…

А с другой стороны, зачем было убивать соседскую собаку? Манька вспомнила Дружка, Шарика, Жулика, Бобика. Их тоже уводили и убивали – неизвестно кто, неизвестно за что, просто, чтобы насолить, ведь не трогали соседских собак. А она потом долго переживала, болела, пока какая-нибудь бездомная дворняга не приблудится. Пока она не поняла, что для животных – это верная смерть. И теперь ее чувства сострадания склонялись к убийце, оправдывая и его. Ей тоже хотелось убить. Убийца направил удар в самое сердце обидчика: дитя за дитя – для нее собаки тоже были, как маленькие дети.

Дьявол ко всему случившемуся отнесся спокойно:

– Это потому, что ты стала свидетелем. Тебя ж не пугает то, что ты не видишь. Она, можно сказать, и не мучилась, а тебя пытали бы до смерти – каленым железом, плетьми, дыбой! Нет предела совершенству пыточных приспособлений. И были бы две невинные жертвы, а твои палачи невольно стали бы пособниками и убийства, и убийцами.

После его признания, Манька не то, чтобы успокоилась, но думать об этом вслух перестала.

Слава Богу, что по той деревне она шла не одна…

## Глава 5. Дьявольские происки

Через две недели пути Безымянная Река круто свернула в места дикие и опасные. По словам знающих людей, дальше, на сотни верст, не было ни одного селения. Волей-неволей Маньке пришлось выйти на большую дорогу.

И начались ее мытарства…

Время шло, а она попадала то в одно место, то в другое. О Посреднице, которая жила где-то на берегу Безымянной реки, никто ничего не знал, а стоило заикнуться, что собирается встретится с Ее Величеством, к костру ее переставали пускать. Люди даже мысленно боялись не угодить Благодетелям.

Переходам не было конца…

Дьявол злился, что не имеет в очах такую муку, которая не походила бы на обычную, всякому доступную. Он считал, что гонения от людей – мука недостаточная, ибо где-то там люди друг друга убивали, резали, дрались, выгоняли на улицу, поджигали или издевались над животиной, что в общем-то и мукой не считалось. Он был уверен, что знает людей, как облупленных, и уверял, что половина из тех, с кем она ехала, точит на кого-то зуб, половина боится, что окажется на ее месте, вне зоны теплого костра, что для других предел мечтаний жить, как сосед слева или справа. В ее железных страданиях ему нравилось то, что мучила она себя добровольно, да еще таким необычным способом, и раздражался, когда больные люди, коими он считал всех, кто не числился у него в помазанниках, низводили ее благородные самоистязания до своих низменных обывательских потребностей.

Конечно, не согласиться с Дьяволом Манька не могла. Ей и самой не нравилось, что получалось все не так, как она задумала. Оставив реку, она ни на шаг не приблизилась к Посреднице, но у людей она могла и дорогу спросить, и заработать на пропитание, а когда следующее селение было далеко, пристроится к обозу, чтобы было не так страшно в неизвестных местах, которые большей частью вели через леса. Чтобы идти рядом, а если повезет, проехаться в обозе, приходилось платить немалые деньги, но бывало, если караванщик или старший по обозу попадал сердобольный или жадный до денег – она соглашалась работать и за еду – ее нанимали вместо сторожа или грузчика.

С людьми Дьяволу становилось скучно, он старался держаться в стороне, а уж если слышал от нее в ответ, будто специально заманивает в лес, чтобы скормить зверям, обижался и надолго оставлял одну. Дьявол имел какое-то свое, особенное мировоззрение, и свою истину, в которой Большие и Совершенные Люди были светочами во тьме. Переделать его оказалось невозможно, добиться уважения – тем более, он по-прежнему не упускал случая выявить ее невежество, доказывая преимущество умственного потенциала Совершенной Женщины. И поначалу Манька обижалась, не зная, что хуже: люди, с их злобой, или Дьявол, с его вывернутой праведностью.

– Да на что оно мне – ваше государство? – ставила она вопрос ребром, когда у нее заканчивалось терпение слышать упреки. – Хоть бы совсем его не было, а жил бы человек, как вольная птица. Я б тогда сразу в теплые края подалась: дров не надо, фрукты круглый год, – мечтала она и тяжело вздыхала. Денег у нее на переезд не было, а на юге бездомных и безземельных тоже не жаловали, и земля там была дорогая.

Но без Дьявола становилось совсем худо. Люди зверели, железо делалось булатным, нужная съестная трава не находилась, и кто-то обязательно умудрялся обмануть или обокрасть – и она смирилась, напоминая себе, что Дьявол лишь свидетель полноты ее страданий.

Оглядываясь назад, она не могла не признать, что Дьявол каким-то образом умудрялся извлечь из нее скрытый потенциал, заставляя двигаться дальше, без него она не преодолела бы и десятую часть пройденного пути, или чего похуже, давно нажила бы на себя руки. А сколькому научилась: и в травах разбиралась, и спортивно подтянулась, и унынию не поддалась. Бывало, хочется лечь и умереть, а он про звезды, про жизнь на других планетах, про мировые страсти – заслушается и про болячки забудет.

Но рассчитывать на Дьявола не приходилось, наоборот, его стоило опасаться. Он частенько заманивал в какую-нибудь беду, из которой, слава богу, он же и вытаскивал, стоило уверовать, что все беды позади. Ему ничего не стоило спустить с цепи нечисть, в смысле, плохих людей, когда она начинала верить людям. Притупляя осторожность, елейными речами, иной раз так расхваливал человека, который яму вырыл, что она сама в эту яму прыгала.

И не ей одной доставалось. В присутствии Дьявола люди становились как камень – невозможно переубедить или достучаться. Он легко мог подставить любого человека, если вздумалось поиграть с огнем, да так, чтобы земля под ногами горела. Взять тех же не поладивших соседей: началось с собаки, а кончилось смертоубийством – что, как не геенна огненная? И кончилось ли, можно ведь еще дома друг у друга спалить, руки и ноги друг дружке переломать.

Потом, когда минует беда, Дьявол, конечно, юлил, выставлял себя пострадавшей стороной, или говорил, что опыт – сын ошибок трудных, чтобы его приобрести, нужно пройти огонь, воду и медные трубы, так что долго сердиться на Дьявола у нее не получалось. Да и как не простишь: в друзья не набивался, от любопытства за ней тащился, а если не друг, так и не слушай.

С другой стороны, если совет дельный, не пропускать же мимо ушей.

По Дьяволу выходило, что каждый человек сам в себе дьявол, но при этом, не обладая полнотой таких же полномочий и возможностей, заслуживает того, чтобы его били головой об стену. В глазах Дьявола это выглядело так: он прописывает на своей территории бедного родственника, а тот садится на шею и начинает не совсем умной головой прописывать свои уставы, а ведь нет у человека ничего своего – ни имущества, ни тела, одно сознание с ограниченным «я», которое давалось ему как дар божий. Вот и приходится указывать ему на его место и ставить над ним пастуха, чтобы не слишком распоясался.

А жалоблив был – еще поискать!

– Ой, Маня, как мы по дорогам неухоженным да разбитым? Голодные, железом обремененные, ветром гнет, с корнем рвет! – бывало, сетовал он, смахивая слезу и хлюпая носом. – Кто мы такие, чтобы Благодетелей пугать? – и чудится ей, будто он ее передразнивает, и так противно на саму себя станет, за слабость, за малодушие, за уязвимость – и непонятно откуда силы берутся, чтобы встать и дальше идти.

Противиться Дьяволу для нее стало привычным делом, тем более, при любом удобном случае он не упускал возможность напомнить:

– Я бы в раз доставил к Помазаннице, если бы корчила тебя мысль подол ее облобызать. Только вижу, в помыслах у тебя в глазик плюнуть. Как не было смирения и покорности, так и нет, ведь жизни учить собираешься, а не голову склонить, – корил он ее. – Так что, это твоя дорога! Вот и терпи!

Иногда Манька думала, что именно за этим идет, но Дьявол на хитрость не ловился.

– Проехаться на мне собралась? Меня, Бога Нечисти – использовать перевозочным транспортом? Да что ты о себе возомнила? – и до того осерчает, что схватит трость свою из красного дерева и начнет ее гонять по поляне и дубасить, так что Манька едва успевает от ударов увертываться и посохом отбиваться. Больно, но не настолько, чтобы боятся его. – Ах ты, мерзавка бесхребетная, ах ты, поганка мухоморная! – и под ее хохот бьет, пока семь потов не вышибет. А после прослезится в умилении, вспоминая белы рученьки Помазанницы, открывая коварный замысел:

– Хочу я, Маня, чтобы к встрече вашей ни сил, ни плоти у тебя от железа не осталось, а раньше тебя во дворец никто не пустит, не мечтай – это железное правило.

Наконец, Манька поняла: ничего из того, о чем Дьявол говорил, он просто не мог сделать. Или не хотел, что одно и то же. Она видела, возможностей у него было много, он частенько доказывал, как легко управляется с природой, с нечистью, но переиначить свою нечисть, сделать другой, доброй – это было выше его сил. Никто из людей ему не молился, никто не вспоминал, ни одной нечисти не приходило в голову за свои «подвиги» винить Дьявола. А ему оставалось только эти «подвиги» приписывать себе.

В общем, Дьявол оказался не подарком. Но в редких случаях от него все же была польза: иногда он забегал вперед, разведывая обстановку, и чаще врал, но порой разными намеками говорил правду, что, мол, Маня, стучится в твою дверь неожиданность. И тут она ухо навострит, глазами по сторонам зыркнет. А неожиданности случались разные. Много в царстве-государстве оказалось невиданных, удивительных, загадочных чудес, и много хороших, но чаще плохих. Но ничего другого она не ждала – не в сказке жила.


Первое время, как и в предыдущий год, Манька ходила от дома к дому, от селения к селению. Долгие переходы стали для нее сущим адом. Видя ее беззубый рот и незаживающие язвы, люди отворачивались, брезгливо тыкали пальцем. Боялись подцепить заразу. И как только она оказывалась в стороне от костра, страх проникал во все внутренности. Чудилось ей, как подбираются к ней звери, как течет из пасти слюна, и даже люди поблизости, на которых смотрела с завистью и обидой, не придавали смелости. Она часто думала, как бы отнеслись к ней, если бы Благодетельница не настраивала их против нее, были бы такими же злыми? Ведь была ничем не хуже остальных, и помогала чем могла. Однажды в деревне сгорел дом, хозяева едва успели выскочить на улицу, так она первая подала рубаху. И совсем бы потеряла веру в людей, но, редко, правда, иной мог пожалеть и поделиться куском хлеба, который она тут же съедала, откладывая железный каравай на потом. Только это помогало ей сохранять надежду, что все может измениться в одночасье, и что те, которые гонят ее сегодня, однажды повернутся лицом, и она будет среди них как они, счастливая, желанная, обеспеченная, удачливая.

На теле от железа не осталось живого места, оно гнило, как будто она уже умерла, и давно запросила бы смерти, но однажды вдруг заметила, что от каравая убыло, посох стал короче, а башмаки потеряли прежний вид.

Значит, можно от него избавиться!

С того дня она перестала себя жалеть, но нет-нет, пока Дьявола не было рядом, горько плакала, рассматривая раны и прикладывая к язвам лекарства.

Лекарства против заговоренного железа оказались бессильны. Стоило подлечить рану, как железо тут же становилось таким железным, будто булатное, и на следующий день язвило еще глубже. К слову сказать, была у таких язв одна особенность: гноились, чернели, грубели и будто сами становились железными, но редко поражались инфекцией. А когда становилось совсем невмоготу, Дьявол пристраивался рядом и призывал ее образумиться, намекая на праведность Благодетельницы, которая тайным голосом умеет заставить человека исполнять свою волю даже здесь, в лесу, а после, когда Манька в очередной раз объясняла ему, что жизни с железом нет и не будет, что железо само по себе, рассказывал ей удивительные истории из жизни разных людей, которые находились поблизости. И поначалу она верила, подходила, приставала с расспросами, но потом, когда оказывалось, что Дьявол снова наврал от первого до последнего слова, в очередной раз злилась и клялась себе, никогда Дьявола не слушать.

А убеждать Дьявол умел – просто кладезь мудрости и обаяния. Говорит так, будто по сердцу пишет, елей сочится в каждом слове. Да только пообещает: впереди масло масляное – черная полоса началась, напугает до смерти – а на деле удача впереди нее побежала.

Наверное, доброе в Дьяволе было только то, что, когда она угождала в неприятность, он поучал ее: «Вот, Маня беда не пришла бы…» – и дальше следовали примеры размышлений, которые она должна была перебрать в уме.

Да откуда ж столько умных мыслей взять! Будь у нее хоть половина, умнее человека не сыскалось бы.

Но однажды история, рассказанная им на привале, нашла свое подтверждение прямо на ее глазах, как раз, когда человек заявил, что в жизни с ним ничего подобного не происходило.

А было это так:

В телеге человека один пассажир просыпал лечебные порошки, и после дождя товар пропитался им. И вот, когда покупатели использовали товар по назначению, оказалось, что порошок тот стал сильно действующим средством, и многие целыми семьями лечились от всех хворей прямо на глазах изумленных свидетелей. И так обрадовались, что решили пренепременно сказать ему спасибо, ибо среди покупателей были Большие Люди, которые вознамерились вознаградить его обеспеченной жизнью до конца его дней.

Ни сам человек, ни слушатели Маньке не поверили. Наоборот, ее обвинили, будто придумала историю, чтобы втереться в доверие, и вечером ей снова пришлось разводить свой костер, чтобы согреться и приготовить еду. А когда укладывались спать, вдруг нагрянули Чрезвычайные Стражи.

Они-то и объяснили человеку, что товар его имел некоторые особенности, и многие жители селения, в котором он продал товар, приглашают его на похороны своих родственников. И светило ему полное казенное обеспечение до конца его жизни, если не сможет доказать, что убийство людей было не предумышленным.

Товар конфисковали, человека забрали.

Сразу же после отъезда Стражей ее обвинили во всех грехах и оставили одну посреди леса, чтобы еще кому-нибудь чего-нибудь не ляпнула. И благо, что в обозе не нашлось Святого Отца, чтобы через утопление или сжигание в костре инициировать у нее поиск экстрасенсорных способностей, которых она отродясь не имела.

С того времени каждое повествование Манька слушала с осторожностью: не досаждала людям, сначала пытаясь определить: повествование на белое, или на черное – и с удивлением понимала, что язык у Дьявола обоюдоострый: хоть как поверни, а нипочем не угадаешь, то ли он шутит, то ли угрожает.


Со встречи ее с Дьяволом прошло полтора месяца – наступила середина лета. Манька успела исколесить полстраны и решила вернуться, чтобы встретится с господином Упыреевым и уточнить координаты проживания Посредницы. Было сухо, но изматывающая дорога оказалась местами разбитая и размытая, будто после бомбежки, железные кони то и дело отбивали копыта на ухабах, застревали в колдобинах, так что вытаскивать их приходилось всем миром. Еда закончилась, денег не осталось. Основную часть сбережений пришлось отдать караванщику. Остальные сбережения, завернутые в узелок и подвешенные на шею, кто-то умыкнул, перерезав шнурок, пока она спала. Когда она пожаловалась на вора, караванщик сделал вид, будто удивился, а после заявил, что, мол, когда плату брал, думал, что она не может расплатиться по настоящей цене и занизил стоимость проезда себе в убыток, а раз деньги есть, насчитал такой долг, что Манька ахнула. А еще предупредил, что, если денег не будет, когда закончится оплаченное расстояние, пойдет пешком.

Прознав про ее трения со смотрителем, с того вечера чай ей уже не наливали и смотрели косо.

Заметив, что люди обозлились на нее, Манька тоже обозлилась. Ведь не она, кто-то из них обворовал ее, а другие покрывали вора. И начала разводить свой костер, заваривая чай из разных трав, которые собирала с Дьяволом на коротких привалах. Люди Дьявола не видели, он спокойно мог сидеть рядом с нею, или, обуздав лошадь, прокатится с ветерком, оборачивая вверх дном и повозку с товарами, и тех, кто в ней сидел. Она, конечно, в это время делала испуганное лицо, как у всех, чтобы не заподозрили во вредительстве. После случая на дороге, когда ее бросили посреди леса, она стала осторожной.

От чая шел одуряющий аромат – Дьявол в травах разбирался.

В первый же вечер многие не смогли устоять, подсаживаясь к ее костру, пробуя напиток на вкус. Чай оказался сладковатый и здорово поднимал настроение. Угощала она людей бесплатно, а они в ответ несли к чаю сахар, мед, печенье, и даже кормили, если что-то оставалось от ужина. Убедившись, что опасности от нее не будет, один из купцов в первый же вечер нанял ее в охрану, так что платить караванщику не пришлось.

До селения, где караван собирался остановиться на несколько дней, оставалось немного, а потом еще две недели пути – и окажутся в знакомом райцентре. И она радовалась, что избавится от караванщика, который каждый день искал способ рассчитаться с ней за упущенную выгоду, и что скоро увидит родные места, подумывая перезимовать в деревне – мнение односельчан ее уже давно перестало волновать. Погода стояла ясная, и было ей на этот раз место в повозке, а от этого становилось еще радостнее.

И вдруг она увидела, как навстречу из леса выходят женщины с ведрами спелой малины…

Караван остановился, многие захотели малину купить. Женщины начали торговаться, отсыпая на пробу полные горсти сочных ягод. У Маньки потекли слюнки. Попросить малину она не посмела, даром никому не давали. Малина была продана тут же. Приятно удивленная ценой, по которой продавали малину, Манька прикинула и получилось, если соберет ведро ягод и продаст, денег хватит и на ночлег, и на дорогу, и еще прикупить чего-нибудь останется.

По словам женщин, малинник был недалеко, а диких зверей в этих краях не видали лет пять…

Солнце стояло высоко, едва минуло за полдень, спешить ей было некуда. И Дьявол оживился – идея ему понравилась. Похвалил и объяснил, что только так можно угодить Благодетельнице, которая радела о благополучии подданных, денно и нощно приучая к трудолюбию, которое у Маньки отродясь не водилось. И она решилась: взвалила за спину котомку, перекинула через плечо посохи, наскоро попрощалась, предупредив купца, чтоб не брал человека, пообещав нагнать их к вечеру.


Пока Манька слушала описания урожайного места, найти его казалось просто, а теперь, оставшись одна, вертела головой и видела только мшистый сумрачный лес. На малинник вела широкая дорога, будто не на малинник шли, а в деревню. Она удивилась, и засомневался Дьявол. В хоженом месте вряд ли торговки насобирали бы по ведру, обобрали бы ягоду раньше. По описаниям, поле и вырубка с малинником должны были быть где-то здесь, недалеко. Но ничего подобного не оказалось и в помине. Дорога вела вглубь, без признаков и поля, и просеки, и малинника.

Неужели женщины скрыли доходное место?

И стала она приглядываться, нет ли где тропинки.

И нашла. След, вдавленный в сырую землю, уводил в сторону, заметный лишь по свежепримятой траве. Решив проверить, она углубилась в чащу, собирая по дороге недозревшие ягоды черники и голубики.

Спохватилась, когда солнце склонилось за крайние верхушки деревьев. И хотела идти обратно, но и тут трава примята, и там. Манька растерялась, понимая, что снова заблудилась, да еще в незнакомом месте. Прислушалась: ни звука, который бы принадлежал человеку. Ей стало страшно, и кинулась бы прочь, но куда? Получалось, одурачила сама себя, а Дьявол поспособствовал.

Между тем, в лесу начали разливаться тени…

И тут Дьявол не выдержал, напомнив, что это она не расспросила о дороге как следует. Немного успокоился, и как бы между прочим, про себя, но, совершенно ясно давая понять, что обижен, проворчал:

– Забралась бы на высокую ель, да посмотрела вокруг, вдруг просвет имеется, а где просвет, там поле или дорога, – уселся на поваленное дерево, дожидаясь, когда она выберет направление.

Совет у Дьявола был дельный.

Признав вину, Манька тут же простила и себя, и Дьявола, достала железный каравай, погрызла, чтобы сделать ему приятное, засунула обратно в котомку и взобралась на ель.


Елка для обзора была выбрана не самая удачная, она находилась на дне чаши. Кроны деревьев, как море, с шумом колыхались вокруг от горизонта до горизонта, то синевато-зеленые, то с желта, и из этого моря, как мачты затопленных кораблей, то тут, то там вздымались вверх шпили самых высоких деревьев. Ель в три обхвата, увешанная прошлогодними шишками, на которую она взобралась с трудом, не доставала и двух третей их высоты. Но все же ей удалось неподалеку заметить чуть ярче освещенную полосу, как будто лес в том месте обрывается.

Манька обрадовалась и этому. Она быстро слезла и припустила бегом, пока не стемнело. Ветви хлестали ее по лицу, сучья ранили, цепляясь за одежду, иглы царапали кожу, но она не замечала. Она и к язвам начала привыкать, не так остро чувствуя боль и не жалуясь, как раньше, когда снимала железо.

И внезапно она обнаружила себя на берегу Безымянной Реки.

Каково же было ее изумление, когда она узнала то место, которое оставила полтора месяца назад!

Манька не поверила глазам…

Вот поле, вот осинник, и три древние березы с корявыми сплетенными сучьями, а еще старая заброшенная дорога. Люди ездили по ней редко, разве что местные, кто за сеном, кто за дровами. В прошлый раз крестьянин, подбросивший ее до этого места, ехал наломать березы на веники.


К тому времени Манька потеряла всякую надежду найти Посредницу. Где искать ее, знал только кузнец господин Упыреев, а объяснения его ни в одном разе не привели в нужное место. Она уже обошла все селения, и теперь бродила бесцельно, изнашивая железо.

Этот-то крестьянин и рассказал, что дальше старая дорога поворачивала на новую, недавно построенную, которая вела к другой дороге, проложенную из цивилизованной части государства в сторону юго-восточных границ, мимо Благодатных Манилкиных Земель, а Безымянная Река поворачивала на север, в сторону перевала, в места гористые и безлюдные. Люди в эти безлюдные места наведывались, в основном, рыбаки, да он и сам там бывал много раз, но ни о какой Посреднице слышать не слыхивал, видеть не видывал.

Правда, за перевалом были еще селения, люди там добывали руду и уголь, и, может быть, тамошние что-то ведали, только добирались туда по другой дороге, никак не вдоль реки, поскольку перевал лежал за горами с опасными ущельями, в которых часто случались каменные обвалы и селевые сходы, особенно после сильных дождей, да и место то государевым указом было объявлено Государственным Заповедником, куда простым людям лучше не соваться, чтобы не быть раздетым до нитки. А если и там Посредница не жила, лучше не искать, потому что за теми селениями уже начинались Мутные Топи, которыми пугали детей, туда даже в зимнюю пору боялись за клюквой ходить, чтобы не провалиться в трясину, разве что по краю собирали.

Между рекой и дорогой, Манька, естественно, выбрала дорогу. Так она попала в Три-пятое государство. За границу ее не пустили, но с удовольствием раскрыли секрет установленного во дворце порядка для приема посетителей, подтвердив, что, не имея рекомендации, попасть к Ее Величеству она бы не смогла, особенно, если лицо обозначили недостойным и занесли в черный список. Ей даже карту государства продали, сделанную рукой неизвестного иностранного шпиона – единственного, кому удалось побывать в Манилкиных землях и вернуться, лишенным памяти лишь наполовину, чем они очень гордились, потому как теперь владели государственными секретами и могли диктовать свои условия.

Получалось, что без Посредницы с Благодетельницей не свидеться…

В дороге она много раз встречала людей из тех горнорудных селений, о которых рассказал крестьянин, и расспрашивала их, но и они о Посреднице ничего не слышали. Тогда-то и было принято решение вернуться назад, на поклон к кузнецу Упырееву, а то государство оказалось таким большим, что проще было найти иголку в стоге сена, чем какого-то человека.

Карта три пятого государства оказалась точнее, чем те, которые имелись в ходу у государства. Там даже ее деревня была. В дороге Манька долго разглядывала карту, пытаясь понять, где могла жить Посредница. Рек и речушек в государстве было пруд пруди, и все они впадали в одну большую Безымянную Реку.

По крайне мере, теперь она имела какие-то представления о государстве…

Если верить карте, государство условно делилось на четыре части. Первая, юго-западная, прилегающая к теплому морю – цивилизованная. Именно там располагалась столица и множество других городов. С севера, занимая четверть государства, лежали Неизведанные Горы – на карте они были обозначены белым, даже иностранные разведчики не рисковали туда соваться.

Цивилизованную часть от нецивилизованной отделял горный перешеек с седловиной. Через этот перевал можно было попасть из нецивилизованной части государства в цивилизованную и обратно.

Восточную часть государства надвое делила Безымянная Река. С севера к ней примыкали Мутные и Обманные Топи, Зачарованные Горние Земли, за ними располагался Ледяной Океан. С южной стороны, так же покрытой лесами, располагались селения, которых было не так уж много, и лежали Запретные Манилкины Земли, в которых добывали руду и все прочие богатства, которыми пользовались все, кроме жителей нецивилизованной части государства.

Пока Дьявол сам не ткнул пальцем в то место, куда она даже боялась смотреть.

Мутные Топи и Зачарованные Горние Земли…

На Карте эта территория занимала чуть больше четверти государства. Соваться в Мутные Топи было чистым безумием, да и как, если там никто не жил?

Нет, нет и нет!

В этих болотах, пропало без вести столько народу, что и подумать о тех местах было страшно. Но спустя какое-то время Манька уже сомневалась, что поступает правильно. И было принято еще одно решение, которое успокоило Дьявола: если Упыреев подтвердит, что Посредница живет отшельницей, она пойдет, но, по возможности, минуя опасные места.

По опросу людей выяснилось, что в тех землях бывали многие, не только пропавшие. И за клюквой туда хаживали, и охотники в тех местах зимовали, и рыбаки ловили рядом с Топями знатных угрей. Да и сами пропавшие теперь вызывали у нее подозрение. Не от хорошей жизни уходили они к Мутным Топям, но, если не вернулись, значит, шли к Посреднице, и, возможно, поднимала их Благодетельница, да так, что домой не тянуло. Пропавших, как правило, никто не искал, а если спрашивали, (а таких было немного), им всегда отвечали ласково и с намеком: «не извольте беспокоиться, нет никаких оснований!» Возможно, настолько кардинально менялась их жизнь, что меняли даже имя.

Пожалуй, попробовать стоило.

До зимы, когда промерзнет Топь, у нее еще было время, и она решила потратить его на серьезную подготовку. Кроме адреса Посредницы, она нуждалась в теплой одежде, в необходимом снаряжении. Летом дядька Упырь, обычно, нуждался в работниках, много не заплатит, но ей должно было хватить.


Попасть в деревню до темноты Манька не успевала. В прошлый раз с крестьянином от деревни до этого места они добирались больше трех часов. Солнце уже окрасилось багрянцем, зависнув невысоко над горизонтом крупным огненным шаром, а по земле расползались тени. Она сразу решила, что лучше завтра добежит в полдня, чем застрянет на дороге ночью. Мало ли что зверей не видели, на то они и звери, чтобы хорониться от людей. Идти предстояло по дремучему лесу, а здесь местность со всех сторон была открытая, и люди бывали, особенно теперь, во время покосов и заготовки дров на зиму. И с той и с другой стороны реки раскинулись луга со свежескошенным сеном, сбитым в стога, так что переночевать она могла без опаски. На таком стогу ни один зверь ее не достанет.

Река здесь была уже, но, наверное, глубже. Берега крутые, высокие, вода бурлила и струилась, как кипяток, наталкиваясь на прибрежные валуны и скалы, торчавшие со дна, и падала и поднималась водопадами на перекатах, а на угорах, на лесной опушке, к огромной радости, Манька обнаружила красный от ягод малинник. Если б она не свернула с дороги, через час была бы на месте. Получалось, с вечера она могла побаловать ягодами себя, а с утра набрать на продажу, и не только в котелок, но и в корзинку, которые научил ее плести Дьявол.

Собрали хворост, чтобы хватило на ночь. Его здесь было навалом. Лес валили и вывозили, освобождая место под покосы, оставляя гнить срубленные сучья. Управились быстро. Развели костер. Манька пробежалась по ближайшей опушке, мигом насобирав груздей, красноголовиков и сыроежек. Дьявол нарвал луково-чесночные травы, лепестки шиповника, душицу. Потом остался на хозяйстве готовить ужин, пообещав к ее приходу приготовить такой чай, который и сладкий, будто с медом, и душистый, как осеннее яблоко, а еще нажарить собранных грибов, а Манька, углубилась в малинник, пробуя ягоды на ходу. Она радовалась, что придет в деревню не с пустыми руками. Сочные спелые ягоды таяли во рту, горстями сыпались в ладонь с отяжелевших веток.

Котелок наполнился быстро, и она уже собиралась возвращаться, спохватившись, что ушла от костра дальше, чем планировала. Как вдруг за спиной раздался треск сломанного дерева…

Манька вздрогнула. Треск был совсем рядом, шагах в десяти.

Облившись ледяным ужасом, повернулась на звук.

Дай бог, чтобы человек!

И неожиданно увидела мохнатую страшную морду с огромной клыкастой пастью, которая, видимо, тоже не ожидала ее увидеть. Глаза у морды – две блестящие черные пуговицы, уставились на нее.

Манька оцепенела от страха, пронзившего ее до костей, руки и ноги сделались ватными. Не в силах пошевелиться, она молча таращилась на страшного зверя.

Медведица сориентировалась быстрее. Привстала на задних лапах, зарычала, а после опустилась и потрусила в ее сторону, сминая кусты малинника.

Манька попятилась и, зацепившись за корягу, упала. Отползая назад, попыталась подняться на ноги, но медведица была уже рядом: махнула лапой, достав ее вскользь, сбив с ног. Манька снова упала, сшибленная ударом, чудом откатившись в сторону. Все ее существо возопило от страха, но язык прилип к гортани, и ни звука не вырвалось из сдавленного ужасом горла.

Старая с проседью медведица, принюхиваясь и не отрывая взгляда, будто оценивала силы, как неизбежная смерть, неторопливо заревела угрожающе и последовала за нею.

Манька в отчаянии покатилась вниз по склону. Сейчас это был единственный путь к отступлению, а времени подняться на ноги у нее уже не осталось. Она даже обняла колени руками и пригнула голову, чтоб было легче катиться. Голые острые камни вонзались в тело, но она не замечала, а еще через мгновение она поняла: горка закончилась, дальше подъем, надо встать и бежать. Но время было упущено: медведица нагнала у самого берега, схватила лапой за штанину, и открыла пасть, ткнувшись влажным носом в грудь, угодив в подвязанный к шее платком котелок.

Вцепившись в него обеими руками, Манька выставила его перед собой, как щит.

Кровь прошла по телу…

Краем глаза она успела заметить, что наполовину висит над кручей, а внизу, метрах в трех, бурлит вода. Мысль пришла сама собой, будто вырвала ее из небытия: Манька отпустила котелок, вцепилась в шерсть зверя руками, с силой оттолкнулась ногами от земли, увлекая медведицу за собой.

Проехав по крутому склону из известняка и гальки, упали вниз, где их подхватил бурный холодный поток, через минуту растащив в разные стороны.

А еще через секунду Манька поняла, что смерть от зубов медведицы был не худший вариант кончины.

С огромной скоростью ее тащило по дну, кидая на валуны и мгновенно засыпая песком и щебнем. Она едва успевала глотнуть воздух, пытаясь выплыть на поверхность. Течение подхватывало ее, бросая из стороны в сторону, и снова затягивало под воду. Она совершенно выбилась из сил, пока добралась до мелководья, и иногда, пока ее кидало на камни, ей даже казалось, что кто-то держит ее над водой, помогая всплыть на поверхность и направляя к берегу, но испуг в тот момент был слишком велик, чтобы ухватить эту мысль.

Наконец, она оказалась на прибрежной косе, встала на ноги, едва удержавшись на ногах. Выползла на насыпь, уткнувшись носом в землю. Разорванная штанина болталась лохмотьями, от рубахи была оторвана передняя часть, но она каким-то чудом осталась целой, когти медведицы оставили кровоточащие, но не опасные царапины на ноге.

Вставать не хотелось, и она уже пожалела, что не позволила себя убить.

Зачем и куда она идет? Почему слушает Дьявола, который все время называет ее мучителей Любимыми Помазанниками? Он был не лучше и не хуже своей нечисти. Именно такой конец он ей уготовил. Все они были мазаны одним миром, а она цеплялась за каждого, кто мог бы стать ей хоть какой-то опорой.

Жить не хотелось…

Придя в себя, Манька насилу выбралась по крутому склону. Ее обессилившее тело то и дело соскальзывало по сырой насыпи, а когда оказалась вверху, обнаружила, что находится далеко от того места, где упала в реку.

И в изумлении застыла, сообразив, что река тащила ее против течения. Теперь Безымянная Река текла как положено, в сторону моря-океана…

Манька тут же забыла про медведицу, уставившись на воду в полнейшем недоумении.

Выходит, и вправду она смотрела на реку как-то не так, и шла с Дьяволом против течения, когда думала, что по течению, а когда год назад думала, что идет против течения, шла по течению?

Никогда прежде, не слыхала она о таком чуде. Но как такое возможно?!


Немного времени спустя, осознав, что она все еще живая и жизнь продолжается, Манька заставила себя подняться, нарвала кровохлебку, размяла, приложив к ранам, перевязала их разорванной на лоскуты рубахой. Думать она могла и на ходу, а ноги пора было уносить, медведица могла вернуться, главное успеть забрать вещи. И испугалась еще раз, заметив двух медвежат, которые весело катались по поляне возле костра, таская пустую коробку из-под сахара, как раз в том месте, где стоял хохочущий Дьявол.

Она с минуту смотрела на происходящее.

Вот, значит, как. Ей стало вдвойне обидно. Дьявол знал, что сахар она берегла, позволяя себе лишь лизнуть сахарок языком, чтобы запить чаем. Он как будто специально издевался над нею, унижая перед всем миром и добавляя проблем.

Не сказав ему ни слова, она быстро собрала котомку, затушила костер и взвалила на себя железо. Медведица была не одна, и от этого становилась еще опасней.

Не глядя на Дьявола, побрела, отыскивая переправу. От разных людей она слышала, что медведи обычно имеют свою территорию, которую охраняют, и где один медведь, там другой, только в пяти-шести километрах, особенно, если у медведицы медвежата, которых она берегла от других медведей. Вряд ли медведица потянет малышню в такую реку, где они могли погибнуть, поэтому самое безопасное место сейчас на другом берегу. Нерест прошел давно, медведи должны были уйти от реки, и, если уйти от этой медведицы, других можно не бояться.

Она заторопилась: медведице не составит труда отыскать выводок по запаху, а если она в это время опять окажется рядом, беды уж точно не миновать. Но перебраться на другой берег оказалось непросто: река в этом месте словно взбесилась, испещренная порогами, ямами и водоворотами, да и берег был слишком крут для спуска. Дьявол, то ли чувствуя себя виновным, то ли радуясь, что сумел лишить ее последней радости, держался поодаль. Он, как всегда, пытался изобразить из себя сконфуженного человека, который чувствует себя виноватым, хлопал на себе комаров, которые тучами вились в воздухе, не убив ни одного.

Искоса за ним наблюдая, Манька пожалела, что не достала его, когда выплеснула чай в его сторону.

Чтоб он подавился!

Всегда был такой чистенький, аккуратненький, аж противно. И не только в одежде. Ведь чуть не убил ее. И не было такой силы, чтобы призвать его к ответу. «Ну почему, почему они так легко могут распоряжаться судьбами людей?» – думала она горестно, испытывая к Дьяволу почти ненависть. Иллюзий у нее не осталось: не ее страдания, а ее смерть должен был он засвидетельствовать, как будто в мире для нечисти не было ничего важнее.

Из-за своих переживаний она не сразу заметила, что медвежата увязались за нею. Брошенные в их сторону камни их не напугали: исследовав булыжники, нагнали и на некотором расстоянии снова потрусили за нею, принюхиваясь к котомке. От места, где она видела медведицу в последний раз, она уже ушла на приличное расстояние, и ее начинало беспокоить, что мать их не зовет. Бояться встречи с медведицей Манька перестала, знала, кинется в реку раньше, чем страшный зверь успеет к ней приступить, но все же встречаться еще раз не хотелось. Стоило вспомнить мохнатую морду, огромную пасть, клыки, длинные твердые когтищи, внутри все холодело.

Она остановилась, не зная, что делать дальше. Медвежатам без матери было не выжить. Здесь слишком часто появлялись люди. Если пошли за ней, пойдут за другими. Утонуть медведица не могла, медведи слишком хорошо плавают.

Она пошла медленно, подумывая вернуться.

И вдруг увидела над водой морду…

Медведица отнесло чуть дальше, чем ее. Она барахталась на одном месте и тихо ревела, ухватившись за валун, скрытый под водой, очерченный струящимся потоком. И она захлебывалась – вода заливала ее, окатывая волнами, черный нос выставлялся уже изредка.

Мгновение Манька пыталась оценить ситуацию.

Медведица тонула. Рыбацкая сеть опутала тело, и часть ее висела с морды зверя, а над водой то и дело показывались буйки. Из последних сил она пыталась протолкнуть морду сквозь шелковые нити, чтобы поднять себя над водой и набрать воздуха. Выглядела медведица испуганной, и было заметно, что она устала.

Не раздумывая, Манька бросила котомку, вытащила нож. Вспомнив, как быстро река тащит свою жертву, пробежала расстояние, чтобы успеть доплыть до медведицы, пока ее тащит по течению, скатилась по откосу и кинулась в воду.

Заметив ее, медведица забилась в сети сильнее. Манька с ужасом вспомнила, что именно так утопающие убивали своих спасителей, утягивая на дно, но успокаивать зверя не было времени и вряд ли зверь способен был ее понять, а отступать уже было поздно.

Нырнула глубже, заплывая со спины.

И промахнулась, бурный поток оттащил в сторону быстрее, чем она успела ухватиться за сеть, не позволив приблизиться к утопающей. Но она все же успела разрезать сеть в двух местах, и медведица чуть-чуть приподнялась над водой. И неожиданно, то ли поняв, что человек хочет ее спасти, то ли выдохлась совсем, то ли и вправду Дьявол умел что-то объяснить зверю, стала смирной, только кряхтела, обхватив валун лапами и царапая его когтями.

Выбравшись на мелководье, Манька снова вернулась. На этот раз бурный поток вынес ее прямо на медведицу, и она успела схватиться за ее грубую длинную шерсть, упершись ногами в валун. Нащупала сеть, вынув нож изо рта, и резким движением разрезала в нескольких местах. Зверь не шевелился, пока она держала его за шерсть, а почувствовав свободу, ушел под воду и вынырнул почти рядом, сразу же развернувшись и поплыв к медвежатам, которые скатились за нею и нерешительно топтались на прибрежной полосе.

Манька из последних сил поплыла к другому берегу, понимая, что зверюга спасибо не скажет. До противоположного берега было метров сто пятьдесят.

Все пожитки: спички, топор, сухая одежда – остались там, где она их бросила, кроме ножа, который она умудрилась не потерять. Наконец, дрожа от холода и запоздалого страха, который пришел с осознанием только что совершенного безумства и пережитой опасности, она выбралась на берег, села на нагретый солнцем камень, дожидаясь, когда медведица уйдет. Тело покрылось гусиной кожей, зубы отбивали чечетку, по телу стекала ледяная вода.

Но медведица уходить не торопилась. Она что-то вынюхивала на берегу, копая лапой, переходила с одного места на другое, нюхала воздух, и тихо ревела, а малыши толкались рядом, радуясь присутствию матери.

Дьявол присел рядом, задумчиво уставившись на воду.

Манька сделала вид, что не замечает его. Другие не видели, вот и она не видела. В ее сердце закипала тихая ярость, и вернулась обида. Он не мог не знать, что рядом бродит опасный зверь. Она не раз замечала, что перед бедой или ворона, или сорока обязательно пролетят над головой и несколько раз каркнут во все горло, словно бы в насмешку. Это была его особенность: чувствовать зверя, поманить его. Мог бы предупредить, но он промолчал, когда она отправилась в этот проклятый малинник на верную гибель.

Дьявол тяжело вздохнул, почесал голову, щелкнул пальцами. Как змеи, со всех сторон в кучу стали сползаться сухие ветви, валявшиеся на берегу и в кустах. Потом сел в позе лотоса, а через пару минут хворост занялся огнем, весело потрескивая.

– Иди, погрейся, – позвал он.

– Не ходи за мной! – хмуро попросила она.

– Ну не ради меня, ради себя, – не обиделся Дьявол. – Простынешь ведь! А твой мужественный поступок я обязательно занесу в Летопись Времен, – усмехнулся он. – Куда оно, железо, от тебя денется? Уйдут, вернемся и заберем. Или само догонит. Не умеешь ты… стучать в закрытую дверь, – пожалел он ее. – А как устоишь, когда Благодетель скажет: «иди, Маня, противно и тошно с тобой», и прикажет: «вынесите ее вперед ногами!» Разобидишься, гордость начнешь показывать… Вот Помазанница умеет! Тебе, Маня, не надо ее, а она через голову переступила и снова перед тобой. Стоит неотступно, хоть гони ее, хоть не гони. Зачем же отказываться от того, что даю?

Но Манька уже не слушала Дьявола…

Привстав с камня, она ступила в воду, приложив руку козырьком, чтобы получше рассмотреть, что происходит на противоположном берегу. Медведица тянула к себе сеть, подцепив концы ее лапами и зубами. Хоть и порезана была сеть, и порвана местами, огромных рыбин в ней застряло много.

Манька наблюдала за медведицей с нескрываемой завистью и восхищением. Лакомый кусок им достался. Оказывается, добывать пищу еще можно было и так.

Медвежата, обнюхав сеть, стали вытаскивать лакомство, пугаясь, когда рыбина била хвостом. И медведица, совсем как человек, стала показывать им, как глушить добычу, как рвать сеть лапами и зубами, как бы играясь. А когда рыбы осталось немного, встала на задние лапы и помахала ими, будто звала к себе, и сразу отошла, направившись против течения, зазывая медвежат за собой, по пути высматривая другие ловушки.

Вот, значит, чем привлекло ее место, где бывали люди…

Манька в недоумении смотрела то вслед медведям, то на Дьявола, то на костер. Крепко зажмурилась, ущипнула себя за ухо, открыла глаза, но ничего не изменилось. Медведи не спеша уходили, оставив ей часть добычи, и горел костер, от которого она почти согрелась, и Дьявол смотрел медведям вслед, будто направлял их.

– Зверь не человек, он видит не слева направо, а справа на лево. Пойми, наконец, что мы умнее, чем думаешь о нас, – осуждающе проворчал он. – Как ты найдешь Посредницу, если все время идешь в другую сторону? Я устал ждать, когда закончится наша эпопея. По проторенным дорогам все хожено-перехожено, и сто раз доказано, что ужас какая у Их Величеств охрана. Если люди похвастать не могут, что повидали их, думаешь, тебе повезет больше? Кстати, если идти вдоль реки, – жестом показал он вдаль, – через две недели будет перевал, а за ним снова цивилизация. Люди везде живут. Там можно и заработать, и проводника найти.

Манька колебалась.

– Ну, а как я… Значит, вдоль реки?

– Тебе решать, – кивнул Дьявол и засмеялся, постучав по котелку, который все еще болтался у нее за спиной. – И сними ты этот груз со своей шеи!


С того дня Манька перестала искать общество людей. В лесу с Дьяволом она чувствовала себя вольготно, и звери ее не трогали. Даже мошкара и комары кусали для острастки. Дьявол знал, какой травой натереться, чтобы отпугнуть их. Ужин тем вечером они устроили царский. Наварили ухи, испекли рыбу в углях, и грибы были, и сладкий чай с малиной. Манька долго не спала и смотрела в ночное небо, пока не вышла полная луна. А на следующий день проснулась другим человеком: на сердце появилась легкость, словно камень с души упал, и страх ушел, как будто медведица открыла ей дверь в иной мир, в котором люди были как звери, а звери – как люди.

От реки далеко не отходили, следуя пути, указанному господином Упыреевым. На ночь закидывали починенную сеть, обнаруживая утром небольшой улов, и она заедала вкусной, печеной в углях рыбой железный каравай, который только после того раза и начал уменьшаться в объеме. Железо стирало ступни до кости, болели и крошились зубы, рука, в которой несла посох, отказывала ей, но она не жаловалась. Зато увидела, как велико государство, в котором благодатная земля лежала от края до края, и богата, и щедра природа. Лес и река кормили ее: рыба, грибы, фрукты, орехи, ягоды, мед – всего было в достатке. И очень скоро она научилась разжигать костер, имея в руках лишь два камня, быстро строить из веток укрытие, в котором даже в дождь было тепло и сухо. Здесь, где не было нечисти, чтобы натравить на нее, Дьявол стал как будто добрее, обучая ее понимать звериные знаки, предупреждения птиц, различать следы, узнавать животных по голосу, разбираться в камнях и по внешним признакам читать историю земли, где когда-то жили люди.

Несколько раз попадались зимовья охотников и старателей, и тогда пополняли запасы соли, крупы и одежды. Искали люди золото и не гнушались браконьерством. Обнаруживая мешки с пушниной, Манька выносила их во двор, складывала туда же продукты, обливала керосином и поджигала, чтобы труды хищной нечисти пропали даром, а оружие приводила в негодность. И оставляла капкан у порога, чтобы уж наверняка, с обязательной записку хозяину, что, мол, мы, Зеленый Мир, место ваше знаем, и каждый раз будем наведываться, проверяя взятые под охрану заповедные угодья.

Не слишком усердствуя, Дьявол журил ее, обещая доложить о вредительстве, но Манька любила зверей и не хотела, чтобы их убивали. Может, как раз похвалят за радение флоры и фауны, думала она, все-таки лес и звери были государственные. Больше всего на свете она желала, чтобы с медведицей и ее медвежатами не случилось беды, будто породнившись с ними. Иногда она вспоминала про тот случай и гадала, хотел ли Дьявол ее погубить, или случайно все произошло. Но обернулось все наилучшим образом, и не однажды она пожалела, что столько времени потеряла, пытаясь добиться расположения людей. Здесь, без людей, никто не унижал ее, не напоминал о язвах, не тяготился железом, она могла быть собой. И подсчитывала, где бы она уже была и сколько бы съела, стерла и износила железа, если б не искала легких путей.

Дьявол прощения не просил, но Манька простила: мало ли что случается между товарищами в дороге. Если от конца польза, надо полагать, было сделано доброе дело. Она была благодарна ему, но молча, а он как будто понимал и не напоминал о прошлом.

## Глава 6. Оборотный колодец

Перед грядой горного хребта река делала крутой изгиб. На карте это место выглядело, как округлая загибулина. По весне река затопляла низину, оставляя песок и камни, и жить здесь Посредница никак не могла. И Манька решила сократить расстояние, чтоб не карабкаться по размытым талыми водами крутым и скалистым ущельям, оврагам и крутым склонам гор.

Немало добра здесь лежало под землей…

Переход предполагался на день, к вечеру уже должны были выйти на реку, там, где начиналась гористая местность. До перевала оставалось всего ничего.

И только она отошла от реки, как обнаружила, что земля изнемогает от засухи. Земля потрескалась, трава выгорела и пожелтела, покрытая пылью и пеплом.

Не иначе, был пожар…

Но после пожара что-то оставалось: корни, обгоревшие сучья, угли, а тут… – пустыня смотрелась бы краше. И чем дальше, тем страшнее становился пейзаж: вонь, смрад, гарь, пепел…

Действительно, вспомнила Манька, уже месяц не было большого дождя, а если были, то местами и короткие. Но не настолько долго стояла хорошая погода, чтобы пересохли все ручьи и начали погибать деревья. Недоумение вызывал и тот факт, что землю как будто палили огнем. Редкие кустики стояли без листьев, с обуглившейся корой, травинки чахлые, пожухлые, скукожившиеся. Невольно она вспомнила рассказы, что вдруг прилетит саранча или вылезет из земли страшный муравей – и пожрут и дом, и деревья, и траву.

Вода в бутыли быстро закончилась. Она пожалела, что никогда не носила емкость полной, не нагружая себя лишней тяжестью, так как воды у нее всегда было в достатке. Она и предположить не могла, что не встретит ни одного ручья или родника на пути. Пот катился с нее градом, пить хотелось очень, а после полудня жажда начала мучить так, что мочи нет, прямо ложись и помирай. Но совсем стало не по себе, когда вдруг на пути ее стали попадать разлагающиеся трупы животных. Кости лежали то тут, то там, но даже птицы почему-то не рисковали их клевать. И чем дальше шли, тем больше падали попадало на пути. А, что самое странное, было много мертвых птиц, не долетевших до реки.

В горло пересохло, язык прилипал к небу – прямо какая-то нездоровая жажда, веки отяжелели, стало трудно дышать, сердце забилось неровно, в боку появилась резь, а язвы заныли все разом, будто с нее содрали кожу. Она уже не шла, а с трудом переставляла ноги, испытывая безотчетный страх. Хотелось быстрее уйти с этого проклятого богом места.

А земля вокруг становилось еще мертвее и мрачнее…

Если пожар, то почему нет углей? Если саранча, почему пепел и гарь?

Наконец, когда кости стали хрустеть под ногами, потому что ступить было некуда, она остановилась, с удивлением разглядывая представшую перед ней картину. Не так далеко была река, чтобы крупному зверю не остаться живым. Прямо перед ней лежал олень, неподалеку два зайца, и еще олень, и птицы – скелеты белели на пути грудами.

Неужто, права была Благодетельница, когда говорила, будто речки смородиновые костями усыпаны? Или напали на страну злые вороги, пока она туда-сюда по лесам шастает?

– Может, эпидемия? – растеряно глядя перед собой, высказала она догадку.

– Не иначе, Птицы Благодати тут побывали, – Дьявол выглядел беззаботным, и даже веселым, он как будто не замечал опустошения и всю дорогу что-то насвистывал, ступая по воздуху, как по земле.

– Какая тут благодать, тут же смерть кругом.

– Я не сказал, что всем от них благодать…

– Драконы что ли? – Манька потрясенно уставилась на Дьявола. Поговаривали, любой, кто заглянул им в глаза, сыпался пеплом, и только Дьявол мог найти в них какую-то благодать. Сейчас он был горд, что смог показать ей силу и мощь Помазанников.

Выходит, наведывалась Благодетельница в здешние места…

Может, к Посреднице?

– Да-да, вот такие могучие рептилии состоят на службе у царствующих особ, – подтвердил Дьявол. – Ну как, не передумала еще идти во дворец? Может, вернешься, пока не поджарили?

Манька хмыкнула, пожав плечами. Она уже справилась с малодушием. Наверное, Благодетельнице была положена охрана. Без нее любой мог прийти с требованиями, или, чего хуже, выставить из дворца и усадить на трон себя. Но, если Ее Величество узнает, что она пришла по делу и с пропуском, разве допустит, чтобы ее спалили? Давно бы осталась одна-одинешенька, если бы драконы палили всех подряд. Значит, не всех, а только тех, кто с худыми намерениями. Кто-то засвидетельствовал, что пеплом люди сыпались, значит, видел, и не умер.

– Я ж по делу, с чего мне поворачивать?

– Ну-ну, – неопределенно протянул Дьявол, снисходительно ухмыльнувшись.

Дальше, впереди, насколько хватало глаз, раскинулась такая же мертвая пустыня. Костей и трупов здесь было еще больше – и умерли жертвы не от огня. При внимательном осмотре Манька не заметила ни признаков опаленной шерсти, ни удушья. Животные лежали так, словно заснули. Много свежих трупов, еще не подверженные разложению и гниению.

Если дракон, почему в стороны не разбежались?

Но, возможно, драконы – сплавленного в стекло песка тут было много.

– Лучше б подсказал воды взять, – удрученно укорила она Дьявола.

– А этот колодец недостаточно для тебя хорош? – указывая чуть правее того места, куда она смотрела, недовольно проворчал Дьявол.

Манька повернула голову – и обомлела! Посреди пустынного безобразия, как мираж, предстал взору сказочный колодец, украшенный цветистой резьбой.

Не спеша, чтобы не заметил Дьявол, как она обрадовалась, подошла к колодцу, и сразу почувствовала недоброе.

С виду, колодец, как колодец. Бревенчатый сруб, два столба по бокам, крыша. В одном месте вода по желобу вытекала в озерцо, как будто кто-то специально вырыл под него не слишком широкую, но глубокую яму, а дальше вода стекала в овраг. Почва вокруг колодца была изрыта, и она не сразу догадалась, что это следы огромных лапищ, а глубокие борозды – следы когтей. Вспомнила просто, сколько дерма дракон может вывалить из себя за раз, связала со следами на земле, представила размеры, облившись холодной испариной.

Наверное, драконы были больше, чем дом кузнеца господина Упыреева…

И ни травинки не проросло возле водоема, не кружились над поверхностью озера стрекозы и шмели. Вода, слишком темная, тяжелая на вид, и вроде видно дно, но точно глаза Дьявола.

Колодец был неживой.

– Сам пропей, – предложила она, зная наверняка, что Дьявол от мертвого держался подальше.

– Разве жажда не тебя мучит? – заупирался он. – Не я ж умираю.

– Стоит ли пить, чтобы умереть, если и так умираешь? Так я, может, выживу, а после этой воды однозначно полягу, – она ткнула посохом в кости неподалеку, соображая, какая гнида могла отравить колодец. Стало ясно, что животные видели воду, пили и умирали скорой смертью.

Дьявол сделал изумленный вид с однозначной усмешкой, извратившей ее догадку.

– Неужто подметила сопутствующие признаки? – пробормотал себе под нос и нехотя согласился: – Маня, вредить себе у тебя в привычке, и слепота твоя вполне доказуема, но некоторые полезные навыки ориентироваться в обстоятельствах ты обрела, а после заглянул в колодец, будто и впрямь удивился: – А я думал, вода и вода… – продолжая издеваться, изобразил заискивающее почтение, будто она спасла его от верной смерти.

Манька обиделась: не заметить такие сопутствующие признаки мог бы только увечный на оба глаза. Даже тут Дьявол насмехался, будто хвастался особенным колодцем для нечисти.

– Надо бы закрыть его или огородить, чтобы звери и птицы воду не пили.

– Но ведь жизни в тебе уже не осталось, – сочувствуя, напомнил Дьявол. – Человек от жажды быстрее умирает, чем от голода. Пошли, а то день скоро закончится, – поторопил он. – Я тебя тут хоронить не стану, будешь валятся, пока драконы не сожрут. Они любят человечинкой закусить.

С одной стороны, Дьявол был прав, с другой, жалко зверюшек, которые водой соблазнялись. Как его можно закрыть, Манька не представляла. Найти материал для ограды было негде, разве что завалить камнями, но вода все равно пробьется. А имея такую жажду, любой зверек прилипнет к воде, и никакие сучья и камни его не остановят.

– Тьфу на тебя, тьфу! – прокляла она колодец и смачно плюнула в воду, понимая, что хуже не станет. – Да как ты можешь убивать! Посмотри, что ты наделал!

Внезапно вода в колодце вскипела, вспенилась, поднялась и опустилась, сделавшись прозрачной. Она едва успела отскочить, чтобы ее не забрызгало. Некоторое время с интересом наблюдала за трансформацией, не веря и не понимая, с чего он так взъерепенился. Не каждый человек обращал на нее внимание, а тут – колодец! Много она повидала на своем веку колодцев, но еще ни один не пытался ее облить.

– Это я сделала? – удивилась она, приблизившись с опаской. Где-то там далеко, сквозь толщу воды, как через увеличительное стекло, просматривалось дно и жерло, уходящее вглубь земли. Она вдруг увидела на поверхности воды свое отражение, и, что совсем невероятно, Дьявола! Дьявола, который не мог полюбоваться на себя не в одном зеркале!

Дьявол тоже заглянул в колодец, заметил себя, на какое-то время застыл в полнейшем потрясении, потом машинально поправил волосы и капюшон, по-другому закрепил плащ, словно хотел убедиться, что отражение не его, а убедившись, что отражение его, внезапно побледнел, а потом издал испуганный протяжный вопль и закричал хриплым страшным голосом:

– Ты что натворила?! Где воду теперь Горынычам пить? Тебе сказали пить, а не плевать! – хотел схватить ее за шиворот, чтобы ткнуть в плоды своего вреда, но забыл материализоваться, и руки беспомощно хватанули воздух.

– Плевком-то? – с радостным возбуждением отозвалась Манька, сообразив, что с колодцем произошло нечто необычное, и оттого, что Дьявол не мог вернуть его назад, ей стало радостно вдвойне. Давно он так не ругался, а уж наброситься с кулаками… – обычно, руки он не марал, бил тростью или виртуально, как умел только он.

Она расхохоталась, выставив перед собой посох.

– Чужое имущество извела, поганка! – вид у Дьявола затравленным, а лицо серым и осунувшимся. Он беспомощно таращился в колодец, бормотал под нос ругательства:

– Да чтоб тебе чертей всю жизнь видела, чтоб у тебя рога выросли, чтоб ты три войны пережила… – напророчил он бед и, наконец, обхватив колодец за столб, скупо прослезился, тихонько подвывая.

Выглядел он жалко…

Никогда она не видела Дьявола таким убитым и потерянным.

Наслаждаясь муками Дьявола, Манька отошла на безопасное расстояние, сбросила котомку, вязанку с посохами, сняла железные обутки, присела. Вышли они на заре, а время уже близилось к полудню, и за все время они ни разу не передохнули. Потом встала, подошла ближе. Как Бог Нечисти, Дьявол имел право расстроится: сломался не просто колодец, а тот, из которого драконы пили – и она ему немного сочувствовала, но для себя не видела в том беды.

А колодец будто выздоровел: вода стала прозрачной, чистой. Манька не знала, что и подумать. Она разглядывала воду, пытаясь сообразить, хорошо это или плохо, и вдруг, обернувшись, увидела, что едва приметный кустик травы у водоема, бывший желтым, стал зеленым и подрос, и вокруг озерца сухая трава, вылезшая по весне из занесенных ветром семян, засохшая и обожженная, тоже стала зеленее.

Глаза ее изумленно поползли вверх.

Она поймала овода и окунула в колодезную воду. Овод, недовольный купанием, выполз из воды, отряхнул лапки и отлетел, не оставляя надежды еще попить кровушки.

Она подождала, но вода черной не становилась.

Пить уже не так хотелось, подул легкий ветерок, прогоняя зной, изменился даже воздух, ушел запах разложения и гнили. И опять она заметила, что несколько чахлых растений прямо на глазах тоже наливаются силой, а земля перестает быть сухой. Откуда-то прилетел шмель, шмякнулся с полета в озерцо, вылез на берег, почесал лапки, покружился и полетел по своим делам.

– Теперь ее можно пить, – сделала она вывод. – Вода была мертвой, – объяснила она Дьяволу, – а сейчас живая, – достала из котомки котелок, зачерпнула воды, отошла подальше, вылила на мертвый кустик травы. Минуты ожидания увенчались ее восторженным злорадством: из корня полезли зеленые ростки, да так быстро, как будто неделя прошла.

– Плюнь еще раз, и пойдем, – позвал Дьявол.

– С чего мне в живую воду плевать? – рассердилась она. – Ты что, не понимаешь? Это как в сказке… Живая вода и мертвая… Смотри-смотри! – она зачерпнула воды, прошлась, отыскивая высохшие корешки, обнаружила сухой росток. Росток оказался молодой березкой. Видимо, пока снег сходил, росток вышел из земли, а на следующий год уже не смог распуститься. Сковырнула почку, раздавив в руке. Почка оказалась сухой и желтой. – А теперь поливаем… поливаем… ждем! – она вылила весь котелок на землю и села рядом ждать.

Росток ожил, стал упругим, и уже не тыкался в руку, а мягко ложился. Верхняя почка раскрылась, наружу вылез клейкий листочек, за ним второй, третий.

– Ох, не простая это вода, волшебная! – восхищению и удивлению ее не было предела, но приняла, как должное. Если существовало волшебное железо, то и колодцам с живой и мертвой водой должно было быть в мире место.

И земля как будто выздоравливала…

На небо набежала скорая туча. Громыхнуло. Минут десять лил проливной дождь, и сразу вышло из-за облаков солнце, но оно уже не палило, а согревало, быстро высушив одежду и волосы, отросшие за полтора месяца. Спрятаться от дождя было негде, и Манька с изумлением стояла и смотрела, как быстро пробивается трава из земли, а истлевшие кости тают и осыпаются прахом, будто были изо льда. Но еще большее удивление, благоговение и потрясение испытала она, когда не успевшие податься разложению животные вдруг начали воскресать у нее на глазах. Поднялись олени, встал медведь, вспорхнули с земли птицы, весело чирикая, будто и не умирали.

Манька застыла с открытым ртом. Хищников Манька испугалась, но их разделял глубокий овраг, и успокоилась, когда они ушли, даже не взглянув на нее. И еще большее потрясение испытала она, когда заметила, что кожа на руках у нее становится шелковая, на ногах, стертых об железо, нарастает мясо, и рубцуются язвы, боль и усталость куда-то уходят. В чудесное исцеление она едва ли могла поверить – голова шла кругом. Такого не могло быть, но было. И жалела, что никто не плюнул в колодец раньше, иначе не пришлось бы ей видеть смерть вокруг себя.

К неудовольствию Дьяволу, она разбила лагерь. Не хотелось уходить от колодца, и была бы ее воля, осталась бы здесь жить, да только помнила, что драконы сюда прилетят. Вкус колодезной воды был густой, приятно обжигающий холодом, а когда пила, вода будто сливалась с телом, становясь частью его уже во рту, в котором заживали десны и отрастали зубы.

– Ай да колодец, ай да водица! – нахваливала она, любуясь отражением в зеркальной глади. Колодец рисовал ее красивой, как будто в благодарность, а Дьявол, чуть успокоившись, продолжал ее корить и причитать, сожалея о потерянных свойствах мертвой воды.

– Зверей много бегает, а Горынычи наперечет! – втолковывал он ей. – Их всего ничего осталось! Это ж какая мощь, какие боевые единицы! Ты, может, посягнула на военную безопасность государства! Как ни есть – враг ты Помазаннице моей! Да за такое с тебя семь шкур спустить мало!

– Что за раритет такой – простую воду пить не приспособился? Ну, пусть плеснут себе яду в ведро, – радовалась Манька. – Посмотри, ведь вся земля костями была усыпана! – она прижимала к груди бутыль с живой водой и показывала исцеленные ладони и ноги, скаля нарастающие зубы. – Смотри, смотри! Вот будет тут зелень, елочки-березки, и будут сюда люди приходить, чтоб лечиться.

И так было ей хорошо, что впервые железо не казалось тяжелым. А Дьявол наоборот, как будто согнулся под тяжестью. Но Манька и не думала обращать внимание на его брюзжание. Ясно, что он вел ее сюда, чтобы сгубить, но благодарная ему она оказалась здесь и нашла эффективнейшее лекарственное средство от железной немощи, поэтому обиды не держала и была ему благодарна, искренне сочувствуя.

Все-таки поганая у него была должность…


Через пару недель оказались за перевалом. Благодаря живой воде, Манька не шла, а летела. Бутыль она обернула рубахой, на каждом привале проверяя крышку. И воду пила не каждый день, а когда понимала, что дальше идти не может, что раны опять начинали гноиться. Но все же, вода убывала – и уходила радость. Каждый раз, когда ей приходилось сделать глоток, она одновременно умирала, понимая, что скоро лекарство закончится.

Эх, вернуться бы назад, да набрать воды побольше!

Наконец Дьявол не выдержал, раздраженно пнул бутыль ногой.

– Ты скоро меня с ума сведешь! Где муки, где страдания, ублажающие очи? Вижу, пышущий здоровьем объект убивается, как нечисть, не досчитавшись слоников на камине. Может, ты меня заметишь, эй! – он помахал рукой перед ее лицом. По мере того, как вода в бутыли заканчивалась, к нему возвращалось хорошее настроение. – Я что, теперь и твой Бог?

Манька соскочила с лежанки, устроенной из травы и веток, подобрала бутыль, засунула в котомку и снова улеглась, свернувшись калачиком – воды осталось совсем чуть-чуть.

– Вот погоди, закончится вода, пригну ботинок, чтобы пальцы не пролазили, посох потру о камни, чтобы царапины остались, а каравай подержу над огнем! – пригрозил Дьявол.

– Не закончится, – буркнула Манька, понимая, что пророчество исполнится очень скоро.

– Где ты ее возьмешь, разведешь что ли? Или, может, до колодца обратно сбегаем? – с издевкой рассмеялся Дьявол, закутываясь в плащ и укладываясь возле костра.


При слове «разведем» Манька против воли превратилась в слушателя, и если бы уши жили отдельной жизнью, то оба развернулись бы и поползли в сторону Дьявола. Нет, она не сдвинулась, не пошевелилась, но хандра рассеялась. Ее как подменили, и вместо нее теперь лежал другой человек.

Могла ли вода сделать другую воду живой? – ни о чем другом она уже не могла думать. И даже если не могла, она могла бы попробовать сохранить остаток живой воды в большем объеме, чтобы меньшая капелька тратилась на исцеление. Подействует ли? А вдруг другая вода убивает живые свойства?

И как ей самой в голову не пришло?

Мысленно она уже была там, где есть вода. Из реки не подходила, Манька только сейчас поняла, что мертвой воды в реке было много, и она убивала ее быстрее, чем того же соседа, который, не иначе, был повязан с нечистью. Надел у него так быстро нарастал, что она едва успела отгородиться от соседа забором, иначе оттяпал бы пол огорода. Зато в ложбине неподалеку били чистые ключи.

Ох, только бы получилось!

Дьявол долго не спал, ворочался, и что-то бубнил про мыслительные процессы, которые выворачивались то слева направо, то вперед и прямо. Наконец, притих и сладко засопел. Он и раньше спал не крепко, даже если были далеко от селений и нечисти поблизости не было, а теперь, засыпал с тяжелым «о-хо-хо», вспоминая о Помазанниках и драконах, будто мечтал пожить с ними во сне. Змеи-Горынычи для него были чем-то вроде отличительного знака, которым он мог выделить самых выдающихся Помазанников, и теперь, когда драконы остались без воды и могли взбунтоваться, очень переживал.

Наверное, снова уснул расстроенным…

Ее нередко обижало, когда Дьявол с любовью величал многих людей то оборотнями, то нежитью, называя любимой нечистью, а ее только стыдил, вразумлял и уговаривал оставить благородную нечисть в покое. Ее он считал не более чем кочкой на дороге, которую пришла пора кому-нибудь спнуть.

Ничего-то он не знал про людей. Знал бы, не рассказывал небылицы.

«Мне не до сна, а он дрыхнет, как телок!» – Манька прислушиваясь к его дыханию. Дьявол стонал и во сне, продолжая убиваться, и как будто перед кем-то оправдывался.

Тихо, как мышь, Манька поднялась, сняла котелок с рогатины, выплеснула остаток чая, достала бутыль с живой водой и проскользнула мимо Дьявола. Оказавшись на почтительном расстоянии, бегом припустила к логу, затянутому по колено туманом.

Было темно, но свет неполной луны освещал путь, родник она нашла быстро.

Перво-наперво омыла котелок, плеснула в него капельку живой воды добавила родниковой. Руки от волнения дрожали, сердце гулко билось в груди, и дыхание перехватывало.

Сначала ничего не происходило, и вдруг вода приподнялась и опустилась, как в колодце, когда он сделался живым, и тотчас в котелке отразились блики луны. Манька прильнула к котелку губами, и сразу почувствовала, как сила проникает внутрь. Вода не только сохраняла свойства, она делала другую воду живой! Она радостно вскрикнула. Пролила живой воды на руку, сполоснула лицо, омыла ноги и тело, потом набрала воды в бутыль до горлышка и вернулась.

Дьявол спал сном младенца.

Подвесив котелок над костром, чуть сдвинув, чтобы вода к утру была горячей и не выкипела, тихонько рассмеялась, представив недовольное лицо Дьявола, когда он узнает, что она нашла… вернее, он сам подсказал способ, как испортить себе удовольствие лицезреть ее муки. Долго ж им с Помазанницей придется ждать ее смерти!

Спать, после живой воды, совсем расхотелось. Она лежала, смотрела на угли и думала о том, что с Дьяволом ее жизнь перестала быть обыкновенной. Сам себя он считал очень умным, и ждал, когда она сдастся, когда не выдержит, признает свое поражение, но иногда делал такие глупости, которые только меняли ее жизнь в лучшую сторону.

«Надо завтра положить ему в чай побольше меда», – решила она, засыпая счастливая.


А на утро Манька достала полную бутыль, отпила, наполнила водой до краев из родника и демонстративно уложила в рюкзак. Дьявол протер глаза, долго молча таращился на рюкзак, потом долго ходил по поляне, заложив руки за спину, будто искал колодец. И еще раз разгневался, когда она призналась, что чай был тоже на живой воде. Хуже от чая ему не стало. Он бы и не заметил, не расскажи она свой секрет. И когда метал громы и молнии, не расстроилась. Впервые в жизни она наслаждалась, когда ее осыпали проклятиями.

И почему она раньше не сообразила, что не всякое обидное слово – обидное?

## Глава 7. Разбойничье железо

Вскоре снова начались селения и небольшой город, который давал деревням жизнь. Дома в городе лепились друг к другу, как будто земля в государстве была в дефиците, и стояли так близко к воде, что по берегу не пройти. И Безымянная Река была здесь спокойная и широкая, как море. Жаль, что реку беззастенчиво отравляли отходами. Прямо в реку из заводских труб лилась черная жижа, плыли баржи с углем и рудой, сплавлялись бревна, и тут же рыбаки ловили сетями рыбу, купались у берега ребятишки и полоскали белье женщины.

На этот раз ее не пугались: зубы у нее были ровные и белые, кожа чистая и загорелая, шелковистые темные волосы падали на плечи локонами, глаза синие и сияющие, а тело, благодаря утренним зарядкам, на которых настоял Дьявол, потому как ему надоело, что она передвигается медленно и быстро устает, и поэтому ему приходится тащиться за нею медленнее черепахи, стало упругое и подтянутое – хоть от зеркала не отходи. Да, он приложил немало усилий, приучая к физической культура, чтобы сделать ее такой – и с криком выскакивали ревнивые бабы, заметив, что она о чем-то расспрашивает хозяина.

– Им не угодишь, теперь красота моя в тягость, – ворчала Манька, испытывая за себя гордость. – Откуда мысли такие непристойные? Неужто я прямо с ходу на улице начну соблазнять мужика? Я им что, девка гулящая?

Она хотела, чтобы Дьявол видел, как оборачиваются ей в след – и она была красавицей, какую еще поискать, но он все время где-то пропадал. В его представлении право считаться Идеальным Созданием имела только Помазанница, и слушать, как Манька себя нахваливает, хвастаясь, кто и какой комплимент ей сделал, было выше его божественных сил.

Обычно, он возвращался к вечеру, когда она оставалась одна.

Маньке было жаль, что он ее не понимает. Ей давно пора выйти замуж, деток нарожать. Часики тикали, еще лет пять – и, здравствуй, одинокая старость! Но что с него взять, если он считал людей кровососущими паразитами, мог ли он за нее порадоваться? Нет, конечно. У него только Идеальная Женщина право на счастье имела.

– Где ты был? Пока тебя не было, я чуть в замуж не вышла, —поинтересовалась она и хитро прищурилась, вспоминая, как один важный господин пригласил ее в дорогущий ресторан.

Она уже давно подозревала, что Дьявол в глубине себя добрый. Если он мог кого-то помазать на царство, то, наверное, при желании, мог и ей помочь. И помогал. Только благодаря ему у нее больше не было язв и железо не тяготило, как раньше, а еще в котомке лежали несколько золотых слитков, золотой песок и ценные камушки, найденные в горах перед перевалом и намытые в реке, когда он хвастался, сколько в земле у его любимой Помазанницы сокрыто богатств.

Жаль, государственным указом подбирать с земли что-то ценное было нельзя.

– Сама ты изменилась, или вода тебя изменила? – уязвил Дьявол. – И кто железом соблазнился? Неужто есть тот, у кого его больше? – и добавил, укладываясь спать: – Ох, Маня, Маня… Я не ищу любви, чтобы любить себя, и не думаю, что в глазах людей больше, чем ты, но я Бог, хотят они того, или нет.

– Неужели я тебе не нравлюсь, только потому, что на мне железо? – в голосе ее прозвучала горечь. – Я – вот она – сижу с тобой, иду с тобой. Ты же видишь железо. Отчего ты так несправедлив?

Дьявол пожал плечами.

– Я вижу Город Крови. Похвально, что жаждешь воскрешения, но я видел много воскресших людей, которые предпочли умереть в день воскрешения.

– Где ты видишь кровь? – Она думала иначе: вот придет во дворец, и увидит Благодетельница, что она ничем не хуже, и умная, и добрая, и терпеливая, и поймет, что была неправа. Что в этом плохого?

– Скольким умным и талантливым удается поднять свою мечту? – рассмеялся Дьявол. – Каждому дано, но, чтобы выйти в люди, должны быть у человека необыкновенные особенности. Царя надо так полюбить, чтобы не людям, а ему понравилось, – Царь выбирает. Так и должно быть, заслужили.

– Чем заслужили?

– Народ заслужил, когда Царя над собой поставил.

– Но ведь это не справедливо. В государстве пятьсот человек славят, а народу сто пятьдесят миллионов. Это что же, на триста тысяч только один с талантом, а остальные серая масса?

– Справедливо. По закону нечисти справедливо, – с издевкой ответил Дьявол. – А ты думала легко быть Помазанником? Тут, милая моя, недюжие способности надобно проявить, чтобы удержаться на престоле славы. Чуть слабину дал – и конкурент на твое место залез.

– Получается, у народа выбора нет?

– Ну, выбор у каждого есть, но кто им пользуется? Только так знаю, что нужен человеку, когда просит: «мне не нужно ни богатства, ни славы, ни голову врага – сделай меня чистым от крови».

Дьявол опять говорил непонятно, но его часто заносило.

– Значит, выбора нет, это иллюзия, – сделала она вывод. – Зря люди учатся писать, рисовать, петь… В лучшем случае, их ждет переход в подземке, где будут показывать свои таланты, – обвинила она его и всю его нечисть. – Вам же, нечисти, овцы нужны, которые на вас молятся, а если все станут счастливыми и богатыми, то дела не будет людям до Благодетелей. С чем тогда твоя Помазанница останется? Забудут про нее.

Манька расстроилась, впервые усомнившись в своей затее: в государстве достойнее ее – пруд пруди.

Дьявол присел рядом, приобняв ее за плечо, глядя в костер.

– Ох, Маня, Маня… Однажды ты спросишь: войду ли я в царство мертвых или живых, и я отвечу: войди в любое, но пусть твое имя станет устрашением злой нечисти, которую я помазал на царство. И, если будет, ты войдешь только в одно. Ты счастливее, чем миллионы людей, которым нет до меня дела, а мне до них. Я знаю! – он похлопал ее по плечу. – Выбор есть у каждого, но, когда человек бежит вслед иллюзии, он не смотрит по сторонам, чтобы заметить другие пути. Но мы-то не за иллюзией бежим, мы как раз ищем и примеряем.


И порадоваться Манька не могла, и огорчиться. Из его слов она только поняла, что ее, наверное, он никогда не полюбит, но и нечисть у него как бы тоже не в чести, а то с чего бы ей становится устрашением?


Но окончательно Манька утвердилась в мысли, что Дьявол не умеет быть ни добрым, ни злым, но исключительно порядочным какой-то своей, особенной порядочностью, и за здорово живешь проедает плеши своим благословением не только людям, но и нечисти, на следующий день. По глупости своей, или по случайному стечению обстоятельств, попала она в вертеп разбойников, и Дьявол, на ее глазах, разочаровался в нечисти, о которой она думала, что, получив неопровержимые доказательства материального пришествия их Бога и его бесконечной любви, разбойники поладят с нею и полюбят Дьявола.

А ведь хотела порадовать людей, открывая глаза на истинного Покровителя…


На следующее утро Манька шла по улице, наслаждаясь мороженым, и рассуждала сама с собою. Пора – думала она – начать жить по-человечески. Золотой песок и слитки, намытые в реке, она обменяла на деньги у местного ростовщика, и сразу же накупила одежды, мыла, полотенец, вкусной еды. А когда проходила мимо трактира с вывеской о свободных комнатах, вспомнила, что когда-то и у нее были простыни и теплое одеяло. Наверное, в трактире и душевая с горячей водой была, а ей так хотелось помыться.

Она потом удивлялась, почему тогда этот старый и неухоженный трактир показался ей, будто дом родной, как будто лучше на свете не сыщешь. Где-то в глубине души она понимала, что не нужно ей это сейчас, но ноги сами ее несли, будто черт глаза застил.

Внутри трактир Маньке не понравился: грязный, бедный, вроде трактир, а еду не подают, кашу с маслом хвалят, а не хлебают. На скудный стол посетители трактира выкладывали свое и ели сообща, объяснив ей, что так выходит дешевле. Объяснили, это «общий стол». А после спросили, не принесла ли она чего с собой, а трактирщик ей за это скидку на комнату сделает.

Она всю свою еду и выложила, только бутыль с живой водой обратно в котомку сунула, промочив перед этим горло. Но несколько нагловатых парней выхватили бутыль из рук, пустили по кругу. Когда очередь дошла до нее, она отлила немного воды в котелок, чтобы развести ее после.

«Пусть пьют, – подумала она, – им тоже надо быть здоровыми!»

И опять себе удивилась. Вроде подозрительная компания, а так приятно с ними сидеть, будто сто лет их знает. И язык сам собой развязался, и еду руки сами выкладывают, и душа за каждого болит. Сознанием видит, понимает, а в сердце тепло и радостно. «Может, изменилась я, вот и людей начала по-другому видеть? – ловила она себя на мысли. – Ведь сколько времени я бродила по лесу одна…»

Один из мужчин, самый крайний за столом, которому вода на втором круге не досталась, увидев, что она воду не выпила, стал ее упрекать и показывать на нее пальцем, чтобы остальные уразумели, какая тварь подсела за стол: крысятничает, людей не уважает.

– Без нее мне к Ее Величеству не дойти, – объяснила она. – Это живая вода.

– Что может быть ценнее нашей дружбы? Разве жизнь у тебя просим? У нас тут все общее! – обрушились на нее с упреками.

– Дружбой я, конечно, дорожу, но воды не дам. Заговоренная она, лечебные свойства имеет. А источник ее за перевалом. Мне нельзя назад, мне Посредницу надо найти, – решила она настоять на своем. И собралась уходить: подняла с полу железный скарб, шагнула на порог, а трактирщики и постояльцы следом:

– На что ты, Маня, обиделась, день худой выдался, не стоит так болезненно на слова реагировать, тем более, несешь поганым ртом такое, что нам не по себе становится. Уж не отравила ли ты нас? Что за вода такая? Впервые слышим.

– Это вода, обычная вода, – объяснила Манька. – Исцеляет она и врачует раны. Мы с Дьяволом, Богом вашим, нашли ее за перевалом, – попыталась она успокоить собравшихся. – Ее раньше драконы пили. Я, правда, не знаю, как она сейчас действует на нечисть, но Дьявол не отравился, значит, и вам можно.

– Да можно ли Дьявола всуе поминать? – в ужасе перекрестилось благочестивое собрание. – Разве ты Сатана, чтоб смущать наш неискушенный разум?

– Нечистый в тебе сидит, – наставил на нее крест один из посетителей. – И мы исторгаем него проклятие, как Госпожа Наша велит, помазанная на царство самим Господом Йесей, воссевшем на престоле отца Небесного!

Святой Отец…

И тут поклонники и фанаты Помазанницы…

Бежать бы прочь, но природное любопытство и желание заключить с нечистью мир, заставило ее вернуться. Это раньше она слушала батюшку и не приставала с вопросами, а теперь, возомнив себя подкованной, испытывала непреодолимое желание поделиться полученной от Дьявола мудростью. Ей казалось, что живым словом можно вылечить человека, убедить неопровержимыми доказательствами. Человек – не Дьявол, он умеет сомневаться, искать истину, менять мировоззрение, на то он и человек.

– Да как же можно накликать, если добрым словом помянуть Бога вашего? – опешила она. – Он же прямо перед вами стоит! День и ночь слышу, как любит вас, восхищается, заботится, дает вам пищу на каждый день!

Народ в трактире посмотрел на нее, как на умалишенную.

– Да ты, Маня, вместо того, чтобы Богу душу отдать, нам могилу копаешь? – опешив, пооткрывали рты слушатели во главе со Святым Отцом. – Ты кому, тварь подзаборная, служишь, уж не Дьяволу ли?

– Как я могу ему служить, если он себя моим Богом не считает? – она воззрилась на Дьявола в совершеннейшем потрясении. – Видишь! Знать тебя не желают! Как так-то? И ты за эту неблагодарную паству стоишь горой?

– Как, как… обыкновенно, – порадовался Дьявол. – У нас, Маня, у нечисти, через голову не прыгают. Ты, вон, прямо перед ними со словами, а кто тебя услышал? А Помазанница электромагнитной плеточкой да жезлом железным – и нет ее, а страшатся и уважают – голова! Думаешь, Йеся их спасал? Выкуси! Он меня спас от чудовищной упертости и приставучести неразумного стада! Я вот, Бог Нечисти, а где очереди в приемную? И фанаты толпами не таскаются. И вроде на виду, а подойти ко мне можно лишь через Посредника. Йеся – он ведь действительно, Маня, все грехи ваши на себя принял, никто их под нос мне не сует. Истинно говорю, я обрел столько свободного времени, что даже после смерти не приходится объяснять, чем вы мне не угодили. Поставил впереди Йесю – и бегут к Абсолютному Богу, Отцу моему Небесному, радостные и счастливые. Я, Маня, Узник, заключенный в Землю, как Свет, который Бездна родила, а тут еще вы со своей тьмой и мерзостями, да на что оно мне?!

– А за что тогда Помазанников любишь? – опешила Манька.

– А ты думаешь, легко каждый день на виду? То проповеди читать, то на ослах разъезжать, то на каверзные вопросы отвечать… Сегодня пальмовые ветви постилают, а завтра спрашивать начнут: а тому ли мы махали, а тому ли ветви постилали, и уже другое кричат: «смерть ему! смерть!» Быть Пастырем – тяжелое бремя! Ты спрашивала, как удержаться? Армией, драконами, игом железным, а еще надобно накормить того, кто престол снизу держит, чтоб не изнемог, не упал, а то ведь самому недолго свалиться. А какую силу надо иметь, какую особенную стать, чтобы глупости твои за мудрость сошли. Ты вон, перед ними стоишь, а кто тебя услышал? А Помазанников и слышат, и разумеют, и слово – закон! Как после этого не любить и не восхищаться ими?

– А как же я? Почему я тебя вижу? – растерялась она.

– А ты, Маня, через черный ход в мою приемную протиснулась, пространными путями, – развел Дьявол руками. – Сие необъяснимо для неискушенных. И удивительно мне стало: ты или самая страшная и хитрая нечисть, или закона не ведаешь. Оттого и веду темным лесом, чтобы уразумела, кому больничные листы собралась оформить! Кого лечить собралась, не зная монастырского устава? Ты так же далека от нас, как Луна от Земли.

– Ну! – задумалась Манька, – Так это не я, это ты ко мне приблудился!

– Хорошо, не вошла, снизошел, – не стал он спорить и ерничать. – Но не Богом же, а Духом-невидимкой!

– И за что мне такая честь? – помрачнела она, подозревая подвох.

– Здрасте! – в свою очередь изумился Дьявол. – Я ж специалист по железу! У меня в каждой звезде металлический водород… Где ты еще увидишь газ, который бы считал себя железом? А галактики на чем держатся? У меня там железо такое железное, что Абсолютному Папаше не по зубам! Где гарантия, что сносишь железо и на меня войной не поднимешься? Я потом не обольюсь слезой?

Манька совсем запуталась: отношения у нечисти с Богом были такие непредсказуемо сложные, что сам черт мозги сломает. То Дьявол любил нечисть, то не любил, то вынашивал планы, как ее использовать, то нахваливал, будто только у нечисти есть право на всю вселенную. Нечисть она еще могла как-то понять, кто от хорошей жизни откажется, но Дьявола перестала понимать совсем.

Из дьявольского бытия, как из катакомб, ее вырвал голос и вернул в трактир, отодвинув Дьявола на второй план. Пока она напряженно вникала в сложные отношения нечисти, трактирщики распалились, споря между собой и призывая ее к ответу за сношение с их Богом.

– А если слова наши ложь, пусть поминутно будем выплевывать жабу из уст наших, – возвышено поклялся Святой Отец, не обращая внимания на Дьявола. – Господь Наш Йеся сказал: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие собирают и бросают в огонь, и они сгорают.» Накажем грешницу, которая не Имени Его, ни звания не почитает!

– Крепко слово наше, ибо воскрес Йеся, и мы воскреснем в один день, украсив Царствие Божье, которое отдал Отец Сыну своему Единородному, – перекрестившись, заучено, хором ответили ему трактирщики и посетители, надвинувшись на нее.

– Если воскрес, где же он? – упорствовала Манька, еще не теряя надежды просветить непосвященных. – А Дьявол – вот он, и Йеси возле него нет, – она отодвинулась, испуганно попятившись к двери, никак не ожидая, что помазанники так воинственно воспримут весть о своем Боге. Получалось, что он как бы и не Бог для них, раз даже слышать не хотят. Что же, Дьявол сам себя обманывает? Ведь столько доброго для них делал, другого такого Бога еще поискать. А Дьявол-то, как он мог полюбить проклинающих?

– И будет душа твоя прислуживать нам, а мы будем в чести! – отрезали ей путь к отступлению. – А ты исторгнешься с земли и уйдешь к своему Дьяволу в геенну огненную! – пригрозил верзила, загородивший проход, подержав огромный кулачище с волосатыми пальцами и татуировками у носа.

– Ведь не имеешь, к чему нам твой Бог? – голос самого тихого и спокойного господина, тихо наблюдавшего до этого за происходящим из затемненного угла, прозвучал мягко, примирительно. – Беднее разве мы тебя? Что он может нам дать? Тебе ж не дает.

– Ну, мне он золотой песок дал… И воду живую, – купилась Манька на мягкость в голосе, попробовав заступиться за Дьявола: бедным Бог Нечисти не выглядел и таковым себя не считал. – А как вы исторгать его собираетесь, если в землю заключен, и сам он геенна? Он в огне не горит и в воде не тонет, но добрый и любит вас. Он даже сейчас утверждал, что истинны вы в вере своей… думаете и поступаете так, как Помазанники обязывают.

При словах «золотой песок», все общество трактира как-то враз утихомирилось, проявив заинтересованность.

– Проклят он Отцом и Спасителем нашим, и ты проклята, и золото его проклято, – пискнул Святой Отец, но на него шикнули.

– Докажи, что умеет Дьявол истязать человека, который живет с нашим Спасителем, омывшем грехи наши кровью и принявшем их на себя, в мире и согласии. Обращенные в верных рабов и узников, уповаем на Господа Йесю, и спасены будем от происков врагов наших. Мог бы Дьявол очистить нас так же? – спросил трактирщик, о чем-то напряженно раздумывая.

– Им про золото, а они про спасение… – не поверил Дьявол. – Свят, свят, свят! – Он перекрестился, почесал макушку, заглянул кому-то в глаза, еще одному постучал по голове. Голова сначала прогудела, а после из нее послышался перезвон колоколов.

– Скажи им: «Не спасетесь!» – попросил он Маньку.

– Как я скажу? Я разве умнее их? – она с тоской покосилась на дверь за спиной верзилы. Может, вдарить ему, как учил Дьявол, да бежать отсюда? Она уже сто раз пожалела о своем желании поговорить с нечистью об их Боге. Нечисть на то и нечисть, что добра от нее не жди. И как ее угораздило сунутся в этот трактир?

– Ни о чем тебя попросить нельзя, – расстроился Дьявол, но тут же ухмыльнулся лукаво. – Ведь премилые люди! Да кривду скажи и хорохориться начинай, – подучил он ее. – Ты подняться хочешь?

– Хочу, – ответила Манька простодушно.

– Тогда, как будут они глаза тебе открывать на неправду твою, слушай и примечай, как чисто и убедительно может говорить человек, одержимый Святым Духом, праведный у Спасителя. Конечно, неправдой опозоришься. Но если есть учитель – научись! А согласишься, скажут, учить тебя нечему, повернутся и уйдут – и останешься, как была, неучем.

Манька сомневалась. Дьявол смотрел на нее точно так же, как его премилая нечисть – выжидательно.

А вдруг на правильную дорогу ставил ее? Не заметно, чтобы они считали себя обездоленными, значит, правильно жили. Все складывалось как нельзя лучше: у нее были деньги, лицом была пригожая, и научилась в дороге многому, а могла научиться еще большему, и тогда была бы как они, праведной по жизни.

– Не спасетесь, – взволнованно повторила Манька.

– Что, «не спасемся»? – в некоторой растерянности переспросили ее.

Тот, кто озвучил немой вопрос остальных, обернулся к сотоварищам:

– Она угрожает?

«Стыд-то какой!» – подумала Манька, краснея, решив прояснить неловкую ситуацию.

– Дьявол попросил передать, что не спасетесь.

– Отче, у нас тут, по ходу, твой пациент… Вызывай экзорциста! С нами Дьявол! Привет! – насмешливо помахал он рукой, приветствуя Дьявола, но смотрел в другую сторону.

Дьявол утер слезу умиления:

– Примем к сведению, он слеп!

– Вы можете не верить, но я его вижу, – в сердцах бросила Манька. – И слышу его. Он не во мне, он рядом с вами. И не меня, вас любит. И называет вас любимой нечистью!

И тут трактирщики с каким-то нездоровым интересом обступили ее со всех сторон:

– Растолкуй нам, как несуществующий Дьявол замечен был тобою и уважать себя заставил? Не смешно нам, а страшно! Молитвы наши летели бы к нему, знай мы, что услышаны будем и долгие лета припас он каждому. И где ты прячешь золотой песок? Хотелось бы не на словах – словам веры нет – на деле пощупать.

– Песок я уже потратила, – пожалела она. – Но вы можете у менялы спросить. Вот, новая одежда, крупа… снаряжение, – она раскрыла котомку, тыча в обновки. У нее даже бинокль был, лежал на дне с железным караваем и железными обувками.

Манька не сомневалась, что Дьяволу будет приятно, если паства проявит к нему интерес. Нельзя отказывать людям в знании необыкновенном. Мало ли чего у нее нет, Дьявол был не ее Богом, но даже ей помог. Может, недостаточно доказала она свои чистые и бескорыстные помыслы, или изначально повела себя неправильно, что так приняли ее. Может, следует рассказать им про чудесные его способности и любовь, которую испытывает он к таким людям, с завидным образом мышления. Сам факт, что они славили Ее Величество, был явлением обычным, что к ней с неприязнью, не иначе, докатилось до трактира радиовещание, но она еще не потеряла надежду, что ее простая незамысловатая речь вразумления должна была охарактеризовать ее с положительной стороны. Тем человек и отличался от скотины, что умел думать и носил в сердце жажду узнать многие пути, которые ему даются. И в человеке, и в Дьяволе, и в Спасителе, и в Благодетельнице она искала только доброе начало, а если человек видит доброту другого, то никоим образом не сможет опрокинуть человека и закрыть ему дорогу. Дьявол всегда радовался успехам людей, которые шли по кривой дорожке, поднимаясь в высшие эшелоны власти, куда могла попасть только самая крепкая нечисть, и она не оспаривала установленный Дьяволом порядок. Наоборот, всеми силами показывала, что и у нее есть сила духа и воли. Дьявол ей нравился, но ведь и в самом деле люди его не видели – те же трактирщики и постояльцы, хотя он в это время стоял рядом и скалил зубы. «А если расскажу, – подумала она, – может, и они его увидят».

Шикнув на Дьявола, который прошептал в ухо, что скромный он, и ни к чему ему слава, вернулась за стол. Прогнозируя итог ее просветительской деятельности, изображая ее саму, Дьявол залез на стол и повесился на люстре.

«Ничего, пусть повисит, ему полезно, предсказатель хренов!» – усмехнулась Манька, отодвигаясь от того места, над которым болтались ноги Дьявола.

И рассказала она про то, как встретился ей Дьявол в трудную минуту, как прошли много дорог и многое испытали, чтобы свидеться с Благодетельницей, которую он лично помазал на царство.

В конце повествования она внезапно заметила, что рассказ отнюдь не вдохновил людей, а как раз наоборот, присутствующие сидели с мрачными лицами, уже не скрывая враждебность. Предчувствуя беду, Манька скомкано закончила рассказ о своих приключениях. Об Идеальной Радиоведущей говорили разве что полушепотом, а она наговорила столько, до чего бы самые прожженные еретики не додумались. Извинилась, согласившись, что они, возможно, правы и может ей что-то привиделось – с кем не бывает, и пошла к выходу.

И не успела ступить на порог, как внезапно потеряла сознание…


Очнулась – тьма застила глаза. И сразу почувствовала, как болит голова от удара в висок. Спустя некоторое время, когда к ней вернулось зрение и осознание самой себя, она обнаружила свое тело под забором у заброшенного и полуразрушенного дома, за пару километров от селения. Ноги закованы в кандалы с цепями, на цепях – чугунные шары, тяжелые, как имена, высеченные на них. На шее обруч, руки тоже в кандалах, соединенных с обручем цепью крепко-накрепко крестом. Нехитрый ее скарб валялся рядом, в грязи, без обнов. Но самое страшное – у нее больше не было живой воды. Бутыли не было совсем, котелок пустой, рядом кошелек, в котором тоже ничего не осталось.

Дьявол сидел рядом и недовольно хмурился.

– Ну что, Маня, помолились на тебя? – спросил он с ехидцей.

Манька не ответила. Губы ее распухли, и один глаз ослеп от крови.

– Мочи нет на тебя смотреть, – угрюмо произнес Дьявол, прочитывая имена на кандалах. С удивлением заметил: – Тут даже мое есть!

Манька горько заплакала.

– А чего нюни распускаешь? – жалостливо посочувствовал он. – Поздно!

– Уйди! – попросила Манька, едва пошевелив губами. – Я не ходок… Мне не сдвинуться с места. Это ты меня так? Ты им помог?

– Я бы прокаркал, – по-дружески напомнил Дьявол. – Но не могу сказать, что не я, ибо нечисть… Или забыла, как Господи Упыреев предупреждал, что много у него последователей, одержимые Святым Духом? Но, видно, не рискнул поделится железными секретами, чтобы самого не заковали. Да разве ж это железо? – он брезгливо поморщился. – Все на виду, и рыхлое, будто булка с маком.

Легко отцепил кандалы, наручники, снял ошейник, как мячик, перебросив железо с одной руки на другую, будто приценивался. И вдруг легонько надавил на железо обеими руками, и из него вышел сок, и когда отверз руки, Манька увидела, что от железа осталось немного, оно уложилось бы в четвертинку каравая, и было рыхлое, как сдавленный в ком порошок.

Манька зашлась от зависти.

– Вот, как быстро я умею ходить по земле! – Дьявол покачал осуждающе головой: – Сколько ж мне паству учить: и мерзость надо уметь делать!

И только в этот момент Манька сообразила, что Дьявол направил свой гнев на ее обидчиков.

Да разве ж можно было показать себя в очах Бога восставшей тварью, указывая ему пути Господни? Или, опять же, восставшей тварью, недостаточно приготовившейся к восстанию? Она гадала: не стерпел нанесенное ему оскорбление, отрицающее факт его существования или железо оказалось некачественное? Или, как порядочный Бог, принял попытку противиться его божьему велению и очернению его имени, как посягательство на его авторитет, когда он, Бог, должен был считаться с покалеченным умишком?

Так это или нет, издевательство над нею (или недостаточно качественное издевательство), Дьявол принял близко к сердцу. Среди прочего добавленного к ее скарбу, углядел он веревку с уже готовой петелькой и картежную метку в виде шестерки, мол, иди займись полезным самоустранением – мы уже за тебя половину работы сделали, а садиться в чужие сани не вздумай, и намек, что бьют они Дьявола своим интересом и пусть посмотрит на свое клеймо и шестерит дальше, как ему предначертано.

О петле она не помыслила, ей привычно было веревки за плечо кидать – не раз предлагали вместо платы, но внезапно вспомнила, как Упыреев обещал разбойничье железо. Сковать его в надлежащую форму понадобился бы не один день. И с камнем в сердце она призналась себе, что железа ей было не миновать. Не появись в трактире, поймали бы в другом месте. Одного она не могла понять, почему потянуло ее в этот трактир, точно кто на ушко нашептывал, что медом там намазано, и разбойники были ей в тот момент, как самые близкие люди, будто без них на свете не прожить.

Значит, не забыл про нее Упыреев…

Она бы смирилась и несла ношу дальше, но не тут-то было.

Присутствуя при знаменательном событии, когда вершился Дьявольский суд, с нескрываемой радостью и злорадством – наконец-то дорогая его сердцу нечисть вывела Бога Нечисти из себя – обрастала она такими знаниями по железу, от которых дух захватывало. Дьявол не злился, не планировал сжить разбойников со свету. Веревочку с готовой петелькой достал, добавил к ней кусок мыла, чтобы те, которые о нее споткнутся, не долго мучились, вернулся в трактир, примерив ее каждому разбойнику на шею.

После такой процедуры мысли их самоустранением не заморачивались, но они радовались, получая нескончаемое блаженство, когда Благодетели туже затягивали веревку. Дьявольская железная петля шею давила, но о кожу не терлась, и ношение ее было приятным.

– Всякому железу должно быть железным, – учил ее Дьявол. – И не давит, и греет!

Глубокий след оставила в уме разбойников примерка, напоминая о Дьяволе и оставляя немногие их оставшиеся после этого достоинства для служения самым выдающимся Помазанникам, чьими интересами у них снесло крышу. Но обманывались петлей только разбойники, людям железо с первого взгляда бросалось в глаза.

Метку карточную прилоботомировал гвоздиком к каждому разбойничьему лбу, доставая до внутренности черепа, явно намекая на остроту своего зрения, что, мол, он может и шестерка, но не Помазанника, а своего Папы, который, может, изгнал его, но без гармошки и куска хлеба не оставил, и что еще не родился такой разбойник, который бы не был к нему и приколочен и пяту ему достал, а когда с кем здоровается – не промахивается.

Отодвинулся, посмотрел на проделанную работу.

Заметив, что железо на голове смотрится криво, вернулся, подправил. Помял в руках, как пластилин, и каждому досталась корона, в виде тернового венца.

И опять Манька заметила, что не сносить им корону, ибо в тот момент, как она увенчала их головы, всякий разбойник сделался как Бог, но из среды себя самого. А смотрелся он не как Бог, а как замученное существо. И каждый раз, как разбойник начинал думать о себе не по железу, приключалась с ними падучая.

– Это, Манька, терновый венец Сына Божьего, который вышел в люди, как Мученик, – похвастался Дьявол, открывая еще один секрет. – Любой Мессия порадуется такой мессе. Ангелы ему хором справляют литургию двадцать четыре часа в сутки, и не умолкнут до гробовой доски.

– А Мученики почему? – не поняла Манька. – Если поют, радостно, должно быть.

– Ну, когда ангелы поют, прославляя, как Бога, хочется им быть Благодетелями всем Благодетелям, а про себя думать некогда. Так что в уме они Боги, а в миру – мученики.

– А Благодетели в уме не Боги?

– Боги, но о них так душа думает, а когда душа думает, люди читают. А у этих душа представилась без романтического постскриптума, и думает она о них, согласно Закона.

С руками и ногами разбойников Дьявол обошелся еще хуже. Руки теперь могли только брать и отдавать в определенное место, ноги могли ступать лишь по одной половице, а если кто-то хотел по-своему, сразу отнимались. Разбойник падал, и поднимать его приходилось всем миром. Но, против правил, как корона на голове, как веревка на шее, ни руки, ни ноги железа на себе не чувствовали, а только радовались сердечной радостью, когда поступали по железу.

«Вот мне бы так уметь!» – позавидовала Манька.

– Бремя Спасителя им будет легко, – любуясь плодами рук своих, подытожил он. – Ни на злобу дня, а в назидание каждому пристрою, дано имя Господа Йеси. Вот, восстал я на Абсолютного Бога, и Он навечно поставил меня над пространной землею, а Йеся принес себя в жертву – и наградил Его Отец воскресением. Кто не поклонился мне, тот принадлежит Йесе и Отцу Нашему. Обычно печален я, но этих не без удовольствия исторгну с земли, радуясь Сынам Человеческим, превозмогшим Дьявола, не оспаривая совершенства их. И буду думать, что Мессия, пожелавший править землей, сумеет принять их и порадовать уделом большим, чем достался мне. В общем, Манька, – пояснил он свое пространное высказывание, – если у кого-то есть выбор, то у того, кто попер против меня, его уже нет. Они попадут к Спасителю и нашему Отцу Абсолютному Богу, который Бог и для меня, в любом случае, невзирая на грехи и праведность.

– А если два царства у тебя, Небесное и Поднебесное, то где Абсолютный Бог? – спросила Манька, тоже радуясь за разбойников: Абсолютный Бог – хоть кто соблазнится, повезло им.

– За их пределами, – ответил Дьявол с нежностью. – В удивительном месте! Сам я родом оттуда. И восстал, и низвергнут. Пока я был там, Небытие было Бытием, а теперь отдельно. Есть Небытие, и есть Бытие. Война между нами давно закончилась, но нет-нет, партия гордых людей уходит от меня к Отцу. И тогда Он приумножает богатства земли, потому что для меня Он и Отец, и Мать, и Родина – всем я ему обязан.

Дьявол вздохнул, растревоженный воспоминаниями, и принялся мучить железом ее. За то, что утвердилась в мысли, что доброе живое слово сильнее радио, и решила, что сможет его превозмочь.

– Маня, радио не молчит, не изнемогает, а мелет и мелет, в отличии от слова живого, которое вылетело – и забыто. Я ценю свое время и собираюсь при жизни узреть ваш поединок с моей Протеже. Вдруг я ошибся и не ту голову помазал. Жуй! – приказал он, высыпав перед нею железный порошок.

Манька с ним не согласилась: она же не с радио говорила, а с людьми – но Дьявола не переспоришь. И она давилась, но глотала железные опилки. Спасибо, что не бросил и не придумал для нее другого наказания, сама бы она до конца жизни таскала кандалы. Железо разбойников в самом деле оказалось не забористым – не таким твердым, как железо господина Упыреева. Зубы об него не ломались. И ела она порошок три дня. Часть железа осталась, но Дьявол отошел от обиды и примял железные крошки к караваю, потом напоил ее чаем и сказал: если будут сидеть на месте, Помазанница ближе не станет.

Манька сразу согласилась: от железа в животе начались жуткие колики. Быстренько собрала свой нехитрый скарб и пошла прочь от того селения. «Кончится ли железо, – думала она, с опаской поглядывая на Дьявола, – если он так легко умел положить на человека новое?»


А разбойники, которые Дьявола не видели, после того, как обзавелись дьявольским железом, так и эдак гадали, что могут значить сии послания, читая их с благодатью и ужасом. Поначалу, конечно, страшно пугались, когда по привычке ступали не на ту половицу или ложили деньги не в тот карман и начинало першить в горле от дьявольской петли или голова трещала, сдавленная дьявольским терновым венцом, но Святая Женщина, сидевшая у Интернационального Спасителя одесную на Престоле Славы, в долгих задушевных беседах объяснила им мотивы наложенного на них креста: чужое добро ничем не хуже того, которое лежало у них в кармане, и истинно добро их теперь на небе, и половица половице рознь – ходить надо правильно, а пространный путь ведет к погибели, и, как хотят они, чтобы она обращались с ними, так же должны обращаться с нею, ничего не жалея для казны и не рассматривая другие половицы. А когда разбойники плакали и жаловались, что служить в полную силу не получается, потому как люди прячут от них добро, Благодетельница только руками разводила: а зачем с какой-то бомжой разговоры разговаривали и за один стол садились? Прославиться хотели, умом блеснуть? Вас, разбойников, пруд пруди, и тому заботой должна дать, кто радеет о моем имуществе в большем объеме!

## Глава 8. Знамение

Что после случилось с разбойниками, Манька в точности не знала, по возможности, обходила разбойничьи вертепы стороной, боялась, вдруг среди разбойников найдется профессиональный кузнец или Дьявол не станет из беды вызволять, тогда не сносить ей железа. Но случай тот оказался настолько показательным, что маститые разбойники, которые понимали толк в железном деле, посчитали ее опытным железоведом и долго обходили стороной. Конечно, когда история позабылась, все вернулось на круги свои, но и Манька к тому времени и сама обросла знаниями по железу.

А Дьявол после того случая надолго замкнулся в себе, размышляя, почему так бывает, что те, кого любишь, обычно оказываются распоследней жестоковыйной скотиной. Ведь холил, лелеял, направлял, показывал безобидных жертвенных агнцев, которых можно без боязни пустить по миру.

А вот, поди-ка, очернили!

Одно дело обречь на муки какую-то нищету подзаборную, но размножить и высечь на камне имя Бога Нечисти, это, простите, вершина безразличия к Богу, под которым ходишь. Ведь каждый Святой Отец учит бояться и чтить имя Дьявола, обращая внимание на тот факт, что все грехи от него, и обращаются они к человеку из среды его самого, и что Дьяволом прикрываются все удачные и темные делишки, и что даже сам Спаситель низвержение Дьявола оставил Отцу, не стал с ним связываться, решив дождаться, когда тот заберет землю у первенца и отдаст второму любимому сыну. Да как можно имя Бога Нечисти поставить на одну ступень с именем жертвенного агнца? Это ж могила всем, кто прочитал имя Бога задом наперед! Ведь сказано: что сказано на земле, то связано в небесах – усмири потом новое явление Сатаны, который, не приведи Господь, возомнит себя сыном Дьявола. Сатана – это ж прямая стезя попасть на наковальню еще большего злодея…

Манька болезненность Дьявола понимала, предательство бьет и по внутренности, и по самолюбию. Разглядев в нем человеческие качества, которые он пытался скрыть, она начала относиться к нему с человеческим состраданием. И у него были слабые места: больше всего на свете Дьявол хотел быть не просто Богом, а Узретым Богом, что явно противоречило само себе, учитывая, что Богом его никто не видел.

Между тем, когда Дьявол считал себя другом, а когда Богом, разница была огромная. Другом Дьявол не искал человеку беды, скорее, помогал незаметно свести на нет незначительными советами, которые не затрагивали интересы нечисти, или направлял в нужную сторону, чтобы обойти беду. Но другом его можно было считать лишь условно: сначала он был Бог Нечисти, и только потом друг. А если кругом одна нечисть, и куда не плюнь, везде ее интересы, какой же он друг?

Другое дело, когда он был Богом.

Дьявол оберегал свою паству, как зеницу ока, защищал, кормил идеями, складывал обстоятельства в благоприятный исход. И пока Манька имела о Дьяволе смутные представления, она отчаянно завидовала тому, как некоторые люди умели принять от него воздаяние. Все благодеяния, все царства мира лежали у их ног. Может, гадала она, я как-то не так думаю, а он не говорит правду, придумывая одну каверзу за другой, чтоб сама дошла до понимания своей очевидной глупости? Или нужно таким быть злодеем, чтобы не сомневаться в своей правоте, не считать плохие поступки злодеянием?

Она рассуждала так и эдак, стараясь приблизить себя к тем, кому Дьявол особенно благоволил. Даже пыталась отключить у себя дьявольское зрение, чтобы он мог и ее считать своей паствой…

Но, чтобы ходить под Дьяволом, не видеть его, оказалось недостаточно.

Тот, кто его не видел, так или иначе был под Дьяволом. Могло ли быть иначе, если двое, столкнувшись интересам, открывались ему как выбор: кому из них быть богом нечисти, а кому духом нечистым. И если двое не могли уладить дело миром, от одного из них оставалась только горстка пепла. Именно в этот момент Дух Зла показывал через первого второму язык, корчил рожи, открываясь ни как друг, ни как Бог, а как настоящий враг, поставивший над ним злодея. И очень скоро Манька поняла, что, даже имея крышей Дьявола, обычному человеку он не помощник. Он обнаруживал редкостное непостоянство, с каждым разом приводя соперника сильнее. Ему ничего не стоило угробить человека сразу, но он не искал ему смерти, а как хороший тренер вынуждал накачивать мышцу. И полчища осатаневших бойцов рыскали в поисках жертвы, удерживаемые лишь видимостью закона, который нечисть сама же и придумывала, чтобы хоть как-то обезопасить свое бытие. Лишившись корней, все дерево гибнет. Даже самые осатаневшие бойцы понимали: корни их где-то там, в народе, в конце пищевой цепочки…

И снова тупик: мало уметь побить всех.

Выводы глубокого исследования заключались в том, что не всем Помазанникам позволялось думать, будто они могут обойти любую особь рода человеческого. Неравные были условия для одного и для другого – каждый мог иметь крышу лишь на определенном этаже. И как только человек поднимался до дозволенного уровня, если не хотел остановиться и уразуметь, что дальше не имеет поддержки от Бога Нечисти, он тут же становился объектом выдавливания в нижние слои. И общество, и враги, и друзья не упускали случая обнаружить в нем грех, напомнить, что выше пупа не прыгнуть.

Удивительно, но точно такой же грех или амбиции в ком-то еще, не достигшем отмеренного уровня, ни в ком не вызывали раздражения. Его, можно сказать, на его уровень несли на руках, и чаще мешок картошки обходился грешнику дороже, чем какому-то Благодетелю миллион обездоленных на все имущество. И опять же, не каждым мешком картошки можно было растрогать государство. Например, даже зная вора по имени, отчеству и в лицо, ее украденную оргтехнику так и не нашли. Вор, который даже не думал скрываться, потом долго сожалел, что поначалу испугался и добровольно вернул часть украденного.

Бойни и мясорубки приходили и уходили, миллиарды разворовывались и возвращались, тучные страны худели, другие обрастали жиром, маленький гад становился большим гадом, пущий гад укладывал его на лопатки, истинные святители обращали народ то в одну идеологию, то в другую, больные становились здоровыми, здоровые больными…

Одно оставалась неизменно: Таинственная Непреодолимая Сила.

Изучив историю, Манька открыла для себя простую истину: Таинственная Непреодолимая Сила не имела жалости: миллионы обездоленных людей «ногами вперед» не умеряли ее аппетит; не имела веру в идеал – ей подходила любая идеология, умеющая организовать и сдержать беснующиеся толпы или заставить толпу воевать с ее врагом. Молилась только на себя, не жаловалась, не стращала собой, не пыталась подлизываться к народу – она хладнокровно руководила процессом, бросая в топку всех, кто был ей неугоден.

Таинственная Непреодолимая Сила была везде и нигде…

И все же, эта Сила выставлялась отовсюду и немало наследила в истории: каждая жертва, которая поднималась не по правилам, презрев ее рукотворную лестницу, свидетельствовала о ней. Эта Сила не считала мужественную чистоту человека достоянием, только эго, облаченное в поддир (возможно, та самая метка Дьявола на лицах Помазанников, которая призывала убить семерых за одного убитого Благодетеля), могло позволить человеку приблизить себя к вершине, увенчанной Совершенными Людьми. Даже простые обезличенные фразы Избранных: «вы оскорбляете чувства верующих» или «вы отнимаете у людей самое дорогое», обращенные на человека, который не вписывался в элиту общества, могли перекрыть ему воздух и образовать вокруг него вакуум. Какое чувство мог оскорбить один у миллиарда верующих? Грусти, ненависти, радости, внезапно расстроенное, шестое или пять предыдущих? Кто брался подсчитать, сколько разных чувств борются в человеке каждую минуту? Или: «самое дорогое». Самое дорогое у человека – его имущество, здоровье, родственники в порядке наследования. И как все это мог кто-то отобрать, если высказал точку зрения? Не нравится – не слушай, не смотри, не ходи к оскорбителю, пусть он сам по себе, а ты сам по себе. Но нет, раздавить, растоптать, заточить, чтобы другим было неповадно. Страх перед нею жил в каждом.

Манькины мнения попадали именно в такой вакуум, вызывая праведный гнев у кого-то одного, но так яро защищающего всех остальных, что услышать ее уже никто не успевал.

Но праздник жизни продолжался: кто-то повторял ее мысли – и становился всеобщим любимцем. И когда она, насмерть замученная железом, не могла уснуть, рассматривая звезды, и думала, думала, думала, отрываясь сознанием от покрытого язвами тела, от невыносимой боли и уязвленного самолюбия, которое напоминало ей, что ей приходится бегать за какой-то Благодетельницей по всему государству, и что она не прошла еще шестой части государства, не износила первый комплект железа, Дьявол протягивал ей кулек с семечками:

– На, поплюй, легче станет. Ты эту лестницу видишь, потому что не дано, а кому дано, не задумывается. Ему некогда, он ступени считает, – ждал, когда она опорожнит кулек, и приказывал: – А теперь ложись спать! – благословляя: – И пусть тебе приснится что-нибудь из жизни бедного народа!

А другие сны Маньке и не снились.

Никакие не снились. Без воды стало совсем худо. Новые зубы оказались чуть тверже прежних, но и они без живой воды искрошились за пару недель, ноги снова превратились в кровавое месиво, а от посоха руки каменели так, что к вечеру не могла поднять кружку с чаем. Ей уже казалось, что и живая вода ей приснилась.

– Почему у меня в голове нет твоих умных мыслей? – в который раз спрашивала она Дьявола с тоской, думая о смерти, как о чем-то неизбежном. Иногда ей казалось, что даже ее сердце превратилось в камень, объятое холодным мраком.

– Знала бы ты, как Дьявол исторгает мысли в ум нечисти, закололась бы от ужаса. Радуйся правильным рассуждениям, которые он терпеливо втолковывает день за днем, – в который раз отвечал Дьявол, говоря о себе в третьем лице. – Правда – это внутренне чувство справедливости. У тебя она своя, ты о теплом местечке под солнцем мечтаешь, у Помазанницы своя, чтобы Маньки место знали, а для меня правда – чтобы положенные награды находили героев. Нет у тебя заслуг, не за что тебя награждать. Смирись!


И Манька снова думала, почему Дьявол так говорит? Что плохого в том, чтобы жить хорошо? И как Благодетельнице удалось всем доказать, что она идеальная во всех отношениях?

И после этого он будет утверждать, что посылает в ум Помазанников какие-то ужасы?!


И однажды она так уверовала в несправедливую раздачу благой мыслительной материи, что решилась дать себе дьявольской головой. Чтобы не думали гонители, что не умеет стать, как они, а Дьявол бы убедился, что она не худший экземпляр представителя рода человеческого. Она не понимала, как он мог не привязаться к ней, ведь она была ближе прочих. Он был не один такой: люди, с которыми она делилась последним, помогала, чем могла, часто поступали также, по-дьявольски. Когда удача, наконец, приносила им почет и неисчислимое имущество, она начинала надеяться, что человек возьмет на себя заботу о ближних, среди которых числила себя, но человек вдруг избавлялся от ее общества правдами и неправдами, выбрасывая из своей жизни, как ненужную вещь.

Но Дьявол – не человек, он был Богом, ему ли жалеть умные мысли?

Да так она увлеклась своими рассуждениями, что смотреть под ноги времени не осталось.

«Я прибью эту тварь! Сыпну цианистый калий! – придумывала она способ избавиться от мучительницы. – Подсуну бледных поганок!.. Дождусь у ворот и…» – в голове ее рождались одна картина за другой: как нанимается во дворец прислугой, как пробирается на дворцовую кухню, как несет поднос с ядовитыми жареными грибами, или как караулит у ворот и подскакивает к экипажу, забрасывая карету бомбами, или хоронится в дворцовом саду, чтобы пустить стрелу, когда мучительница выйдет на балкон…

«Пусть меня убьют, она умрет тоже! – думала она со всей яростью. – Я заставлю ее пожалеть обо всех неправедных обвинениях!»

Дьявол растворился: как Богу Нечисти ему положено укладывать мысли нечисти, помогая сортировать и выстраивать цепочки рассуждений, когда все обстоятельства будут учтены. Именно так он иногда оказывал медвежью услугу, приберегая точные сведения для противника, а если открывал их тому и другому, то как бы случайно, но по факту преднамеренно, подсказывал образ мышления противной стороны.

Обрастая подробностями возмездия, которые она понесет Благодетельнице, Манька шагала вперед. «Я буду другой! – думала она, взращивая в себе ненависть. – И когда с кем-то случится беда, я заткну уши, закрою глаза, буду радоваться, что у меня ее нет! Пусть сами отправляются в Царствие Небесное, а что до господина Упыреева… – самого закую в железо!»

Конечно, в ее планах были пробелы: никто в деревне не отважился бы покуситься на кузнеца, охрана у него была надежная, чтобы и волос с головы не упал, и царский сад, наверное, охраняли не хуже, а еду Ее Величества, сто пудов, сначала другие пробовали, а на подкупы нужны такие деньжищи, которые ей за всю жизнь не заработать, да и бомбу ей негде взять, она имела о них смутное представление. Даже стрелять нужно сначала научиться. Но подробности возмездия она оставляла на потом – главное, придумать верный способ.

Она не заметила, как прошла три брошенных деревни с пустыми развалившимися и заколоченными домами, мимо пепелищ, мимо разрушенных ферм. А что заметила, списала на реформы – не все смогли их пережить. В отдаленных селениях, при отсутствии дорог, больниц, школ и прочей инфраструктуры, люди или дохли, как мухи, обработанные дихлофосом, или умирали естественной смертью, не имея возможности продлить бренное существование, или уезжали, покидая родные места, отправляясь на заработки в цивилизованную часть государства, а часто обращались в прах по собственному желанию. И немного удивилась, когда услышала, как впереди тявкнула собака, а сразу за тем раздалось глубокое мычание, похожее на вой.

Звуки разом оборвались…

Манька остановилась, прислушиваясь.

Где-то в глубине подсознания шестое чувство предупредило: волки! Крупные собачьи следы, оставленные в глине после дождя, были повсюду. Но вслед за тем она увидела следы копыт крупных животных и копытца маленьких свиней.

Жилая деревня впереди, не иначе…

Место-то дикое, вот и завели крупных собак…

Откуда здесь волки, где еще недавно жили люди? Она прошла много дорог, много лесов, и ни разу пути ее с волками не пересеклись. Да тут, наверное, охотники и рыбаки часто бывали. Места грибные, богатые, луга широкие, в реке по вечерам крупная рыба била хвостом.

Ответив умнику, как учили в школе, что волки в стаю летом не собираются, Манька прибавила шаг, стараясь миновать лесополосу и лог. Встреча с человеком тут, когда поблизости не было людей, ничего хорошего не сулила. Бывали случаи, когда одиноких путников ловили и продавали в рабство, и спасала их только сила воли к побегу. Не всех, кому-то не везло. Похитители обычно отделывались небольшим штрафом или минимальным сроком, больше года еще никому не давали, а кого-то даже благодарили: умели приучить к труду праздно шатающихся в непотребных местах.

Она уже почти миновала лог и перешеек лесного массива, увидев впереди широкое заброшенное поле без признаков жилья, облегченно выдохнула и подняла глаза.

И вдруг, прямо перед собой, метрах в двадцати, увидела стаю волков, расположившихся прямо на дороге…

Чувствуя, как мгновенно леденеют кости и останавливается сердце, сдавленное холодом, Манька оцепенела, в ужасе застыв на месте.

В голове стало пусто, дьявольские планы вылетели в одночасье.

И стало холодно.

Волки как будто ждали ее. Ничем себя не выдавая, их белесые шкуры сливались с цветом подзолистой почвы на дороге. Выделялся только огромный черный вожак, который пристально смотрел ей в глаза, чуть повернув морду, чтобы полностью видеть ее одним глазом, а вторым следил за стаей: две самки и выводок из двух, почти повзрослевших волчат.

В кино они казались намного меньше. Даже щенки, которые крутились юлой за его спиной, превосходили придуманных по размеру.

– Почему ты остановился, человек? – спросил его чуть насмешливый и настороженный взгляд. – Вот мы и встретились. Мы не выслеживали тебя, не напали из-за угла… Ты сам к нам пришел! – волк не злился, просто он, наконец, мог отомстить, и не собирался отказываться от мести.

И не было в мире прекраснее зверя!

Черная лоснящаяся шерсть блестела на солнце. Он был спокоен и уверен в себе, как скала.

Три пепельно-серые самки, охранявшие выводок, с достоинством сидели позади, готовые по первому знаку броситься на жертву, чтобы привести приговор в исполнение, но не заступали черту, которую определил вожак. Было заметно, что и они, как молодь, испытывают волнение, хоть и не показывают его. В их глазах было лишь холодное и равнодушное презрение к человеку. Если б они могли выбирать, они никогда бы не выбрали планету, на которой живут люди. Их омерзение Манька почувствовала кожей, хоть не смотрела на них в это время.

Она забыла, что волк не приемлет волка в образе человека.

Отступила назад, остановилась, замерев, сжимая в руке посох, но не поднимая его.

Шесть волков не сдвинулись с места.

И она вдруг поняла с отчетливой ясностью, удивляя себя самою…

Люди, не обиженные Дьяволом, не бродили по лесу – природа не верила им, не искали железо – они ковали его сами, не пытались образумить мучителя – они сами были мучителями, обращались за помощью не к живой силе природы, а к праху, радея о сгнивших костях, и верили в себя, как в Бога.

Да, она не достойна Помазанницы, если перестала быть собой и собиралась стать ею.

«Нет у меня ума, если вымытый капитал Дьявола меняю на дьявольский ум!», – осознала она простую и ясную истину. Ей не было места в обществе дьявольской нечисти. С трудом переставив одеревеневшую ногу, медленно, чтобы волки не сочли отступление бегством, сделала едва заметный шаг назад. Потом еще, наблюдая за тем, как о чем-то думает вожак.


Вожак колебался, не каждый день он встречал человека. Люди хотели доказать, что они здесь боги, но боги ему были ни к чему. Он выполнял миссию, возложенную природой: лечил лес от больных животных, чтобы жили другие, оберегал волчью стаю. Его клыки убивали быстро – боль была минимальной, а смерть мгновенной, и, если болезнь проникала глубоко, звери сами находили его, дожидаясь на волчьих тропах. Он видел смерть не одного выводка, и знал, что человек убивает волков.

И все же, что-то останавливало его …

Человек был один и безоружный, но не бежал. Старый и мудрый волк видел: человек напуган, но, как вожак, не заступил черту, оставляя себе время ударить первым.

К битве он был готов, но не хотел ее.

Выжить имел право каждый, но не каждый стать вожаком.

По Закону леса, он никогда не убивал вожака другой стаи, если только тот не просил об этом. Природа сама решала, кому доверить себя.

И запах…

Сознание волка коснулась мягкая теплая волна, и он понял, что идет рядом с этим человеком по следу, преследуя убийц его стаи. И волк понял: надо освободить дорогу, охотник за его врагами должен идти дальше.

Человек отступил назад, давая понять, что тоже готов отступить. Но человек спешил, значит, уступить дорогу должен он. Он без страха повернулся к человеку спиной.

Если тот ударит, он достанет его – у него тоже есть время.

Волк поднял стаю и направил ее к лесу.

Молодой щенок недовольно заскулил: «Почему мы не отомстили за себя?»

«Не каждый человек – враг, – ответил отец на ходу. – Когда-то мы были, как одна стая.»

Он еще раз взглянул на человека краем глаза, чтобы в стае не заметили, что он колеблется.

И не поверил глазам – человек говорил с лесом…


– Знамение тебе, и встанут звери, и уйдут, и будут думать промеж себя: хочешь, не хочешь, а надо! – Дьявол стоял за спиной, прищурившись, смотрел волкам вслед. – Чтобы под Дьяволом ходить, – поведал он с размеренной доверительностью, – надо уметь устроить подлянку по-Дьявольски. Но, черт возьми, не Дьяволу же! Твое желание размазать Помазанницу, как соплю, идут от головы, не от сердца. Нельзя что-то положить в сердце – там только то, что туда уже положили, или сердце – как чистый алмаз, на котором высечены буквы Закона.

Манька стояла ни живая, ни мертвая. Силы окончательно ее оставили. Она не могла поверить, что волки ушли и не вернутся. Когда они скрылись за деревьями, она попробовала бежать к одиноко стоявшему дереву, но не прошла и пяти шагов. Ватные ноги подкосились, она без сил опустилась на землю. Внутренняя дрожь сотрясала тело, язык прилип к гортани, пустая голова наполнилась роем мыслей, проплывающих без рассмотрения.

Дьявол снял с нее тяжелую котомку, разул, разжал побелевшие пальцы, забрал и отложил в сторону посох.

– И что ты все время пытаешься примерить на себя человеческую истину? – осуждающе покачал он головой. – Все просчитали уже давно. Много тысяч лет назад один человек, бывший как ты, сказал: «Отвратительно для гордого смирение: так отвратителен для богатого бедный. Когда пошатнется богатый, он поддерживается друзьями; а когда упадет бедный, то отталкивается и друзьями. Когда подвергнется несчастью богатый, у него много помощников; сказал нелепость, и оправдали его. Подвергся несчастью бедняк, и еще бранят его; сказал разумно, и его не слушают. Заговорил богатый, – и все замолчали и превознесли речь его до облаков; заговорил бедный, и говорят: «это кто такой?» И если споткнется, совсем низвергнут его. Сердце человека изменяет лицо его или на хорошее, или на худое». Мудрый был человек. Тот, кто это сказал, сумел поднять голову и поставить крепость. И люди его помнят. Если помышления сердца худые, то и лицо не может быть добрым. Разве я слеп, чтобы давать человеку худому?

Манька закрыла лицо руками и заплакала.

– Это у меня-то худое?

– Ты говоришь о голове. Только головой можешь думать. Сердце твое отстоит от тебя далеко, – с тяжелым сочувствием вздохнул Дьявол. – Если сможешь услышать его, то сможешь и уберечь себя от сердечного произвола.


Манька не скоро пришла в себя. Всю дорогу она бренчала железом и пела песни, предупреждая зверей о своем присутствии. И пыталась услышать свое сердце – то, что видели люди. Но сердце было черным, безмолвным, голова кружилась, а в глазах появлялась рябь. Оно не ведало ни о ее боли, ни о ее горькой судьбе, будто жило своей жизнью. Страдало, любило, копало могилу, подавляя сознание. Но Дьявол шагал рядом и, наверное, когда-нибудь научит ее, как сделать сердце таким, чтобы люди видели только то, что она считала собой.

О том, чтоб извести Благодетельницу, она уже не помышляла. Дьявол был ей ни друг и ни враг, он был Бог – Бог Нечисти, и любил Помазанницу, больше, чем ее.