Вершина Великой революции. К 100-летию Октября
(под редакцией Бориса Славина и Алесандра Бузгалина)

Библиотека журнала «Альтернативы»

© Коллектив авторов, 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

* * *

Предисловие
О чем эта книга

Читатель, у тебя в руках книга, посвященная 100-летнему юбилею Великой Октябрьской социалистической революции. Ее авторы – известные современные обществоведы: историки, философы, экономисты, политологи, как правило, разделяющие взгляды современного критического марксизма. А это означает, что они оппонируют в данной книге не только разным представителям современной буржуазной науки, но и сторонникам так называемого догматического марксизма, господствовавшего долгое время в советском обществе. В эту книгу также включены статьи и фрагменты из работ выдающихся творцов Октября, известных современников революции и мыслителей постреволюционного советского времени.

Желающие прочитать эту книгу смогут познакомиться в ней с теорией революции, политическими взглядами предшественников Российской революции и социализма – Герцена и Чернышевского. Они смогут также прикоснуться к творчеству великих основателей научного социализма Марксу и Энгельсу, понять их мировоззрение и взгляды на такой уникальный исторический феномен, как «русская община». В частности, они получат их однозначный ответ на вопрос: был ли у нее исторический шанс дожить до общества реального социализма?

Во многом разделяя ленинское видение социалистического характера Октябрьской революции, авторы книги уделили должное внимание выяснению ее идейных предпосылок и своеобразия социальных движущих сил. В этом смысле они стремились обосновать и показать сложную диалектику перерастания Февральской буржуазно-демократической революции в Октябрьскую социалистическую революцию, ставшую вершиной или апофеозом единой Великой российской революции, включившей в себя фактически три социальные революции первых десятилетий XX века. Авторы книги считали своим долгом обязательно познакомить читателя со взглядами на эту революцию таких выдающихся мыслителей и политических деятелей, как Плеханов, Ленин, Троцкий, Люксембург, Мартов, Грамши и др.

Статьи и материалы книги призваны воссоздать противоречивую картину не только революционных событий, но и постреволюционных десятилетий советской истории. Мы стремились преодолеть характерные крайности её современных трактовок, представленных сторонниками либеральных, консервативных и сталинистских взглядов, которые, будучи формальными антиподами, сходятся в том, что социализм и сталинизм по сути одно и то же. Только либералы такой «социализм» низвергают, а ортодоксы – возвеличивают.

Отсюда пристальное внимание авторов к освещению борьбы Ленина со Сталиным за научное понимание становления демократической модели социализма и связанной с ней критикой бюрократизма, приведшего к зарождению и становлению диктатуры бюрократии в СССР. В этой связи в книге воспроизводятся малоизвестные тексты лидеров левой и правой оппозиций, работы таких полузабытых, но ярких политических представителей большевизма, как Мартемьян Рютин и Федор Раскольников.

В то же время авторы книги убеждены, что сталинский тоталитаризм, как бы ни хотели этого некоторые историки и идеологи, не может заслонить и тем более подменить собою всю сложную и противоречивую советскую историю. Он лишь часть этой истории, притом такая ее часть, с которой постоянно вели борьбу преданные идее социализма советские люди, где бы они ни находились: на воле или в ГУЛАГе, в стране или за границей. История в их лице, конечно, одержала моральную победу над сталинизмом.

Бюрократическая модель власти была антиподом социализма, но для того, чтобы закрепиться в советской действительности, она была вынуждена приватизировать, а иногда и защищать явно противоречащие ей ленинские идеи и те завоевания Октября, которые на деле были первыми живыми ростками социализма и коммунизма. Эти «ростки» проявлялись в ходе Гражданской войны, присутствовали как уклад в экономике, воплощались в массовом социальном и культурном творчестве 1920-х годов, зарождались в коммунистических субботниках и на комсомольских стройках 1930-х, 1950-х и 1960-х гг., реализовались в победоносной войне с фашизмом и в решениях XX съезда партии, нанесших первый удар по сталинизму. Их можно наглядно увидеть в политике «оттепели» и деятельности «шестидесятников», в советской космической эпопее и даже в противоречивых явлениях застойного времени, наконец, в непонятых и недооцененных до сих пор демократических преобразованиях перестройки, которую часто отождествляют с «постперестроечным» временем с его «шоковой терапией», приведшей к абсолютному обнищанию большинства советских людей.

Советская история – это не только результат острой политической борьбы различных социальных сил, вышедших из революции. Она представляет собой огромное поле возникшей после революции уникальной советской культуры, ставшей зеркалом выдающихся достижений советского народа, его побед и трагедий. Авторы книги стремились показать, что советская культура в ее лучших проявлениях раскрывает величие того социального проекта, у истоков которого стояла Октябрьская революция, впервые поднявшая к свободе и социальному творчеству миллионы простых людей.

Советская культура потому и вошла в мировую культуру, что глубоко и блестяще отразила эти невиданные раньше новые явления и процессы постреволюционной эпохи. По справедливому мнению одного из авторов книги – философа культуры Людмилы Булавки-Бузгалиной, эта культура стала «идеальным» проявлением того принципиально нового общества, которое создавалось борьбой и трудом советских людей. Это был их настоящий исторический подвиг. Именно этих людей нынешние псевдолибералы, по известным идейным причинам, презрительно называют «совками». Но суть дела в том, что без этих «совков» не было бы ни поэмы «Двенадцать» А. Блока, ни многих произведений М. Горького, ни стихов В. Маяковского и С. Есенина, ни «Тихого Дона» М. Шолохова, ни произведений И. Бабеля и А. Платонова, ни «Броненосца Потемкина» С. Эйзенштейна, ни песен военных лет, ни «Теркина» А. Твардовского, ни правдивой лейтенантской прозы о войне, ни таких кинофильмов, как «Чисто небо», «Девять дней одного года», «Летят журавли», «Коммунист», ни пьес В. Розова, М. Шатрова и А. Гельмана, ни скульптур В. Мухиной и художественных полотен Б. Неменского, ни фантастических романов И. Ефремова, ни философских произведений М. Лифшица и Э. Ильенкова. Отсюда понятно, что совсем неслучайно гуманизм советской культуры и литературы, ее жизненная правдивость и идейная направленность притягивают сегодня к ней множество людей в России и за ее пределами.

Книгу завершают тексты, посвященные анализу уроков и современному прочтению Октябрьской социалистической революции. Читатель в этой главе снова возвращается к анализу и пониманию этого поистине эпохального события в мировой истории. Здесь читатель найдет глубокую и прозрачную по форме статью известного философа – эстетика Михаила Лифшица о нравственном значении Октябрьской революции, познакомится с мнением современных зарубежных историков и философов о влиянии этой революции на развитие современного мира, прочтет дискуссионные статьи о социальной природе СССР и критике тех исследователей и идеологов, которые пытаются всячески умалить значение исторических завоеваний Октябрьской революции и советского общества.

Подчеркнем, главной темой данной книги является выяснение реального исторического смысла и характера Октябрьской революции. В этой связи хочется особенно привлечь внимание читателя к острейшей сегодня проблеме: растущей мифологизации этой поистине Великой революции, которая все чаще воспроизводится во многих устных выступлениях и письменных текстах ее идейных противников.

Одним из ее проявлений является утверждение об устарелости и, следовательно, неактуальности темы Октябрьской революции в современную эпоху. Однако, вопреки этому мифологическому утверждению, уже сама подготовка наступающего 100-летнего юбилея Октября показывает, что вопросы смысла и значения этого великого события в истории страны и мира не только не устаревают, а, напротив, становятся все более актуальными. Даже официальная российская власть сегодня вынуждена по-своему реагировать на это событие, организуя соответствующие выставки, «круглые столы» в центральных музеях и других залах Москвы и России и участвуя в их проведении. Правда, в отличие от советского прошлого, идеология этих акций подчас направлена на то, чтобы идейно приуменьшить или даже дискредитировать это великое событие в общественном сознании людей. Но тем важнее вся та работа, которую делали, делают и будут делать сторонники красной линии, в том числе авторы этой книги, в прздновании этой даты.

Характерной чертой дискредитации Октября выступает и подмена ее научного понимания еще одним мифом, имеющим сегодня широкое распространение. Так, в последнее время особенно частым является утверждение, что России якобы всегда была нужна эволюция, а не революция. Эту мысль сегодня разделяют не только отдельные историки, но и многие известные политики. Вот лишь некоторые их фразы: «Нам нужна эволюция, а не революция» (Г. Явлинский); «лимит на революции уже исчерпан» (Г. Зюганов); цикл смены революций и контрреволюций «закончен», в будущем «не будет ни революций, ни контрреволюций!» (В. Путин) и т. д. Тем не менее, несмотря на известный высокий статус авторов подобных высказываний, последние не выдерживают объективной научной критики.

Дело в том, что развитие вообще и историческое в особенности не может обойтись без революций, которые являются необходимым условием радикальных изменений в обществе. Эволюция в живых и общественных системах всегда содержала и содержит внутри себя революционные моменты, благодаря которым и происходят качественные изменения биологических и социальных организмов. Одним словом, мыслить эволюцию без революции невозможно ни в биологии, ни в обществе.

Не менее часто сегодня можно слышать высказывания о том, что Октябрьская революция на самом деле была не великим историческим событием, а «настоящим преступлением» большевиков. Об этом постоянно говорят многие либералы, консерваторы и воинствующие национал-патриоты, доказывающие якобы «незаконный» и «нелегитимный» характер «Октябрьского переворота» и Советской власти. Что можно сказать по этому поводу? Только одно: любая крупная социальная революция есть нарушение законов прежней власти, но от этого она не может считаться преступлением, ибо в ходе такой революции прежние законы лишаются главной основы легитимности – массовой поддержки народа. Напротив, подлинная социальная революция, в отличие, например, от так называемых «цветных революций» и различных «майданов», всегда легитимна, ибо получает поддержку абсолютного большинства граждан страны. Именно таким явлением и стал Октябрь 1917 года, утвердивший Советскую власть, которую поддержало абсолютное большинство российского народа. Причем эта поддержка была не только политической: позднее Советскую власть защищали с оружием в руках миллионы рабочих и крестьян в Гражданской войне. Такова правда истории, и ее невозможно изменить никакими мифологемами и фальсификациями.

В настоящее время особенно распространен миф о том, что Октябрьская революция была не революцией, а простым «переворотом» кучки заговорщиков, являющихся агентами германской либо англо-американской разведки. Сюда же относятся утверждения о том, что Ленин якобы делал революцию на немецкие деньги, а Троцкий выполнял указания американо-сионистского капитала. И это говорится о людях, которые были наиболее радикальными противниками капитализма и национализма, о революционерах, чьи идеалы определялись коренными интересами трудящихся России и всего мира.

Данный миф сегодня активно навязывается общественному мнению многими историческими передачами по ТВ, хотя он давно опровергнут серьезными отечественными и зарубежными учеными. (См. работы Р. Кеннана о коллекции Сиссона, Г. Соболева о тайне немецкого золота, В. Логинова о записках Платтена и др.) Не обошли его своим критическим вниманием и авторы данной книги, показавшие полную беспочвенность таких утверждений. Заметим в этой связи: сторонники этого мифа, считающие себя, как правило, патриотами России, не понимают, что подобными утверждениями они сводят роль русского народа в истории до уровня простой марионетки, которой можно крутить кому угодно и как угодно. Чего стоит тогда их патриотизм?

Октябрьская революция, конечно, не заговор и не переворот кучки левых экстремистов или зарубежных агентов, а мощное народное действие, стихийно возникшее и, по сути своей, не зависевшее ни от отдельных вождей, будь они семи пядей во лбу, ни от партий, ни даже от желания отдельных классов. Еще Маркс говорил о том, что ни одна революция не может быть совершена партией, она совершается только народом. Аналогичную мысль неоднократно высказывал и Ленин, предостерегая: «Одной из самых больших и опасных ошибок коммунистов (как и вообще революционеров, успешно проделавших начало великой революции) является представление, будто бы революцию можно совершить руками одних революционеров»[1].

Октябрьская революция была бы невозможна, если бы к главному ее творцу – пролетариату, составлявшему активное, но меньшинство российского общества, не присоединилось крестьянство – пусть относительно пассивное, но большинство населения страны, если бы его не поддержала значительная часть «разночинной» интеллигенции и выдающихся деятелей науки и культуры, если бы на ее защиту не встали солдаты и офицеры России. Вот почему любые разговоры о том, что Октябрь породили какие-то революционные экстремисты, отдельные «инородцы» или зарубежные агенты, не стоят и гроша.

Могут сказать, что Октябрьская революция называлась «переворотом» у самих революционеров и что этот термин часто использовали в своих работах В. Ленин и Л. Троцкий. Согласимся: политический переворот был. Но означает ли этот бесспорный факт, что Октябрь 1917 года не был революцией? Конечно, нет. Если не вдаваться в языковые тонкости, революция – всегда переворот, но не всякий переворот – революция. Революция – это не только политический переворот, но и качественный сцоально-экономический и политико-идеологический скачок, ведущий к смене классов у власти, к смене общественного строя. Таким переворотом и была Октябрьская революция, впервые приведшая к власти на долгое время трудовые низы общества – рабочих и крестьян и связанную с ними интеллигенцию. В этом, в частности, и состоит ее величие и непреходящее историческое значение.

Еще раз подчеркнем: социальная революция тем и отличается от политической, что в ней происходит, как уже отмечалось, смена власти одного класса другим. Это положение чрезвычайно важно, без него нельзя ничего понять в социальной революции. Возьмите Великую французскую буржуазную революцию: мы увидим эту смену классов, когда власть аристократов-землеволадельцев была заменена властью буржуазии. То же самое мы видим в Октябрьской революции, где на смену буржуазно-монархической власти пришла власть рабочих и крестьян. Именно они, их Советы, взяли власть при помощи большевиков, и никакие последующие деформации советской власти не отменяют этого исторического факта.

Без классовой точки зрения невозможно понять социальное содержание революции. Что же касается политических революций, то ими в большинстве случаев оказываются именно перевороты, причем в узком смысле этого слоя – смены всего лищь политических элит в рамках одного и того же господствующего класса. Вот почему уже упомянутые «цветные революции» на постсоветском пространстве являются сугубо политическими революциями, по сути дела не более чем переворотами. Конечно, и в социальных революциях происходит смена политических элит, но элит, принадлежащих к разным классам. Любая революция по форме является политической, ибо ведет к изменению власти, но понять суть этой революции невозможно, не поняв, в чьих социально-классовых интересах она совершается.

Октябрьская революция была великой не только по своим социальным, но и мировым последствиям. Именно она открыла революционную эпоху перехода многих стран к социализму, породила в мире две социально противоположные системы, определившие ход исторического развития в XX веке, способствовала началу крушения колониальной системы и появлению новых стран «третьего мира».

Существует еще один давний миф, распространенный в свое время меньшевиками, – о том, что Октябрь на деле был не социалистической, а буржуазно-демократической революцией. На первый взгляд, это утверждение соответствовало действительности. Первые шаги Октября – «Декрет о мире» и «Декрет о земле», в основу которого был положен известный крестьянский наказ эсерам, – действительно были сугубо демократическими акциями, не выходящими за пределы требований буржуазно-демократической революции. Все так. Но, как известно, на этом Октябрьская революция не остановилась. Решив демократические задачи походя, она пошла дальше, утвердив Советы как власть рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, проведя национализацию земли, превратив в государственную собственность железнодорожный транспорт, наиболее крупные банки, заводы и фабрики, придав законодательные функции Госплану и т. д.

К сожалению, в наши дни, как и десятки лет назад, тезис о том, что это была, по сути дела, буржуазно-демократическая, а не социалистическая революция, снова и снова озвучивается в научной среде. Не будем долго останавливаться на этой проблеме: она достаточно подробно освещается во многих разделах данной книги. Отметим лишь один из аргументов данной точки зрения. Это аргумент о якобы исторической «неготовности России» к социалистическим преобразованиям. Сначала отошлем читателя к разбору этого аргумента у Р. Люксембург в ее полемике с К. Каутскими и у Ленина в его полемике с меньшевиками[2]. Здесь же отметим только одно: он связан с неверным пониманием самих предпосылок социалистической революции, что в свою очередь определяется вульгарно-экономическом прочтением марксизма, от которого в свое время отмежевывался сам К. Маркс.

На мой взгляд, исследователи, отказывающие Октябрьской революции в ее социалистическом характере, игнорируют тот неопровержимый факт, что она была одновременно способом решения двух исторических задач, а не одной. С одной стороны, она решительно доделывала до конца буржуазно-демократическую революцию, с другой – шла дальше, решая собственно социалистические задачи. Выступая по поводу четырехлетия Октября, Ленин говорил: «Но чтобы закрепить за народами России завоевания буржуазно-демократической революции, мы должны были продвинуться дальше, и мы продвинулись дальше. Мы решили вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как «побочный продукт» нашей главной и настоящей, пролетарски-революционной, социалистической работы. Реформы, говорили мы всегда, есть побочный продукт революционной классовой борьбы. Буржуазно-демократические преобразования – говорили мы и доказали делами мы – есть побочный продукт пролетарской, то есть социалистической революции»[3]. По его мнению, вожди международной социал-демократии так и не поняли «такого соотношения между буржуазно-демократической и пролетарски-социалистической революциями. Первая перерастает во вторую. Вторая, мимоходом, решает вопросы первой. Вторая закрепляет дело первой. Борьба и только борьба решает, насколько удается второй перерасти первую.

Советский строй есть именно одно из наглядных подтверждений или проявлений этого перерастания одной революции в другую»[4].

Можно было бы и дальше приводить ленинские слова о взаимоотношении двух видов революции в России, но и сказанного достаточно, чтобы думающие люди поняли, о чем идет речь.

Завершая Предисловие к данной книге, отмечу лишь ряд особенностей ее появления и изложения в ней основных исторических тем.

Инициатива ее написания возникла за три года до 100-летнего юбилея Октября. Она принадлежала ученым-единомышленникам: недавно ушедшему от нас известному экономисту Солтану Сафарбиевичу Дзарасову и его сыну Руслану Солтановичу, врачу-гуманисту и академику РАН Андрею Ивановичу Воробьеву, доктору исторических наук Зоре Леонидовне Серебряковой, дочери рабочего и ближайшего соратника Ленина – Леонида Серебрякова, наконец, автору этих строк.

Инициаторы создания данной книги несколько раз собирались вместе, обсуждая концепцию и план книги. Все сходились на том, что книга не должна быть догматичной, т. е. книгой, сделанной в устаревших, по сути дела, сталинистских традициях, часто основанных на фальсификациях исторических фактов и явлений. Напротив, она должна быть книгой творческой, т. е. представлять строго научную альтернативу и сталинистской версии Октября, и советской истории, и господствующим ныне различным либеральным и консервативным трактовкам Великой революции, искажающим ее изначальную подлинно народную природу.

В этой связи ее авторы стремились приводить как можно больше новых и малоизвестных фактов и принципиальных теоретических обобщений. Именно на таких идейных началах и был в итоге создан коллектив авторов данной книги. Тем не менее общее идеологическое единство авторов книги не означает полного тождества их научных взглядов. Между нами немало разногласий, ведущих нередко к взаимной полемике по конкретным проблемам истории революции и советского общества.

Уже в начале подготовки юбилейной книги ее инициаторы обратились к главному редактору журнала «Альтернативы» Александру Владимировичу Бузгалину с просьбой поддержать работу по созданию и возможной публикации данного труда. С его стороны эта просьба не только получила полную поддержку, но и превратилась в активное участие в ее создании. Так А.В. Бузгалин стал одним из реадакторов книги.

Книгу к публикации готовили не только два ее редактора, но и другие ученые, вошедшие в редакционную коллегию, где огромная работа была проделана ее ответственным секретарем Гульнарой Шайдулловной Аитовой.

Завершая Предисловие, повторюсь: структурно данная книга состоит из Предисловия, Введения, посвященного теории коммунистической революции, и пяти крупных разделов, связанных с освещением исторических предпосылок и важнейших революционных событий 1917 года. В ней также даются анализ и понимание основных тенденций советской истории, показаны ее крупные социально-политические завоевания и не менее значительные ошибки.

Помимо отдельных авторских статей в книге публикуется стенограмма научного «круглого стола», организованного А.В. Бузгалиным на тему «Великая Октябрьская социалистическая революция: предпосылки, природа, результаты».

Особо хочется отметить материалы, опубликованные под рубрикой «Слово творцам революции», в которой воспроизведены тексты из наиболее значимых работ видных революционных деятелей первой половины XX века. Эти тексты, на мой взгляд, помогут современному читателю не только лучше понять, но и почувствовать идейную и политическую атмосферу того неповторимого исторического и революционного времени.

В заключительной главе книги, как уже отмечалось, раскрывается идейное, политическое и нравственное значение Октября, его революционное влияние на жизнь трудящихся нашей страны и всего современного мира. Авторы книги уверены, что богатое наследие этого поистине эпохального исторического события будет еще долго вдохновлять трудящихся в их борьбе за полное социально-экономическое и политическое освобождение от власти олигархического капитала, несущего человечеству социальные и национальные конфликты, войны и разрушения.

В конце книги ее редакторы сочли уместным поместить Приложение, в котором дается Заявление редакции журнала «Альтернативы», посвященное столетнему юбилею Октября, а также впервые представлен для общественного обсуждения Проект Манифеста левых сил современной России «Время альтернатив».

Авторский коллектив надеется, что результаты его работы, содержащиеся в книге, найдут соответствующий отклик у коллег по научному сообществу, будут с интересом встречены представителями левых течений и организаций, а также широкой читающей публикой, проявляющей интерес к большим революционными событиями и дискуссионным проблемам отечественной и мировой истории.

Борис Славин

Введение
Алесандр Бузгалин
Революция. Очерк теории[5]

Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир.

К. Маркс, Ф. Энгельс. «Манифест Коммунистической партии»

Революция.

Для меня это слово было и остается чем-то гораздо большим, нежели категорией социальной философии. Оно обращено не только к разуму, но и к сердцу. Оно есть импульс и вызов и для мысли, и для действия.

Причины?

Они в истории моей жизни, на протяжении которой я впитал (в диалоге с моими родителями и пионервожатыми, в практиках борьбы вместе с моими товарищами, иные из которых были убиты осенью 1993-го или преждевременно ушли от нас, надорвавшись от перенапряжения общественной деятельности) потребность в поступках, которые изменяют этот мир к лучшему, снимают (и это уже язык не столько практика, сколько ученого) социальное отчуждение.

Они и в той методолого-теоретической базе, которую я впитал в диалогах с моими учителями – марксистами МГУ, сумевшими даже в душной атмосфере общественных наук «развитого социализма» привить вкус к критическому, творческому поиску ростков «царства свободы», и в диалогах с коммунистами Европы и Латинской Америки, США и Японии – всеми теми, для кого слова «революция» и «коммунизм» были символом поступков, а не пропагандистским штампом.

Так выросло то понимание революции, о котором я писал еще десять лет назад в книге, посвященной 90-летию Октября,[6] и которое, развитое и дополненное, я хочу предложить читателю этой книги, начав с самого принципиального вопроса – теории коммунистической революции.

1. Революция: постановка проблемы

Исходный пункт теории социальной революции (не путать с политическими переворотами и т. п.) – классический марксистский тезис о социальном творчестве трудящихся как силе, способной осуществлять качественные скачки, приводящие к смене общественно-экономических систем и их политико-идеологических форм – смене общественно-экономических формаций.

Как таковая социальная революция всегда есть акт движения человечества из «царства необходимости» к «царству свободы», продвижения по пути «позитивной свободы». В конечном итоге этот путь ведет к диалектическому отрицанию, снятию отношений «царства необходимости» (мира отчуждения) и созданию новых отношений, добровольной работающей ассоциации, в которой «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех».

Но «царство свободы», понимаемое, впрочем, не как некоторый абсолютный идеал = конец, а как начало собственно человеческой истории, будет результатом победы коммунистической революции.

А по дороге к ней человечество совершило и еще совершит немало социальных революций, в которых будет круто замешено разрушение старой системы и созидание новой. Невиданное во время застоя ускорение социального прогресса и высокая цена этого ускорения. И кроме побед революций будут поражения. А еще «откаты», попятные движения, инволюция слишком далеко зашедших в своем революционном порыве освободительных преобразований. И торжество в результате большинства свершившихся доныне революций не «царства свободы», а всего лишь новой (объективно более прогрессивной, но вместе с тем и более утонченной) системы отношений отчуждения.

А еще революции всегда будут нести с собой насилие. Не всегда массовые убийства людей (политическая форма революции может быть и мирной), но всегда насильственное изменение прежних форм социального отчуждения: слом рабства или крепостничества, даже если он происходит в форме политических реформ, есть слом социально-экономической основы формаций, основанных на внеэкономическом принуждении и личной зависимости. Снятие отношений частнокапиталистического присвоения, даже если это происходит путем выкупа, есть революционная ликвидация экономической основы капиталистического способа производства.

Революции всегда сугубо противоречивы. Но без них мир вползает в застой и, как следствие, инволюцию, несущие с собой потери и трагедии несоизмеримо большие, чем боль революционного прогресса.

Такова постановка проблемы. Хорошо известная всем марксистам (и – вот парадокс – всем акторам даже буржуазно-демократических революций, не боявшихся разрушать бастилии) и абсолютно неправомерная с точки зрения всех филистеров и обожествляющих их обывателей (не говоря уже об идеологах правящего класса, чья историческая миссия уже исчерпана – будь то аристократы и монархи или финансовая олигархия и их бюрократические ставленники).

В той мере, в какой революция продвигает нас по пути к «царству свободы», в той мере, в какой ее позитивный заряд социального освобождения и созидания новых форм оказывается мощнее того разрушения и тех жертв, которыми она сопровождается, революция созидательна. И те трагедии, которые она несет, – оптимистичны. Если же эта мера превышена, революция превращается в свою противоположность. Таков сугубо нелинейный процесс социального освобождения, мера которого (в единстве качественных, интенсивных и экстенсивных изменений) может быть названа мерой социального освобождения[7].

Качественные скачки на этом пути, «узловую линию мер» (Гегель) и знаменуют собой социальные революции.

И если вы хотите спросить, нужны ли вообще социальные революции, коль скоро они столь противоречивы, я вам напомню старую аксиому: социальная революция не придумывается и не делается кучкой заговорщиков. Социальная революция – это продукт объективных противоречий, и попытки остановить или затормозить ее оборачиваются злом гораздо большим, чем то, что может нести с собой революция.

Такова постановка проблемы на предельно абстрактном (но от этого не перестающем быть принципиально важным), исходном философском уровне.

Задача дальнейших наших размышлений – восхождение от этой предельной исходной абстракции ко все более и более конкретному видению феномена «революция».

2. Революция как «праздник угнетенных»: диалектика созидания и разрушения

Начнем с очевидного: революция ломает старую систему институтов отчуждения и (вплоть до победы нового способа производства) знаменуется кратковременным торжеством отношений непосредственного социального творчества истории, новых общественных отношений самими массами[8], и в этом смысле – кратковременным торжеством «царства свободы» (обратная связь здесь состоит в том, что «царство свободы» как снятие отчужденных детерминант жизни человека есть перманентная революция). В момент революции (а она может длиться долгие дни или несущиеся стремглав годы), когда старая система подчинения уже разрушена, а новая еще не возникла, и рождается тот самый «праздник угнетенных», когда вы, кажется, можете своими руками изменять мир как захотите («опьянение свободой»).

Пока длится революция – этот «праздник угнетенных» – объективные детерминанты, «ограничители» (в том числе новые производственные отношения, социально-политические институты и т. п.) уже или еще не действуют. Революции снимают (пусть на время – время революции) власть денег, бюрократии, классовое и сословное неравенство, даже разделение труда (в революции рабочий равен профессору, а иногда и ведет его за собой).

В этом смысле революции есть высвобождение в широчайшем пространстве и времени потенциала иной (не-отчужденной – не-рыночной, не-иерархичной) жизни (М. Бахтин связывал это высвобождение с феноменом карнавала. Но если карнавал – это игра, имитация временного снятия рамок, то революция – это подлинный праздник, «всеобщее празднество» – именно так, например, характеризовалась современниками Парижская коммуна).

Как период снятых внешних детерминант и предельно раскрепощенного социального творчества революции становятся полем широчайших и глубочайших достижений в области самоорганизации и сотворения новых общественных форм. В эти короткие, но предельно насыщенные периоды сами граждане рождают на основе инициативы снизу столько новых общественных отношений, сколько эволюционные периоды не приносят за десятилетия.

Это становится и причиной, и следствием невиданного в иное время всплеска реализованных (реализуемых) человеческих талантов, скрытых среди представителей самых разных социальных слоев и профессий. Именно в революциях поручики и шестнадцатилетние мальчишки становятся великими полководцами, рабочие – общественными деятелями мирового масштаба, и даже в таких сферах, как разведка и контрразведка, недавние гимназисты и инженеры, слесари и врачи оказываются способны сделать то, что не по плечу профессионалам…

Именно в революции общественная практика масс часто создает такие новые социальные формы, которые затем долго изучают и пытаются понять теоретики. Привычная логика творческой деятельности здесь как бы переворачивается: теоретическая модель и ее практическое воплощение рождаются почти одновременно (примеры этого – Парижская коммуна, первые Советы в России 1905 года, опыт СССР со всеми его противоречиями и даже современное альтерглобалистское движение – хорошо известны).

Но эта мощная социальная энергия неизбежно несет в себе и противоположный потенциал, что очевидно: революция по определению всегда есть и процесс разрушения старой системы. Общеизвестно (во всяком случае, для знатоков классического марксизма, о чем мы уже мельком упомянули выше, обозначив подход к данной проблеме), что в принципе разрушению в революции подлежат старые, отжившие свое социальные формы (производственные отношения, экономические и политические институты, социальные градации, идеологические стереотипы и т. п.). Однако на практике революции почти всегда разрушают вместе с тем и производительные силы, некоторые элементы культуры, уносят человеческие жизни. Было бы неверным считать ответственными за это только революции: едва ли не в большинстве случаев эти разрушения связаны с яростным сопротивлением старого мира, провоцирующего террор и войны. Но и революция не может не нести с собой разрушительного потенциала.

Суммируя сказанное о субъекте ассоциированного социального творчества и революции, мы можем определить в первом приближении меру разрушительности/созидательности революции[9].

Первая тем выше, чем [1] более жесткой, варварской и мощной была система отчуждения и чем [2] отчаяннее ее сопротивление – с одной стороны; чем ниже [3] уровень самоорганизации и [4] культуры революционных масс, но больше [5] стихийность и [6] влияние отчужденных мотивов борьбы (типа «грабь награбленное»), характерных для «обиженного» старой системой мещанства, и меньше [7] мотивы (как объективные, так и субъективные) борьбы за собственно социальное освобождение; чем, следовательно, больше [8] «забегание революционеров вперед» по отношению к объективным возможностям сотворения новых отношений.

В той мере, в какой для революционного процесса характерны эти черты, последний будет разрушительно-варварским, несущим с собой уничтожение не только старых форм угнетения, но и их материальных и культурных основ, а также (и это наиболее трагичный элемент вырождающейся в бунт революции) человеческих жизней. Однако в данном случае всякий судия таких разрушительных действий должен задать вопрос: а кто довел массы до того состояния, когда уже ничто, кроме испепеляющего все вокруг социального взрыва, не может разрешить социальных противоречий? И здесь более чем справедлива позиция А. Блока, указавшего «рафинированной» интеллигенции на то, что сжигавшие поместья крестьяне уничтожали не столько памятники культуры, сколько социальное пространство своего порабощения и закабаления (попросту – место и символ унижения, ограбления, порока).

И, напротив, революция будет тем более созидательно-освободительной, чем в большей степени [1] прогнила старая система (глубоки ее объективные противоречия) и [2] слаб господствующий класс («верхи не могут управлять по-старому»); чем [3] в большей степени общество не только находится в кризисе («низы не хотят жить по-старому»), но и готово к социальным преобразованиям как [4] материально (имеются достаточные объективные социально-экономические и т. п. предпосылки генезиса нового типа общественной организации), так и [5] духовно (востребованность революции значительной частью критически мыслящих граждан и творческой интеллигенции, предреволюционная атмосфера в культуре и общественном сознании); чем в большей степени [6] субъект революционных изменений осознал свои конструктивные цели (превратился из «класса-в-себе» в «класс-для-себя») и, следовательно, [7] подготовлены общественные формы самоорганизации этого субъекта (революционные силы организованы, способны к позитивному социальному творчеству, имеют достаточно мощные «социальные мускулы»), плюс [8] чем более культурны революционные силы (развит «социальный интеллект» революции).

В той мере, повторим, в какой развиты эти объективные и субъективные предпосылки, хорошо известные каждому марксисту[10], революция пройдет мирно и неразрушительно (для Человека, его производительных сил и культуры).

Эта «формула», однако, имеет крайне ограниченное значение, ибо революции – это исторические явления, и происходят они не тогда, когда их в должной мере подготовила та или иная партия, а объективно, во многом независимо от воли и желания тех или иных политических сил.

Задача революционеров, следовательно, состоит не в том, чтобы совершать революцию «по правилам», а в том, чтобы понять реальную диалектику рождающихся и развертывающихся революционных событий, «алгебру (мы бы сказали, высшую математику, сложнейшую диалектику) революции», максимально подготовить революционные силы и общество к грядущим потрясениям, содействовать, насколько это объективно возможно, сознательности и организованности революционных сил, помогая (как талантливый акушер) своевременному и сколь возможно безболезненному рождению нового социального организма. И здесь нерешительность и промедление могут быть не менее опасны, чем торопливость.

Более того, поскольку практически каждая революция рождается в условиях, когда налицо отнюдь не все необходимые и достаточные условия ее безболезненного совершения, великая миссия и ответственность революционных сил состоит в том, чтобы суметь «достроить» недостающие элементы нового общественного здания уже в процессе революционных событий.

И в этом смысле надо отдать должное смелости и ответственности «ленинской гвардии», решившейся пойти в сложнейших условиях кризиса Российской Империи именно по этому пути, не предав – из-за осторожности или трусости, свойственной меньшевикам, – интересы и действия широчайших масс, поднявшихся на революцию в начале XX века во многих странах мира; другое дело, что выдержать эту линию «достраивания» предпосылок революции после политического переворота большевикам не удалось: они потерпели поражение в борьбе… со своим alter ego – мутациями социализма. Впрочем, наряду с поражением и трагедией большевиков, мутантный социализм был еще и их подвигом – подвигом всех тех, кто вырос из Октябрьской революции и сделал XX век эпохой борьбы за социализм в мировом масштабе.

Итак, в той мере, в какой «достроить» предпосылки социальной революции не удается (или объективно невозможно вследствие недостаточности предпосылок рождения нового общества), она неизбежно вырождается в контрреволюцию, приводя либо к восстановлению прежней системы, либо к появлению мутантного вида нового общества, приспособленного (именно в силу этих мутаций) к неадекватным объективным и субъективным (таким, в частности, как перерождение революционных сил, «термидор») условиям.

Примеры таких мутаций – не только сталинский СССР, но и многие другие социумы, в том числе – мутантно-капиталистические монстры конца XIX – начала XX века, соединявшие в себе военно-феодальные и империалистические черты. И если в случае с СССР мы можем говорить об «опережающей» мутации, возникшей вследствие объективной тенденции Великой Октябрьской социалистической революции создать новое общество «слишком рано», то в случае с буржуазными преобразованиями в Российской Империи правильнее было бы говорить об «отстающей» мутации капитализма[11]. Последняя возникла в силу того, что движение к буржуазному обществу началось слишком поздно и проходило слишком медленно, искусственно тормозилось правящими классами, осуществлялось недостаточно радикальными, половинчато-реформистскими методами, что и привело к рождению «военно-феодального империализма» с массовой нищетой, неграмотностью и политической диктатурой распутиных и романовых.

Но! Еще и еще раз подчеркнем: было бы большой ошибкой считать эти мутации следствием того, что в первом случае революционеры слишком поспешили и были слишком радикальны, а во втором – были слишком слабы и нерешительны. Диалектика объективного и субъективного в революции гораздо сложнее, и отчасти мы постарались выше показать некоторые азы этой «алгебры», дополняя в меру сил опыт и теорию великих революционеров прошлых веков.

Как мы уже отметили выше, сложнейшей проблемой социального освобождения была и будет диалектика созидания новых, более прогрессивных общественных форм и разрушения старых, диалектика прогресса и той цены, которую за него объективно приходится платить. В общем виде эта проблема решается на пути отрицания, разрушения антагонистических социальных форм при сохранении и развитии материальной и духовной культуры, предметного тела и деятельностного мира, самих субъектов креатосферы (то есть попросту сохранении и развитии, видоизменении, но не уничтожении «как класса» объектов материального производства, науки и искусства, достижений и традиций прошлого, самих людей как их носителей).

Но это решение хорошо только «в общем виде». На практике «активизм» освободителей зачастую оборачивался разрушением не только отчужденных социальных форм (на смену которым приходили новые), но и культуры (вплоть до физического уничтожения памятников культуры и творчески самостоятельных личностей – об этом подробнее в следующем разделе). Следовательно, проблема требует более конкретного решения, в поисках которого нам придется обратиться к закону взаимообогащения прогресса культуры и социального освобождения, в соответствии с которым мера развития креатосферы прямо пропорциональна мере социального освобождения (и/или борьбы за социальное освобождение) и обратно пропорциональна мере отчуждения в единстве ее количественных (например, норма эксплуатации) и качественных (эволюция видов отчуждения от личной зависимости к глобальной гегемонии капитала) параметров. Мы накопили достаточный материал для того, чтобы сделать новый шаг в раскрытии спрессованного в нем содержания.

Следствием названного закона (мы намеренно опускаем ряд промежуточных пунктов выведения этой связи) является императив освобождения культуры: для сохранения в полном масштабе и дальнейшего развития креатосферы (включая сюда не только предметный мир культуры в привычном смысле слова – библиотеки, музеи… – но и творческий потенциал граждан Земли, природу как самоценность, производственный аппарат как бытие культуры и т. п.) необходимо снятие отношений отчуждения и развитие таких социальных отношений, которые обеспечат адекватные условия для прогресса культуры.

Возвращаясь к гипотезе взаимообогащения прогресса культуры и социального освобождения, подчеркнем: в первом случае речь идет не столько о материальном благосостоянии и развитии негативной свободы (хотя и то, и другое, повторим, есть важные предпосылки социального освобождения), сколько об интенсивности (потенциальной и реализуемой в действиях) энергии социального творчества, в том числе – энергии борьбы с отчуждением. Потенциал же последней может быть очень высок в обществах с жесточайшим угнетением, но находящихся на пороге своего краха, где и социальное творчество, и культура развиваются не «благодаря», а «вопреки», как борьба с отчуждением и в этом смысле – социальное творчество. Во втором случае, говоря о мере отчуждения, мы делаем акцент на глубине подчинения трудящихся господствующей системе и их смирения с этим подчинением (что может быть наиболее типично для относительно «сытых» застойных социумов).

Примеры практически всех мощных культурных всплесков в истории человечества могут служить одним из подтверждений предложенной выше гипотезы. Перелом истории при переходе от феодализма к капитализму и вызванные им социальные брожения и революции рождают науку и искусство Ренессанса в Италии и Нидерландах, затем – в Германии, а еще позже – в России. Чудовищно напряженное противоречие ростков массового социального творчества («энтузиазма»), вызванного небывалым революционным подъемом начала XX столетия, и сталинщины в СССР создало условия для развития (и «благодаря» [энтузиазму], и «вопреки» [сталинщине]) такого удивительного феномена, как советская культура…[12]

Живительный воздух свободы или борьбы за нее всякий раз рождал в истории человечества величайшие культурные (научные, образовательные, художественные, нравственные) достижения. И всякий раз, когда объективные или субъективные факторы разделяли социальные преобразования и культуру, это оборачивалось трагедией: первые вырождались в активизм и насилие, вторая погибала под обломками вырождающегося и распадающегося социально-преобразовательного процесса.

Более того, культура и ее прогресс являются одним из важнейших источников энергии социального творчества, стимулируя развитие последнего как позитивной созидательной деятельности.

Культура выполняет эту роль (и это социально-философское обоснование можно найти в работах Д. Лукача), будучи своего рода живым воплощением «родовой сущности человека». Характерное именно для подлинной культуры выражение отчужденности от человека его субстанциональных свойств (творческой деятельности, достойной жизни) в виде трагедии личности, восстающей против правящих миром законов отчуждения, и мечтаний о самореализации своих человеческих качеств[13], является важнейшей предпосылкой социального творчества. Культура сохраняет в социальной памяти Человека и постоянно развивает (через творчество все новых и новых художников и мыслителей, восстающих против мира отчуждения) мечту об иной жизни (как сказал бы Лукач – человеческую мечту о своей истинной родовой сущности[14]), создавая тем самым и важнейшую субъективную (точнее – культурно-творческую) предпосылку борьбы за социальное освобождение.

Важным в этой связи является отношение деятелей культуры к социальному творчеству: притягательность социально-преобразовательной деятельности для творцов, не подчиненных без остатка (идейно и/или материально) системе отчуждения, может служить своего рода «лакмусовой бумагой» того, насколько эти социальные преобразования действительно содействуют освобождению Человека, а значит, и культуры. Отказ же свободомыслящей творческой прослойки общества (но не подчиненной истэблишменту «элитной» интеллигенции) от диалога с социально-активными силами будет скорее всего свидетельствовать о скором (или уже начавшемся) вырождении последних[15].

Сказанное позволяет объяснить, почему соединение творчества [в узком смысле слова] созидателей креатосферы с социальным творчеством масс в режиме диалога, где каждая из сторон является активным, самостоятельным субъектом, рождает [1] невиданно оптимистичную культуру, одновременно высокую и массами воссоздаваемую (востребованную, распредмечиваемую и «досотворяемую», а не потребляемую народом), равно как и [2] столь же радостное, музыкальное (пользуясь словами А. Блока) со-творение «низами» новой жизни[16].

Отсюда вытекает и важнейшая (и сложнейшая) задача двоякого рода.

Для всякого субъекта социальных преобразований – обеспечить диалог с творчески продуктивной частью общества, вырвать ее из власти сил отчуждения, включив в деятельность свободных ассоциаций, дающих таким индивидам бо́льшие возможности самореализации, чем господствующая система[17].

Для субъектов креатосферы – задача самостоятельного поиска путей к диалогу с силами социального освобождения, преодоления их практикой порождаемого недоверия к творческой интеллигенции, в большинстве своем прислуживающей власти; задача «выдавливания из себя раба», стоящая прежде всего перед интеллигенцией…

Так мы, наверное, могли бы завершить наши размышления о диалоге развития креатосферы и социального освобождения в рамках «царства необходимости», если бы не принципиальной важности вопрос о росте производительности труда и прогрессе материального богатства. Именно «рядовые» труженики, занятые репродуктивным трудом, не только создают все материальные блага, но и воспроизводят своим трудом и креатосферу, и отчуждение. Более того, они зажаты в двойные тиски: эксплуатации со стороны правящих классов – с одной стороны; отчуждения от культуры – с другой, будучи единственной силой, создающей материальные основы для развития обоих миров и обладая как личности не меньшим, чем «элитарная» интеллигенция (но задавленным социальным угнетением), творческим потенциалом.

Тем самым главной проблемой социального освобождения оказывается уже отмеченная выше проблема свободы для трудящихся здесь и сейчас – в мире, где они заняты преимущественно репродуктивным трудом. Как мы показали выше, эта проблема решается через формирование таких общественных условий, в которых основная масса трудящихся (а в современных условиях это прежде всего класс наемных работников) окажется [1] пропитана энергией социального протеста; [2] «возвышена» до включения в мир культуры и [3] интегрирована на основе диалога с субъектами творческой деятельности.

Такой системой общественных отношений (что тоже уже было показано нами выше) является прежде всего ассоциированное социальное творчество. Оно становится господствующей общественной формой только в условиях «царства свободы»[18], да и там первоначально происходит лишь формальное (касающееся лишь социальной формы – соединения в добровольные открытые ассоциации с целью совместного присвоения общественного богатства) освобождение по преимуществу содержательно нетворческого труда. Ростки такого освобождения – подлинный энтузиазм «комсомольцев-добровольцев» в тяжелейших условиях, киркой и лопатой создававших не только новые города, заводы, школы, но и новые общественные отношения, ценности, мотивы деятельности, то есть нового Человека, – нам хорошо известны (как известно и их чудовищно противоречивое сосуществование-борьба со сталинщиной).

В этой связи не можем не подчеркнуть еще раз, что даже такое, формальное освобождение труда (начинающееся с простейших функций учета и контроля и т. п.) способно в массах рождать потребность в освоении культуры и, в частности, образовании[19] (примером чему, при всех противоречиях того периода, может служить культурная революция в СССР, редкостная по широте и силе массовая тяга низов к культуре, знаниям, самодеятельному творчеству везде – в искусстве и спорте, открытии новых земель и конструировании новых машин, педагогике и науке…).

В рамках же «царства необходимости» единственно доступными для всех «рядовых» трудящихся формами социального творчества являются социальные реформы и революции. Причем для нас особое значение имеют именно революции, не случайно названные «локомотивами истории» и «праздником угнетенных», ибо в эти относительно краткие периоды предельно обнажается весь комплекс названных выше проблем. Кстати, именно через реформы и революции, посредством них, в них любой член «глобального человейника» уже сегодня и сейчас, в любой точке планеты Земля может возвыситься до личностного включения в процесс освобождения человечества и тем самым позитивного самоосвобождения.

При этом реформы будут общедоступным паллиативом, переходной формой отчуждения/освобождения, тогда как социальная революция есть общедоступный мир (пространство и время) позитивной свободы в рамках «царства необходимости».

Социальная революция как качественный перелом, смена качественно различных систем отчуждения (способов производства), а уж тем более как грядущее начало перехода из «царства необходимости» в «царство свободы», знаменуется рядом особо важных для нас характеристик процесса социального освобождения.

3. Социальная революция как временное торжество «царства свободы»

Продолжим. Названные выше аспекты революций относительно известны теоретикам-социалистам. Гораздо реже (за исключением ряда критических марксистов-«шестидесятников») акцентируется другая важнейшая особенность социальных революций – феномен своего рода «коммунистичности» любой (в том числе – буржуазной) подлинной, идущей снизу, социальной революции. Это явление сотворения массами элементов позитивной свободы особенно характерно для стадии революционного подъема, когда люди, ломая власть старых форм отчуждения, становятся, как мы уже сказали, на краткие исторические мгновения свободными. В этом смысле любая социальная революция есть ломка не только одной из исторически-конкретных форм отчуждения (старой формации), но и революция против «царства необходимости».

Более того, поскольку всякая революция (в том числе ориентированная «всего лишь» на смену одного способа угнетения на другой, более прогрессивный) есть вместе с тем и революция против мира отчуждения в целом (кратковременное торжество «царства свободы» – мы ниже еще раз специально обратимся к этому вопросу), постольку всякая революция (в том числе и несоциалистическая) стремится сделать и объективно невозможное – хотя бы на время создать хотя бы некоторые элементы реального освобождения для трудящихся, а не только для нового господствующего класса, и обеспечить простор для развития креатосферы.

Это было характерно практически для всех великих революционных потрясений – от таких долгосрочных, как Ренессанс, когда муки несколько преждевременного (не забудем: в Италии первая попытка прорыва к буржуазному обществу потерпела поражение) рождения негативной свободы сопровождались невиданным прогрессом креатосферы, до таких драматически-взрывных событий, как Великая французская революция, в которой элементы борьбы за освобождение трудящихся от эксплуатации были представлены наряду с антифеодальной борьбой.

Как таковая всякая социальная революция (кроме, возможно, коммунистической) оказывается имманентно обременена внутренним (первым из выделяемых нами) противоречием: как революция против «царства необходимости» в целом она должна соединять [в и для борьбы с отчуждением] все силы освобождения и культурно-творческие силы человечества; как конкретный акт конкретной смены антагонистических способов производства она неизбежно носит конкретно-классовый характер, разделяющий общество именно по классовому признаку.

В своем первом качестве, как антитеза всякого отчуждения, всякая революция оказывается и антитезой мещанства (обывательского конформизма, социально-пассивной позиции человека, с радостью подчиняющегося внешним правилам жизни и способного на озверение в случае разрушения этих привычных ограничений его существования) как универсальной социальной формы бытия «человека отчуждения».

Вот почему антитеза «мещанин – революционер» так значима для понимания сути социального творчества.

Мещанин тем и отличается, что просто не видит, не слышит и не чувствует сил отчуждения, воспринимая себя-марионетку (раба капитала, должности, статуса) как единственно возможное человеческое бытие, будучи вполне удовлетворен тем, что им манипулируют, освобождая его от личной ответственности. Понимание этой связи позволяет сформулировать еще одну важную тезу, известную нам из творческого советского марксизма: первым шагом человека к революции является осознание отчуждения как личной и социальной проблемы, осознание (и культурно-духовное, и практическое) себя как функции, марионетки внешних, чуждых Человеку общественных сил (денег, государства и т. п.); «Ощутить отчуждение – значит наполовину его преодолеть», – так афористично можно выразить эту связь, повторив здесь идеи наших предшественников-марксистов. И именно революция, сдирая с жизни (а заодно и с обывателей) ее отчужденные маски, сдирая их подчас с кожей и мясом тех, к кому они намертво приросли, оказывается наиболее радикальным (и потому наиболее ненавистным для мещанина) способом осознания того, что же такое есть мир отчуждения.

Революция как борьба с отчуждением вкупе с уже отмечавшимся феноменом объективно обусловленного «опьянения свободой» рождает (и позволяет, кстати, теоретически объяснить) хорошо известный философам истории феномен «забегания революций вперед», когда освобождающие себя массы заходят чрезмерно далеко по отношению к объективным возможностям.

Отсюда, кстати, и романтичность всякой подлинно социально-творческой (в том числе – революционной) деятельности, осуществляемой в условиях «царства необходимости». Создавая элементы позитивной свободы, выходя из подчинения господствующим социальным формам, мотивам, ценностям (жажда денег, власти), Человек в мире отчуждения всегда оказывается «несвоевременен», романтичен. Эта романтика может быть востребована обществом (как, например, подвиги летчиков, геологов, строителей новых заводов и городов в СССР в период его расцвета); более того, власти могут даже паразитировать на этой объективной востребованности (что и делала, например, некоторое время советская номенклатура). Но он может быть и активно отторгаем, причем не только элитой, но и омещаненным большинством общества, в периоды застоя или контрреволюции.

В отличие от этих периодов революции романтичны по самой своей природе, как «абстракции будущего». Будучи качественным скачком, революции становятся эпохой (быть может, очень кратковременной – в несколько недель или месяцев, как, например, Парижская коммуна), в которой люди живут не в длящемся настоящем, а в диалоге прошлого с будущим, в процессе сотворения-рождения будущего, созидаемого-рождающегося здесь и сейчас. Причем в условиях слома внешних отчужденных детерминант это рождение будущего прямо и непосредственно зависит именно и прежде всего уже от самого человека, его личной способности (и способности его товарищей) видеть это будущее, жить им и в нем, подобно тому, как поэт живет в своих стихах, композитор – в музыке, педагог – в учениках… Это и делает всякого подлинного революционера романтиком, а революцию – «абстракцией будущего».

Но здесь как никогда оказывается важна и обратная сторона этой медали: снятие внешних детерминант высвобождает поле для субъективизма и волюнтаризма, а простор самореализации Человека оборачивается и необузданностью антитворчества. За этой проблемой скрыто еще одно (второе из отмечаемых нами) противоречие революции как социального творчества в мире отчуждения: с одной стороны, она вызывает к жизни социальное действие огромных масс, призванных решать сложнейшие социально-творческие задачи, с другой – ломает все и всяческие институционально-организационные формы для столь массовой деятельности. Формы разрешения этого противоречия могут быть более или менее конструктивными в зависимости от меры созидательности/разрушительности революции. Ее «формулу» мы привели выше, но при этом, однако, мы хотим вновь подчеркнуть, что революция – это процесс объективный, и всякие «формулы» отражают лишь некоторые законы-тенденции, устойчивые социальные связи и не могут быть использованы для арифметического вычисления результата революционных действий (хотя могут и должны служить теоретическим компасом для прокладки курса в штормящем океане революции).

Кроме того, специально оговорим еще раз, что здесь особенно важна мера «культурности» революции, ибо, как мы отметили выше, именно эта мера должна ограничивать претензии революционеров (характерно в этом отношении «отступление» Ленина к нэпу, не принятое сталинистами).

Более того, оставляемый как бы «за скобкой» в данном тексте анализ диалектики взаимодействия процессов развития креатосферы и социального освобождения (коротко она была выражена в законе взаимообогащения прогресса культуры и социального освобождения) позволяет показать, что социальные революции являются не только следствием противоречия производительных сил и производственных отношений, резкого обострения классовых противоречий (что относится – и совершенно справедливо – к неустаревающим азбучным положениям марксизма), но и взрывом перенакопленного культурного потенциала общества, сжатого до взрывоопасного состояния «старой» системой отчуждения. Культуре (равно как и производительным силам – эти два феномена, кстати, частично пересекаются), развитие которой оказывается особенно необходимо для самосохранения старого, загнивающего общества, с одной стороны, становится тесно в прежних социальных рамках. С другой стороны, культура, креатосфера (нелинейное развитие которой есть инвариант жизни рода Человек) стремится в лице своих лучших представителей как бы к самозащите себя от агрессивно-разрушающего (или застойно-разлагающего) воздействия мира отчуждения, дозревшего до очередной революционной ситуации (мы пока ведем речь об объективных слагаемых последней).

Не случайно поэтому и то, что первоначальный импульс подлинной революции сначала рождается в умах «диссидентской» (и, как правило, творчески наиболее продуктивной) интеллигенции. Другим слагаемым этого процесса является протест творческой части общества против разрушения и подавления подлинной культуры старой системой, которая одной рукой пытается влить в свое дряхлеющее тело «кровь молодых девушек» (развивать культуру), другой тормозит все новое и прогрессивное.

Взрывающая это противоречие революция, как мощный энергетический всплеск социального творчества и антиотчуждения, рождает тем самым и мощное поле, генерирующее потенциал для развития креатосферы. Последнее, в частности, связано с тем, что социальная революция как революция и против отчуждения (а не только против одной из конкретных систем производственных отношений и надстройки) есть вместе с тем и высвобождение из-под социального подчинения (хотя бы на короткое время подготовки и осуществления качественных социальных преобразований) прогресса креатосферы как одной из подчиненных, но постоянно присутствующих в рамках «царства необходимости» «линий» развития Человека. В этом смысле мы можем сказать, что социальная революция, в той мере, в какой она является революцией против отчуждения вообще (а не только одного из его видов) решает и «сверхзадачу» прогресса культуры – снятия отчуждения. Очевидно в этой связи, что императивом коммунистической революции является снятие отношений отчуждения (как системы), открывающее простор для развития креатосферы (культуры, Человека как свободно и гармонично развивающейся личности, биосферы). Мера решения этой задачи революцией (в том числе происходящей внутри «царства необходимости») показывает и меру ее коммунистичности (а вместе с тем культурности и гуманности).

Отсюда, в частности, тот всплеск культуры, которым сопровождается подлинная позитивная социальная революция – будь то Ренессанс как слагаемое буржуазной революции или пред- и послереволюционный подъем культуры в России XX века.

Но всякая революция, как мы показали выше, есть и разрушение старой системы, когда «заодно» с прежней, устаревшей системой производительных сил и надстройкой революционные силы (в XVI–XIX веках – «третье сословие», в том числе буржуазия, в XX веке – трудящиеся, и прежде всего пролетариат) разрушают и материальные, и культурные элементы экономической и политической систем прошлого. В этой диалектике освобождения и разрушения – суть революции, и именно мера этого соотношения (с учетом и меры реакционности, разрушительности прежней системы[20]) показывает действительную прогрессивность (или реакционность, то есть, по сути, контрреволюционный характер) тех или иных качественных социальных преобразований. И в этом смысле мы имеем теоретически определенную меру, позволяющую отнести всякое качественное изменение общества к ряду революций (при всей их трагической неоднозначности) или контрреволюций (при некотором позитивном потенциале и этих действий).

И все же всякая подлинная революция служит прогрессу культуры. Более того, мы можем сказать, что только тот социальный качественный сдвиг («взрыв»), который способствует [1] новому скачку в развитии креатосферы, [2] рождению системы отчуждения, относительно менее антагонистичной для прогресса культуры, чем предыдущая (или, в коммунистической революции, снятию отчуждения), и [3] росту меры социального освобождения, мы можем назвать подлинной социальной революцией (а не бунтом), праздником не только угнетенных, но и культуры.

Именно поэтому подлинная социальная революция, рождая временное состояние социального освобождения, притягивает к себе наиболее ищущую и творчески открытую часть интеллигенции (в то же время всасывая, как мощный вихрь, и массу мусора). При этом подавляются (и разрушаются) основы жизнедеятельности той части интеллигенции, кто был сращен со «старой» системой отчуждения, в чьей личности творческие качества оказались подчинены роли привилегированного раба, обслуживающего гегемонию власти. Именно эта часть интеллигенции, как правило, наиболее рьяно выступает против революции (если, конечно, новая власть не успевает вовремя «прикормить» этих «деятелей»).

В то же время всякая социальная революция в рамках «царства необходимости», начинаясь как освобождение, заканчивается как торжество новой системы отчуждения, и творцам приходится или подчиняться новой власти (например, при переходе к капитализму интеллигенция, уйдя от подчинения аристократии, попадает в подчинение рынку, золотому тельцу); как заметил В. Межуев, интеллигенция в революции ждет Дон Кихота, а попадает в удушающие объятия Санчо Пансы.

4. Революция как творчество трудящихся: массы и интеллигенция, социальный творец и хам

Общеизвестно, что всякая революция (в отличие от бунта или государственного переворота) поднимает к творчески-преобразовательной, созидательной деятельности широкие слои трудящихся, возвышая их до совместных сознательных, позитивных действий. Причем чем глубже преобразования, тем более масштабные и организованные действия оказываются востребованы историей. Не случайно поэтому революции поднимают до творческой деятельности (и культурной, и социальной) столь широкий круг новаторов из «низов» (так, например, большая часть культуры Ренессанса, Просвещения и других периодов буржуазных революций была создана именно представителями угнетенного третьего сословия) и оказываются праздником именно угнетенных. Именно для них революция становится праздником. Причем не просто карнавалом (вспомним Рабле и его замечательную трактовку в книге Бахтина), но пространством и временем высвобождения из-под власти угнетения и возвышения до самостоятельного творения новых отношений, когда трудящиеся могут на деле почувствовать свою созидательную мощь, доказав практически свою способность самим стать достойными хозяевами общественной жизни.

В результате не только творческая часть общества (о ее противоречивом положении в революции и отношении к революции – ниже), но и «рядовые» трудящиеся в революции преодолевают узкие границы своего отчужденного производственно-экономического бытия (статус частичного наемного работника, функции общественного разделения труда и капитала, например), вступая в сферу отношений самоорганизации (пусть в ряде случаев и стихийной), становясь субъектами непосредственного социального творчества (в условиях революций, совершаемых в рамках «царства необходимости» – преимущественно в формах политической борьбы). В результате именно (а в рамках «царства необходимости» – только) революция делает «простого» человека творцом.

В революциях ранее никому не известные рядовые граждане (особенно – молодежь) творят кажущиеся чудесами, невозможные в обычных условиях вещи именно потому, что в эти периоды кратковременного разрушения власти отчуждения они скидывают с себя порабощающие человека внешние оковы (государства, денег, традиций), снимают устоявшиеся стереотипы (когда каждый человек заранее и точно знает, что члену такой-то страты в такие-то годы позволено то-то, а нечто иное не было и не будет позволено никогда), свободно совершают то, что еще вчера казалось совершенно невозможным (и оно действительно было невозможно, но не потому, что человек не мог этого совершить, а потому, что это не позволяли совершить устоявшиеся социальные формы). Революция срывает социальные наряды, обнажает всех – королей и нищих, – так что всякому становится видно, на что действительно способна данная личность, а не ее социальный мундир. Она открывает дорогу дремлющим в каждом человеке талантам, ибо в ее мире каждый оценивается по его личностным способностям, поступкам, а не по социальной роли (дворянина или серва, миллионера или нищего).

То, что выше мы назвали «родовой сущностью Человека», в революции получает свое наиболее полное (из возможных в мире отчуждения) воплощение, и социальная «немота» (Д. Лукач) Человека сменяется широчайшим и молниеносным распространением чувства Человека. Выражаясь языком Лукача, можно сказать, что в революции вековая мечта человека об обретении своей родовой сущности (не только о справедливости, но и об обретении человеческого достоинства – вспомним сказанное выше о роли культуры, в частности трагедии, как силы, сохраняющей и передающей гуманизм из поколения в поколение, от страны к стране) не просто реализуется в практических действиях, но и становится (как и сама культура) важнейшим фактором революционных сдвигов[21].

Более того, революция не только открывает дорогу талантам; в условиях радикальной ломки старой системы и революционного созидания основ новой, в вихре несущегося с необычайной скоростью социального времени, талантливые, неординарные (подчас героические) личности и поступки оказываются востребованы обществом в массовом масштабе. Соединяясь с возможностями свободной, а не навязанной извне силами отчуждения самоорганизации, объединения в ассоциации и союзы, эта атмосфера пробуждения и востребованности талантов вызывает к жизни в людях такие качества, которые потрясают обывателя десятилетия и столетия спустя, рождают генерации личностей на удивление сильных, талантливых, привлекательных – титанов в полном смысле этого слова (как тут не вспомнить «ленинскую гвардию» – когорту людей, творивших – будучи «рядовыми» интеллигентами или рабочими – то, что было не под силу лучшим профессионалам эпохи, вызывавших восхищение и трепет, поражавших своими человеческими качествами даже после сталинских лагерей[22]).

Другое дело, что угнетенные классы так же двойственны, как и творческая интеллигенция. В массах (будь то «третье сословие» в буржуазной революции или пролетариат в раннесоциалистической) скрыты, как мы показали выше, мощные оппозиции раба-слуги системы отчуждения и социального творца. Революция предельно обнажает это противоречие, открывая простор для энергии (в том числе – разрушительной) как созидателю, так и обывателю-разрушителю, взбешенному ужасами прежней системы (как тут не вспомнить известный тезис о кошмарах, которые способен сотворить «„взбесившийся“ от ужасов капитализма мелкий буржуа»[23]). При этом снятие жестких социальных ограничений с обывателя в условиях разрушения не только внешних институтов, но и устоявшихся нравственных норм, превращает конформистскую часть трудящихся (в капиталистическую эпоху – прежде всего мелкую буржуазию) в «хама». «Хам» – это раб, который, во-первых, не способен к самостоятельным действиям по созиданию новых социальных отношений в силу [1] непреодоленного (в-себе и для-себя) социально-подчиненного состояния, [2] атомистичности (социальной неорганизованности) и [3] бескультурности, хотя не обязательно безграмотности. Во-вторых, это раб, который активно отвергает и даже разрушает все то, что не вписывается в рамки установленного (сформировавшими его правилами) миропорядка (а этим миропорядком могут быть и законы сталинского доносительства, и законы рыночного фундаментализма).

В условиях революции, когда установленный миропорядок рушится на глазах у звереющего от этого хама, все это вкупе вызывает у него неспособность к самоориентации и провоцирует стремление хама одновременно и к хаотически-разрушительным действиям (бандитизму и уголовщине), и к власти твердой руки. Именно такого обывателя-мещанина, «взбесившегося» от неопределенности и противоречий революций, от необходимости (но неспособности) самостоятельно, сознательно, со знанием дела принимать решения и действовать, мы можем назвать «хамом».

И мы готовы согласиться с российской интеллигенцией в том, что этот хам – величайший враг культуры и общества, и что революция (среди прочего) временно оставляет этого хама вне социальной узды. Но мы категорически не согласны с теми, кто видит в революционных массах только и прежде всего хамство. И дело здесь не только в том, что революция тем и отличается от бунта, что в ней лидирует сознательный социально-творческий (то есть культурный и самоорганизованный) субъект, но и в том, что освобожденная от порабощающей личность опеки (причем не только подкормки, но и идейных помочей) правящих кругов «элитарная» интеллигенция точно так же «хамеет» (что, впрочем, отнюдь не удивительно: по своему социальному статусу она является верхним слоем конформистов, занятых в сфере духовного производства, например мелких буржуа в условиях позднего капитализма).

Она «бесится» от необходимости самостоятельно решать все свои проблемы (от идейно-нравственной ориентации в незнакомом для нее мире, где нет «верхов» и «низов», до необходимости зарабатывать на хлеб) и угрозы потери своих материальных и духовных (как же, мы же «духовные отцы нации»!) привилегий. Вот почему она превращается в «хама» ничуть не в меньшей степени, чем «некультурный» обыватель. И эти два хама, вначале испугавшись и возненавидев друг друга («бей тех, кто в шляпе!»; «быдло – на виселицу!»), очень быстро находят друг друга в общей жажде скорейшего установления власти твердой руки. При этом «элитные» интеллигенты подчас не просто хамеют, но озверевают в своем призыве к уничтожению революции, а заодно и культуры (достаточно вспомнить лютую ненависть многих «интеллигентов» к Блоку, Маяковскому и многим другим деятелям культуры, доходившую до призывов их прямого уничтожения, поддержку со стороны ряда эмигрантов-«интеллигентов» немецкого фашизма, уничтожавшего целые народы, не говоря уже о памятниках культуры, – перечень легко продолжить…[24]).

В этом смысле мы можем с полной ответственностью сказать, что «хам» (в том двояком смысле, который был раскрыт выше) есть действительно главная опасность всякой революции и культуры. Именно поэтому двойственность масс (в том числе интеллигенции) в революции (субъект социального творчества vs. «хам») есть глубочайшее и опаснейшее противоречие, разрешение которого возможно в той мере, в какой революция выдавливает из трудящихся (в том числе, намеренно повторим, – интеллигенции) не просто раба, но и хама, помогая им осознано трансформировать самих себя в творцов нового общества и культуры, условием чего, как мы уже писали выше, является интеграция сил революции и культуры.

5. Революции – локомотивы истории. На пути к «царству свободы»

Будучи особым миром социального творчества, временным (если мы говорим о социальных революциях в рамках «царства необходимости») торжеством социальной свободы, революция рождает особый тип социального времени и пространства. Мощные выбросы энергии революционного творчества массового субъекта спрессовывают социальное пространство и время, существенно меняя их конфигурацию.

В течение нескольких дней или месяцев в революционные периоды происходит столько исторических событий, сколько не случается за десятилетия застоя или стагнации. Время революции как время непосредственного социального творчества несется необычайно быстро, требуя от участников этого процесса столь же быстрой и точной, самостоятельной, творческой (и в этом смысле – обязательно талантливой) реакции (выше мы особо отметили, что в условиях революций человеческие таланты оказываются востребованы в массовых масштабах, ибо истории, которая так же, как и природа, не терпит пустоты, в условиях слома старой системы требуются – и в массовых масштабах – творцы новых общественных форм; в этом величие и опасность этих эпох).

Не менее радикально изменяется и социальное пространство: революция спрессовывает субъектов социального творчества в единый интернациональный мир, где рабочие и крестьяне не только крупнейших стран, но и деревень в глухих районах других континентов (и это, заметим, в эпохи, крайне далекие от информационной эры) не просто узнают о революции (в Петрограде или Париже), но и готовы своими действиями поддержать товарищей по борьбе. В этих условиях «центр» и «периферия» существенно меняют свою конфигурацию; зачастую вообще преодолевается периферийность и на маленьких окраинах «цивилизованного мира» (таких, например, как Куба в конце пятидесятых годов XX века) происходят события, потрясающие весь мир. В результате спрессованное в пространстве и во времени социальное творчество миллионов людей (до и после революции, в «обычные» эпохи, рассеянное по миру и истории) вызывает к жизни огромные общественные силы, порождая чрезвычайную насыщенность этих кратких эпох взаимосвязанными событиями и изменениями.

В условиях социальных революций историческое время несется необычайно быстро, а пространство спрессовывается, сокращая социальные дистанции между людьми, классами и государствами, ибо здесь действуют законы непосредственного социального творчества, когда для созидания новых общественных отношений используется энергия [1] широких масс, а не узкого слоя элиты, и [2] эта энергия направляется на творение истории прямо и непосредственно (вне барьеров отчуждения). Именно поэтому революции становятся «локомотивами истории». Именно социальные революции оказываются пространством и временем максимального (в рамках «царства необходимости») продвижения человечества по пути социального освобождения. Революции, подчеркнем это вновь, оказываются теми уникальными периодами предыстории, когда люди сами, непосредственно, на глазах у ошеломленных обывателей создают новые общественные отношения и оформляющие их институты: новые отношения собственности и распределения, новые формы организации труда и политической жизни. В течение дней и даже часов создаются общественные феномены, навечно остающиеся в истории, – Декларация прав человека, Советы рабочих и крестьянских депутатов и тысячи других…

Но это происходит только в той мере, в какой эти действия не вырождаются в активизм и волюнтаристическое насилие. Между тем на практике в той или иной мере (а для нас объективно важна именно эта мера) все имевшие место в истории революции «переболели» этой заразой вырождения; все – от крестьянских войн и Войны за независимость до Великой французской и Великой Октябрьской революций – и истории еще предстоит рассудить, где была, а где не была перейдена та качественная грань, за которой революция вырождается в бунт, где перегретый пар взрывает «локомотив истории», неся разрушения, жертвы и социальный регресс. Но как угроза взрыва локомотивов не могла остановить процесс развития железных дорог, так и угроза вырождения революций не может остановить прогрессивных изменений, непосредственно и прямо совершаемых трудящимися на пути к «царству свободы».

Суммируем.

Основными предпосылками, которые подводят человечество вплотную к великой эпохе перехода из «царства необходимости» в «царство свободы», являющееся прямым наследником и адекватной формой прогресса и креатосферы, и социального творчества, то есть предпосылками коммунистической революции становятся:

1) рост производительности труда и материального богатства, прогресс производительных сил, создающие необходимые основы для социального освобождения; и в этом смысле все трудящиеся, независимо от их субъективного отношения к прогрессу свободы, являются созидателями материального фундамента последнего;

2) прогресс креатосферы, являющийся, с одной стороны, импульсом повышения производительности труда, прогресса производительных сил, в конечном счете – прогресса личностных качеств человека (развития его родовой сущности), вплотную подводящих к необходимости скачка «по ту сторону» материального производства, к превращению творческого труда в основной фактор развития, а с другой – основой «культурности», созидательной позитивности будущих социальных преобразований, своеобразной «прививкой» против активизма и чрезмерной гносеологической гордыни, условием адекватного постижения законов истории; и в силу этого все культурно-творческие силы общества, кто созидает на протяжении тысячелетий мир креатосферы, также служат делу освобождения Человека;

3) борьба за социальное освобождение (идущая через серию реформ и революций к негативной свободе и далее – классовой борьбе пролетариата); пройдя ряд ступеней, она приводит к образованию переходных форм самоорганизации трудящихся и граждан и, в конечном счете, ведет к формированию субъекта ассоциированного социального творчества, непосредственно совершающего подвиг социального освобождения – коммунистическую социальную революцию; вот почему все подлинные революционеры и реформаторы, борцы за справедливость и свободу («Гренада, Гренада, Гренада моя…») стоят в едином строю тех, кто совершал эту революцию.

Именно в коммунистической революции – в процессе качественной трансформации «царства необходимости» в «царство свободы», который займет, возможно, долгие десятилетия, если не более – силам освобождения действительно нечего терять, кроме цепей отчуждения (и не потому, что они бедны, а потому, что они превращают в этой революции материальное богатство из самоцели в средство и предпосылку прогресса Человека). Именно в ней они действительно обретут весь мир (опять же, не потому, что установят всемирную диктатуру, но потому, что откроют дорогу развитию ассоциированного социального творчества, позволяющего Человеку обрести мир подлинной свободы, а значит – мир Добра, Истины и Красоты, наследуя развитие всего богатства культуры, накопленного человечеством; и именно с этого момента развитие родовой сущности человека будет происходить в адекватных формах, знаменующих переход от предыстории к истории Человечества).

И это не формула веры автора. Это «формула» развития объективных тенденций материального производства, креатосферы, практической и духовной борьбы Человека за свое освобождение. Вот почему мы можем, перефразируя К. Маркса и Ф. Энгельса, сказать, что мир отчуждения в силу своих внутренних противоречий сам создает материальные и культурные основы и вызывает к жизни социальные силы своего снятия, своих «могильщиков», по мере прогресса производительных сил, развития креатосферы и формирования субъекта ассоциированного социального творчества (борьбы за социальное освобождение).

* * *

Эпоха непосредственного перехода к «царству свободы», эпоха социалистических преобразований началась в 1917 году в России, но она впитала в себя подвиги, ошибки, кровь, пот и вдохновение известных всему миру и не известных никому реформаторов и революционеров, ученых, художников и педагогов, великих мыслителей и «рядовых» новаторов-тружеников… Она породила великие достижения социального творчества и чудовищных мутантов; она стала основой невиданного всплеска культуры и страшных преступлений против Человека…

Мы только начали движение. Величайшему в истории человечества восхождению еще предстоит вступить в решающую фазу. Пока что, на рубеже XX – XXI веков, мы переживаем откат, реванш мира отчуждения. Но уже сегодня, анализируя пределы «царства необходимости», противоречия его высшей ступени (позднего капитализма), характерные для нынешних переходных форм ростки будущего, достижения и ошибки (преступления?) мутантного социализма, – обобщая все это, мы можем сформулировать известный творческим марксистам закон-тенденцию возвышения свободы – нелинейного прогресса материальных, культурных и социально-творческих предпосылок «царства свободы» – и прогнозировать реально видимые черты будущего «царства свободы».

I. У истоков великого перелома

Б. Славин
Был ли исторический шанс у «русской общины»?
(О мировоззрении Маркса и Энгельса и их понимании «русской общины»)

Во многих исследованиях последнего времени, где анализируются различные аспекты творчества К. Маркса, вновь и вновь ставится вопрос: «Who is Маркс в науке и истории?» При этом на него даются разные ответы: одни говорят, что он является «талантливым экономистом», другие утверждают, что он «оригинальный историк», третьи видят в нем «своеобразного философа» и даже «культуролога». В определенной степени все они правы и неправы одновременно. На мой взгляд (и не только), Маркс, как основатель целостного и сугубо оригинального пролетарского мировоззрения, не сводится ни к одному из этих определений. Он был одновременно и философ, и экономист, и историк, и культуролог. Об этом, прежде всего, свидетельствуют его труды, посвященные анализу капитала, истории, политики, социологии и культуры. В не меньшей степени это утверждение относится и к творчеству Ф. Энгельса, который много сил отдал разработке и пропаганде их общего с Марксом мировоззрения.

Деятельность Маркса и Энгельса, по сути дела, была невиданным в истории творческим интеллектуальным дуэтом. И хотя сам Энгельс говорил, что он играл в этом дуэте лишь «вторую скрипку», можно с уверенностью сказать, что без нее невозможно представить их общее мировоззрение. Без этой «скрипки» не было бы того всестороннего обоснования социализма, который впоследствии стал научной идеологией пролетариата. К сожалению, эту идеологию сегодня третируют не только открытые противники рабочего класса, но и некоторые российские коммунисты, увлекающиеся «модными» мифами о якобы внеисторической сущности понятий «державности» и «русской идеи».

В истории освободительного движения, пожалуй, не было другого образца дружбы двух революционеров, какой была дружба Маркса и Энгельса. Эта дружба может служить примером не только творческих, но и чисто человеческих отношений. Так, без Энгельса и его бескорыстной материальной помощи Маркс мог оказаться на грани нищеты и вряд ли бы написал свой «Капитал». Без Энгельса не было бы и таких их совместных произведений, как «Немецкая идеология», впервые обосновавшая материалистическое понимание истории, «Манифест коммунистической партии», давший политическую программу действий международному рабочему и коммунистическому движению, не было бы второго и третьего томов «Капитала», которые Энгельс буквально реконструировал из труднопонимаемых рукописей своего друга.

Вопреки мнению его современных критиков, Энгельс никогда не понимал марксизм вульгарно. Он видел в нем учение не только о примате экономики в общественной жизни, но и об активной роли революционного движения, его общественных идей и целей.

После смерти своего великого друга Энгельс взвалил на себя бремя руководства международным рабочим движением. К нему шли за советом революционеры со всего мира, в том числе и из России. У него в гостях были Лавров, Плеханов, Засулич, Лопатин и многие другие русские революционеры. Ленин, к сожалению, не успел встретиться с Энгельсом из-за болезни последнего.

Не следует забывать, что Ф. Энгельс был фактически первым человеком в истории, который в отличие от социалистов-утопистов неустанно доказывал, что рабочий класс не является только «страдающим» классом. Он связывал его историческую деятельность с борьбой за ликвидацию господствующих буржуазных отношений. Эти его мысли особенно актуальны в условиях современной реставрации капитализма в России. Сегодня, когда российские рабочие униженно вымаливают у правительства и собственников свой законный заработок, они напоминают о том, что только в организованной борьбе за свои экономические и политические права рабочие смогут отстоять свои коренные интересы.

Напомню, Маркс и Энгельс впервые встретились заочно на страницах «Немецко-французского ежегодника», где Маркс напечатал свои первые философские тексты, посвященные критике немецкой идеологии, а Энгельс проанализировал современную ему политическую экономию, раскрыв природу буржуазной конкуренции. Маркс назвал эту работу Энгельса «гениальной»[25]. Затем после их личного знакомства происходит своеобразный обмен объектами исследования: Маркс начинает критически исследовать политэкономию буржуазного общества и в итоге создает свой «Капитал», а Энгельс исследует историю социалистических учений, пишет «Анти-Дюринг» и «Диалектику природы».

Оба активно участвуют в создании I Интернационала и отслеживают зарождение и развитие рабочего движения в мире. Переписка Маркса и Энгельса по этим и другим актуальным проблемам жизни и науки показывает, как конкретно развивалось и обогащалось их общее мировоззрение. Их письма друг другу – это не только демонстрация диалектического интеллекта в действии, в осмыслении важнейших вопросов развития общества и природы, но и документ бескорыстной человеческой дружбы двух великих людей и единомышленников.

Выступая на похоронах Маркса, Энгельс говорил, что в основе их общего мировоззрения лежат два поистине эпохальных открытия, принадлежащих Марксу: материалистическое понимание истории с ее выводом о закономерной смене стихийно складывающихся форм общества, и создание теории прибавочной стоимости, раскрывающей механизм экономической эксплуатации трудящихся. Как известно, помимо этих двух фундаментальных открытий в общественной науке Маркс и Энгельс сделали много других, обогативших их общее мировоззрение. Назову для примера лишь Марксову идею о двойственном характере человеческого труда, его анализ становления исторических форм собственности, исследование Энгельса, посвященное положению рабочего класса в Англии, его малоизвестные работы по проблемам войны и мира, становления и развития европейской социал-демократии и др.

Следует отметить, что материалистическое понимание истории было важнейшей частью их более общего диалектико-материалистического мировоззрения, которое, на мой взгляд, Маркс и Энгельс сознательно разрабатывали на протяжении всей своей жизни. Они были уверены, что в будущем обществе, где с необходимостью исчезнут социальные антагонизмы, наука о человеке органически включит в себя естествознание, а естествознание – науку о человеке: это будет одна наука. Возможно, у них был некий совместный план разработки такого мировоззрения, возникший еще в молодости во время их совместной работы над критикой различных представителей немецкой идеологии. Этот план касался выработки целостной и открытой в будущее (в отличие от Гегеля) мировоззренческой системы. Об этом свидетельствует их своеобразное разделение труда друг с другом. Один занимается философией, другой – политэкономией, один, например, сосредоточивается на проблемах истории первобытного общества, другой – на проблемах современности. При этом они часто меняются местами в разработке той или другой проблемы своего мировоззрения.

Марксистское мировоззрение называют по-разному – диалектико-материалистическим, коммунистическим, научно-социалистическим или гуманистическим. При этом ясно одно: эти названия – лишь стороны единого философско-исторического взгляда на мир и развитие человечества, принадлежащего как Марксу, так и Энгельсу. По сути дела, это единый обобщающий взгляд на природу, общество и историю, то есть на прошлое, настоящее и будущее человечества. Нельзя исключать, что, будучи учениками Гегеля, Маркс и Энгельс хотели повторить его духовный подвиг на новом, уже материалистическом основании, то есть поистине перевернуть его философскую систему «с головы на ноги». Не случайно современники, которые сталкивались с Марксом и Энгельсом, поражались глубине и необычности их взглядов. На самом деле, если вы поставите в один ряд «Диалектику природы» Энгельса, его «Происхождение семьи, частной собственности и государства», труды по истории социализма, сюжеты Маркса, связанные с подготовкой и написанием «Капитала», его работы по исследованию русской общины, тексты, анализирующие мировое революционное движение, его «Критику Готской программы», то в сознании возникает грандиозная картина целостной системы совершенно нового и небывалого доселе научного мировоззрения, которое до сих пор оказывает свое глубокое влияние на сознание миллионов людей.

Принято считать, что Маркс и Энгельс, осмысливая мировую историю, доказали историческую необходимость наступления коммунизма, представив его в качества идеала общественного развития и «конечной цели» рабочего движения. Это на самом деле так. Только понимание этого идеала и этой цели в литературе не всегда трактуется адекватно их мировоззрению. Так, в общественном сознании достаточно распространенно сугубо вульгарное экономическое понимание коммунизма как «совместного владения имуществом» на основе тотального господства государственной собственности, или как высшего развития сугубо потребительского общества, ценностями которого сегодня так увлечено большинство средств массовой информации и коммуникации.

Однако, как уже говорилось, такое понимание грядущего общества весьма далеко отстоит от марксистской трактовки его как «реального» или «практического» гуманизма, как преодоления всех видов социального отчуждения и создания подлинно свободного общества, в котором, говоря философским языком, общественная сущность и существование человека совпадают, где люди не противостоят, а дополняют друг друга. В отличие от современного буржуазного общества, где все продается и покупается, Маркс и Энгельс говорили о совершенно ином, а именно о свободном обществе, основанном не на корысти и денежных отношениях, а на сугубо творческих и человеческих отношениях между людьми.

Как свидетельствует история, не все, считающие себя коммунистами, соглашались с такой трактовкой будущего общества. Например, Сталин, читая книгу Г. Александрова «Философские предшественники марксизма», обратил внимание на цитируемые в ней слова Маркса о коммунизме как «присвоении человеческой сущности человеком и для человека». В этой связи он написал на полях книги: «К чему эта цитата?», «К чему это?». И эти вопросы были не случайны: вся практика сталинизма была во многом решительным отрицанием гуманистического идеала как неактуальной цели рабочего класса. Но именно о ней писал Маркс, доказывая, что только эмансипация человека от всех видов социального отчуждения может реализовать идеал «свободного человеческого общества». Говоря о такой эмансипации, Маркс подчеркивал, что ее суть «состоит в том, что она возвращает человеческий мир, человеческие отношения к самому человеку»[26].

Как в истории перейти к такому обществу? Было бы очень удобно и безопасно мыслить такой переход автоматически и бесконфликтно. Многие сторонники эволюционизма так его и мыслят, ссылаясь в том числе на Маркса, который неоднократно говорил об «отрицании капитала в рамках капитала». Однако подобная трактовка постепенного превращения капиталистической системы в ее противоположность, на мой взгляд, по меньшей мере поверхностна. Говоря о «самоотрицании капитала», Маркс имел в виду прежде всего либо вытеснение физического труда из сферы производства и замену его машинами, либо появление акционерного капитала, когда наемные работники становятся его ассоциированными собственниками. Но в том и другом случае он хорошо сознавал, что при этом частнокапиталистическое производство остается господствующим, даже несмотря на экономические кризисы, которые его потрясают.

Конечно, никакие экономические кризисы сами по себе не могут изменить социальную природу буржуазного общества. Это дело людей, а не анонимных технологических или экономических сил. История есть результат деятельности людей, создающих и изменяющих свои общественные отношения. Последние никогда не изменятся, если их не изменят сами люди, либо путем революции, либо путем реформы. Причем реформа нередко становится побочным продуктом революции или ее предпосылкой.

В последнее время наметилось стремление интерпретировать поздних Маркса и Энгельса как своеобразных оппортунистов, полностью отказавшихся от революции. Однако подобной метаморфозы у них никогда не было. Они, являясь последовательными сторонниками диалектического взгляда на историю, никогда не отказывались от революции как способа завоевания политической власти. Допуская возможность перехода власти в руки пролетариата путем демократических выборов, Маркс и Энгельс исходили из того, что это будет возможно только тогда, когда буржуазия осознает бесполезность сопротивления революционному классу ввиду его превосходства в силе. Но в этом случае переход власти из рук буржуазии в руки рабочих также является революцией, но только мирной по форме.

Насколько эта уверенность основателей марксизма оправдалась реальной историей? Ответить на этот вопрос непросто: необходим тщательный анализ всех социальных завоеваний и потерь, происшедших в мире за последние сто с лишним лет. На мой взгляд, нет сомнения в одном: общее направление мировой истории, указанное ими, оказалось верным. Это подтверждается не только социальными революциями прошлого, не только существованием стран «реального социализма», но и многими современными процессами в капиталистических странах, происходящими, например, в Латинской Америке. Есть и другие доказательства: например, никто не может опровергнуть истину о том, что в современном глобальном мире, и особенно в его наиболее развитой части, рабочий день законодательно сокращен до восьми и менее часов, продолжается движение ко всеобщей интеграции, автоматизации и информатизации производства, нарастают тенденции социализации общественной жизни и интеграции разных стран и народов. Все большее значение в общественной жизни сегодня приобретают научные знания, которые, обладая всеобщим характером, противоречат господствующим буржуазным отношениям.

Все вышеназванные тенденции, предсказанные Марксом и Энгельсом, настоятельно требуют сегодня контроля со стороны гражданского общества за стихией рынка и движением капиталов, сознательного отношения к природе, исключения войн из жизни человечества, преодоления всех форм социального, национального и духовного порабощения и отчуждения людей. Реализация этих требований и означает движение истории человечества к подлинно социалистическому и гуманистическому обществу.

Марксистское мировоззрение, у истоков которого стояли Маркс и Энгельс, сегодня продолжает оставаться предметом острой критики не только со стороны его идейных противников, но и его бывших друзей. Они, как уже говорилось, пытаются противопоставлять друг другу не только взгляды Маркса и Энгельса, но взгляды раннего и позднего Маркса[27]. Скажу откровенно, я противник подобных во многом легковесных противопоставлений. Достаточно, например, сравнить сюжеты о деньгах и капитале в ранних «Экономико-философских рукописях» Маркса с аналогичными местами в «Капитале», чтобы понять одно: существенных противоречий в творчестве раннего и позднего Маркса нет[28]. Постоянно развиваясь, мировоззрение Маркса в его основных положениях не претерпело и не могло претерпеть радикального изменения, ибо сохранялась, по сути своей, та действительность, которую оно отражало. Что касается различий во взглядах Маркса и Энгельса, то они, конечно, существуют, но не имеют, на мой взгляд, принципиального характера. Особенно наглядно об этом свидетельствует их переписка, в которой они нередко поправляют и развивают взгляды друг друга по наиболее сложным проблемам современной им науки.

К сожалению, в последнее время среди некоторых западных исследователей творчества Маркса и Энгельса стало модным говорить не только о различиях их теоретических взглядов, но и о их якобы пагубном влиянии на политику большевиков в России. Так, в частности, в работах современного шведского социолога Пера Монсона прямо говорится о правомерности постановки вопроса: «…В какой степени разработанные Марксом теоретические и политические идеи могли быть использованы его последователями для оправдания захвата власти во время русской революции в 1917 году, а затем для того, чтобы убить миллионы людей – как реальных, так и воображаемых противников режима?»[29].

И этот вопрос ставится несмотря на то, что между идеями основателей марксизма и политикой российских большевиков в XX веке лежит целая историческая эпоха качественно различных преобразований западного и российского общества, не говоря уже о принципиальной противоположности самих политических взглядов Маркса и Энгельса с одной стороны и Сталина с другой. Опыт истории показывает, что известное латинское выражение post hoc ergo propter hoc («после этого, поэтому из-за этого») применительно к данному вопросу является не столько истиной, сколько очевидным заблуждением.

Не менее спорным является попытка П. Монсона и тех авторитетов, на которые он ссылается, доказать принципиальное различие, даже противоположность философских, исторических и политических взглядов Маркса и Энгельса. По их выражению, Маркс и Энгельс не только никогда не были интеллектуальными «близнецами», но и использовали сугубо разные принципы и методы обоснования исторических явлений. Так, с их точки зрения, Энгельс был подвержен влиянию естественных наук, определенному позитивизму и схематизму в трактовке истории, а Маркс больше склонялся к общественным наукам и гуманитарным средствам познания общественно-исторических явлений и процессов. Энгельс искал философские основания марксистского мировоззрения в общих законах развития природы[30], а Маркс предпочитал познавать и осмысливать сугубо специфические законы движения человеческой истории. При этом Монсон и его коллеги уверены, что именно Энгельс в итоге не только сформулировал само понятие «марксизм», но и предвосхитил плехановскую трактовку «диамата» как мировоззренческую основу марксизма. Позднее эту трактовку использовали Ленин и Сталин. Последний ее применил, например, при написании главы по философии в «Кратком курсе истории ВКП(б)».

Если отвлечься от определенного отождествления Монсоном таких разных людей, как Каутский, Плеханов, Ленин и Сталин, то можно увидеть, что вышеприведенная им интерпретация творчества Маркса и Энгельса по большому счету не выдерживает критики. Она, по сути дела, является не только односторонней и тенденциозной, но и полностью противоречащей тому, что говорили и писали сами Маркс и Энгельс об их общем диалектико-материалистическом мировоззрении и политических взглядах друг друга.

На мой взгляд, при внимательном изучении мировоззрения Маркса и Энгельса невозможно найти тех существенных научных различий, о которых говорит П. Монсон и такие его авторитеты, как Jones, Lichtheim, Vollgraf, White, Carver и др., к которым он часто отсылает читателя в своей статье.

В этой связи хочется заметить, что, обсуждая проблему единства мировоззрения Маркса и Энгельса, нельзя игнорировать (а именно это делает Монсон и его коллеги) тот исторический факт, что они, как уже было отмечено, с молодых лет были соавторами многих работ, в которых вырабатывалось их общий взгляд на историю. Достаточно для этого назвать «Святое семейство», где они во многом определили свое место в истории философии, ту же «Немецкую идеологию», в которой они путем критики господствующей тогда немецкой идеологии обосновали свой общий диалектико-материалистический взгляд на историю, наконец, их известный «Манифест Коммунистической партии», где они в глубокой и яркой публицистической форме представили свои общие социально-политические взгляды, связав их с деятельностью рабочего класса и появившейся тогда Коммунистической партией.

Хочется подчеркнуть, что на протяжении всей своей жизни и деятельности Маркс и Энгельс, углубляя и развивая свои философские, экономические и политические взгляды, никогда не отказывались от их общего мировоззрения, зародившегося в первой половине XIX века. Мало того, они активно использовали его в качестве методологической основы в своих конкретных научных исследованиях. Доказывать сегодня обратное, на мой взгляд, значит отказываться от таких важных доказательств и аргументов в осмыслении их творчества, как совместно написанные работы, их взаимная переписка и общие политические заявления.

Как уже отмечалось, Маркс и Энгельс с первых лет своего знакомства были учениками и последователями Гегеля. Заимствовав у него диалектический метод познания, они с его помощью стремились развивать общее им диалектико-материалистическое мировоззрение. При этом они не останавливались перед критикой Гегеля, когда тот, как идеалист, явно упрощал понимание природных процессов, сводя их, например, к сугубо механическим закономерностям, или видел конец мировой истории в создании явно идеализированного им Прусского государства. В итоге они в своих исследованиях материалистически полностью переработали гегелевскую диалектику, что позволило им добиться выдающихся результатов в познании и объяснении сложнейших процессов развития природы, общества и истории. Во всяком случае, без знания метода материалистической диалектики нельзя понять ни «Капитал» Маркса, ни «Диалектику природы» Энгельса.

Достаточно сказать, что благодаря материалистической диалектике Энгельсу удалось объяснить скрытую в то время от глаз многих естествоиспытателей специфику и взаимосвязь форм и процессов материального мира, проследить логику их движения от простейших механических закономерностей до сложнейших явлений и закономерностей органического и социального мира. Как известно, эти исследования нашли свое отражение не только в его «Диалектике природы», но и в таком полемическом произведении, как «Анти-Дюринг», в котором, между прочим, целая глава принадлежит Марксу. Характерно, что эти работы Энгельса принципиально отличны от соответствующих исследований, например, Дюринга, Бернштейна и Каутского, испытавших на себе на самом деле большое влияние позитивизма. В то же время, на мой взгляд, нет никаких оснований приписывать позитивизм работам Энгельса, как это делается в статье Монсона[31]. Во всяком случае, Энгельс никогда не говорил и не мог говорить, что законы развития истории являются всего лишь «специальными законами тех законов, которые действуют в природе»[32].

По моему мнению, не следует также думать, что Маркс, как гуманитарий, был в какой-то мере равнодушен или не разделял увлечение Энгельса естественными науками и диалектикой природы[33]. Их большая и интересная переписка по поводу актуальных проблем современного им естествознания, в частности по поводу оригинальных идей, которые возникли у Энгельса утром 30 мая 1873 года, полностью противоречит тому, что утверждает Монсон[34].

Дело в том, что не только Энгельс, но и Маркс часто интересовался проблемами и достижениями в области естественных и математических наук. Достаточно прочитать в этом плане его многочисленные ссылки на работы естествоиспытателей в «Капитале». Он сам на протяжении многих лет увлекался высшей математикой. Об этом убедительно свидетельствуют его малоизвестные «Математические рукописи», в которых он, по мнению современных специалистов, представил свое оригинальное диалектическое прочтение анализа бесконечно малых величин[35]. Следует заметить, что результаты этих исследований он, как правило, обсуждал с Энгельсом. Не случайно последний хотел их опубликовать после кончины Маркса.

Материалистическая диалектика, являясь эвристическим методом познания Маркса и Энгельса, вопреки современному мнению ее критиков, ничего общего не имела и не могла иметь с вульгарным советским «диаматом», который с помощью своих абстрактных и формальных категорий стремился обобщать и объяснять достижения различных естественных наук. По-своему возродив негативные стороны натурфилософии и метафизики, такой «диамат» не столько помогал, сколько мешал естествоиспытателям создавать адекватную научную картину мира. Видимо, отсюда у них и стало популярным известное выражение: «Физика, бойся метафизики!».

Общепризнанный характер марксизма как единого мировоззрения, разработанного Марксом и Энгельсом, в последнее время вновь стал ставиться под сомнение. Так, Пер Монсон и его коллеги на Западе (есть их сторонники и в России) полагают, что нельзя говорить о каком-либо едином мировоззрении Маркса и Энгельса. Они уверены, что поскольку философские основы марксизма больше развивал Энгельс, чем Маркс, например в «Диалектике природы», то начиная с 1890 года это мировоззрение или идеология «является скорее созданием Фридриха Энгельса, чем Карла Маркса». Отсюда, мол, и термин «энгельсизм» является гораздо более метким», чем «марксизм»[36]. Во-вторых, по их мнению, сам термин «марксизм» принадлежит не Марксу, а Энгельсу, который ввел его в оборот якобы уже после смерти Маркса[37]. Наконец, в-третьих, понятие «марксизм» не может быть их общим мировоззрением в силу различного понимания ими хода мировой истории, в частности имеющего непосредственное отношение к истории России и судьбе ее земледельческой общины.

Следует отметить, что в качестве доказательства последнего тезиса используется действительно имеющееся расхождение взглядов Маркса и Энгельса на роль и будущее русской общины в условиях становления российского капитализма.

В чем же заключалась особенность точки зрения Энгельса по данному вопросу? Исходя из того, что Россия в XIX веке уже вступила в эпоху капиталистического развития, Энгельс считал, что русская община была обречена на вымирание. По его мнению, шанс на выживание у нее мог появиться лишь в том случае, если на Западе, а затем и в России произойдут антибуржуазные революции. Таким образом, он считал, что историческая судьба русской общины будет целиком зависеть от ближайших успехов социалистической революции на Западе.

Иной позиции по этому вопросу придерживался Маркс. Он полагал, что у русской общины все-таки есть определенный шанс миновать капитализм, став «отправной точкой» социалистических преобразований, прежде всего в самой России. По его мнению, этот вывод был обусловлен историческим своеобразием самой русской общины, которая, в отличие от аналогичных архаических общин Западной Европы, сумела сохраниться в национальном масштабе.

При этом Маркс был против тех, кто пытался оправдывать ее историческое исчезновение ссылками на его теорию зарождения и развития капитализма, которую он представил в первом томе «Капитала». Здесь следует сослаться на его написанный в 1877 году непосланный ответ одному из критиков «Капитала» в журнал «Отечественные записки». Из этого ответа следует, что он был не согласен прежде всего с теми, кто видел в его очерке о первоначальном накоплении капитала, представленном в «Капитале», «историко-философскую теорию общего развития», которая может применяться «ко всем народам независимо от того, в каких исторических обстоятельств они находятся»[38]. По его мнению, такая «надысторическая» точка зрения не помогала, а мешала понять особенности российской действительности, включая своеобразие русской общины.

Исходя из этих слов, современные критики марксизма утверждают, что якобы Маркс в конце своей жизни пересмотрел свою концепцию мировой истории, которая была им сформулирована в его знаменитом предисловии к первому изданию «Капитала». При этом они совершенно не учитывают других важных слов Маркса из его ответа автору «Отечественных записок», свидетельствующих о том, что позиция Маркса по проблеме русской общины была далеко не однозначной. Вот эти слова: «…Если Россия продолжит идти по пути, взятому в 1861 году, то она упустит удобный шанс, когда-либо данный нации историей, и вместо этого будет вынуждена подчиниться всем роковым переменам капиталистического режима»[39].

Рассмотрим более подробно данную неоднозначную ситуацию, связанную с научным пониманием Маркса русской общины, к которой Маркс позднее специально вернулся в известном письме к Вере Засулич. Это понимание, на мой взгляд, имеет сегодня не только большую методологическую, но и политическую значимость[40].

В этой связи напомню: в своем предисловии к первому тому «Капитала» Маркс говорил, что на примере Англии можно проследить все стадии становления и развития капиталистического способа производства, через которые рано или поздно пройдут многие страны, включая Германию, Францию и др. государства Западной Европы. При этом он пояснял: «…Если немецкий читатель захочет фарисейски пожать плечами по поводу условий британских промышленных и сельскохозяйственных рабочих или оптимистично успокоить себя тем, что в Германии все еще не так плохо, то я должен сказать ему: de te fabula narrator! (о тебе речь идет)… Промышленно развитая страна показывает менее развитой лишь картину ее собственного будущего»[41].

Как известно, эту теорию общих закономерностей развития истории Маркс развивал и в других своих работах, начиная с Манифеста Коммунистической партии и кончая французским изданием «Капитала». Тем не менее идеологи народничества в России, при всем их уважении к научному авторитету Маркса, не могли принять теории о неизбежности прохождения Россией капиталистического пути развития, приносящего, по опыту западных стран, невиданные бедствия для трудящихся, и прежде всего для русских крестьян. По их мнению, Россия, в которой сохранилась община, охватывающая собой сотни тысяч крестьянских хозяйств, могла и должна была на практике избежать капиталистической стадии развития. Более того, они видели в русской общине прообраз будущего социалистического строя. Поэтому они решили узнать личное мнение Маркса по данному вопросу. С этой просьбой и обратилась к Марксу Вера Ивановна Засулич, написав в феврале 1881 года ему соответствующее письмо.

Ответ Маркса от 8 марта 1881 года был лаконичен. Вот его содержание:

«…Достаточно будет нескольких строк, чтобы у вас не осталось никакого сомнения относительно недоразумения по поводу моей мнимой теории.

Анализируя происхождение капиталистического производства, я говорю: „В основе капиталистической системы лежит, таким образом, полное отделение производителя от средств производства… основой всего этого процесса является экспроприация земледельцев. Радикально она осуществлена пока только в Англии… Но все другие страны Западной Европы идут по тому же пути“ („Капитал“, франц. изд., стр. 315). Следовательно, „историческая неизбежность“ этого процесса точно ограничена странами Западной Европы.

Причины, обусловившие это ограничение, указаны в следующем месте XXXII главы: „Частная собственность, основанная на личном труде… вытесняется капиталистической частной собственностью, основанной на эксплуатации чужого труда, на труде наемном“[42].

В этом совершающемся на Западе процессе дело идет, таким образом, о превращении одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. У русских же крестьян пришлось бы, наоборот, превратить их общую собственность в частную собственность.

Анализ, представленный в „Капитале“, не дает, следовательно, доводов ни за, ни против жизнеспособности русской общины. Но специальные изыскания, которые я произвел на основании материалов, почерпнутых мной из первоисточников, убедили меня, что эта община является точкой опоры социального возрождения России, однако для того чтобы она могла функционировать как таковая, нужно было бы прежде всего устранить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития

Имею честь, дорогая гражданка, оставаться преданным вам,

Карл Маркс»[43].

Итак, как мы видим, в этом кратком письме Маркс не дает однозначного ответа по поводу судьбы русской общины. Такой ответ у него есть лишь по поводу неправильного понимания его «мнимой теории» исторического процесса, представленной в предисловии к первому тому «Капитала». Этот ответ совпадает с тем, что он писал ранее в своем неотправленном письме в «Отечественные записки» по поводу уже цитируемого нами одностороннего или догматического понимания его очерка становления капитализма в Англии. Маркс был уверен, что люди сами творят свою историю и потому историческая истина не сводится к абстрактным философским понятиям, а всегда имеет конкретный характер.

Что касается исторической судьбы самой русской общины, то, по Марксу, она двояка и условна. Это связано с ее своеобразной дуальной формой существования: наличия у нее, с одной стороны, общественной собственности на землю, с другой – частного характера обработки земли, соответствующего индивидуального домовладения и ведения дворового хозяйства. По данным исторических источников, которые изучал Маркс, самые первые исторические варианты общин имели общие дома для всех членов общины и общее ведение хозяйства.

Первая характеристика общины (то есть общая собственность на землю) дает возможность избежать капиталистической стадии исторического развития, став «отправной точкой» ее «социального возрождения», но это может произойти лишь при условии, если община сумеет «устранить тлетворные влияния, которым она подвергается со всех сторон». В случае, если ей не удастся этого сделать (то есть избежать «тлетворного влияния»), она обречена пройти через все муки своего разрушения, которые связаны с капиталистическим развитием России. Как отмечал Маркс ранее, это «тлетворное» или пагубное влияние особенно усилилось в России после отмены крепостного права в 1861 году.

Следует также заметить, что из краткого ответа Маркса Вере Засулич прямо не вытекают его ответы на ряд других, не менее важных вопросов, касающихся русской общины[44]. В частности, почему эта община может избежать стихийного вымирания, как это случилось с подобными общинами в других странах? Какие конкретно «тлетворные влияния» грозят ее существованию? Но, самое главное, как она реально может устранить эти «влияния», идущие на нее со всех сторон?

К счастью, ответы на эти вопросы у Маркса имелись: их находим в его черновых вариантах письма Вере Засулич. Приведем их.

Повторим, по его мнению, русская община отличается от подобных ей архаических общин в других странах тем, что она сохранилась в России как коллективный субъект производственной деятельности в широком национальном, а не местном масштабе, что было присуще соответствующим общинам Западной Европы. Таким образом, она стала «современницей более высокой культуры», связанной «с мировым рынком, на котором господствует капиталистическое производство»[45]. Тем самым она, в отличие от своих исторических предшественниц, в определенной мере уже приспособилась к новым буржуазным порядкам.

Маркс считал, что наличие определенного частного элемента в общине может ей помочь в будущем безболезненно усвоить, например, прогрессивные элементы капиталистического развития, связанные с ростом индивидуальной культуры, технологическим прогрессом в сельском хозяйстве: появлением с/х машин для обработки больших участков земли, использованием севооборота, применением удобрений и т. п.

По Марксу, капиталистическое производство, с одной стороны, «чудесным образом развило общественные производительные силы», но, с другой, «оказалось несовместимым с теми самыми силами, которые оно порождает»[46]. Такая несовместимость говорит о том, что капитал уже прошел пик своего прогрессивного развития и потому его история все больше становится историей «антагонизмов, кризисов, конфликтов, бедствий». В этом смысле, по его мнению, только слепой может не замечать «преходящего характера» капитализма[47]. Из сказанного следует, что в этом случае у русской общины появляется историческое оправдание замены частной капиталистической собственности «высшей формой архаического типа собственности, то есть собственностью коммунистической»[48]. Как мы видим, здесь Маркс фактически говорит о принципиальной возможности возвращения истории к «архаической», но в то же время более прогрессивной форме социально-экономического устройства, чем частнокапиталистическая форма производства и общения людей[49].

По его мнению, если же этого не случится и в России восторжествует капиталистическое производство, то огромное большинство крестьян, то есть русского народа будет «превращено в наемных рабочих и, следовательно, экспроприировано путем предварительного уничтожения его коммунистической собственности»[50]. Как подчеркивал Маркс, здесь нельзя сбрасывать со счетов реально существующие негативные факторы, грозящие общине. Это прежде всего сохранение помещичьей собственности на лучшую землю, постоянно усиливающаяся государственная и капиталистическая эксплуатация общины со стороны новых буржуазных «столпов общества», низкая производительность традиционного общинного труда и другие негативные факторы «нового времени».

Таким образом, исходя из сказанного, у русской общины остается только один шанс на выживание – совершение как можно раньше социальной революции, которая вдохнет в общину новую жизнь, превратив ее в «точку» или «отправной пункт» социалистического преобразования и возрождения России. Вот подлинные слова Маркса по этому поводу: «С одной стороны, „сельская община“ почти доведена до края гибели; с другой – ее подстерегает мощный заговор, чтобы нанести ей последний удар. Чтобы спасти русскую общину, нужна русская революция»[51].

Повторим еще раз, общий вывод Маркса из письма Вере Засулич условен: только тогда русская община может стать отправной точкой отсчета в социалистическом преобразовании России, если в ней произойдет социалистическая революция. Если же русские революционеры совершить ее не смогут, русская община распадется под влиянием капиталистического развития и тех социальных сил, которые в этом заинтересованы.

Как показала история XIX века, народники, делающие ставку на общину, не сумели использовать имеющийся у них единственный шанс на превращение России в социалистическую страну. Как известно, их тактика индивидуального террора не дала необходимого результата: в итоге предполагаемой революции в XIX веке не произошло. Поэтому силы разрушения общины, исходящие от помещиков и капиталистов, о которых предупреждал Маркс, взяли вверх, и страна стала развиваться по капиталистическому пути со всеми его классовыми антагонизмами, кризисами, войнами и революциями.

Со временем стало ясно, что анализ Маркса, проведенный в «Капитале» по отношению к капиталистической Англии, оказался верным не только для стран Западной Европы, но и для самой пореформенной России. В этом смысле фразу Маркса «de te fabula narrator!» теперь можно было отнести и к странам Восточной Европы, и к России, что нашло, на мой взгляд, свое отражение в предисловии ко второму русскому изданию Коммунистического манифеста 1882 года, подписанного не только Энгельсом, но и Марксом[52].

После смерти Маркса эту позицию неоднократно подтверждал Энгельс, начав работать над подготовкой к изданию второго и третьего томов «Капитала», оставленных Марксом в разрозненных рукописях. Некоторые из этих рукописей, включая записки по русской общине, к сожалению, не вошли в эти тома. Время покажет справедливость его решений. Относится это и к тем текстам, которые подробно раскрывали конечные цели и идеалы рабочего движения. Вместе с тем профессиональная работа, проведенная Энгельсом над этими томами, лишний раз показывает общность мировоззрения Маркса и Энгельса, которое, на мой взгляд, вполне закономерно, а не случайно называется «марксизмом».

На рубеже XIX и XX веков марксизм стал распространяться по всему миру. Нашел он своих последователей и в России. В одно время он даже стал модным течением, понятия которого часто употребляли не только идейные выразители интересов рабочего класса, но и представители либеральной интеллигенции, сводящие нередко понимание марксизма к вульгарному экономизму. Однако увлечение марксизмом у них было недолгим. С появлением Социал-демократической рабочей партии марксизм становится основным мировоззрением и идеологией российского рабочего класса.

В этой связи всестороннее осмысление закономерностей развития буржуазной России стало принадлежать уже не столько «либералам» и «народникам», сколько марксистам, и прежде всего таким их выдающимся представителям, как Плеханов и Ленин. Но это уже совсем другая история, о которой подробнее пойдет речь в других текстах книги.

Г. Водолазов
Предтечи революции и социализма в России

Октябрь как проблема

Октябрь – сложное и внутренне противоречивое явление, содержащее в себе разные альтернативы и интенции. Две основные: одна – народно-демократическая, ставящая задачу удовлетворения материальных и духовных потребностей народа, создания системы народоправства, демократической власти трудящихся; другая – делающая акцент на насилии как способе решения всех проблем и толкающая общество к антидемократическому, тоталитарному режиму государственной власти.

И две основные социальные силы, питавшие эти тенденции. Одна – политически и культурно развитые рабочие, типа, условно говоря, Ивана Бабушкина, Якова Дубровинского, Александра Шляпникова. И другая – Шариковы, Швондеры, герои платоновских повестей, ограниченные, малокультурные, примитивно мыслящие люди, понимающие «социализм» как казарму военно-коммунистического типа («казарменным коммунизмом» называл Маркс подобную систему взглядов).

В революционных событиях 1917 года они шли вместе, плечом к плечу. Они вместе боролись за изменение ситуации в стране, за улучшение жизни простых людей, угнетенных и униженных в романовской России. Но по-разному видели будущее и способы борьбы за него.

Это противоречие культурно развитых сил революции и революционной (но темной, но культурно неразвитой) массы зримо проявилось уже в первые Октябрьские дни. «Ужас! – восклицал один из большевистских лидеров в дни переворота. – Наши революционные рабочие в Зимнем на „Рафаэле“ колбасу режут…» И этот знаменитый эпизод с Луначарским, одним из лидеров просвещенных революционных сил, описанный Джоном Ридом: «15 (2) ноября комиссар народного просвещения Луначарский разрыдался на заседании Совета народных комиссаров и выбежал из комнаты с криком: „Не могу я выдержать этого! Не могу я вынести этого разрушения всей красоты и традиции…“

Вечером в газетах появилось его заявление об отставке:

„Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве.

Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что еще будет? Куда идти дальше? Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я выхожу в отставку из Совета народных комиссаров. Я сознаю всю тяжесть этого решения, но я не могу больше…“».

Не мелочи, не пустяки, не какие-то второстепенные мировоззренческие частности разделяли эти две революционные силы. «Звериная злоба», выливающаяся в «тысячи жертв», – на одной стороне. И абсолютное неприятие этого – на другой.

Конечно, у интеллигентнейшего Анатолия Васильевича немного сдали нервы. И более стойкие его соратники упросили Луначарского остаться: предстоит борьба не только с силами монархии и капитала, но и внутри революционной массы – с темнотой, невежеством и жестокостью ее участников. И дезертировать с этого, становившегося все более главным участка борьбы культурным деятелям революции непозволительно.

Собственно, после окончания Гражданской войны, после победы над силами контрреволюции решался кардинальный вопрос дальнейшего социального развития страны: кто будет определять маршрут движения России – «Бабушкины» и «Шляпниковы» (поддерживаемые «Луначарскими») или невежественная и «злобная» масса Швондеров и Шариковых (науськиваемая и поощряемая политиками, которые впоследствии составят сталинскую команду).

Количественный перевес был, увы, на стороне последних. Но была одна политическая фигура, которая в программных установках и реальной деятельности обеспечивала доминирование культурных революционных сил. Этой фигурой в начале 1920-х годов был В. И. Ульянов (Ленин). Его, как он однажды выразился, «коренной» пересмотр взглядов на социализм, связанный с разработанной им Новой экономической политикой, его критика «леваков» (работа «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме»), его последние статьи (называемые «политическим завещанием»), в центре которых нэп, кооперация, культурная революция, наметили основные контуры будущего Культурного Социализма. «Культура» стала всеопределяющим словом-паролем Нового Социализма. И постепенно к этим позициям «просвещенного социализма» подтягивались Николай Бухарин (пересмотревший свои позиции начала 1920-х годов, периода написанной им с Преображенским «Азбуки коммунизма»), Леонид Красин, Алексей Рыков, Михаил Томский, Анатолий Луначарский…

Но в 1924 году умер Ленин. И силы, влияние Культурного Социализма были катастрофически ослаблены. Сталинская команда Швондеров брала постепенно всю полноту власти. Члены так называемой «ленинской гвардии» расстреливались в подвалах Лубянки или гибли за колючей проволокой ГУЛАГа. Ленинское политическое завещание было затоптано сворой получивших безраздельную власть казарменных псевдокоммунистических бюрократов. Надежды на Культурный Социализм угасали.

Сталинский «социализм» не был действительным социализмом, формацией, основанной на общественной собственности, социальном равенстве и народоправстве. Он был формацией, где собственностью реально владело и распоряжалось бюрократическое сословие. То была не общественная, а корпоративно-бюрократическая собственность. Там не было «свободного труда». Там не было народоправства, вся власть – и экономическая, и политическая – сосредоточивалась в руках бюрократического сословия; это была политическая диктатура бюрократии.

Вообще эта формация была сложным образованием, со сложнейшим переплетением мотивов деятельности различных социальных сил, с многовекторным историческим движением. Были там – особенно в сфере культуры и в сфере массового, «низового» политического сознания – и черты подлинно социалистической деятельности, питавшиеся импульсами, порожденными стихией массового освободительного движения в Октябре 17-го года. Но дирижерская палочка, направлявшая и определявшая всю деятельность социального «оркестра», была в руках класса бюрократии. Она, эта бюрократия (по-другому – «номенклатура») определяла общее лицо системы и логику ее движения.

Любопытно, что уже на ранних стадиях функционирования этой псевдосоциалистической, бюрократической системы (с конца 1920-х годов!), как было подмечено Юрием Лариным (известным экономистом и политиком той поры, хорошо знакомым изнутри с логикой той системы), бюрократическое сословие потянулось к богатству и обогащению и постепенно, потихоньку-полегоньку нацеливалось на то, чтобы превратить корпоративно-бюрократическую собственность в частно-бюрократическую, на то, чтобы приватизировать блага и привилегии, привязанные к их бюрократическим креслам. Отвязать бы их от этих кресел и привязать к себе, лично! Перечисляя способы «деятельности частных капиталистов» в эпоху нэпа, Юрий Ларин указывал на наличие их «соучастников» и «агентов» в государственном аппарате. «В составе государственного аппарата, – фиксировал он, – был не очень широкий, не очень многочисленный, измеряемый, может быть, всего несколькими десятками тысяч человек круг лиц, которые… служа в хозорганах… в то же время организовали различные предприятия или на имя своих родственников, компаньонов, или даже прямо на свое собственное. А затем перекачивали в эти частные предприятия находившиеся в их распоряжении государственные средства из государственных органов, где они служили. Совершив такую перекачку, они обычно оставляли вовсе госорганы и „становились на собственные ноги“». «Под лжегосударственной формой существования частного капитала, – пишет он далее, – я имею в виду то, когда частный предприниматель развивает свою деятельность, выступая формально в качестве государственного служащего, состоя на службе и получая служебные полномочия… На деле тут имеется договор между частным поставщиком, частным подрядчиком, частным заготовителем и государственным органом. Но формально этот поставщик, подрядчик, заготовитель и т. д., считаясь государственным служащим, действует не от своего имени, а от имени госучреждения… Одним словом, он пользуется всеми преимуществами, принадлежащими государственному»[53]. Так корпоративно-бюрократическая (государственно-бюрократическая) собственность рождала тенденцию своего перерастания в государственно-капиталистическую.

А к середине 1930-х годов эта тенденция уже становилась все более преобладающим мотивом деятельности значительной части правящей бюрократии. И это блистательно (хотя и с вполне понятной горечью) зафиксировал один из главных творцов Октября, к тому времени вышвырнутый этой самой бюрократией из страны, Л. Д. Троцкий. Вот эти его глубоко пророческие характеристики: «Когда же напряжение отошло и кочевники революции перешли к оседлому образу жизни… в них пробудились, ожили и развернулись обывательские черты, симпатии и вкусы самодовольных чиновников. Не было ничего противоречащего принципу партии. Но было настроение моральной успокоенности, самоудовлетворенности и тривиальности… Шло освобождение мещанина в большевике (выделение мое. – Г. В.)». «Если сейчас (в 1930-е годы. – Г. В.)… она (номенклатура. – Г. В.) сочла возможным ввести чины и ордена, – замечает Троцкий, – то на дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс»[54]. Об этом же, о процессе «освобождения мещанина в большевике», повествовал Маяковский – в «Клопе» и «Бане».

А уж 1970-е годы, годы «брежневизма», были годами полного разложения государственно-бюрократической формации, годами исчерпания ею всякого исторически прогрессивного содержания, и одновременно – «золотым веком» для номенклатуры, приступившей (пока под покровом партийных лозунгов и идеологического трепа о том, что у нас «все – для человека») к скрытному массовому «первоначальному накоплению» богатств в своих руках (в прочном, добавим, союзе с теневой, околопартийной экономикой, опорными точками которой были «Управления делами» различных партийных и государственных органов).

При Горбачеве эта «номенклатурная приватизация», уже не слишком таясь, шла бешено нарастающими темпами. В 1990-е годы она уже была совершенно легализована. И превратилась в олигархический шабаш.

Иначе говоря, «лихие девяностые» не только не были, как иногда думают, прямой противоположностью сталинско-брежневской системы, но были продолжением целого ряда специфических частнособственнических тенденций, формировавшихся в лоне государственно-бюрократического правления.

Противостоять этим двум родственным (хотя и обладающим своей существенной спецификой) системам и идеологиям по-настоящему способна лишь идеология Культурного (Демократического) Социализма, основы которой формировались культурной, развитой частью революционных масс в дни Октября и в первые годы после его победы. Эта идеология, преследуемая, загоняемая в подполье, тем не менее продолжала существовать и в сталинское лихолетье, и в застойные брежневские времена. Достаточно назвать имена некоторых ее представителей, находивших способы под гнетом охранительно-бюрократической цензуры доводить идеи демократического, культурного социализма до своих соотечественников: Михаил Лифшиц, Эвальд Ильенков, Александр Твардовский (и вся его «команда» «Нового мира»), Михаил Гефтер, Андрей Сахаров, Юрий Буртин, Игорь Дедков, Татьяна Заславская, Кива Майданек, Юрий Красин, Владимир Хорос, Евгений Плимак, Игорь Пантин, Вадим Межуев, Георгий Багатурия, Солтан Дзарасов, Владислав Келле, Матвей Ковальзон, Валентин Толстых, Борис Славин. И – более молодое поколение: Александр Бузгалин, Борис Кагарлицкий, Андрей Колганов, Алла Глинчикова, Людмила Булавка… В общем, как говорил один тургеневский герой, представитель нарождающегося в России освободительного движения, «нас не так мало, как вы полагаете…»

Демократический, культурный социализм (блистательно обозначенный Марксом как «реальный гуманизм») – в этом надежда и спасение, в этом будущее России.

И, разрабатывая теорию «реального гуманизма» применительно к современным условиям, очень важно будет внимательнейшим образом проследить историю возникновения и развития идей культурного социализма в их противостоянии с идеями псевдореволюционной «бесовщины», на несколько десятилетий взявшими верх в нашем Отечестве. Важно будет наглядно, убедительно разделить эти два течения-антипода, недобросовестно объединяемых радикально-либеральными идеологами в целях компрометации социализма вообще (и в первую очередь в его демократически-гуманистических формах).

Это большая задача, большая работа – на долгий срок. Мы хотели бы ее начать несколькими весьма выразительными штрихами.

Чернышевский и Герцен: послание потомкам

Завет Чернышевского

Много глупостей понаписано о Николае Гавриловиче Чернышевском.

Одни (сегодня имя им – легион) с либерально-гуманистическим пафосом, негодующе пишут: «Чернышевский? Да это тот, который „звал Русь к топору“! И закончились эти призывы топорами кровавых сталинских репрессий. А ну его!».

Другие (оттертые на обочину идейно-политической жизни, а когда-то, в эпоху «реального социализма», – законодатели идеологических мод) слегка примолкли, но продолжают в своих маргинальных изданиях тянуть свои старые песни: «Да, звал к топору. И правильно делал! Как же без революции?».

Глупости – и то, и другое. Ни к какому «топору» не звал Николай Гаврилович. Наше время – это время сплетен. Текстов статей, книг идейных оппонентов не читают. Свои суждения на них не основывают. Все время ссылаются на какие-то частные разговоры и косвенные свидетельства. Вот кто-то там в эмиграции кому-то сказал, что Ленин этому «кому-то» однажды якобы сказал, что он готов уничтожить 9/10 русского народа во имя остающейся 1/10 – и поднимается на основе этой «информации» вой: вот каков этот Ленин – кровавый палач и ненавистник русского народа. Да у Ленина 55 томов текстов, открытых для всеобщего чтения и обозрения! Ну откройте их, ну найдите хотя бы отдаленный намек на вашу сплетню!

Мне хорошо понятна мотивация этих разносчиков сплетен. Тут говорит их классовый, сословный интерес. Ну хочется представить им дело так, что Колчак, Врангель – святые люди, ибо колчаковцы видели в социальном неравенстве благо. А это – моральное оправдание разносчикам сплетен, оправдание их богатств, награбленных в «лихие 90-е». А вот ленинцы – это «мерзавцы», ибо выступают за социальное равенство, требование которого ставит под угрозу миллиардо-долларовые состояния современных колчаковцев! Тут любая сплетня желанна. Чего ж тут удивляться? Чего ж тут не понять?

Ну и социалист Чернышевский, который Ленина «всего перепахал», конечно же, у них из разряда извергов кровавых: к топору, гад, звал Россию.

Оставьте же, наконец, вы эту сплетню, господа хорошие. Давно доказано и передоказано серьезными историками, бережно относящимися к фактам, что фраза о «топоре» принадлежит деятелю из того круга людей, к которым Чернышевский относился с большим подозрением и нескрываемой иронией[55].

Так что же, спросите вы, Чернышевский был вообще против революционной борьбы, против революции?

Да, отвечаю я, он действительно хотел бы избежать революции. Но не с помощью идиотских уверений, свойственных и некоторым нашим современникам, что «лимит на революции исчерпан». Его позиция – другая. Исключительно глубокая и в высшей степени поучительная для нынешнего поколения людей, готовящихся преобразовать Россию.

Вот его, по сути, Завещание. По нему и следует судить-рядить о Чернышевском.

Впрочем, для него оно не было «Завещанием». Оно стало таковым, по сути. Дело в том, что через пару месяцев его деятельность была пресечена. По сфабрикованному подлогу Чернышевский был приговорен судом «гуманного» императора Александра II к 14 годам каторги. По сути, это была форма убийства оппозиционного журналиста, террористический акт самодержавного государства. «Чернышевский был вами выставлен к столбу, – откликнулся на этот варварский приговор Герцен, – а вы, а Россия на сколько лет останетесь привязанными к нему. Проклятье вам, проклятье – и, если возможно, месть!» И – дальше: «неужели никто из русских художников не нарисует картины, представляющей Чернышевского у позорного столба? Этот обличительный холст будет образ для будущих поколений и закрепит шельмование тупых злодеев, привязывающих мысль человеческую к столбу преступников, делая его товарищем креста»[56].

«Завещание» Чернышевского называлось «Письма без адреса». Хотя адрес легко угадывался: Александр II. Это был очень серьезный и очень ответственный разговор с Властью.

Начинается он с очень откровенной и ясной обрисовки диспозиции: «Милостивый государь! Вы недовольны нами. Это пусть будет как вам угодно: над своими чувствами никто не властен, и мы не ищем ваших одобрений. У нас другая цель, которую, вероятно, имеете и вы: быть полезными русскому народу. Стало быть, не от нас вы и не от вас мы должны ждать настоящей признательности за ваши и наши труды»[57]. Итак, он идет на переговоры с Верховным правителем, но не рядится в тогу его советчика. Он не скрывает: мы по разные стороны баррикад. Но обстоятельства жизни русского народа и наше с вами в них положение складываются таким образом, что нам с вами придется сесть, что называется, за стол переговоров. Мы обязательно должны объясниться, мы должны понять предгрозовую ситуацию, в которой оказалось российское общество и мы с вами, как его часть. Иначе – Беда. Беда – и народу, о котором мы с вами так печемся, и вам, властителям, и нам, партии просвещения, партии русской демократической интеллигенции. Легкого, простого выхода из этой ситуации нет. «Вы сваливаете вину своих неудач на нас; некоторые из нас винят в своих неудачах вас. Как хорошо бы оно было, если б эти некоторые из нас или вы были правы в таком объяснении своих неуспехов. Тогда задача решалась бы очень легко устранением внешнего препятствия успеху дела». И дальше – главное (что стоит выделить жирным шрифтом): «Но грустно то, что никакие наши действия против вас или ваши против нас не могут привести ни к чему полезному». Почему же? «Апатичен остается народ: какой же результат могли бы произвести ваши заботы или наши хлопоты о его пользах, хотя бы вы или мы и остались на поле действия одни?»[58] «Народ не думает, чтобы из чьих-нибудь забот о нем выходило что-нибудь полезное для него»[59]. Но однажды под давлением жизненных тягот он вынужден будет подняться на свою защиту – такая развязка событий чревата…

И далее – центральное место статьи:

«Когда люди дойдут до мысли: „ни от кого другого не могу я ждать пользы для своих дел“, они непременно и скоро сделают вывод, что им самим надобно взяться за ведение своих дел. Все лица и общественные слои, отдельные от народа, трепещут этой ожидаемой развязки (то есть революции. – Г. В.). Не вы одни, а также и мы желали бы избежать ее. Ведь между нами также распространена мысль, что и наши интересы пострадали бы от нее, даже тот из наших интересов, который мы любим выставлять как единственный предмет наших желаний, потому что он совершенно чист и бескорыстен, – интерес просвещения. Мы думаем: народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию.

Потому мы также против ожидаемой попытки народа сложить с себя всякую опеку и самому приняться за устройство своих дел. Нас так ослепляет страх за себя и свои интересы, что мы не хотим даже рассуждать, какой ход событий был бы полезнее для самого народа, и мы готовы для отвращения ужасающей нас развязки забыть все: и нашу любовь к свободе и нашу любовь к народу.

Под влиянием этого чувства обращаюсь к вам, милостивый государь, с изложением моих мыслей о средствах, которыми можно отвратить развязку, одинаково опасную для вас и для нас» (курсив всюду наш. – Г. В.)[60].

Тут-то и изложена вся суть дела. Чернышевский против революционного способа разрешения социального тупика, ибо результат будет печален для всех – и «для вас», и «для нас», и «для самого народа». Он пытается разъяснить это правящим силам, склоняя их к принятию необходимых шагов навстречу народным интересам. И вместе с тем мало рассчитывает на успех этой своей попытки – слишком силен эгоизм сословия, стоящего у власти. Эгоизм этот отбивает даже чутье опасности, которая грозит самому этому сословию. Да, Чернышевский осознает: слишком ничтожны шансы достучаться до разума власть имущих. И все же он делает эту почти безнадежную попытку: а вдруг хоть что-то прочистится в мозгах правящих. И, во всяком случае, он сделал все, что мог, для цивилизованного (не кровавого) разрешения социальных противоречий. Он предупредил. Не внемлите – получите революционное потрясение, когда всем мало не покажется.

Короче: Чернышевский не зовет ни к «топорам», ни к революции. Но вся политика правящего слоя такова, что она (эта политика!) подготавливает революционный взрыв. И в случае, если это все-таки произойдет, то задача партии прогресса, «партии Чернышевских», будет не в том, чтобы проклинать начавшуюся против ее воли революцию, а попытаться ввести ее в более или менее цивилизованное русло.

Герцен против Бакунина: нельзя «шагать из первого месяца беременности в девятый»

Завещание Герцена. Оно, как и у Чернышевского, – в письмах-статьях. Только не к Верховному правителю России, а – «К старому товарищу». То есть к Михаилу Бакунину, с которым они вместе, с молодых лет, шли, связанные единой страстью революционного преобразования России. И вот в конце жизни Герцен итожит их опыт деятельности, прокладывая широкий водораздел между собой и своим старым другом и предлагая читателю выбирать, по какую сторону водораздела готов он встать.

Выбирая ту или другую сторону, надо очень внимательно присмотреться к тому различению пространств, как оно представляется Герценом. Надо поосновательнее вникнуть в тонкости герценовского письма. Иначе можно чересчур грубо, примитивно, упрощенно понять описываемое Герценом различие позиций. Что уже не раз случалось в герценоведении, когда суть этих разногласий видели в отходе Герцена от прежних своих идеалов – идеалов революции и социализма, по какой причине и возникала его острая критика Бакунина, остававшегося на позициях революционера-социалиста. В общем: мирно настроенный, склонный к либерализму просветитель против страстного революционера и социалиста.

Ничто не может быть примитивней такой оценки. Дело совсем, совсем в другом. Великого человека, – сказал как-то Плеханов о Белинском, – легче не понять, чем понять. «Легче» – ибо содержание его писаний кажется легко схватываемым. Но не заблуждайтесь. За внешней простотой у «великих» – глубокое, скрытое от поверхностного взгляда содержание, что называется, с двойным, а то и тройным дном. Не просто пробиться к этим глубинам. Придется пустить в ход всю свою эрудицию, свою интеллектуальную энергию. «Легче не понять» – это и о Герцене. Попробуем же, осторожно и аккуратно двигаясь по тексту его статьи, понять истинные смыслы его утверждений.

Начнем с того, что его расхождения с Бакуниным совсем не по линии «социализм» – «не социализм». Нет, пишет Герцен, «нас занимает один и тот же вопрос». И «конечное разрешение» его (то есть достижение рубежа социалистических идеалов) «у нас обоих одно». «Ни ты, ни я, мы не изменили наших убеждений» в главном; «дело между нами вовсе не в разных началах и теориях, а в разных методах и практиках, в оценке сил, средств, времени, в оценке исторического материала»[61].

И в чем же суть отмеченных Герценом разногласий? «Ты, – обращается он к Бакунину, – рвешься вперед по-прежнему со страстью разрушения… Я не верю в прежние революционные пути…» (там же, с. 410). Ну вот, сделает быстрый вывод простодушный читатель, Бакунин верит в революционные средства борьбы, Герцен – нет. Но вчитайтесь в текст Герцена повнимательней. Он не верит лишь в прежние революционные пути. Вы понимаете – в «прежние»! У него складываются новые, отличные от прежних, представления о революционно-преобразовательной деятельности. В этом суть дела.

И каково же содержание этой новизны? В основе прежних революционных представлений лежит идея радикального насилия, ломающего старый социальный мир и созидающего новый мир социального равенства. И такой революционный радикализм, в общем-то, понятен. «Медленность, сбивчивость исторического хода нас бесит и душит, она нам невыносима». Эта-то «невыносимость» и порождает страстное желание ускорить исторический процесс, «и многие из нас… торопятся и торопят других» (с. 400). Но опыт этих страстных порывов (в которых Герцен принимал ту или другую степень участия) вынудил его уточнить ряд своих теоретических постулатов.

Он пишет, к примеру, о «тяжелых испытаниях» революционных событий 1848 года, об этом «примере кровавого восстания, в минуту отчаяния и гнева сошедшего на площадь». И какие из него извлекаются уроки? С одной стороны, хотя восставшие были смелы и самоотверженны, но оказалось, что у них, по сути, «нет знамени». И «что было бы, – задается вопросом Герцен, – если б победа стала на сторону баррикад?». Поскольку у восставших не было «ни одной построяющей, органической мысли», то их «экономические промахи, не косвенно, как политические, а прямо и глубже ведут к разорению, к застою, к голодной смерти». Иначе говоря, подытоживает он, «насилием» – без ясных программ преобразований, без опоры на массовые социальные силы – новый, лучший мир не создать. «Подорванный порохом весь мир буржуазный, когда уляжется дым и расчистятся развалины, снова начнет с разными изменениями какой-нибудь буржуазный мир», мир новых форм насилия (с. 400–401).

В общем, «хотели взять грудью, усердием, отвагой и шли зря, на авось». А «на авось», без ясно продуманных программ преобразований, без масс, готовых биться за эти программы, победить и построить новый, лучший мир невозможно. Более того, «сплоченный в одну дружину, мир консервативный побил его (восстание. – Г. В.) – и следствие этого было… ретроградное движение» (с. 400). То есть выступление «на авось» не только не продвигает общество по пути прогресса, но даже провоцирует «ретроградное движение» – погружающее общество в более глубокую социальную трясину.

«Мы на авось не пойдем» – таков вступительный тезис Герцена в его новую социально-преобразовательную стратегию (с. 401). Ну, а если не «на авось», то как?

Начнем с центрального тезиса. Задолго до булгаковского профессора Преображенского Герцен знал, что «разруха» – не во внешнем обстоятельствах, а прежде всего в «головах человеческих». Герцен создал афоризм-шедевр, афоризм, вобравший в себя основную идею герценовской теории: «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри» (с. 414). Тут в свернутом, «геномном» виде – вся философия социально-преобразовательной деятельности: нацеливаясь на преобразование социального бытия, озаботьтесь подготовкой к этому человеческих голов, сознания людей. Если сознание, а точнее, политическая культура масс будет монархическая, тоталитарная, патерналистская, то какие бы вы ни вводили «демократические» институты, структуры и процедуры, патерналистские установки народа в конечном счете переиначат их, наполнят далеко не демократическим содержанием. Эту закономерность в забавной образной форме выразил один из недавно ушедших политиков: «Строим новую политическую партию: на „входе“ закладываем „демократические“, толерантные принципы, а „на выходе“ – опять КПСС». И он же: «Начинаем конверсию: „на входе“ – заготовки кастрюль, сковородок, а „на выходе“ – опять автомат Калашникова».

Хотите осуществления прогрессивных социально-политических преобразований – трудитесь в сфере политической культуры людей, воздействуйте на человеческие головы. Причем относитесь к людям не как к пассивному «объекту» воздействия. Постарайтесь понять их как активных субъектов истории – с их чаяниями, надеждами, интересами, культурными установками и политическими ориентирами. «Народное сознание, – пишет Герцен, – так, как оно выработалось, представляет естественное, само собой сложившееся… произведение разных усилий, попыток, событий, удач и неудач людского сожития, разных инстинктов и столкновений – его надобно принимать за естественный факт… – изучая его, овладевая им и направляя его же средства сообразно нашей цели» (с. 400). «Народное сознание», «политическая культура» масс – это объективная данность, это важнейший фактор социально-преобразовательной деятельности. И они не поддаются легкому и быстрому преобразованию. Конечно, хотелось бы побыстрее и поосновательнее «внести» прекрасные идеи и идеалы в головы «обиженных и угнетенных». Но что делать? «Знание и понимание не возьмешь никаким coup d’état (государственным переворотом, силой. – Г. В.) и никаким coup de tête (наскоком. – Г. В.)» (с. 400). «Излечение от предрассудков, – пишет далее Герцен, – медленно, оно имеет свои фазы и кризисы» (с. 402). Насилие тут бессильно, скоропалительность – неэффективна и опасна. Это не означает, что невозможно активно влиять на ситуацию в сфере общественного сознания, в пространстве политической культуры. Нет, «ускорять внутреннюю работу» можно и нужно. «Сомнения нет, что акушер должен ускорять, облегчать, устранять препятствия, но в известных пределах – их трудно установить и страшно переступать» (с. 400). Но, во всяком случае, тут нельзя – и снова запоминающийся герценовский афоризм: тут нельзя «шагать семимильными сапогами из первого месяца беременности в девятый» (с. 400).

И далее слывший (и не без основания) за радикального (революционного) деятеля Герцен пишет шокирующую с революционной точки зрения фразу, и пишет ее не без некоторого вызова и даже гордости: «Я нисколько не боюсь слова „постепенность“, опошленного шаткостью и неверным шагом разных реформирующих властей. Постепенность так, как непрерывность, неотъемлемы всякому процессу разумения. Математика передается постепенно, от чего же конечные выводы мысли и социологии могут прививаться, как оспа, или вливаться в мозг так, как вливают лошадям сразу лекарства в рот?» (с. 407). Да, Герцен отдает себе отчет, что эти мысли звучат необычно, даже кощунственно для традиционного революционного уха: «Высказать это в том кругу, в котором мы живем, требует если не больше, то, конечно, не меньше мужества и самостоятельности, как брать во всех вопросах самую крайнюю крайность» (с. 410).

И ему достало на это мужества. И добавлю: его программа не стала от этого менее революционной. Просто она не в духе прежних революционных установок. Она стала революционной на новый лад.

Она, повторяю, не перестала быть революционной, ибо осталась нацеленной на коренное (то есть революционное) преобразование общественных отношений. В ней просто предложены иные способы осуществления прежней задачи. Способы, ведущие к ее действительному, а не иллюзорно-утопическому решению.

И три момента этой по-новому революционной программы особенно важны и имеют особо важное значение для современной социально-преобразовательной деятельности.

Первое. «Новый водворяющий порядок, – пишет Герцен, – должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной. Нанося удар старому миру, он не только должен спасти все, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу все не мешающее, разнообразное, своеобычное. Горе бедному духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую, которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и только в пропитании» (с. 405). Из этих слов встают очертания нового облика социализма, не сводящего все к проблеме «пропитания». Социализма, богатого духом и художественным смыслом. Способного сохранять все богатство мировой культуры, выработанной человечеством на протяжении многих веков. Социализм Герцена не рвет связь времен, он укрепляет и развивает ее.

Второе. Герцен, как и Чернышевский, никого не успокаивает насчет возможных в будущем революционных преобразований. Он не дает гарантии, что будущее обойдется без революций. Он, как и Чернышевский, хотел бы их избежать. И так же, как Чернышевский, предупреждает: мир «капиталистов и собственников» должен пойти на уступки интересам рабочих, найти формы «сделок» и реформ, облегчающих положение рабочего сословия. «А не пойдет (на реформы) – тем хуже для него, он сам себя поставит вне закона – и тогда гибель его отсрочится только на столько, насколько у нового мира нет сил» (с. 406).

И третье. Чтобы «гибель» этого мира наемного рабства не привела к гибели общества в целом, чтобы под его обломками не была размолота мировая культура, нужно, чтобы субъект преобразования социального мира был на уровне современной цивилизации, современной культуры. Чтобы субъект этот был способен сохранить и преумножить производительные силы человечества. Нужна поэтому неустанная и титаническая работа передовых людей по формированию нового общественного сознания, новой политической (и общей) культуры народных масс. И тут – вещие слова-заветы о специфике наступающей предреволюционной эпохи: «Наше время – именно время окончательного изучения, того изучения, которое должно предшествовать работе осуществления так, как теория паров предшествовала железным дорогам» (с. 401). Иначе говоря, Герцен провозглашает начало эпохи нового Просвещения, подобной эпохе французских просветителей, сочинения которых, идеи которых предваряли Великую французскую революцию конца XVIII века.

«Просвещение», деятельность в сфере «слов» – разочарованно протянут радикально настроенные люди, читая эти призывы Герцена. Таких «радикалов», иронизирующих по поводу «просвещения», хватает во все эпохи. Немало их было и во времена Герцена. Эти «нетерпеливые люди» наседали на него. «Время слова, – цитирует их инвективы Герцен, – прошло; время дела наступило». И знаменитая герценовская отповедь: «Как будто слово не есть дело? Как будто время слова может пройти? Враги наши никогда не отделяли слова и дела и казнили за слово не только одинаким образом, но часто свирепее, чем за дело» (с. 411–412).

Запомним же, крепко запомним эти слова нашего великого предшественника.

А. Колганов
Предреволюционный кризис российского общества

Октябрьская революция стала следствием затяжного общественного кризиса, условия которого нарастали в Российской Империи длительное время. Противоречия, определившие собой развитие этого кризиса, уже привели к Первой русской революции 1905–1907 годов. Однако революция 1905 года не разрешила вызвавших ее коренных противоречий. Главными из них были: конфликт между мелким крестьянским и крупным помещичьим землевладением; низкая продуктивность мелкого крестьянского хозяйства и значительной части помещичьих имений; ограниченность прав, тяжелые условия труда и низкий уровень доходов как крестьянства, так и рабочего класса; отставание в промышленном развитии от более развитых держав; политическое неравноправие населения в условиях существования сословной монархии. Российская Империя представляла собой один самых реакционных политических режимов в Европе.

На селе происходили многочисленные голодовки, особенно тяжело затрагивавшие многочисленную группу малоземельных крестьян. Младенческая смертность и смертность от основных инфекционных заболеваний в России была выше, чем в самых отсталых европейских странах[62]. Известна людоедская фраза одного из министров финансов царского правительства, Вышнеградского, об экспорте хлеба: «недоедим, но вывезем». Мало кто знает, правда, что Вышнеградский, узнав о действительных масштабах крестьянских голодовок, издал указ, останавливающий вывоз хлеба, и предложил для борьбы с голодом временно ввести прогрессивный налог на богатых. Однако эта мера была отвергнута придворными кругами, а запрет на вывоз вскоре отменен[63].

Весьма показательную картину дает анализ использования доходов, полученных российскими предпринимателями и землевладельцами от продажи хлеба за рубеж. Так, в 1907 году доход от хлебного экспорта достиг 431 млн руб. Из этой суммы 180 млн было израсходовано на покупку предметов роскоши. Немалая часть – 140 млн руб. – была потрачена за границей на курортах, в казино, на покупку недвижимости. Реинвестировано в Россию было лишь 58 млн руб.[64]

При этом по урожайности Россия значительно отставала от других стран, в том числе и импортеров российского хлеба. В 1909–1913 годах средняя урожайность в России составляла лишь 45 пудов с десятины, тогда как в Дании – 195 пудов, в Германии – 152 пуда, во Франции – 90 пудов[65]. Отставала Россия по этому показателю и от экспортеров зерна – Канады, Аргентины, США. Это и неудивительно: отношение мощности механических двигателей, применявшихся в сельском хозяйстве и в обслуживавших его предприятиях, к живой рабочей силе (человека и животных) было: в России – 24 %; в Англии – 152 %, в Германии – 189 %, в Соединенных Штатах Америки – 420 %[66].

Промышленность России, несмотря на довольно быстрый рост, также сильно отставала от более развитых стран. Так, в 1913 году в России было добыто угля 29 млн т, во Франции – 41 млн т, в Германии – 277 млн т, в Англии – 292 млн т и в США – 508 млн т. В том же году в России было выплавлено чугуна 4,2 млн т, во Франции – 5,2 млн т, в Англии – 10,4 млн т, в Германии – 19,3 млн т и в США – 31 млн т[67].

Накануне Первой мировой войны произошел новый всплеск протестного рабочего движения. Ленский расстрел 1912 года (250 убитых, 270 раненых) в ответ на забастовку рабочих приисков «Лензото» вызвал волну протестных стачек по всей стране с числом участников около 300 тыс. чел. Общее число стачечников в 1912 году составило около миллиона, в 1913–1272 тыс. чел., а только за первое полугодие 1914 года – около полутора миллионов. В июне 1914 года во время 30-тысячной стачки нефтяников в городе Баку было объявлено военное положение. После обстрела 4 июля полицией на Путиловском заводе в Петербурге митинга солидарности с рабочими Баку в столице к 8 июля забастовало до 150 тыс. рабочих. Участились схватки с полицией, на Нарвской и Выборгской стороне стали сооружаться баррикады, чего там не было даже в годы Первой русской революции.

Начало военных действий временно приостановило забастовочную активность рабочих. Однако по мере развертывания военных действий неразрешенные социально-экономические и политические противоречия стали еще более обостряться. Стала выявляться неспособность монархии в достаточной мере обеспечить армию оружием и боеприпасами. Эта ситуация закладывалась еще в предвоенные годы. Так, программа накопления мобилизационных запасов в 1913 году была выполнена, поэтому в 1914 году военное ведомство почти прекратило заказы на вооружение. В результате наиболее мощный Тульский завод вынужден был за несколько месяцев до войны свернуть свое производство, выпуская по нескольку винтовок в месяц. «Ничтожными нарядами последних перед войной лет, – писал бывший начальник главного артиллерийского управления царской армии Маниковский, – было почти совсем заглушено с большим трудом развивавшееся производство на многих военных заводах, особенно на оружейных, разбрелись и распылились не только люди, но и станки, инструменты, лекала и самое главное – навыки»[68]. Аналогичным образом обстояло дело с накоплением мобилизационных запасов снарядов, рассчитанных по явно заниженным нормам.

В результате уже в первые месяцы войны возник «винтовочный голод» и «снарядный голод». Руководство военными действиями также оставляло желать лучшего.

Буржуазия стремилась в этих условиях взять дело военного снабжения в свои руки, не упуская из виду и собственные коммерческие интересы. Созданные в 1915 году военно-промышленные комитеты и Союз земств и городов «Земгор» приложили немало усилий для мобилизации промышленности и развертывания военного производства. Однако отставание России в производстве наиболее современных средств вооруженной борьбы (тяжелая артиллерия, пулеметы, в особенности ручные, аэропланы…) оставалось весьма значительным (см. таблицу 1). В результате из основных воюющих держав Россия оказалась хуже всех обеспеченной в военно-техническом отношении. Так, если к началу Первой мировой войны на одну пехотную дивизию в российской армии приходилось по 32 пулемета, а на пехотную дивизию британской, французской и германской армий – по 24 пулемета, то к концу войны в пехотной дивизии российской армии было 72 пулемета, германской – 324 (из которых 216 ручных пулеметов), французской – 574 (441), британской – 684 (576)[69].

Таблица 1. Производство вооружений в годы Первой мировой войны

Источники: Рассчитано по: Шигалин Г. И. Военная экономика в Первую мировую войну. М.: Воениздат. 1956.

В результате Россия вынуждена была ввозить значительное количество вооружения и военных материалов из-за границы, что вело к нарастанию внешнего долга и укреплению экономической и политической зависимости от Англии, Франции и США. Рос также и внутренний долг, поскольку для финансирования военных действий правительство неоднократно прибегало к займам, а затем и к выпуску необеспеченных бумажных денег.

Тяжелая обстановка войны и неспособность монархии решать наиболее сложные проблемы управления страной в таких условиях вели к расстройству экономики и к ухудшению положения населения. Несмотря на общий промышленный рост, в ходе войны в экономике выявились существенные диспропорции – не хватало топлива, металла (особенно острым был дефицит цветных металлов), железные дороги не справлялись с перевозками. Призыв значительной части мужского населения из деревни и проведение конских мобилизаций привели к падению сельскохозяйственного производства. В первый же год войны из сельского хозяйства было взято около 7,5 млн человек. Во второй и третий годы войны в армию было призвано еще 6 млн жителей деревни. В результате большое количество хозяйств осталось без мужских рабочих рук, например, в Московской губернии – 44 % хозяйств, Амурской – 43 %, Томской – 42 %, Тамбовской и Вологодской – 36 %, Киевской – 37 %, Харьковской, Саратовской и Уфимской – 30 %.

Плохо обстояло дело и с сельскохозяйственными машинами и орудиями. В 1913 году в сельском хозяйстве России имелось 97 тыс. жаток-лобогреек, а в 1916 году их осталось только 36 900; жаток-самосбросок – соответственно 38 700 и 13 130; сенокосилок – 61 700 и 3750, конных граблей – 62 473 и 5550[70].

Основную роль в развитии продовольственного кризиса сыграло перенапряжение транспорта, вызвавшее разрыв между производящими и потребляющими районами. В 1914 году в России насчитывалось внушительное количество локомотивов – 20 057, из которых 15 047 работали на угле, 4072 – на нефти и 938 – на древесине. Но из них более чем 5 тыс. использовались дольше 20 лет, 2 тыс. – 30 лет, 1,5 тыс. – 40 лет и 147 – 50 лет. Только 7108 локомотивов работали меньше 10 лет. Поэтому постоянно снижалось количество пригодных к эксплуатации локомотивов. В 1917 году их количество и колебалось между 15 тыс. и 16 тыс. единиц. Железной дороге не хватало по меньшей мере 2 тыс. паровозов и 80 тыс. вагонов. Россия почти полностью зависела от английских поставок паровозных двигателей, которые прекратились с началом войны. Ремонт же их осложнялся нехваткой квалифицированных кадров, мобилизованных в действующую армию. Положение усугублялось недостатком топлива, взяточничеством на транспорте и бесхозяйственностью администрации железных дорог[71].

В условиях отсутствия серьезного общего недостатка продовольствия значительно ухудшилось продовольственное снабжение не только городского населения, но и армии. В 1916 году в связи с сильным расстройством работы транспорта происходили частые срывы отправки на фронт уже заготовленного продовольствия и фуража. Так, в 1916 году было заготовлено провианта (муки, крупы) 376,5 млн пудов, а отправлено войскам только 171,9 млн пудов; фуража (овса, ячменя) заготовлено 393,3 млн пудов, а отправлено 347,2 млн пудов. В октябре 1916 года армия недополучила 45 % продовольственных грузов, в ноябре – 46,3 %, в декабре – 67,1 %, в январе 1917 года – 50,4 %, в феврале – 57,7 %. Города же получали лишь около четверти потребности. Реквизиции для нужд армии, попытки регулирования цен и введение с декабря 1916 года продовольственной разверстки не смогли изменить положение.

В военное время значительно возросла продолжительность рабочего дня. По официальным данным она увеличилась в среднем с 9,54 часа в 1913 году до 10,1 часа в годы войны. Фактически примерно у половины промышленных рабочих в 1915–1916 годах рабочий день составлял около 12 часов. На текстильных, кожевенных предприятиях рабочий день составлял 12–13 часов; на металлообрабатывающих – 11–12 часов, часто удлиняясь до 15–16 часов, в безотрывных производствах – до 18 часов. В связи с тяжелым материальным положением рабочие соглашались на значительное удлинение рабочего дня, выражали недовольство сокращением рабочих часов в связи с простоями предприятий[72].

Ухудшение обстановки на производстве (плохая техника безопасности, износ машин, теснота и антисанитария в переполненных помещениях) сочеталось с тяжелыми жилищно-бытовыми условиями. Неудивительно, что во время войны в фабричной среде возросло число заболеваний, сопровождавшихся большими потерями рабочих дней, а в горнозаводских районах вспыхивали эпидемии, казалось, забытых болезней[73]. На Донбассе распространилась холера, в Екатеринославской и ряде других южных губерний – тиф.

Нарушение продовольственного снабжения провоцировало безудержную спекуляцию хлебом. При общих сравнительно невысоких темпах роста цен сильнее всего росли цены на продовольствие, на предметы первой необходимости, на жилье. Это вело к существенному падению реальной заработной платы по сравнению с довоенным периодом.

На 01.01.1915 в Петрограде на рис и гречневую крупу цены выросли за год соответственно на 56 % и на 51 %; на соль – на 30 %, овсяную крупу – 35 %, молоко – 25 %, пшено – 21 %, муку – 14 % и т. д. В Москве цены возросли на муку, пшено. Переход промышленности на военные нужды поднял цены на товары первой необходимости: одежда, обувь сразу вздорожали в 2–4 раза.

Еще больше возросли цены к началу 1917 года. Нарушение регулярности снабжения, усиленное спекуляцией, привело к росту средних цен по сравнению с 1913 годом на 248 %, а ряд продуктов превосходил этот показатель: мясо подорожало на 230 %, мука ржаная и пшеничная соответственно на 243 и 269 %, гречневая крупа – на 320 %, сахар – на 457 %, соль – на 500 %, масло растительное – на 845 %. Цена суточного питания возросла в 6 раз; обувь и одежда подорожали на 400–500 %. Обед в чайной подорожал в 6,5 раз – с 15–20 копеек до 1–1,3 рублей; сапоги – с 5–6 до 20–30 рублей. Массе рабочих труднее становилось содержать себя и семью. Съемный «угол» в городе подорожал в 4 и более раз: в мирное время он стоил 2–3 руб. в месяц, теперь же – 8–12 руб.[74]

До войны подъем промышленного производства обеспечивал рост номинальных заработков, нивелировавших дороговизну. По уровню реальной заработной платы русский рабочий уступал английскому в 1,8 раза; немецкому – в 1,2 раза. В войну этот разрыв увеличился в несколько раз. Реальную заработную плату резко снижало увеличение прямых и косвенных налогов на товары. По данным С. Г. Струмилина, в 1913 году средний номинальный заработок рабочего составлял 257 руб. в год, в 1914-м – 272 руб., в 1915-м – 322 руб., в 1916-м – 478 руб. Реальная средняя зарплата с учетом цен сокращалась: с 257 руб. в 1913-м, 1914-м до 213 руб. – в 1915-м, 210 руб. – в 1916 году. Тем самым реальный заработок неуклонно снижался, дойдя в 1917 году до 75,8 % довоенного[75].

В результате стало быстро расти стачечное движение рабочих. Если в августе – декабре 1914 года произошло всего 68 забастовок с числом участников 34 тыс., то в 1915 году число стачек превысило тысячу с числом бастующих 540 тыс., а в 1916 году произошло уже полторы тысячи забастовок, число участников которых перевалило за 1 000 000 человек. Снова вспыхнули крестьянские волнения.

Правительство пыталось бороться со стачечным движением ужесточением административно-полицейского режима и репрессиями. С 24 июля 1914 года устанавливалась уголовная ответственность за стачки. В 1916 году участников акций протеста стали вносить в «черные списки», лишая места работы. Теперь рабочие не решались отказываться от сверхурочных заказов, задерживаясь на предприятиях по 18 часов. На это обратило внимание охранное отделение МВД, обеспокоенное ростом рабочего движения и массовыми выступлениями, вызванными дороговизной и нехваткой продовольствия в городах[76].

Текстильщики Московского промышленного района ощутили недостаток продовольствия уже весной 1915 года. С осени 1915-го до весны 1917 года не проходило ни одного месяца без вспышек протеста, связанных с нехваткой продуктов – мяса, масла, сахара, хлеба. Перебои со снабжением отмечались местными органами власти на Урале, в Поволжье, в Центральной России[77]. Нехватка продуктов и товаров первой необходимости с 1915 года до февраля 1917 года вызвала в стране более 300 стихийных выступлений с участием рабочих. Нехватка продуктов питания и рост дороговизны вели к быстрому нарастанию протеста: число выступлений только на этой почве в 1916 году увеличилось в 14 раз[78].

В стране нарастали оппозиционные настроения. Критика царского правительства все чаще звучала с трибуны Государственной Думы. Кадеты, прогрессисты, октябристы и некоторые более мелкие фракции образовали в Думе Прогрессивный блок, выступавший под лозунгом «ответственного министерства» (то есть правительства, ответственного перед Думой). Доверие к царскому правительству было утрачено даже значительной частью монархистов. Симптомом этого стало организованное в 1916 году дворцовыми кругами убийство Распутина. И буржуазная оппозиция, и монархисты стали вынашивать идею государственного переворота.

В конце 1916 – начале 1917 года еще более обострилась ситуация с продовольственным снабжением городов. Отгрузка продовольствия в крупнейшие города составляла лишь около 10 % необходимого. Запасы неумолимо таяли. Волнения, вспыхнувшие в Петрограде в феврале 1917 года на почве перебоев в продовольственном снабжении, переросли в массовые стачки и уличные демонстрации. Солдаты запасных полков (нередко возглавляемые младшими офицерами) не только отказывались участвовать в подавлении демонстраций, что случалось и ранее, но и присоединились к выступлениям населения Петрограда. В таких условиях пулеметный огонь, открытый по демонстрантам и приведший к сотням жертв, уже не мог остановить развитие событий.

Николай II, столкнувшись с давлением всех ведущих политических сил, включая и монархистов, и с отказом командующих фронтами (за одним исключением) поддержать его, вынужден был отречься от престола.

В результате свержения монархии в России сложилась своеобразная комбинация государственной власти. Верховная власть перешла в руки Временного комитета Государственной Думы, образовавшего Временное правительство. Но наряду с ним возникла самодеятельная организация населения в виде Советов рабочих, солдатских и, параллельно с ними, крестьянских депутатов.

Нежелание Временного правительства считаться с важнейшими требованиями, выдвигаемыми снизу, отсутствие шагов по преодолению наиболее острых политических и экономических противоречий вело к нарастанию политической напряженности в стране.

Бездеятельность Временного правительства в условиях стремительного развития всестороннего экономического и политического кризиса подводила страну все ближе к черте, за которой начинался коллапс экономики и распад государственности. Временное правительство было не в состоянии справиться ни с массовым дезертирством, ни с волной грабежей, ни с падением трудовой дисциплины, ни с саботажем распоряжений государственной власти. Некоторые из далеко зашедших процессов (например, разложение армии) уже становились необратимыми. В этих условиях партия большевиков, получив преобладающее влияние в Советах, взяла курс на захват власти путем вооруженного восстания.

С. Дзарасов
Как сеялись семена Революции

Несомненно, что семена революции были занесены к нам ветром капиталистических перемен. Но упали они на чрезвычайно благодатную почву, а потому дали пышные всходы в виде потрясшей весь мир русской революции. Для понимания того, как семя превратилось в развесистое дерево, идея преобразования – в реальность, за внешней видимостью явлений необходимо увидеть скрытые пружины. Именно они приводят широкие массы людей в движение такой силы, которое остановить бывает невозможно. Речь пойдет о том, какими соками питалась русская революция.

Потеряв доверие к старой власти и выйдя на улицы и площади, народ начинает чувствовать свою силу хозяина положения и смело берет свою судьбу в собственные руки. В таком состоянии народ Парижа в 1789 году разрушил Бастилию как символ ненавистного режима, а народ Петербурга во главе с большевиками в октябре 1917 года ворвался в символ старой власти – Зимний дворец, сверг заседавшее там Временное правительство и объявил власть Советов единственно законной властью в России.

Если смотреть, скажем, с высокого балкона дома в элитном районе охваченного восстанием города, то революция – это прежде всего волнующееся море людей, внезапно выплеснувшееся на улицы и площади. За ними уже нет контроля со стороны старой власти, и они действуют, руководствуясь собственными страстями и представлениями. Самозваные ораторы рвутся к трибуне и произносят свои зажигательные речи, в которых чаще всего звучит слово «свобода». Под ним каждый понимает право делать то, что именно ему кажется единственно правильным. В суете революционного восстания люди непрерывно митингуют, и каждый горячо доказывает свою правду, не слыша другого. Публика также горячо реагирует на каждое слово, шумно одобряет одних и гневно отвергает других. Невидимые стороннему глазу, откуда-то из глубины этого человеческого моря поднимаются могучие волны, которыми тысячи несет без оглядки к неизвестной судьбе. В мгновение ока и во многом непредсказуемо эта людская стихия сметает одних вожаков и возносит к власти других. Судя по свидетельствам современников, зрелище этой величественной исторической драмы пугает и притягивает одновременно. Именно поэтому оценки происходящего так сильно разнятся.

Даже внешнему наблюдателю с балкона, если он способен сохранять непредвзятость, очевидно, что коренной переворот во всем образе жизни народа нельзя совершить иначе как при решающей роли широких народных масс. Несмотря на это, широко бытует невежественное представление о революции как о заговоре. Именно такое понимание революции 1917 года, якобы совершенной кучкой заговорщиков на немецкие деньги, получило распространение в сегодняшней России. Это лишь еще одно проявление глубокого упадка общественного сознания нашей страны. Разумеется, ни на какие деньги революцию, подобную той, что потрясла Францию 1789-го, Россию 1917-го, Китай 1949 года, совершить невозможно. Они могут быть порождены лишь нуждой и страданиями миллионов, не имеющих иного пути для улучшения своего положения. «Наиболее бесспорной чертой революции, – говорит один из вождей русской революции Лев Троцкий, – является прямое вмешательство масс в исторические события»[79]. Такое вмешательство, как правило, не обходится без жестокостей, жертвой которых становятся те, кого народ считает виновником своих несчастий. С этической точки зрения такие жестокости редко бывают оправданными, и для многих это служит основанием для осуждения революции в целом, как явления. Сегодня именно такие суждения доминируют в сознании общества. Они произносятся с тем большей легкостью и апломбом, чем менее исторического кругозора и культуры имеют их авторы. Но хулители революции редко задаются важнейшим вопросом о том, отчего в какой-то исторический момент люди вдруг массово «сходят с ума»? Почему, как и кем народ доведен до такого состояния, при котором прежняя власть теряет всякий авторитет, а новой властью становится улица? Какое пересечение ветров вдруг вызывает бурю человеческого моря, которое еще вчера казалось с высокого балкона столь гладким и спокойным?

В то время как запуганные представители имущих классов либо с ужасом наблюдают за происходящим, либо делают отчаянные попытки силой подавить народное восстание, выдвинутые толпой вожаки чувствуют себя в стихии бушующего моря как рыба в воде. Люди их слушают, горячо поддерживают, за ними готовы идти в огонь и воду. В этом смысле все революции совершенно одинаковы, и осуждать вызванные ими потрясения так же нелепо, как и негодовать на природные катастрофы.

Научное понимание революции не имеет ничего общего с моральным высокомерием толпы и требует прежде всего ответа на вопрос о том, в силу каких обстоятельств и по какой логике вещей насилие и жестокость стали реальностью? «Понять революцию, как и историю в целом, – пишет далее Л. Троцкий, – можно только как объективно обусловленный процесс. Развитие народов выдвигает такие задачи, которые нельзя разрешить другими методами, кроме революции. В известные эпохи эти методы навязываются с такой силой, что вся нация вовлекается в трагический водоворот. Нет ничего более жалкого, как морализирование по поводу великих социальных катастроф! Здесь особенно уместно правило Спинозы: не плакать, не смеяться, а понимать»[80].

Однако понять такое сложнейшее историческое явление, как революция, гораздо труднее, чем огульно осудить. Конечно, противоположность оценок этого события современниками неизбежна. Жизненный опыт людей, принадлежащих даже к разным профессиям, а уж тем более к разным общественным слоям, глубоко различен. В предреволюционную эпоху тех, кто был ущемлен при старом режиме, по определению наблюдается большинство, иначе революция не могла бы произойти. Они воспринимают ниспровержение старого строя как освобождение и избавление. Более или менее революция понятна и приемлема для тех, кто начинает пользоваться ее плодами. Но зато она остается глубоко чуждой для ее жертв. В глазах всех более-менее благополучных при старом режиме социальных слоев революция выглядит как противоестественный и бессмысленный бунт одичалой толпы, охваченной непонятно откуда взявшейся злобой и ненавистью к тем, кто «жил хоть немного лучше». Как правило, представители благополучных слоев населения так или иначе связаны с былыми правящими классами. В их восприятии жизнь при старом режиме была более-менее нормальной и приемлемой. Они мало знают о страданиях низших сословий, и массовое проявление их озлобления, которым неизбежно сопровождается народное восстание, представляется поэтому труднообъяснимым внезапным помешательством. Подсознательное, а иногда вполне осознанное стремление оправдать себя стоит за яростным осуждением вождей революции. Их стремятся изобразить агентами тех или иных темных сил, сбившими с толку и подбившими на бунт «наш добрый народ».

Между тем семена русской революции, как и всякой другой, сеялись задолго до того, как созрели ее горькие плоды. Это нашло свое отражение во многих произведениях искусства. Одним из ярких произведений русской исторической живописи на эту тему является картина В. Г. Перова «Суд Пугачева» (1879). Строго говоря, это только эскиз к так и не написанному произведению. По первоначальному замыслу художника, это должна была быть финальная картина триптиха (то есть трех картин, объединенных общей идеей). Эпический замысел художника определялся стремлением показать глубокий смысл выступления крестьян против своих угнетателей. К сожалению, до нас не дошли даже наброски ни к первой, ни ко второй картине. Однако известно, что Перов собирался отразить в них. Первая работа должна была показывать тяжкий труд и безжалостное угнетение крестьян, изображая их работу в поле под палящем солнцем. На второй картине художник собирался изобразить крестьянскую армию на марше, уходящее за горизонт море вил и кос. Третья работа должна была изобразить жестокую расправу крестьян со своими угнетателями.

На первом плане эскиза выстроены в ряд обреченные помещики со связанными руками. Первого уже хватает за горло палач. Восставшие крестьяне с мрачными лицами толпятся вокруг. За ними зловеще возвышаются виселицы. Лица всех обращены к Пугачеву, восседающему на крыльце помещичьего дома. От имени крестьян он вершит суд и расправу над жертвами восстания. Его алый кафтан сливается с пожаром, охватившим на заднем плане картины помещичьи усадьбы. Все три части триптиха, взятые вместе, подтверждают пушкинскую оценку крестьянского бунта как «беспощадного», но противоречат его определению как «бессмысленного». Смысл крестьянского бунта в изображении Перова состоит в воздаянии за зло.

Показанная в картине ненависть крестьян к помещикам говорит о том, что имело место задолго до появления капитализма в России. Но его вторжение не только не смягчило, но, напротив, еще больше обострило тлевшие и до этого конфликты. Капитализм подтолкнул крестьян к более активным выступлениям, и надо считать естественным, что они поддержали большевистскую революцию. В этом главное, а не в том, на чем чаще всего останавливается поверхностный взгляд, – в действиях политических вождей и партий. Это, конечно, важная, но чисто внешняя сторона процесса подготовки и осуществления революции. Очень часто эта внешняя видимость принимается за сущность происходящего и критика концентрируется на том, кто из представителей этих партий что сказал и сделал. При таком подходе упускаются из виду более глубокие причины, связанные с классовыми и сословно-имущественными интересами и побуждениями людей.

Верно, конечно, что революционеры и их противники обычно предлагают разные рецепты того, что надо делать во время социального землетрясения, каким является всякая революция, но само землетрясение не может быть вызвано никем иным, кроме как Историей. Никакие жирондисты, якобинцы, большевики, исламисты не могут совершить революцию, если к тому нет объективных предпосылок, решимости преобладающей массы людей преобразовать общество на новых началах. Если же такие предпосылки возникли, то следует не обвинять революционеров, а понять причины сложившейся ситуации.

С этой точки зрения А. Солженицын в созданной им эпопее, посвященной русской революции («Красное колесо»), выступает как хороший писатель, но плохой мыслитель. Созданное им богатое полотно объясняет судьбоносное событие истории русского народа не обстоятельствами его жизни, а действием выскочивших неизвестно откуда дьявольских сил. В «Красном колесе» картины русской революции и образы ее лидеров нарисованы с явным намерением подтолкнуть читателя не к пониманию, а к моральному осуждению. Революция показана только со стороны ее жестокостей, а ее деятелям приписаны самые мелочные движущие мотивы и самые нечистоплотные приемы. Подобная трактовка революции только уводит в сторону от того, как она возникла и что означала. Сводить историческую драму к тому, что простодушный народ слепо отдается мелким шулерам, значит расписаться в своей глубокой предвзятости.

В оценке русской революции А. Солженицын противоположен Н. Бердяеву. Советский коммунизм неприемлем для обоих. Но пафос первого в осуждении революции и коммунизма, а пафос второго в объяснении того, как они возникли и что они означали. В соответствии с таким пониманием вещей А. Солженицын полагал, что избавление от коммунистического наследия революции поднимет Россию на небывалую высоту. В действительности, как мы видим, произошло прямо противоположное, она потеряла и все большее теряет свое величие. При всем неприятии бездуховности коммунизма (то есть отрицания им религии), Бердяев понимал его иначе. Он признавал экономические успехи советского коммунизма и считал перемещение в Россию центра мирового коммунистического движения неким подобием осуществления православной мечты о превращении Москвы в третий Рим.

При этом Н. Бердяев полагал, что революционеры и контрреволюционеры в равной мере не понимают подлинный смысл происходящего. Первые ждут чуда, которого революция дать не может. Вторые целиком обращены к прошлому и, судимые за него, не могут принять настоящего. Между тем революция, по мнению великого русского мыслителя, имеет глубокий исторический смысл: «В нашем греховном, злом мире, – пишет Н. Бердяев, – оказывается невозможным непрерывное, поступательное развитие. В нем всегда накопляется много зла, много ядов, в нем всегда происходят процессы разложения. Слишком часто бывает так, что в обществе не находится положительных, творческих возрождающих сил. И тогда неизбежен суд над обществом, тогда на небесах постановляется неизбежность революции, тогда происходит разрыв времени, наступает прерывность, происходит вторжение сил, которые для истории представляются иррациональными и которые, если смотреть сверху, а не снизу, означают суд Смысла над бессмыслицей, действие Промысла во тьме»[81].

Солженицын в терминологии Бердяева смотрит на революцию исключительно снизу, то есть со стороны ее жертв. Если рассматривать историю только с этой точки зрения, то остается недоступен ее подлинный смысл. Подробно прослеживает Бердяев развитие предпосылок революции в истории русской общественной мысли и литературы, показывая, как готовилось «небесное постановление», то есть суд исторических сил над бессмыслицей старого порядка. Как уже отмечалось, образованные слои российского общества с середины XIX века были охвачены предчувствием грядущей революции, которую многие в этой среде считали благом и приближали, как могли.

Русскую литературу Бердяев называет профетической (пророческой), поскольку она предчувствовала и предсказывала наступление революционной грозы. При этом, конечно, никто точно не мог знать, что она с собой принесет. При всех мировоззренческих различиях деятелей русской интеллигенции было нечто, что объединяло их. Это было неприятие западного капитализма с его эгоистической моралью и страстью к частной наживе. Русское мышление больше ценило духовные, нравственные качества в человеке, нежели его деловые качества и материально-финансовое положение. Такое мироощущение отличало почти всех заметных русских писателей и мыслителей.

Разумеется, они не были сторонникам революции в том виде, в каком она реально произошла, но были ее проповедниками в том виде, в каком каждый ее себе представлял. «И Толстой, и Достоевский, – пишет Бердяев, – возможны были лишь в обществе, которое шло к революции, в котором накопились взрывчатые вещества. Достоевский проповедовал духовный коммунизм, ответственность всех за всех. Так понимал он русскую идею соборности. Его русский Христос не мог быть приспособлен к нормам буржуазной цивилизации. Толстой не знал Христа, он знал лишь учение Христа. Но он проповедовал добродетели христианского коммунизма, отрицал собственность, отрицал всякое экономическое неравенство… Толстой и Достоевский – глашатаи универсальной революции духа. Их ужаснула бы коммунистическая универсальная революция своим отрицанием духа. Но они были ее предшественниками»[82].

Если все люди больших идей выступали предшественниками революции, даже те, кто сам не стал бы ее делать, то как можно возложить ответственность за это событие на несколько «заговорщиков»? В действительности, конечно, освободительное, как тогда выражались, движение было массовым. Однако в большом ряду различных течений протестных сил выделились большевики, которым предстояло определить ход и судьбу русской революции. Но и они не могли сделать это по своему произволу. Русская революция, так же как и любая другая – английская, французская, американская, китайская, иранская, может быть понята и объяснена не иначе как характером и устремлениями совершившего ее народа. Каков народ, его культура, идеалы и представления о своем будущем, такова вся его история, в том числе его революция.

Если такой подход применить к пониманию причин возникновения русской революции, то следует, с одной стороны, учитывать особенности нашего народа, его традиции и менталитет, а с другой – те существенные изменения, которые развитие капитализма внесло в российскую жизнь. В конце XIX и начале XX века они стали определять дальнейшее развитие страны. Капиталистические методы ведения хозяйства быстро развивались, а роль и удельный вес наемных рабочих и предпринимателей непрерывно повышались. На этой основе, как было отмечено, возникло организованное рабочее движение. Организация воскресных школ для рабочих способствовала росту их самосознания, что выражалось, в частности, в увеличении числа стачек. Наемные работники все быстрее осознавали, что их сила в единстве и взаимной поддержке. На объективной основе роста численности рабочих и их готовности бороться за свои права закономерно появились политические партии, выражавшие их интересы. Они выдвигали на первый план задачи демократического преобразования страны наряду с борьбой за улучшение социально-экономического положения рабочих.

Росту движений социального протеста сильно способствовал тот факт, что российский капитализм обеспечивал скромный уровень технического и социального прогресса весьма дорогой ценой. Из сел и деревень народ валом повалил в промышленные центры, но лучшей доли не нашел. В городах возникли рабочие гетто с нищенствующим населением. Работодатели и власти мало заботились об условиях жизни населения. Трудовое законодательство пребывало в зачаточном состоянии и сильно отставало от западного. Профсоюзы рассматривались как крамола и то и дело запрещались. Было видно, что рожденный западной цивилизацией капитализм пересажен на чуждую ему почву. Здесь он приживался с большим трудом, порождал такие антикапиталистические силы, которые придавали революционному движению большую остроту и размах, чем в Европе.

Увлеченные западными учениями русские марксисты уверовали в то, что на пути капиталистического развития Россия станет такой же европейской страной, как, например, Франция, Великобритания или Германия. По такой логике, русская буржуазия должна была играть в революции такую же роль, какую, например, французская буржуазия (третье сословие) сыграла во время Великой французской революции. Однако время шло, мир перешагнул из XIX в XX век, и русские марксисты столкнулись с отрезвляющей реальностью отечественного капитализма. В отличие от западной, русская буржуазия не пошла дальше слов в осуществлении антимонархических и антифеодальных демократических преобразований, отказалась возглавить борьбу трудящихся на этой платформе

Угнетаемые капитализмом пролетарские массы везде выступают за изменение общественного строя. Но острота и последствия этой борьбы зависят от того, как при этом ведет себя буржуазия. Идет ли она на уступки требованиям рабочих, ищет ли с ними компромисс и таким образом ослабляет их недовольство или, наоборот, своей неуступчивостью и безразличием к страданиям обездоленных доводит их недовольство до революционного накала. Выросшие на почве европейской культуры имущие классы западных стран оказались достаточно благоразумными, чтобы поступать по первой модели, и предотвратили назревавшие там революции.

Имущие классы дореволюционной России были лишены этой культуры, а отсюда и мудрости своих западных собратьев. Своей безудержной жаждой обогащения любой ценой и безразличием к страданиям низших слоев общества они не ослабляли, а усиливали народное недовольство. Тем самым они подталкивали рабочих и крестьян к осознанию того, что революция является единственным реальным выходом из их тяжкого положения. В этом отношении показательной стала позиция русской буржуазии в революции 1905 года. В отличие от английской буржуазии XVII века, выступавшей на стороне парламента против короля, французской буржуазии XVIII века, выступившей за политические свободы и раздел среди крестьян принадлежавших аристократии земель, русская буржуазия поступила наоборот. Вместе с царем и помещиками поддерживала жестокие карательные действия властей против бастовавших рабочих и выступавших за раздел земли крестьян. В отличие от третьего сословия на Западе, русская буржуазия, за небольшими исключениями, не вышла из народа, а рекрутировалась из помещичье-бюрократических слоев и была далека от своего народа. За спиной российского имущего и правящего класса не было традиций и культуры, воспитывавших признание необходимости прав и свобод человека. Имея за спиной совсем другое прошлое, русская буржуазия была проникнута психологией традиционного для помещичества и бюрократии высокомерия и презрения к народным низам. В сознании прошлого имущего класса, как и нынешнего, рядовой человек был и остается лишь объектом эксплуатации и средством для обогащения элиты.

Ортодоксальные марксисты того времени (меньшевики) в чем-то напоминают своих антиподов – нынешних российских либералов. Первые сто лет назад, а вторые сейчас не видят причин, почему Россия не может жить по правилам Западной Европы. Но как одни, так и другие не прислушиваются к доводам оппонентов. Ведь в XIX веке сначала славянофилы, а затем в своеобразной форме народники убедительно показывали, что русская цивилизация отлична от западной и по этой причине не приемлет модели западного капитализма. В этой аргументации их марксистские оппоненты не увидели рационального зерна. Однако в последующем они не просто столкнулись с устойчивостью традиционных ценностей, но и стали жертвами того, чему не придавали значения. Русская самодержавная традиция после революции превратилась в сталинскую деспотию, прямо противоположную тому, за что изначально боролись революционеры.

Одним словом, в реальности проблема социалистической перспективы России, как мы постараемся показать ниже, оказалась далеко не такой однозначной, как первоначально представлялась марксистам. Урок истории, состоящий в том, что российская цивилизация отвергла капиталистическое будущее, не усвоен нами до сих пор.

Г. Водолазов
Метод, теория, революционная деятельность. Плеханов и Ленин

Уроки Плеханова

Ультралевые сверхреволюционеры всех времен и народов преклонялись и преклоняются перед так называемым прямым «революционным действием»; к науке, теории они относились и относятся с нескрываемым презрением и враждебностью (слово «методология» вообще является мишенью для упражнений в острословии леваков). «Кто учится революционному делу по книгам, будет всегда революционным бездельником»; «не хлопочите в настоящий момент о науке»; «мы должны народ не учить, а бунтовать» – так писали ультрареволюционные бакунисты более ста лет тому назад.

Подобных восклицаний было немало и у идеологов «новых левых», еще недавно занимавших значительное место на авансцене политической жизни ряда западноевропейских стран. Так, Режи Дебре категорически высказывался против того, чтобы «овладевать настоящим, опираясь на предвзятые идеологические концепции и переживая это настоящее через книги». Теория, рожденная опытом предшествующих поколений революционеров, рассматривалась «новыми левыми» как «догма», как груз «прошлого», от которого должно быть «освобождено настоящее». «Освободить настоящее от прошлого», освободить спонтанное революционное действие от тормозов теоретических размышлений, освободить политику от теории – на все лады восклицали «новые левые» и – освободили свою политику от… принципиальности, логичности, последовательности. В результате система стойких революционных сражений была заменена отдельными, разрозненными вспышками бунтарских действий, перескоком от одной частной политической ситуации к другой, от одной крайности в другую; во Франции, например, гошисты хватались за решение то одних, то других «горячих» вопросов, которые подчас сознательно и хитроумно, дабы отвлечь от действительных проблем, подсовывались консервативными силами.

Такая «актуализация» политической деятельности, связанная с «блужданием» (или, точнее, скаканием) по горячим (а чаще псевдогорячим) точкам социальных противоречий, не умеющая связать отдельные «горячие» проблемы с общей системой проблем своей страны и мира в целом, с общей логикой всемирно-исторического развития (которая, кстати, и отражена в великих произведениях революционных теоретиков прошлого, в тех «книгах» и «цитатах», о которых с таким пренебрежением писали гошисты), – такая «актуализация» приводит к потере движением своих сторонников, союзников, к утрате политического веса и влияния.

На сходной позиции по вопросу о взаимосвязи фундаментальных теоретических принципов с программами конкретной политической деятельности стоят и «правые» идеологи (подтверждая тем справедливость народной мудрости, что в важных вопросах «крайности сходятся»). Так, Роже Гароди в своей книге «Большой поворот социализма» писал: «Если партия хочет стать центром всех сил, которые стремятся построить социализм во Франции, а не сектой доктринеров, она не может иметь „официальной философии“, она не может в принципе быть ни идеалистической, ни материалистической, ни клерикальной, ни атеистической».

Следует отметить, что недооценка громадного значения философско-методологических, общетеоретических принципов для конкретно-исторического анализа, для выработки злободневной политической линии была характерна и для многих кругов интеллектуально-политической оппозиции авторитарно-бюрократическому режиму брежневских времен. На первый план выдвигались идеи «непосредственного действия» без излишних теоретических «умствований». В ходу были поверхностно-обвинительные речи, в которых перемешивались справедливая критика режима с легкомысленным отрицанием (а то и клеймлением) тех поисков, которые вела гуманистическая, марксистская демократическо-социалистическая мысль в досталинский период. Да, это было противостояние реакционному сталинско-брежневскому режиму. Но без стремления понять глубинную сущность этого режима, действительных причин его возникновения, без желания основательно разобраться в его социально-классовых противоречиях – и на основе этого выработать серьезную, всесторонне продуманную стратегию социально-политических преобразований. С легким теоретическим и методологическим багажом, с поверхностными политическими планами и вступили в процесс «перестройки» (не очень-то вдумываясь в то, что именно «перестраивается» и во что следует «перестраивать»). В итоге этих судорожных, не освещенных светом глубокого теоретического сознания действий родилась действительность, которую не предвидели и которую не хотела получить либерально-демократическая интеллигенция. В итоге сохранилось худшее из прошлого с добавлением еще более худшего из настоящего. И снова современное пространство оппозиционной мысли заполняется поверхностными, «освобожденными от теоретических доги прошлого» самодельными (и потому – бессильными), наспех сварганенными теорийками.

Вот почему выяснение значимости общетеоретических, философско-методологических принципов социально-преобразовательной стратегии, выработанных на основе прошлого опыта (опыта теории и опыта применения ее на практике), выяснение значение принципов для революционно-преобразовательной практики, выяснение механизма связи их с конкретным политическим анализом, с конкретным социально-политическим действием является весьма актуальной теоретической и практической задачей.

В этом плане чрезвычайный интерес представляет теоретическая деятельность Г. В. Плеханова, одного из выдающихся марксистских теоретиков прошлого, основателя первой русской марксистской организации – группы «Освобождение труда».

Опыт теоретической деятельности Плеханова поучителен в разных отношениях: поучительны как достижения плехановской мысли (представляющие собой крупный самостоятельный вклад в сокровищницу политико-философского знания), так и ее провалы – тоже по-своему исторические маяки, сигнализирующие об опасностях, встречающихся на путях движения по морю конкретного политического анализа.

В этой связи уместно вспомнить любопытный, внешне парадоксальный, но, при вдумчивом рассмотрении, весьма эвристичный подход к оценке теоретического наследия Плеханова, сформулированный Лениным: «…Нельзя стать сознательным, настоящим коммунистом (разумеется – в прежнем, еще не запятнанном сталинистами, смысле этого слова. – Авт.) без того, чтобы изучать – именно изучать – все, написанное Плехановым по философии, ибо это лучшее во всей международной литературе марксизма». И – рядом – другое его высказывание: «…способ рассуждения, нередко встречающийся у социал-демократов правого крыла с Плехановым во главе, – то есть стремление искать ответов на конкретные вопросы в простом логическом развитии общей истины об основном характере нашей революции, есть опошление марксизма и сплошная насмешка над диалектическим материализмом»[83] (снова напомним современному, не искушенному в теоретических тонкостях читателю, что речь идет о «диалектическом материализме», как он сформулирован в трудах марксистских классиков или в работах их последователей вроде Ильенкова и Лифшица, а не о той его вульгарной, испоганенной версии, начало которой было положено сталинским «Кратким курсом» и следовать которой было обязанностью официальной советской философии).

Итак, с одной стороны, без изучения работ Плеханова нельзя стать «настоящим» марксистом-коммунистом, а с другой – плехановский способ рассуждения есть «опошление марксизма» и «насмешка над диалектическим материализмом». Что это значит? Как такое возможно? Ответить на это и означает понять Плеханова, его историческое значение, его место и роль в развитии марксистской теории и шире – в развитии теории социально-преобразовательной деятельности.

Без изучения работ Плеханова нельзя стать сознательным творцом нового социального мира

Почему же? Ответ кажется лежащим на поверхности и достаточно хорошо известным: Плеханов перенес передовую для своего времени теорию – марксизм – в Россию, защищал, распространял и популяризировал его положения. Да, конечно, это громадная историческая заслуга, и она действительно принадлежит Плеханову. Но это не ответ на поставленный вопрос: здесь нет объяснения, почему сегодня надо изучать работы Плеханова; ведь если дело сводится к перечисленным выше заслугам, то не очевидно ли, что будет вполне достаточным изучить по первоисточникам те идеи, которые Плеханов «переносил», «защищал» и «популяризировал»

Раскрыть историческую заслугу Плеханова – значит показать, что им было сделано нечто такое, что до него не было сделано никем, и что сделал это он так основательно, что не было никакой необходимости кому-то это повторять впоследствии и что поэтому его творчество составляет необходимую и незаменимую часть развертывающейся во времени золотой нити политико-философской, социально-преобразовательной науки.

«Метод – это самое главное»

Область плехановских открытий можно увидеть и как следует рассмотреть только через призму ситуации – российской и международной – конца XIX – начала XX века (период создания Плехановым лучших своих работ), через призму тех проблем, с которыми столкнулась русская и мировая общественная мысль той эпохи.

Это была ситуация смены вех и в России, и в мире.

В России 1870–1880-х годов передовая общественная мысль обсуждала возможные пути развития страны: должна ли она после отмены крепостного права идти, подобно странам Запада, капиталистическим путем или может развиваться непосредственно в направлении социализма, опираясь на общину и минуя капитализм. Народники делали акцент на своеобразии условий России: они уповали на общину (которая, однако, рушилась на глазах) и социалистические инстинкты крестьянства (наличие которых, увы, не подтверждалось практикой народнической пропаганды и социальной борьбы). Народничество теряло свой кредит. А марксизм?

По свидетельству В. Засулич, в ту эпоху появились в России деятели, которые утверждали неизбежность капиталистического пути развития в России, обосновывая этот вывод ссылкой на «Капитал» Маркса, где будто бы доказано, что «в силу исторической неизбежности все страны мира должны пройти все фазы капиталистического производства». В. Засулич обратилась к Марксу с вопросом: верно ли, что, по его мнению, такая «историческая неизбежность» существует и что поэтому Россия с необходимостью должна пройти все фазы капиталистического производства? Маркс ответил несколько неожиданно для вышеупомянутых русских «марксистов»: свой анализ капиталистического производства «я точно ограничил… странами Западной Европы», для России «западный прецедент… ровно ничего не доказывает», «анализ, представленный в „Капитале“, не дает, следовательно, доводов ни за, ни против жизнеспособности русской общины»[84]. В другом письме – в журнал «Отечественные записки» (1877) – К. Маркс категорически протестует против превращения его исторического очерка «возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются…»[85]. Он считал, что для определения перспектив развития России нужен специальный анализ.

Эту задачу в полной мере осознавал Плеханов. Он уже тогда, в начале 80-х годов, знал, что истина всегда конкретна, зависит от обстоятельств места и времени, и потому, в духе Маркса, активно выступил против механического переноса выводов «Капитала» на условия российского исторического развития. Но в отличие от народнических теоретиков он ясно понимал, что если конкретные экономические и политические выводы «Капитала» не могут быть просто перенесены на условия русской жизни, то метод исследования К. Маркса, давший такие блестящие результаты при анализе западноевропейского развития, не только может, но и должен быть «перенесен» и применен к анализу русской действительности. Однако его нельзя было просто «перенести», его надо было прежде извлечь из «Капитала» (и других произведений Маркса и Энгельса), высвободить из конкретного экономического, исторического материала – изложить в обобщенном и систематизированном виде.

Смена исторических вех происходила и во всемирном масштабе: капитализм свободной конкуренции уступал место монополии. Монополии, акционерные общества, определенный рост планового, регулирующего начала в производстве, некоторое изменение характера кризисов, появление в рабочем классе привилегированных, нереволюционных слоев – эти и другие новые факты не укладывались легко и просто в рамки прежних теоретических концепций. Более того, новые законы, стоявшие за этими новыми фактами, в чем-то и противоречили прежним теоретическим положениям. Противоречивость объективной ситуации наглядно выражалась в такой антиномии: «монополия есть прямая противоположность свободной конкуренции» и – монополия есть прямое продолжение свободной конкуренции, «прямое продолжение основных свойств капитализма вообще»[86].

Стремясь освободиться от этого противоречия, одни теоретики делали акцент на первом положении и, ссылаясь на новые факты, требовали отвергнуть «устаревшую» прежнюю теорию (то есть марксизм). Другие, стремясь сохранить в неприкосновенности каждое положение так долго и верно служившей теории, пытались поставить под сомнение принципиальную новизну фактов, пытались перетолковать (то есть, попросту говоря, исказить) их таким образом, чтобы они без труда подходили под прежние положения теории. Но ни первый (ревизионистский), ни второй (догматический) способ не позволяли действительно разрешить указанные противоречия: с одной стороны, теория легко выдерживала нападки на ее принципы, и было ясно, что новизна ситуации не колеблет ее фундамент. С другой же стороны, новые факты, новые явления «упрямились» и перетолковыванию в догматически-традиционном духе не поддавались. Естественно, возник вопрос: каким должен быть метод, чтобы дать правильную оценку ситуации, когда «новый факт», с одной стороны, подходит под прежнюю теорию, а с другой стороны, противоречит ей? Таким образом, и при такой ситуации конкретный ее анализ упирался прежде всего в решение вопроса о методе.

Плеханов одним из первых осознал необходимость всесторонней разработки и систематического изложения научного (что объективно означало марксистского) метода познания общественных явлений – в качестве задачи, необходимо предшествующей многостороннему конкретному исследованию качественно новой российской и мировой ситуации. «Метод – это самое главное; если он верен, то по необходимости верны будут и те результаты, к которым он приводит», – таково было кредо Плеханова. Вот почему свое основное внимание он обратил не просто на конкретные ответы, которые давали основоположники марксизма, а на необходимость понимания «методологического значения исторического материализма».

Следует подчеркнуть при этом, что Плеханов отнюдь не преувеличивал значимости решаемых им задач. Задача состояла не в выработке метода; он уже был выработан, и его фундаментальные и решающие моменты были сформулированы – и об этом Плеханов постоянно говорил ясно и громко – Марксом и Энгельсом. Этот метод блистательно продемонстрирован ими в анализе капиталистического способа производства (в «Капитале»), исторических судеб капитализма как общественной формации (в «Манифесте Коммунистической партии»), социалистических и философских учений (в «Анти-Дюринге»), конкретных революционных событий (в «Классовой борьбе во Франции с 1848 по 1850 год», «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта»). Задача, как верно и точно понял ее Плеханов, состояла в том, чтобы «высвободить» метод К. Маркса из конкретного и исторического материала (это была непростая задача – до сих пор важнейшие аспекты метода «Капитала» остаются предметом философских дискуссий). Надо было, кроме того, отделить этот метод от появившихся и довольно широко распространившихся в ту эпоху его вульгарных версий – фаталистического объективизма Струве, вульгарного социологизма и экономизма (получивших свое крайнее выражение в шулятиковщине), его субъективистских и волюнтаристских интерпретаций в неонародническом и эсеровском духе. Такая полемика позволяла более четко обозначить границы этого метода – там, где они по тем или иным причинам не были достаточно ясно проведены его создателями. Необходимо было также развернуть работу по уточнению отдельных моментов его внутренней структуры и ликвидации «белых пятен» в его содержательной части.

В описании, систематической разработке и обосновании диалектико-материалистического метода познания и преобразования общественных отношений – в этой области и лежат главные оригинальные (далеко не азбучные!) завоевания теоретической мысли Плеханова.

Марксизм – «продукт векового развития исторических идей»

В концентрированном виде теоретические завоевания Плеханова содержатся в его работах «Основные вопросы марксизма» и «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю».

Впрочем, эти завоевания надо уметь увидеть и понять. Ведь были и такие авторы, которые утверждали, что эти работы Плеханова не содержат-де ничего, кроме азбучных положений о том, что материя первична, что общественное бытие определяет общественное сознание, что производительные силы обусловливают производственные отношения, что противоречие производительных сил и производственных отношений в антагонистическом обществе порождает революцию и т. д.

Действительно, все эти формулы присутствуют в работе Плеханова. Но специфика названных работ, их теоретическая новизна состоят вовсе не в провозглашении этих формул, а в доказательстве того, что эти положения – не просто одна из многих предлагаемых общественной наукой возможных версий объяснения исторического процесса. Это – необходимый результат и «законный продукт векового развития исторических идей», и потому эти положения обладают высокой степенью истинности и эвристичности.

Плеханов понимал, что одной формуле, одной дефиниции, одной «азбуке» нетрудно противопоставить другую формулу, другую дефиницию, другую «азбуку» – в качестве равновозможного варианта. При таком противопоставлении неискушенному читателю непросто отыскать критерий предпочтения одной системы положений другой. Но если доказано, что данное положение есть результат, итог развития всей истории общественной мысли, есть решение проблем, над которыми эта мысль билась в течение длительного времени, тогда становится ясным критерий предпочтения данного учения всем другим. Именно эту работу в отношении марксистского учения проделал Плеханов.

Обоснование исторической обусловленности марксизма было крайне необходимо в эпоху, когда передовая общественная мысль России (а отчасти и всего мира) выбирала, какое миросозерцание следует положить в основу познания и деятельности. Но значение плехановского анализа не ограничивается рамками той эпохи, он сохраняет свое значение для любой последующей эпохи, ибо каждое новое поколение людей самостоятельно решает для себя проблему, почему одну теорию, одну методологию следует предпочесть другой. И плехановские работы будут вновь и вновь служить доказательством предпочтительности фундаментальных положений марксизма всем другим.

Это, конечно, не означает, что Плеханов первым обратил внимание на историческую обусловленность марксизма. Задолго до Плеханова основоположники марксизма не раз отмечали, что их учение – результат предшествующего развития мысли, указывали на своих предшественников, говорили об основных моментах и главных направлениях связи своих идей с предшествующими концепциями. Но если для Маркса и Энгельса выявление этой исторической связи было подчиненной задачей (главной была разработка самих идей), то для Плеханова – главной. В работах Маркса и Энгельса встречаются лишь отдельные фрагменты этой темы, у Плеханова же дается целостная картина, причем выполненная классически, то есть так, что в ней, говоря словами поэта, нельзя ничего «ни убавить, ни прибавить».

Что же придает плехановским работам характер классического образца?

Прежде всего то, что они адресованы не узкой касте специалистов, ученых-социологов, а очень широкой читательской аудитории, причем отнюдь не за счет снижения научности исследования, не за счет упрощения (для популяризации) научных истин и положений. Уровень Плеханова – это высший для его времени уровень общественной науки. Плеханов выводит науку из фаустовских келий к массовому читателю. Он показывает, что, собственно, главная задача общественной науки состоит вовсе не в решении каких-то мудреных диссертационно-академических задачек, а в том, чтобы аргументированно и доказательно ответить на вопросы, которые волнуют каждого, например такие: чем обусловливаются социальные изменения, какие силы «управляют» общественным развитием и каковы в этой связи возможности человека влиять на этот процесс? С этих близких и волнующих вопросов Плеханов начинает свой разговор с читателем и затем ведет его за собой – ступенька за ступенькой – по всей громадной лестнице развернутых научных ответов на эти вопросы.

Кроме того, Плеханов обладает удивительной способностью писать не «просто и ясно», а «сложно и ясно». Сложность обусловлена предметом: Плеханов, излагая концепции предшественников марксизма, должен был так изложить суть их учений, чтобы читатель почувствовал незаурядность этих людей, сумевших подняться на вершину науки своего времени. Ясность его произведений связана с тем, что он умел найти такую точку обзора, откуда сложные и иногда весьма причудливые теоретические храмы мыслителей прошлого просматривались с исключительной ясностью. Он умел открыть в концепции каждого предшественника марксизма центральное звено всей системы теоретических рассуждений. Он умел выявить те тончайшие, но прочные нити, которые связывали эти центральные положения отдельных учений в единую цепь становления науки об обществе. Следует подчеркнуть также, что для того, чтобы выявить центральные звенья концепций Гельвеция и Сен-Симона, Гизо и Гегеля, логику их связи, недостаточно было «пересказать» или «перевести» творения этих великих людей. Необходимо было открыть эти центральные звенья и эту логику, подобно тому как открывают законы существования и функционирования какого-либо природного или общественного явления.

Плеханов начинает с концепций просветителей XVIII века, с первых попыток создания науки об обществе. Он формулирует центральный просветительский тезис: «Социальная среда есть продукт мысли (а затем и деятельности) людей» – и подчеркивает, что для своего времени это утверждение было очень важным. Во-первых, оно решительно порывало с существовавшей в ту эпоху традицией объяснять социальное развитие с помощью ссылок на сверхъестественные, божественные и тому подобные мистические силы. А во-вторых, оно содержало действительно немаловажную, действительно верную (хотя для человека науки достаточно очевидную) мысль о том, что ничто и никто, кроме людей, социальную среду изменить не в состоянии. Это положение раскрепощало деятельность человека, освобождало его мысль от рабского подчинения фаталистическим догмам; оно поднимало реального, земного человека на высокий пьедестал, пробуждало в нем силу и гордость творца своей судьбы. И все же, как показывает Плеханов, этот тезис не полностью удовлетворял людей: оставалось недостаточно ясно, чем определяется сама мысль человека, с помощью которой преобразуются общественные условия. Размышляя над этим вопросом, просветители установили другую, также в общем верную (и опять-таки для человека науки достаточно очевидную) зависимость: человек (со всеми его мыслями) есть продукт воспитания, продукт условий, в которых он растет, иначе говоря, продукт среды. И тут-то следующий за Плехановым читатель вдруг замечает, что таким образом просветители сформулировали два важных, два самих по себе правильных, но по-настоящему мало что объясняющих положения.

Так Плеханов вводит читателя в проблему. Классическая формулировка проблемы – это ее формулировка в виде противоречия, в виде антиномии, когда два положения в одно и то же время и верны, и исключают друг друга. Такое противоречие и есть источник дальнейшего движения теоретической мысли.

Мы не будем здесь последовательно раскрывать дальнейший ход плехановского анализа. Укажем только на сам принцип этого движения, метод разрешения подобных противоречий.

Плеханов показывает, как из противоположных принципов возникают целостные теории, из которых одни делают акцент на первом положении просветителей, другие – на втором. Возникшие из противоположных принципов системы вступают между собой в борьбу и обнаруживают свои достоинства и слабости. В этой борьбе, которая сопровождается постоянным обращением к историческому опыту, открываются выходы за пределы исходной антиномии двух начал, противоречивых систем, открывается более глубокое основание, из которого можно вывести оба первоначальных, противоречащих друг другу тезиса просветителей. В результате появляется (например, у историков времен Реставрации) новая, более основательная теоретическая система, выведенная из более глубокого теоретического принципа. Однако вскоре выясняется, что и этот новый принцип несовершенен, односторонен, абстрактен: исходя из него не все можно объяснить, и он сам требует объяснения. Тогда появляется другой, новый принцип, дополняющий первый и противоречащий ему. И все начинается сначала: снова два противоположных начала, снова борьба двух систем, только уже на более глубоком теоретическом уровне, снова сопоставление теорий с фактами и новое углубление, новое развитие (в трудах социалистов-утопистов). И т. д.

Это движение привело мировую общественную мысль к теории марксизма, который дал действительное решение «каверзного» вопроса о том, каким образом «обстоятельства могут изменяться теми людьми, которые сами создаются обстоятельствами». Марксизм, как разъяснял Плеханов, прежде всего исправил саму постановку вопроса и входящие в него понятия, выяснил ложность такого категорического разделения социального бытия на «обстоятельства» и «человека». Марксизм показал, что человек – это «мир человека», что сущность человека – это «совокупность общественных отношений», то есть если вы хотите познать, что такое «человек» («природу человека», как любили выражаться предшественники марксизма), то изучайте, как он действует, как воздействует на окружающий его мир в целях удовлетворения своих потребностей. И тогда вы увидите, что способ его деятельности зависит от характера средств, которые использует человек при воздействии на природу. Вначале такими средствами были его естественные органы (руки, ноги, зубы и т. д.). Затем все более возрастает значение механических средств. Человек, цитирует Плеханов Маркса, «пользуется механическими, физическими, химическими свойствами вещей для того, чтобы в соответствии со своей целью применить их как орудия воздействия на другие вещи… Так данное самой природой становится органом его деятельности, органом, который он присоединяет к органам своего тела, удлиняя таким образом, вопреки библии, естественные размеры последнего»[87]. Так создаваемые первобытным человеком молоток, рубило, лук являются как бы продолжением и усилением рук, ног, глаз человека. Молоток со временем превращается в мастерскую, фабрику, завод, которые тоже являются не чем иным, как своеобразными искусственными «органами человека», средством его воздействия на окружающий мир. Но эти орудия труда, эти разросшиеся могучие искусственные органы выступают уже не как органы отдельного индивида, а как органы общественного человека, ибо в одиночку пустить их в дело человек просто не в состоянии; для этого он должен объединиться, кооперироваться с другими людьми, то есть вступить с ними в определенную производственную связь, в определенные общественные отношения (среди которых главные – производственные).

Отсюда понятно, что характер, тип этой связи, этих производственных отношений зависит от того, каковы орудия труда, средства производства. Когда понято это, тогда становится ясно, почему социальное бытие не разделяется на «человека» и «обстоятельства», становится ясно, что «обстоятельства» (то есть фабрики, заводы, железные дороги, машины и т. д.) есть не что иное, как «искусственные органы общественного человека», есть не что-то внешнее по отношению к человеку, а есть он сам, его продолжение. Именно в этом глубокий смысл Марксовых слов: «человек – это мир человека». «Совокупность общественных отношений», «мир человека» – это и есть то, что на языке предшественников марксизма называлось «обстоятельствами». Поэтому задача теперь сводилась к тому, чтобы объяснить механизм развития социального бытия, представляющего собой неразрывное единство «обстоятельств» и «человека». И ключ к ее решению, как справедливо подчеркивает Плеханов, – в тезисах К. Маркса о Фейербахе. Человек, изменяя обстоятельства, говорится в этих тезисах, тем самым изменяет себя (ибо «обстоятельства» – это момент самого «человека»). А конкретный механизм этого «самоизменения» Человека (большая буква означает, что мы имеем в виду единство «человека» и «обстоятельств») подробно раскрывается К. Марксом в диалектике производительных сил и производственных отношений. Мы здесь не ставили задачу подробно раскрыть решение антиномии просветителей, мы остановились лишь на описанном Плехановым пути, который вел к Марксову открытию. Мы хотели показать, что «азбучные» положения марксизма, включенные в широкий исторический и социальный контекст, взятые в аспекте их становления и развития, перестают быть «азбучными».

Вот почему когда человек, историческое мышление которого развито трудами Плеханова, встречается с «азбучным» положением о роли производительных сил в общественном развитии или о значении производственных отношений, то перед его взором встают не тощие дефиниции и абстракции, а поиски Гельвеция и Руссо, Сен-Симона и Фурье, Фейербаха и Гегеля, драматические коллизии французской революции, трагедии жирондистов и якобинцев… Плеханов «распредметил» все эти формулы и категории, высвободил громадный мыслительный заряд, содержащийся в ядрах фундаментальных положений марксизма, раскрыл заключенное в них неисчерпаемое теоретическое богатство.

О тождестве диалектики и материалистического понимания истории

Подробный анализ исторической обусловленности марксизма позволил Плеханову выявить одну чрезвычайно важную особенность марксистской теории, марксистского метода. Произошло это при анализе им перехода от философии Гегеля к философии Маркса.

Вообще рассмотрение Гегеля в качестве не просто одного из истоков марксизма, но необходимого звена в развитии общественной мысли от просветителей к Марксу – это само по себе составляет важную теоретическую заслугу Плеханова. Ведь для этого нужна была высокая теоретическая смелость и исключительная нешаблонность мышления, чтобы представить концепцию идеалиста Гегеля в качестве необходимого момента развития концепции, развертывавшейся в основном в рамках материалистической традиции, чтобы в существенных моментах поставить идеалиста Гегеля выше всех материалистов прошлого, не смущаясь грозными обвинениями в «воскрешении гегельянства», исходившими от некоторых страшно воинственных материалистов (в основе взглядов которых, впрочем, наряду с воинственностью лежала, по выражению Плеханова, «огромная умственная дубоватость»).

Не гегельянство как таковое воскрешал Плеханов, а великое в гегельянстве: изучение всех явлений «в процессе их возникновения и исчезновения», рассмотрение истории человечества в качестве «законосообразного процесса, независимого от человеческого произвола», стремление «свести к общему и единому источнику все действующие и взаимодействующие силы в общественной жизни…». И эти вершины гегелевской философии, с высоты которых уже виделся горизонт марксистской мысли, Плеханов обрисовал с такой рельефностью и с такой яркостью, что даже сдержанный на похвалу Ф. Энгельс назвал плехановский анализ Гегеля «превосходным»[88].

Но у плехановского анализа перехода от Гегеля к Марксу есть и еще один важный аспект – аспект, связанный с выяснением ограниченности гегельянства, тех тупиков, в которых оказывалась гегелевская мысль, а также с характеристикой того принципиально нового шага, который был сделан К. Марксом. В этом звене анализа Плехановым разработаны столь важные и столь глубокие положения, что они и сегодня не утратили своей злободневности, а активное подключение их к современным философским дискуссиям помогло бы, на наш взгляд, сдвинуть с мертвой точки некоторые затянувшиеся споры. Что мы имеем в виду?

Отмеченный нами аспект плехановского анализа начинается достаточно известными (и тогда, и сегодня) утверждениями, что марксизм «не мог воспользоваться диалектикой в ее идеалистическом виде», что «необходимо было прежде всего освободить ее от мистического покрова», то есть от идеализма, и соединить с материализмом, что операция эта была осуществлена К. Марксом, который стоящую на голове гегелевскую диалектику «перевернул», поставив ее на материалистические ноги. Однако далеко не все из тех, кто усвоил эту формулу «переворачивания», ясно представляли (и представляют) себе конкретный механизм этого «переворачивания», механизм «соединения» диалектики с материализмом, то есть, по сути, механизм становления диалектического материализма. Между тем ясное представление о становлении диалектического материализма есть ступень к более глубокому и более точному пониманию характера, границ, структуры этого учения, его сущности.

Известен простой и как будто бы все объясняющий ответ: гегелевской диалектике мешал идеализм, отсюда и возникла задача отбросить его, взять за исходное, как говорил еще Фейербах, «природу без подстановки», то есть материальную природу как таковую, отбросив предшествующее ей в гегелевской концепции звено – некую абсолютную идею, иначе говоря, отрезать «китайскую косу» идеализма у гегелевской философии. Но когда Фейербах отрезал эту «косу» гегелевской философии, то вместе с ней оказалась отрезанной и ее голова – диалектика. Оказалось, что абсолютная идея была в ту пору необходимым условием существования диалектики в гегелевской концепции. Диалектика во многом держалась на ней, и просто отбросить это основание, не потеряв диалектику, было невозможно. Нужно было другое основание. Оно и было найдено К. Марксом.

Это решающее открытие было сделано, как совершенно справедливо подчеркивал Плеханов, прежде всего в работе «К критике гегелевской философии права» (Плеханов был знаком лишь с обобщающими выводами этого исследования К. Маркса, представленными во введении к этой работе, основная часть которой была опубликована уже после смерти Плеханова; современный читатель, имеющий возможность подробно ознакомиться с этой работой К. Маркса, может воочию убедиться, сколь удивительна была проницательность Плеханова, сумевшего уловить по одному введению самую суть Марксовой критики Гегеля). В этом произведении К. Маркса процесс преодоления Гегеля предстает с особой подробностью и потому особенно зримо. Взяв одно из «звенышек» гегелевской философской цепи (правда, весьма важное «звенышко»), К. Маркс на его примере раскрывает характерные достоинства и недостатки гегельянства. Это «звенышко» – схема возникновения «государства». Здесь Гегель прежде всего фиксирует верно подмеченный эмпирический факт, что государство является следствием развития «семьи» и «гражданского общества». Но наука должна, разумеется, ответить на вопрос, в чем состоит необходимость такого развития; для Гегеля этот вопрос был трудным. Ответить на него значило бы открыть не более не менее как материалистическое понимание истории (что во времена Гегеля объективно было невозможно). И вот, будучи не в состоянии указать действительные, естественные причины такого развития и стремясь в то же время сохранить идею объективной необходимости, закономерности такого развития, Гегель вынужден ссылаться на причины неестественные, точнее – сверхъестественные: реальной семье и реальной хозяйственной, экономической деятельности, гражданскому обществу предшествовала-де некая идея государства, которая и была движущей силой, внутренней целью, законом развития семьи и гражданского общества.

Эту суть гегельянщины четко зафиксировал К. Маркс: «В действительности семья и гражданское общество составляют предпосылки государства, именно они являются подлинно деятельными; в спекулятивном же (гегелевском. – Г. В.) мышлении все это становится на голову». У Гегеля «действительность рассматривается не как эта самая действительность, а как некая другая действительность. Выходит, что для обыкновенной эмпирии является законом не ее собственный дух, а чужой», то есть у Гегеля «идея превращается в самостоятельный субъект, а действительное отношение семьи и гражданского общества к государству превращается в воображаемую внутреннюю деятельность идеи»[89]. Задача состояла в том, чтобы раскрыть «собственный дух» эмпирии, законы ее развития. Гегель же, не решив эту задачу, «объяснял» необходимость развития семьи и гражданского общества в государство тем, что так-де было «задумано», «предопределено» в лоне «идеи государства» и что вообще вся история общества и природы была «предначертана» в идее всех идей – в лоне абсолютной идеи. Однако это «объяснение», по сути дела, ничего не объясняло. Нельзя считать объяснением заявление: государство (или какое-либо другое эмпирическое явление) возникает потому, что так и должно было случиться, что, по логике Идеи, так было предопределено. Конечно, такой «метод» позволяет гегельянцу неплохо не то чтобы понимать, но описывать процесс развития прошлого и его превращения в настоящее (и в этом описании развития элементы диалектики, безусловно, будут присутствовать). Однако понять и описать движение от настоящего к будущему (например, перспективы дальнейшего развития государственности) гегельянец на основе своей методы будет уже не в состоянии. И только когда, скажем, государство превратится в общественное самоуправление (в соответствии с законами, о которых гегелевская философия не имеет понятия), вот тогда гегельянец – рost factum – глубокомысленно может заявить, что теперь ему все «понятно»: идее государства предшествовала еще более глубокая и абстрактная идея – «идея общественного самоуправления». То есть получается, что «объясняющая» все и вся абсолютная идея в действительности не объясняет ничего: она сама (то есть природа этой «предопределенности» или, иначе говоря, законосообразности) требует объяснения. «Эта абсолютная идея, – пишет Плеханов, – столь непреодолимая в своем движении, столь сочная и плодотворная, мать всего того, что было, есть и будет в грядущие столетия, тускнеет, делается неподвижной, оказывается чистой абстракцией и, весьма далекая от того, чтобы суметь что-либо объяснить, смиренно просит хоть какого-нибудь объяснения самой себя. Sic transit gloria… ideae (Так проходит слава… идеи)»[90]. Искомое, действительное объяснение, как показывает Плеханов, было дано К. Марксом, открывшим материалистическое понимание истории. Вот этот итоговый вывод Плеханова: «для Гегеля диалектика социальной жизни, как и всякая диалектика конечного вообще, в последнем счете имеет мистическую причину, природу бесконечного, абсолютного духа. У Маркса она зависит от совершенно реальных причин: от развития средств производства, которыми располагает общество»[91]. После этого открытия отпала «всякая надобность в гипотезе духа».

Таким образом, Плеханов доказал, что преодолеть, «перевернуть» Гегеля, соединить диалектику с материализмом можно было, только открыв материалистическое понимание истории. Только в этом случае можно было отбросить абсолютную идею, не потеряв диалектику. В материалистическом понимании истории – все начала и концы марксистской диалектики. Только поняв это, можно браться за создание системы категорий, представляющей развернутое решение основного философского вопроса – об отношении сознания и материи.

Марксизм в понимании мышления и его соотношения с материей следует той глубокой традиции, которая идет от Спинозы, образно определившего мышление как способность мыслящего тела (то есть человека) активно строить свое собственное движение, свое собственное действие по форме любого другого тела. Марксизм принимает это очень глубокое определение, внося одно (но весьма существенное) дополнение, а именно то, что «мыслящее тело» – это не просто индивид, «человек», взятый сам по себе, а человек в его отношениях с другими людьми, социальное существо. То есть «активно действующим телом» является, по сути, человеческое общество, и движется оно «по контуру» внешнего мира с помощью таких «органов», как орудия труда, средства производства, государство и конституция и т. д. и т. п. Вот почему уже исходные категории диалектического материализма – материю, мышление – совершенно невозможно понять без таких категорий, как «общественная практика», как «способ производства», а субъект мышления – без категорий «производственные отношения», «классы», «классовая борьба». Вот почему материалистическое понимание истории – это не какой-то «второй этаж» философии, не что-то стоящее рядом с диалектикой, а всепроникающая душа диалектики; материалистическое понимание истории пропитывает (должно пропитывать) каждую категорию диалектического материализма. «Самой важной проблемой диалектического материализма (курсив мой. – Авт.), – остро и верно формулировал Плеханов, – была проблема исторической эволюции человечества»[92].

Так же понимал суть дела Ф. Энгельс: он, как известно, назвал Марксовы «Тезисы о Фейербахе» «гениальным зародышем нового мировоззрения». И в этом «зародыше», в этой генетической «клеточке» марксизма особенно зримо, особенно ясно видно это неразрывное единство, эта тождественность диалектического материализма и материалистического понимания истории. Именно это доказывал и доказал Плеханов, итоговым тезисом которого было: «Диалектический материализм есть высшее развитие материалистического понимания истории».

Философия и социализм

Глубоко осознанное органическое единство, тождественность диалектики и материалистического понимания истории позволили Плеханову обосновать еще одно важное положение, которое, к слову сказать, активно оспаривалось (и, увы, иногда и сегодня оспаривается) иными «марксистами».

В письме Плеханову от 6 февраля 1901 года К. Каутский написал «историческую» фразу: «…я думаю, что можно быть в некотором смысле неокантианцем и признавать историческую и экономическую доктрину марксизма». О том, что это не случайно оброненная фраза, свидетельствуют и многие другие высказывания Каутского, например такое: «Я понимаю под марксизмом не философию, а эмпирическую науку, особое понимание общества». Другой теоретик II Интернационала – В. Адлер тоже «допускает возможность замены материалистической основы» научного социализма кантовской.

Такой ход мыслей отнюдь не стал далекой историей. И сегодня в «левых» кругах нередки утверждения о независимости социалистической стратегии и политической борьбы «левых» партий от той или другой философской основы и о том, что поэтому-де политическая программа борьбы такой партии может быть вполне сочетаема с философией какого-нибудь позитивизма, идеализма или даже католицизма. Плеханов же считал, что не может, что «все стороны миросозерцания Маркса самым тесным образом связаны между собой… вследствие этого нельзя по произволу удалить одну из них и заменить ее совокупностью взглядов, не менее произвольно вырванных из совершенно другого миросозерцания»[93]. Он это доказывал и демонстрировал постоянно – и в общетеоретической форме, и на весьма впечатляющих конкретных примерах.

А. Богданов, к примеру, желал быть последовательным революционным борцом за дело трудящихся, сторонником Марксовой теории социалистической революции; он воевал с реформистами и в эпоху первой русской революции входил в большевистский ЦК. Но Богданову, удрученному поражением революции и не понявшему действительных причин этого поражения, показалось, что наилучшей основой марксистской теории революции и социалистической революционной деятельности может быть не диалектический материализм, а одна из разновидностей позитивизма – махизм; Богданову показалось, что диалектический материализм с его признанием объективной истины и объективной законосообразности исторического процесса есть одна из форм оправдания действительности, ведущая в конечном счете к оппортунизму и реформизму. Отрицающий же объективные законы махизм, с его точки зрения, раскрепощает революционера, открывает перед ним простор для «творческой», «решительной», не сдерживаемой никакими рамками преобразовательной деятельности.

Убийственным сарказмом встретил эту богдановскую риторику Плеханов. Он указал, что «бурная революционность», опирающаяся на субъективистскую философию Маха и вследствие этого не умеющая сообразовываться с объективной логикой исторического развития, с объективными интересами и возможностями масс, есть не социалистическая революционность.

Подлинно социалистическая революционная деятельность – это самодеятельность народных масс, богдановско-махистская же «революция» – это деятельность «социальных организаторов», этих «сверхчеловеков», стоящих над бессловесными и послушными стадами народных масс и милостиво повелевающих ими. Вот почему Плеханов имел полное право заявить: «Оружие, выкованное вами, г. Богданов, совсем не годится для передовых людей: оно обеспечивает им не победу, а поражение»[94].

Столь же печальный результат, как показал Плеханов, дала и попытка так называемых богостроителей «усовершенствовать» марксизм путем замены материализма своеобразной разновидностью религии. Она устраняла традиционного бога и в то же время стремилась учитывать религиозные традиции масс, организующую роль веры. «…Бог есть человечество в высшей потенции», – восторженно писали богостроители. На «человечество», на этого нового бога должен молиться, должен работать каждый человек. Конечно, субъективно «богостроители» хотели хорошего, хотели ускорить процесс движения общества к социализму. Но Плеханов выявил объективный смысл такой замены материализма «религией». Холодной и бестрепетной рукой он стер всю позолоту концепции «богостроительства», разорвал всю ее многоцветную словесную упаковку и обнажил ее весьма неприглядную суть: обожествленное «человечество» оторвано от «я», от отдельного человека, индивида; в этой концепции отдельный человек остается беспомощным, зависимым существом, обязанным служить новому идолу – некоему абстрактному «человечеству» (которое, впрочем, не преминет предстать в образе каких-нибудь своих конкретных представителей, своих жрецов, этих новых наместников «нового бога» на грешной земле). Принижение роли сознательного компонента народных движений, выдвижение на первый план моментов иррациональных – экзальтированности, веры, коллективной ритуальности – не могут вести ни к чему иному, как к «казарменному коммунизму», который есть всего лишь «вывернутая наизнанку буржуазность». И это, настаивает Плеханов, есть закономерный итог попыток сочетать социалистическую теорию К. Маркса с какой-либо иной, нематериалистической философией.

Струве и Бернштейн пытались проделать другую, нежели Богданов и его сторонники, противоположную операцию. Они начали с попытки сохранить фундаментальные положения материалистического понимания природы и общества, отбросив научный социализм, заменив марксистскую теорию революции теорией социальных реформ. А кончилось это, как показал Плеханов, тем, что Струве, много говоривший об объективности социальных законов и ведущей роли экономики, но не доводивший своей концепции до признания революционной исторической миссии угнетенного класса и необходимости в той или другой форме социалистической революции, низвел свой объективизм до исторического фатализма и примирения с буржуазно-монархической действительностью. Бернштейнианцы, выдвинувшие стратегию социальных реформ вместо революции, эволюционировали от материализма к кантианству (к тому же в его самой примитивной и вульгарной версии). Их печально знаменитый лозунг «движение – все, цель – ничто», в котором абсолютизируется медленное, постепенное реформистское движение и отбрасывается – как нечто практически недостижимое – «цель», то есть социализм, – этот лозунг есть по сути перевод на политический язык центральной кантовской идеи об ограниченности человеческого познания миром «явлений», миром «опыта» и невозможности выхода за пределы этого мира в недостижимый, недоступный и непознаваемый мир «вещей в себе».

Плеханов, таким образом, показал, что выбор той или иной позиции в классовой, социальной борьбе соответствующим образом детерминирует и выбор философской основы, и наоборот. Более того, Плеханов доказал не просто то, что подлинно социалистическая теория может вырасти только на основе материализма, на основе материалистического понимания истории (это более или менее очевидно), но и то, что само понимание истории становится действительно материалистическим только тогда, когда оно доводится до идеи социализма. Только тогда.

Иначе говоря, теория социалистических преобразований – это не просто один из «этажей» марксизма, а замыкающее всю цепь звено, которое и превращает понимание истории в действительно материалистическое понимание, а через него диалектику – в материалистическую диалектику.

Материалистическая диалектика, материалистическое понимание истории, теория социализма – не стоящие «рядом» особые науки, а пропитывающие друг друга, взаимопроникающие моменты, неразделимые части одной-единой науки, имя которой – марксизм. Не случайно для классиков марксизма и Плеханова равноценными наименованиями марксистской науки в целом, полноправными синонимами были: «диалектический материализм», «материалистическое понимание истории», «научный социализм» (снова просим не отождествлять «научный социализм» Маркса со сталинистской версией «научного коммунизма», заполнявшего всю учебную литературу по обществоведению во время оно и служившего делу оболванивания, «манкуртизации» общества). Вот итоговая плехановская формула: «Марксизм – это целое миросозерцание… Каждая сторона этого миросозерцания самым тесным образом связана со всеми остальными и каждая освещает собою все остальные, помогает их пониманию. Нельзя вырвать какую-нибудь одну из них и ограничиться ее признанием, устраняя остальные или игнорируя их. Это значит изуродовать марксизм, изгнать из него душу, превратить эту живую теорию в мумию мысли и, не довольствуясь даже этим, сосредоточить все свое внимание лишь на том или другом органе этой мумии. В этом величие марксизма и в этом же причина того, что его так ошибочно понимают многие из тех, которые искренно стремятся к его пониманию»[95]. И когда сегодня сталкиваешься с попытками людей, «искренно стремящихся быть марксистами», отделить революционную стратегию борьбы от философии марксизма, то невольно вспоминаешь верные и точные слова Плеханова: если социалистические идеологи «показывают часто полное непонимание ими философии Маркса, то от этого она теряет очень мало, а они очень много; их взгляды лишаются всякой стройности и вступают в уродливые сочетания со взглядами, выработанными идеологами современной буржуазии»[96].

«Подменять конкретное абстрактным – один из самых опасных грехов»

Мы уже приводили высказывание о том, что «способ рассуждения» Плеханова есть «опошление марксизма, сплошная насмешка над диалектическим материализмом». Подобная характеристика выглядит абсолютно несовместимой со всем тем, о чем мы только что писали. Так резко и так категорично – «опошление», «насмешка». Нет ли в этих словах некоторого полемического преувеличения, объясняющегося остротой какого-то конкретного спора? Нет! К сожалению, нет. К сожалению, все именно так и обстоит. И незачем прибегать к каким-то приглаженным формулировкам там, где речь идет о принципиальных вещах.

Как же все-таки совмещаются те «несовместимые» высказывания? Какие ошибки допускал Плеханов и в чем корни этих ошибок?

Здесь, как и при объяснении исторических заслуг Плеханова, следует остерегаться легких, лежащих на поверхности и кажущихся очевидными ответов, таких как: Плеханов не разглядел специфики России (был-де долго оторван от родины) и потому неправильно определял перспективы русского революционного движения; Плеханов-де не был практиком и терялся в тактических вопросах, а это, как правило, и приводило его в лагерь меньшевиков и т. д. и т. п.

И снова, как и в первом случае – при рассмотрении заслуг Плеханова, мы должны сказать, что эти утверждения сами по себе, в общем верны, но они фиксируют внимание на ошибочности отдельных конкретных оценок, дававшихся Плехановым, но не отвечают на вопрос, в чем погрешности его «способа рассуждений», то есть его метода. Следует же обращать внимание как раз на последнее, ибо конкретные политические и тактические ошибки Плеханова во многом связаны с недостатками именно его методологии.

В чем же состоят эти недостатки, эти погрешности? Отвечая на этот вопрос, мы остановимся лишь на двух, но, думается, самых главных моментах.

Первый связан с самим пониманием значения метода как инструмента познания, роли метода в процессе познания, соотношения метода и конкретных данных. Как этот вопрос ставил Плеханов? Разработанная Марксом и Энгельсом «современная социалистическая теория, – писал он, – это алгебра революции, могущая дать нам только алгебраические формулы»; эта общая теория применяется как метод при исследовании социальных условий конкретных стран и регионов. Как же применять «алгебраические формулы» этой общей теории? Вот как: «…чтобы руководиться этими формулами на практике, мы должны уметь заменять в них алгебраические знаки определенными арифметическими величинами, а для этого необходимо принять в соображение все частные условия каждого частного случая. Только при таком пользовании этими формулами они сохранят свой живой диалектический характер и не превратятся в мертвые метафизические догмы…»[97].

Итак, в верную алгебраическую формулу ставить арифметические значения, арифметическую конкретику данной страны. Отметим прежде всего, что Плеханов вовсе не за то, чтобы поклоняться только общим формулам, игнорируя специфику страны (как то ему приписывают некоторые исследователи); эти обвинения начались еще в 80–90-х годах XIX века, когда народники стремились доказать, что марксисты и их лидер Плеханов предсказывают капиталистическую перспективу развития России, исходя не из ее конкретных условий, а из общей социологической схемы марксизма, согласно которой будто бы все страны неизбежно должны пройти этап капиталистического развития. И еще тогда в статье «Наши разногласия» Плеханов показал, что дело вовсе не в общих схемах. В алгебраическую формулу марксизма о том, что производительные силы обусловливают производственные отношения, а их противоречие определяет направление развития общества, тип и формы происходящей в нем социальной борьбы, Плеханов подставил арифметические величины российской конкретики. Он с цифрами и фактами в руках доказал наличие и развитие крупного машинного производства в России, выявил роль всероссийского рынка, тип сложившихся и складывающихся классов и из этого, а вовсе не из общей формулы как таковой, сделал вывод: Россия вступает на путь капитализма и революционное движение в России победит как рабочее движение или не победит вовсе. И это были в значительной степени верные выводы.

Погрешности плехановского метода состоят в другом и требуют для своего выявления несравненно более тонкого анализа. Зримо они проявились в эпоху первой русской революции 1905–1907 годов. В эту эпоху Плеханов, как и прежде, применил свой метод подстановки арифметических значений русской конкретики в проверенную общую марксистскую формулу – метод, давший такие великолепные результаты в предшествующее десятилетие. Анализируя содержание и перспективы классовой борьбы в России в начале XX столетия, Плеханов в общую марксистскую формулу о содержании классовой борьбы в период буржуазной революции (а для всех марксистов было несомненно, что – по уровню развития производительных сил – Россия накануне буржуазной революции) подставил российские данные и получил ответ: российская либеральная буржуазия должна возглавить революционную борьбу и взять власть, рабочий же класс и все другие слои трудящихся (крестьянство в том числе) должны поддержать буржуазию против самодержавия, помещиков, остатков феодализма. В действительности же либеральная буржуазия отказывалась выступать против самодержавия, отказывалась от поддержки, предлагаемой революционными массами, в союзе с самодержавием старалась погасить революционное движение народа.

Здесь и обнаружились изъяны плехановской методологии. Плеханов не учитывал, что переход от общей формулы к конкретной ситуации конкретной действительности – это переход не от алгебраических значений к арифметическим, а от абстрактного к конкретному, которое всегда несравненно шире, несравненно богаче абстрактной формулы, не подводится легко и просто под нее, не вмещается в нее. Плеханов упускал из виду, что применение общих алгебраических формул к стремительно развивающейся действительности, подставление в них арифметической конкретики – это процесс, в котором не только познается конкретное, но одновременно и изменяется, усложняется, уточняется сама исходная алгебраическая формула: каждый шаг в познании действительности с помощью этой формулы есть одновременно и шаг в направлении изменения, уточнения исходной общей формулы. Он упускал из виду, что в едином акте, в едином процессе познания, с одной стороны, формула служит средством познания действительности, а с другой стороны и в то же самое время действительность есть средство развития и уточнения исходных формул.

В отличие от релятивистов, диалектики с доверием относятся к открытым наукой и проверенным на практике законам, берут их за основу своего познания и действия. Но, в отличие от догматика, диалектик берет их, как любили говорить древние, «со щепоткой соли», то есть не как абсолютный, ненарушимый канон, а как руководящий принцип при исследовании[98], который может уточняться в самом ходе этого исследования.

В связи с этим возникает другой вопрос: в чем же познавательная, эвристическая сила исходных законов (алгебраических формул), если нельзя заранее с уверенностью сказать, что данная система изучаемых конкретных фактов относится к области применения этих законов; ведь может получиться так, что применяемый закон к данной системе фактов не имеет никакого отношения. Но в том-то и состоит вся трудность и весь смысл процесса познания, что, только применяя данный абстрактный закон, можно определить, выходит ли та или другая система за рамки его применения, и тем самым одновременно получить возможность найти модифицирующий фактор (если он есть) и, изучив его, уточнить (усложнить или упростить) сам закон, саму исходную формулу, то есть развить сам метод. Другого способа познания действительности и – одновременно – развития метода познания не существует.

Этот принцип «саморазвития» метода в процессе его «применения» не был освоен Плехановым. Его способ анализа и способ рассуждения не были ориентированы на развитие исходных принципов, на анализ того важного звена, того важного мостика, «шествуя» по которому, общие принципы преобразуются (довольно сложным и противоречивым образом) в конкретные решения. Плехановской методологии познания явно недоставало диалектичности. Реальная действительность нередко выступала у Плеханова как сумма примеров, наглядных иллюстраций общих формул. Он держал жесткий курс только на непосредственное подведение конкретного под абстрактное. И там, где это конкретное, по счастливой случайности, в общем и целом отвечало диапазону действия абстрактной формулы (в 80–90-х годах XIX века), конкретные ответы Плеханова оказывались верными и точными. Когда же действительность частично вышла за рамки этого диапазона (к началу XX столетия), плехановские ответы стали все больше отличаться от истины.

«Арифметика» русской действительности начала XX столетия, подставленная в традиционную алгебраическую формулу содержания классовой борьбы в буржуазной революции, сложившуюся на материале исторического опыта Западной Европы, разрушала эту традиционную формулу, ибо практика показывала, что русская буржуазия, в отличие от западноевропейской буржуазии прошлого, не хотела глубоких социально-политических преобразований. Вместо того чтобы оценить значение этого момента, Плеханов, веривший в абсолютную силу традиционной алгебраической формулы, стремился убедить прогрессивную общественность, что нереволюционность русской буржуазии – явление временное, случайное, зависит не от объективных, а от субъективных моментов, что это пройдет; только не надо-де социал-демократам «пугать» буржуазию своей революционностью, что рабочий класс, не претендуя на ведущую роль, должен помочь ей взять власть, что надо повлиять на ее идеологов – Милюкова, Струве – объяснить им, что есть такой закон буржуазной революции и что надо этому закону следовать, иначе будет хуже всем, в том числе и самой буржуазии. На решение этих задач Плеханов направлял свою деятельность.

Оппонировавшие же ему социал-демократы, с самого начала ориентированные на возможность усложнения исходной формулы, обратили исключительно пристальное внимание на причины своеобразного политического поведения русской либеральной буржуазии. В результате тщательного анализа они установили, что нереволюционность (и даже контрреволюционность) буржуазии для стран типа России в начале XX столетия – явление не случайное, а закономерное. Они установили и изучили факторы, обусловившие это, в частности такой фактор, как всемирность исторического процесса – когда плоды развития, и материальные, и духовные, исторический опыт и политические уроки одних стран становятся достоянием других.

Перед буржуазией и пролетариатом России был опыт развития Западной Европы после английской и французской буржуазных революций. Фундаментальная общность буржуазии и трудящихся (в том числе пролетариата), обусловившая прочное социально-политическое единство в эпоху французской буржуазной революции в конце XVIII века, была невозможна в начале XX века: западноевропейский опыт с полной определенностью показал буржуазии, что ее самый главный и самый опасный враг – рабочий класс и потому для успешной борьбы с ним необходимо использовать менее опасную для буржуазии – самодержавно-помещичью – силу; пусть буржуазное развитие будет несколько замедленным (в этой самодержавно-крепостнической скорлупе), но зато менее опасным для буржуазии. Кроме того, начавшаяся империалистическая эпоха с ее гигантским укрупнением производства остро поставила вопрос о расширении внешних рынков, о захвате новых земель. В этих условиях русская буржуазия нуждалась в сложившемся военно-репрессивном аппарате самодержавия (формировалась оригинальная социальная форма, которую социал-демократы назвали военно-феодальным империализмом). Революционная перестройка не усилила бы, а ослабила империалистическую и либеральную буржуазию, заставив ее, экономически и политически довольно слабую, вести в одиночку борьбу сразу на трех фронтах – против уже достаточно сильного рабочего класса, против самодержавно-помещичьих сил и против иностранных буржуазных конкурентов.

На этом переходе от абстрактного (от алгебраической формулы) к конкретному в условиях, когда назревавшая в России революция не могла выйти за рамки буржуазных преобразований, а буржуазия выступала против этой буржуазной революции, возникла новая задача. Какие же социальные силы и в каких формах смогут выполнить объективное социально-экономическое требование антифеодальных, буржуазных преобразований? Таким образом, конкретная ситуация выступала как новая задача, требующая самостоятельного решения. «…Всякая новая задача… – подчеркивали революционные социал-демократы, – требует от людей не простого повторения заученных лозунгов, а некоторой инициативы, гибкости ума, изобретательности, самостоятельной работы над оригинальной исторической задачей»[99]. Это нечто совсем иное, нежели плехановский метод подстановки арифметических цифр на место алгебраических букв.

Решая эту задачу, оппоненты Плеханова одновременно вносят в исходную формулу новый алгебраический знак – как бы поправочный коэффициент на ту или иную мировую историческую эпоху. В эпоху становления капитализма «работает» исходная, традиционная формула. Для понимания буржуазных революций в эпоху империализма традиционная формула модифицируется в формулу буржуазно-демократической революции, в которой основными движущими силами выступают рабочий класс и крестьянство, которые после победы устанавливают революционно-демократическую диктатуру – с целью обеспечения ее перерастания в социалистическое общественное устройство. Эта новая, «усложненная» и уточненная формула будет служить исходным методологическим ключом для решения конкретных задач социального развития отдельных стран в эпоху империализма. Такой подход дает ключ к пониманию этой методологии теоретического и революционного творчества. Плехановский же способ рассуждения, плехановская методология соотнесения общих формул с конкретной действительностью есть замораживание марксизма, его одеревенение, то есть, иначе говоря, – его «опошление».

Другая существенная погрешность плехановского метода связана с решением вопроса о роли сознания, субъективного фактора в историческом процессе. И здесь, при характеристике позиции Плеханова, нужен очень тонкий и очень точный анализ, иначе невозможно зафиксировать действительные слабости Плеханова. Мы считаем необходимым подчеркнуть это в связи с довольно распространенным представлением, будто Плеханов «фетишизировал» роль производительных сил и экономического фактора, что он будто бы мало внимания уделял процессу обратного воздействия сознания на общественное бытие, не сумел-де с должной глубиной оценить идеи Ф. Энгельса относительно того, что общественное сознание способно ускорить или замедлить процесс социального развития, а также мысль К. Маркса о том, что человек хотя и не властен отменить законы истории, но способен смягчить муки рождения нового.

Все это не так: и названные идеи Ф. Энгельса, и мысль К. Маркса, и принцип «обратного воздействия» сознания на бытие Плеханов прекрасно знал, неоднократно на них ссылался и последовательно применял в своих конкретных исследованиях. Различия плехановского и подлинно марксистского методов гораздо тоньше, и возникают они на гораздо более высоких и содержательных этажах теории. Признание обратного воздействия сознания на бытие – это, конечно, необходимо, но еще не достаточно для того, чтобы в вопросе об отношении общественного сознания и общественного бытия быть вполне марксистом.

Плеханов не смог освоить все богатство и глубину высказанной еще в «Нищете философии» Марксовой идеи о том, что надо рассматривать «людей в одно и то же время как авторов и как действующих лиц их собственной драмы», «их собственной истории». Одновременно как актеров и как авторов! Плеханов это понимал так: человек является действующим лицом (актером) исторической драмы, потому что его деятельность определена сюжетом, решающие линии и главные коллизии которого обусловлены уровнем развития производительных сил, характером производственных отношений и т. д., и из этой общей, достаточно жесткой логики написанного не им сюжета человек выпрыгнуть не может; а автором он является в том смысле, что именно человек, и никто другой, все делает в истории и к тому же – хотя он и делает это под давлением внешних обстоятельств – влияет на формы, темп изменений. В таком понимании роль человека в качестве действующего лица (актера) выявляется хорошо, а вот «авторства» не получается. Что же это за «автор», в задачу которого входит лишь более точное и глубокое осознание требований экономического базиса; это не авторство, а просто лучшее или худшее исполнение по нотам, которые пишутся кем-то другим (не считаем же мы автором «Лунной сонаты» Э. Гилельса только потому, что он ее исполняет лучше многих).

К. Маркс и Ф. Энгельс роль сознания и субъективного фактора и, следовательно, само «авторство» людей в истории понимали несравненно глубже. Да, конечно, они тоже отводили решающее значение уровню производительных сил, характеру производственных отношений, уровню культурности народа, что и определяет возможное на данный исторический момент направление социального развития. Но Маркс представлял себе это направление не как линию, а скорее, если прибегнуть к образному сравнению, как веер лучей, расходящихся из данной исторической точки. Разумеется, набор этих «лучей», этих исторических возможностей, исторических альтернатив социального развития ограничен, обусловлен уровнем развития производительных сил и т. д.; так, нельзя при всем желании из рабовладения перепрыгнуть в социализм, из феодализма в современное индустриальное общество и т. п. Но если общие рамки деятельности человеку предписаны прежним уровнем социального развития (и потому он – действующее лицо, актер), то выбор внутри этих рамок одной из возможных исторических альтернатив не предопределен заранее, он решается борьбой социальных сил, а в ней громадную роль играют сознательность, сплоченность, организованность борющихся классов, глубина и гибкость стратегии политических партий, мужество и решимость вождей, их умение глубоко и точно формулировать социальные противоречия, предлагать способы их разрешения, наиболее выгодные для народных масс, выдвигать «истинные лозунги борьбы». И это не просто борьба за более или менее быстрое осуществление заранее предопределенного типа исторического развития (как полагал Плеханов), а борьба именно за разные (отнюдь не предопределенные заранее) типы развития в пределах общей исторической «рамки» движения.

Революция 1905 года особенно зримо выявила это различие плехановской и ленинской (последовательно марксистской) методологических позиций.

Плеханов говорил о необходимости революционной борьбой ускорить победу капитализма в России, призывал умелой тактикой смягчить муки рождения нового и т. д. Ленинская же постановка вопроса была иная. В России, в общих рамках капитализма, возможны разные типы капиталистического развития: крайнюю левую, наиболее прогрессивную историческую альтернативу Ленин назвал «американским путем развития»; крайнюю правую возможность Ленин характеризовал как «прусский путь». Конечно, «американский путь» – тоже способ ускорения капиталистического развития, способ смягчения мук рождения нового (ибо он более выгоден для широких слоев народа). Но в категориях «ускорение» и «смягчение» не выражаются суть и специфика ленинской методологической и конкретно-исторической позиции, они не являются ключом к ее пониманию. «Американский» и «прусский» пути – это не просто более быстрый и более медленный, а это пути, которые предполагают разные комбинации социально-классовых и политических сил, существенно различные типы экономической деятельности, разные формы политической организации общества, государства. И самое существенное с точки зрения рассматриваемого нами аспекта – победа той или другой возможности обусловливает принципиально различные веера новых альтернатив. Так, победа «американского пути развития» открывает принципиально новую перспективу – непрерывного развития революции вплоть до перехода к социализму.

Таким образом, «американский путь», победа которого возможна лишь при громадном влиянии субъективного фактора, открывает перспективы, которые невозможно увидеть с рубежей «прусского пути развития». Вот этот осуществляемый субъективным фактором сдвиг всей оси социально-политической жизни страны далеко влево обусловит и веер новых альтернатив, совершенно невозможных в случае победы «прусского пути». И тогда снова, уже на новой основе, возникнет борьба за наиболее прогрессивный вариант. «Бороться всеми силами всегда и непременно за максимум наших требований» – вот ленинский методологический принцип.

Если провести такой мысленный, но отнюдь не фантастический эксперимент – представить себе два схожих общества, в одном из которых благодаря субъективному фактору постоянно побеждает крайняя левая альтернатива, а в другом – крайняя правая, то по прошествии некоторого исторического времени былая схожесть этих двух обществ исчезнет – так будут разительно отличаться они одно от другого.

Иначе говоря, из одной и той же исходной экономической основы в силу различного воздействия субъективного фактора вырастают так далеко друг от друга отстоящие общества.

Думается, так «авторство» человека может быть выявлено более наглядно.

Здесь особенно ясно видно, что формула об «авторстве» человека употребляется вовсе не в каком-то условном, переносном смысле, а в самом полном и точном значении этого слова.

И вместе с тем в этих ленинских установках нет ни грана от методологии исторического субъективизма и волюнтаризма, от методологии народнического или младогегельянского типа, в чем так часто пытался упрекать Ленина Плеханов.

Ленинская позиция одинаково далека как от объективизма, преклоняющегося перед «естественноисторическим» (что на языке объективизма означает – стихийным) развитием, так и от субъективистской наивности, стремящейся «по своему усмотрению» направлять ход исторического движения…

Плеханов и Ленин в февральско-октябрьском революционном процессе

Вот и революционный процесс 1917 года категорически отказывался укладываться в рамки, намеченные для него Плехановым. Это были святые для Плеханова «рамки» – вычерченные по лекалам его великих учителей – Маркса и Энгельса (вычерченные, что не следует забывать, в середине XIX века).

Что же предуказывали, по убеждению Плеханова, эти рамки?

В феврале 1917 года свергнута российская монархия, это олицетворение феодальных отношений. После феодализма какой должен придти общественный строй? Капитализм! А кто является главным субъектом капиталистических отношений и, следовательно, лидером антифеодальных революционных преобразований? Естественно, буржуазия! Значит, революция должна идти в буржуазно-демократических рамках и завершиться установлением буржуазного, капиталистического строя. Пролетариат, за интересы которого всю свою жизнь боролся Георгий Валентинович, должен понять: это – не его революция. Его задача: подталкивать буржуазию и ее политических лидеров к установлению возможно более демократического буржуазного строя. Стремиться взять в свои руки власть – будет для него большой и трагической ошибкой. «В течение последних месяцев, – писал Плеханов, – нам, русским социал-демократам, очень часто приходилось вспоминать замечание Энгельса о том, что для рабочего класса не может быть большего исторического несчастья, как захват политической власти в такое время, когда он к этому еще не готов. Теперь, после недавних событий в Петрограде, сознательные элементы нашего пролетариата обязаны отнестись к этому замечанию более внимательно, чем когда бы то ни было. Они обязаны спросить себя: готов ли наш рабочий класс к тому, чтобы теперь же провозгласить свою диктатуру? Всякий, кто хоть отчасти понимает, какие экономические условия предполагаются диктатурой пролетариата, не колеблясь, ответит на этот вопрос решительным отрицанием. Нет, наш рабочий класс еще далеко не может, с пользой для себя и для страны, взять в свои руки всю полноту политической власти. Навязать ему такую власть, значит, толкать его на путь величайшего исторического несчастья, которое было бы, в то же время, величайшим несчастием и для всей России. В населении нашего государства пролетариат составляет не большинство, а меньшинство. А между тем он мог бы с успехом практиковать диктатуру только в том случае, если бы составлял большинство… Последствия и теперь уже весьма печальны. Они будут еще несравненно более печальными, если сознательные элементы рабочего класса не выскажутся твердо и решительно против политики захвата власти одним классом, – или еще того хуже – одной партией. Власть должна опираться на коалицию всех живых сил страны, то есть на все те классы и слои, которые не заинтересованы в восстановлении старого порядка… Сознательные элементы нашего пролетариата должны предостеречь его от величайшего несчастья, какое только может с ним случиться»[100].

И еще. Покуда идет война, ни в коем случае не следует использовать (и усугублять антивоенной агитацией) нелегкую ситуацию, в которой оказалась Россия, для радикальной пролетарской революции. Надо помогать буржуазно-демократической революции, буржуазно-демократической власти защищать страну от германской агрессии и довести войну до «победного конца».

Вроде бы все удивительно стройно и удивительно логично. Но… Но почему-то ни одна серьезная социальная и политическая сила не спешила включать Плеханова в свои ряды. И ни с одной из них не желал объединяться Плеханов. Так, приветствуя его «патриотическо-оборонческую» позицию, к нему протаптывали дорожки, вели с ним переговоры лидеры всего спектра буржуазных партий – от кадетов до октябристов и даже крайних правых: Милюков, Гучков, Родзянко, Пуришкевич… Он их поощрял: это – ваша революция, действуйте. Но идти в тесном ряду с вами мне не по пути: моя «компания» – рабочий класс. И я буду с ним – и в ходе вашей революции, и в вашем будущем буржуазно-демократическом строе. Буду и там отстаивать его экономические, политические и культурные интересы. Да, и интерес Милюковых-Гучковых к союзу с Плехановым постепенно ослабевал – видели, как на глазах тает его авторитет в социалистических кругах.

Неоднократно предлагал Плеханову министерский пост в своем правительстве Александр Керенский. Плеханов желал «полубуржуазному» Керенскому успеха. Он приветствовал «новое правительство (Керенского), появившееся на свет под знаком спасения родины и революции от внешнего врага»; «преступлением перед революцией было бы не только восставать против него, но и воздвигать перед ним хотя бы самомалейшие препятствия»[101]. Но вступать в тесный союз с человеком, не ставящим задачу отстаивания интересов пролетариата, не желал. И к «псевдовеличию», демонстрируемому Керенским, относился с иронией. Вот его комментарий в связи с речью Керенского о «цветах души» на Государственном совещании в Москве: «Слезливый Ламартин был всегда мне противен, – говорил Плеханов, сравнивая российского первого министра с одним из членов Временного правительства Франции 1848 года, – но Керенский даже не Ламартин, а Ламартинка, он не лицо мужеского пола, а скорее женского… Его речь достойна какой-нибудь Сарры Бернар из Царевококшайска. Керенский – это девица, которая в первую брачную ночь так боится лишиться невинности, что истерически кричит: мама, не уходи, я боюсь с ним остаться». Однако на вопрос, неужели именно в таком тоне он будет писать статью о Государственном совещании, Плеханов ответил: «Всего того, что я о Керенском думаю, я написать не могу. Пока нет другого правительства, забивать насмерть существующее – значило бы… делать дело Ленина»[102].

Ну, тогда, может быть, социалистические партии должны были быть с Плехановым (может быть, даже во главе с ним)? Как будто бы для этого имелись все основания. Я счастлив, сказал Плеханов на площади Финляндского вокзала 31 марта – по возвращении из эмиграции, что красное знамя, поднятое (молодым Плехановым) 40 лет назад на Казанской площади в Петербурге, развевается ныне над всей русской землей. Ну, а раз ты первым (!) поднял это знамя и на протяжении сорока лет его защищал, и под ним собирались тысячи твоих единомышленников, то кому, как не тебе, в долгожданные дни революции встать во главе их или, по крайней мере, в их первых рядах? Но, увы, ни того, ни другого не происходило. Лидерам Совета (второй – наряду с Временным правительством – власти в России) претила откровенная, а иногда и просто вызывающая, «социал-патриотическая» позиция Плеханова. Анжелика Балабанова, бывшая ученица Плеханова и один из лидеров итальянских социалистов, вспоминала, как потрясла ее фраза Плеханова: «Что касается меня, если бы я не был стар и болен, то пошел бы в армию. Мне доставило бы огромное удовольствие поднять на штык ваших немецких товарищей». Да, и Плеханов не собирался расшаркиваться перед теми социалистами, которые не разделяют его позицию «война до победы». Вот его отношение к ним: «Доказывая, что мы переживаем буржуазную революцию, Церетели, Скобелев и другие являлись противниками Ленина; отстаивая циммервальд-кинтальскую утопию, они выступали его союзниками и… сообщниками. Потому-то я назвал их полуленинцами. …Циммервальдская душа должна была в груди меньшевиков оттенка Церетели и Скобелева взять верх над марксистской душой. И она, действительно, взяла верх над нею. Церетели и его друзья, сами того не желая и не сознавая, прокладывали путь для Ленина. Они, так разумно утверждавшие, что захват власти трудящейся массой был бы для нее величайшим историческим несчастием, чрезвычайно много сделали для того, чтобы толкнуть ее в бездну этого несчастья»[103].

Меньшевики-«полуленинцы» уже не внимали с прежним пиететом укоризнам своего бывшего Учителя. Они не без сожаления констатировали: «История сыграла с ним злую шутку: его, первого, кто наметил прямой путь революции, она вынудила всем весом своего авторитета воспротивиться революционному движению во время войны, а когда наконец, без него и помимо его, началась революция, история вывела его из борьбы, оставила в стороне и дала ему единственное утешение – кляузно жаловаться»[104].

И старые, обожавшие Плеханова друзья, не разделявшие его позиций 1917 года, все больше отдалялись от Георгия Валентиновича.

Осип Васильевич Аптекман, давний друг Плеханова – со времен народнической юности, «Земли и воли», «Черного передела», социал-демократ, интернационалист. «Этот раз Плеханов, – пишет он об одном знаковом выступлении Георгия Валентиновича, – уж показал подлинное свое лицо: он выступил ярым защитником войны, решительным сторонником „союзников“… Плеханов, таким образом, публично и безоговорочно заявил своей речью, что он стал уже по ту сторону баррикады, перекочевал на тот берег… Плеханов – „социал-патриот“, Плеханов – идеолог империалистической войны, Плеханов в трогательном единении с совершенно чуждыми ему элементами: с правыми эсерами, с правыми эсдеками до кадета Милюкова включительно… И еще я вспомнил роковое одиночество Плеханова в последние годы, его полная изоляция от бывших его соратников, его расхождение с бывшим его другом-товарищем П. Б. Аксельродом». И далее – просто щемящие сердце и душу строки: «Мы сели на скамейку на перроне и… молчали. Жуткое молчание. Плеханов опустил голову. Меня охватило, сказал бы, похоронное чувство. И подлинно: то хоронили мы нашу многолетнюю дружбу, наше дорогое молодое прошлое, совместно пережитое и передуманное… Целую полосу жизни… Я мельком взглянул на Плеханова: „орел“ с подбитыми крыльями, „орел“ – с потухающим взором… Он не глядит уже вперед, вдаль, как это раньше бывало, его проникновенные взоры не прорезывают уж далекие, светлые перспективы грядущего, – его голова опущена… его прозорливый взгляд угас… Раненый насмерть орел… Когда он вернулся в Россию, он не пожелал видеть старых своих друзей, с которыми идейно разошелся… И разумно. Инакомыслящие друзья – уже не друзья и не товарищи»[105].

И Вера Ивановна Засулич, чье имя и судьба неразрывно связаны с Георгием Валентиновичем, в глубокой растерянности стояла в сентябре 1917 года перед выбором: принять приглашение «Жоржа» (Плеханова) войти в его группу «Единство» или нет. «На мои слова, – вспоминала меньшевичка Татьяна Вулих, – что это будет для нее прекрасно… раз она… разделяет позицию Плеханова и считает необходимым публично бороться со все возрастающим влиянием в партии интернационалистов, она должна его поддержать, тем более что Плеханов одинок, она ответила: „Все это так, и, не будь этих соображений, я бы не раздумывала, а просто отказалась. Но ведь принять приглашение – это значит порвать с партией (то есть – с меньшевиками, которых в ту пору Плеханов именовал «полуленинцами». – Г. В.), окончательно уйти из нее. Положим, Плеханов неплохая компания, но ведь он не один, а окружен другими, и кто с ним? Алексинский, Иорданский – это мразь. Бедный Жорж, с кем ему приходится работать, а расстаться с ними он не захочет – у него нет людей“»[106]. С какими же людьми приходится теперь шагать Плеханову, если деликатнейшая и интеллигентнейшая Вера Ивановна не нашла для их характеристики другого слова, как «мразь»! Действительно: «Бедный Жорж»!

Итак, прежние единомышленники по меньшевистской партии («полуленинцы») отторгнуты Плехановым и превратились в «полупротивников». А что же «полный» ленинец (то есть Владимир Ильич)? С ним-то как быть?

С ним – разрыв полный и абсолютный. Хотя (что удивительно!) – при какой-то то и дело прорывающейся невольной внутренней симпатии к ленинской твердости, цельности, последовательности. Так, указывая на совпадение (хотя и по разным основаниям) ленинской и своей критической оценки Стокгольмской конференции (апрель 1917 года), Плеханов пишет: «Рабочая газета» (орган меньшевистского ЦК. – Г. В.) иронизирует по поводу того, что я сошелся с Лениным в своем отношении к Стокгольмской конференции. Но я не настолько проникнут фракционным духом, чтобы оспаривать Ленина, когда он говорит: дважды два четыре. Впрочем, я согласен с Лениным лишь во взгляде на немецких большевиков. Во взгляде на французские дела мы решительно расходимся. При том, если нужно выбирать между Лениным и миролюбцами из „Рабочей газеты“, то я предпочту Ленина, как человека более смелого и последовательного. …Моя точка зрения прямо противоположна точке зрения Ленина, однако не могу же я не видеть, что он – цельный тип, тогда как вы, почтенные товарищи из „Рабочей газеты“, были и остаетесь… только полу-Лениными»[107].

И все же именно Ленин – главный оппонент Георгия Валентиновича. И уж с ним-то Плеханов не церемонится. Не слишком выбирает слова – лишь бы побольнее ударить, лишь бы поосновательнее «припечатать». Но читаешь Георгия Валентиновича – и возникает ощущение: понимает он, что проигрывает Ленину в их историческом споре. Аргументы – грубые по форме, легковесные по содержанию. Жалко – в условиях энергичного революционного процесса 17-го года – выглядят (когда-то уместные – в ранних статьях) побасенки, ернические пассажи, все эти приводимые Плехановым комические литературные аналогии, заменяющие собой серьезный разговор на судьбоносные для страны темы. Сравните только «Апрельские тезисы» Ленина, с которыми можно спорить, но нельзя не воздать должное их энергии, их программности, и их критику Плехановым – одновременно вялую и грубую. Он будет называть ленинские тезисы «бредом», сравнивать их автора с гоголевским сумасшедшим Авксентием Ивановичем Поприщиным, с пациентами чеховской психиатрической «Палаты № 6». И якобы тезисы эти могли быть написаны только в такой обстановке, которую сумасшедший Авксентий Иванович характеризовал так: «Числа не помню. Месяца тоже не было. Было черт знает что такое»[108]. Какая утрата чувства меры! Какое падение публицистического таланта!

А когда начинает всерьез разбирать ленинскую стратегию и противопоставлять ей свою, то прибегает к своему старому методу: брать выработанные классиками социализма исходные «алгебраические» формулы и проставлять в них «арифметические» (конкретные) данные своей эпохи. Получается стройно и… безжизненно.

Ленин вовсе не против тех «формул», что разработали Маркс с Энгельсом. Они – добротный ориентир для начала анализа. Но не могут эти «формулы» учесть все богатство, все разнообразие, всю уникальность социальных процессов в разных странах, в разные эпохи. Своеобычные жизненные проблемы развития конкретных стран заставляют выходить (и подчас очень далеко) за рамки этих «формул» и в итоге создавать, с учетом новых реальностей, новые, усложненные исходные формулы. Развитие, писал Энгельс, есть способ существования марксистской теории.

Вот и столкнулись две разные методологии, и выросли на их основе две разные теории социально-революционного действия – плехановская и ленинская…

И специфика ленинского мышления вовсе не связана (как думает Плеханов) с идеей какого-то волюнтаристского «перескока» через намеченные «классическими» формулами необходимые этапы.

В чем сам Плеханов видел суть своих расхождений с Лениным?

Ленин в своих «Апрельских тезисах», подчеркивал Плеханов, призывает к «свержению капитала», к свержению буржуазного Временного правительства. Что, по мнению Плеханова, равносильно призыву к «введению» социализма. И Плеханов, дабы посрамить Ленина, начинает разжевывать хрестоматийные, хорошо известные каждому марксисту истины – что «социалистический строй предполагает по крайней мере два непременных условия: 1) высокую степень развития производительных сил (так называемой техники); 2) весьма высокий уровень сознательности в трудящемся населении страны». И пока этих условий нет, «толковать (подобно Ленину. – Г. В.) об организации социалистического общества в нынешней России значит вдаваться в несомненную и притом крайне вредную утопию»[109], грозящую России большой бедой. Следовать марксизму, следовать логике объективных законов общественного развития – означает признать, что, поскольку Россия к «введению социализма» не готова, то ей, следовательно, предстоит пройти то, к чему она готова, – этап буржуазного развития. Через который-де и планирует «перепрыгнуть» Ленин.

Это совершенно неверная трактовка расхождения Ленина и Плеханова.

Ну, прежде всего, Ленин и в ходе революционного процесса 1917 года, да и позднее, никогда не выдвигал задачу «введения социализма». В тех же «Апрельских тезисах» он, что называется «черным по белому», с не допускающей никакой двусмысленности, пишет: «Не „введение“ социализма» – «наша непосредственная задача». А что же? Всего лишь – «переход… к контролю со стороны С. Р. Д. (Совета рабочих депутатов. – Г. В.) за общественным производством и распределением продуктов»[110]. Что вовсе не является синонимом «социализма». Это, между прочим, понимал и Плеханов. «Контроль над производством и распределением продуктов, необходимый в социалистическом обществе, – пишет он, – в известной и даже значительной мере возможен также и при капитализме»[111]. Стало быть, не к «введению социализма» зовет Ленин, а к чему-то другому, что может быть как при социализме, так и при капитализме (не будучи ни тем и ни другим). Для Плеханова – это загадка! Но совершенно ясно, что призыва к «введению социализма» здесь у Ленина нет.

И позднее, через несколько месяцев после победы Октября, в феврале 1918 года, когда многое стало яснее, Ленин тем не менее говорил: «Дать характеристику социализма мы не можем; каков социализм будет, когда достигнет готовых форм, – мы этого не знаем, мы этого сказать не можем», «потому что нет еще для характеристики социализма материалов. Кирпичи еще не созданы, из которых социализм сложится»[112]. И это вполне совпадает с тем, что говорил Плеханов: «Русская история еще не смолола той муки, из которой со временем будет испечен пшеничный пирог социализма»[113].

Тогда, пытаясь все-таки доказать, что Ленин в «Апрельских тезисах» зовет именно к немедленному социализму, Плеханов заходит с другого конца. Он обращает внимание читателя на «первый тезис» – «он совсем недвусмысленно требует „полного разрыва на деле со всеми интересами капитала“»[114]. Да, такое требование в «Апрельских тезисах» действительно есть. Но посмотрите, как его интерпретирует Плеханов: «Кто вполне разрывает на деле со всеми интересами капитала, тот совершает социалистическую революцию»[115].

Вот тут мы и подходим к тому, в чем мы видим главное отличие плехановской методологии от ленинской, к тому, что мы считаем самым существенным недостатком плехановской теории.

Плеханов полагает, что содержание выбора, перед которым стоит Россия в 1917 году (как, впрочем, и вся мировая история), это: капитализм или социализм? И если вы «разрываете с интересами капитала» – значит, вы вступаете в пространство социализма. Еще раз: «Капитализм или социализм? Третьего не дано!».

А вот согласно Ленину – дано! Дано – и третье, и четвертое, и пятое, и десятое… И «разрыв с интересами капитала» вовсе не означает обязательного вступления в мир социализма. Могут быть и другие, весьма сложные социальные образования некапиталистического и несоциалистического типа. И вообще альтернатива, стоящая перед Россией, отнюдь не заключается в выборе «капитализм или социализм». «Капитализм» для России был бы большой бедой – и для трудящихся классов, и для общества, для страны в целом. Ведь именно возникшие русские монополии, их эгоистические, корыстные интересы толкнули страну на гибельный для нее путь – в мировую войну, чуждую интересам подавляющей части российского общества. Именно капитализм, пренебрегающий общественными интересами, в союзе с классом помещиков и коррумпированной бюрократией вел страну к национальной катастрофе. Утверждение капитализма было бы большим бедствием для России.

Ситуация, в которой оказалась Россия в 1917 году, выглядела следующим образом: капитализм – реакционен, социализм – невозможен. А что вместо? Уже сама эта постановка вопроса отличала ленинскую позицию от плехановской. Она толкала к поиску новых, своеобразных путей реформирования общества, обусловливала новый виток развития теории.

Ленин видит задачу не в том, чтобы реализовать одну из моделей социального устройства («капитализм», «социализм»), затвержденных в марксистском учебнике Каутского (в соответствии с идеями Маркса и Энгельса), а в том, чтобы найти путь к такому социальному устройству, в котором бы наиболее полным образом, в соответствии с возможностями данной исторической эпохи, удовлетворялись интересы широких слоев трудящихся, интересы эксплуатируемых и угнетаемых классов. И из этого, из требований живой жизни, из конкретики социально-классовой борьбы своего времени, а не из общих схем Маркса – Энгельса – Каутского следует формулировать революционные задачи и лозунги социально-преобразовательной деятельности.

При этом Ленин вовсе не отбрасывает те общие формационные схемы, начертанные классиками марксизма. Они ценны – как предельно широкие, социально-философские абстракции, как выражение наиболее общих тенденций развития всемирной истории. Да, человечество, да, всемирная история стоит перед этой альтернативой: капитализм или социализм. И для человечества, для трудящихся масс выбор, в общем-то, ясен: социализм! Но…

Но в разных странах, в разных регионах мира, различающихся (подчас – очень существенно) своей экономической, политической, социальной и культурной спецификой, своим местом в мировой системе отношений, движение к социальным идеалам и социальные формы, в которых происходит это движение, с необходимостью принимают весьма и весьма специфические формы, не сводящиеся к «классическим» схемам.

Наиболее полное, классически изложенное представление о такого рода методологии социально-преобразовательной деятельности дано в одной из последних ленинских работ – «О нашей революции», где Ленин противопоставляет свою теорию и свою методологию методологии и теории меньшевистски-плехановского типа.

Вот основные черты ленинской методологии.

1. «Они (Плеханов и меньшевики. – Г. В.) все называют себя марксистами, но понимают марксизм до невозможной степени педантски». «Например, до бесконечия шаблонным является у них довод, который они выучили наизусть во время развития западноевропейской социал-демократии и который состоит в том, что мы не доросли до социализма, что у нас нет… объективных экономических предпосылок для социализма. И никому не приходит в голову спросить себя: а не мог ли народ, встретивший революционную ситуацию, такую, которая сложилась в первую империалистскую войну, не мог ли он, под влиянием безвыходности своего положения, броситься на такую борьбу, которая хоть какие-либо шансы открывала ему на завоевание для себя не совсем обычных условий для дальнейшего роста цивилизации?»

2. «„Россия не достигла такой высоты развития производительных сил, при которой возможен социализм“. С этим положением все герои II Интернационала… носятся, поистине, как с писаной торбой. Это бесспорное положение они пережевывают на тысячу ладов, и им кажется, что оно является решающим для оценки нашей революции. Ну, а что, если своеобразие обстановки поставило Россию, во-первых, в мировую империалистическую войну, в которой замешаны все сколько-нибудь влиятельные западноевропейские страны, поставило ее развитие на грани начинающихся и частично уже начавшихся революций Востока в такие условия, когда мы могли осуществить именно тот союз «крестьянской войны» с рабочим движением, о котором, как об одной из возможных перспектив, писал такой „марксист“, как Маркс, в 1856 году по отношению к Пруссии?»

3. «Что, если полная безвыходность положения, удесятеряя тем силы рабочих и крестьян, открывала нам возможность иного перехода к созданию основных посылок цивилизации (курсив мой. – Г. В.), чем во всех остальных западноевропейских государствах? Изменилась ли от этого общая линия развития мировой истории? Изменились ли от этого основные соотношения основных классов в каждом государстве, которое втягивается и втянуто в общий ход мировой истории?»

(Прошу обратить внимание на то, как Ленин формулирует ближайшие задачи русской революции, как он характеризует то социальное состояние, которого стремится достичь эта революция: не социализм и не капитализм, а – основные посылки цивилизации. Это же, по сути, характеристика особой общественной формации, которая должна родиться из февральско-октябрьского революционного процесса. Можно, конечно, подыскать ей и другое название. Но дело здесь не в названии, а в открытии возможных социальных формаций нового типа. И здесь, думаю, завязь теорий социального развития послеоктябрьской эпохи. Развития, порождающего новые социальные образования, не вмещающиеся в рамки классических представлений, сложившихся на основе социальной реальности XIX века.)

4. «Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков именно этот определенный „уровень культуры“, ибо он различен в каждом из западноевропейских государств), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы».

5. «Для создания социализма, говорите вы, требуется цивилизованность. Очень хорошо. Ну, а почему мы не могли сначала создать такие предпосылки цивилизованности у себя, как изгнание помещиков и изгнание российских капиталистов, а потом уже начать движение к социализму? В каких книжках прочитали вы, что подобные видоизменения обычного исторического порядка недопустимы или невозможны?»

«Нашим европейским мещанам и не снится, что дальнейшие революции в неизмеримо более богатых населением и неизмеримо более отличающихся разнообразием социальных условий странах Востока будут преподносить им, несомненно, больше своеобразия, чем русская революция».

6. «Слов нет, учебник, написанный по Каутскому, был вещью для своего времени очень полезной. Но пора уже все-таки отказаться от мысли, будто этот учебник предусмотрел все формы развития дальнейшей мировой истории»[116].

В основе ленинской стратегии лежало не стремление уложить бесконечно сложную, бесконечно своеобразную реальность в прокрустово ложе марксово-каутскианских схем, а – ответить на конкретные вызовы конкретной социально-политической ситуации, возникшей в определенной стране, в определенное время, в определенную эпоху мировой истории. И потому Ленин был в центре живого потока истории, в кипении социально-политических страстей своего времени, активно мобилизуя своих единомышленников, страстно полемизируя с теоретическими и политическими противниками.

Плеханов же со своими «классическими схемами» стоял где-то на обочине этого живого потока, на обочине живого социального процесса и, повторяя общие хрестоматийные истины, терял своих прежних учеников и не приобретал новых – «орел с подбитыми крыльями и с потухающим взором…» (О. В. Аптекман).

Итоги

И снова вернемся к тем двум цитатам, с которых мы начали разговор. Теперь мы можем ответить на поставленный в начале статьи вопрос: что это значит – без Плеханова нельзя стать сознательным марксистом – способ рассуждения Плеханова есть опошление марксизма?

Известно, что совершенно невозможно дать верное и глубокое решение частных конкретных вопросов «без предварительного решения общих». «Общее» есть «ступень к познанию», необходимая ступень.

Эти фундаментальные принципы марксистской теории, общие принципы изучения конкретной реальности разрабатывались Плехановым, и разрабатывались основательно, глубоко, тонко. Без овладения этим уровнем теории, без восхождения на эту, плехановскую, ступень теоретического знания совершенно невозможно шагнуть на следующие, более высокие ступени, невозможно дать верный анализ конкретной ситуации. Вот почему нельзя без Плеханова стать настоящим марксистом, сознательным творцом нового общества.

Но известно также, что «значение общего противоречиво: оно мертво, оно нечисто, неполно etс.» (Ленин), вот почему нельзя застревать на этой ступени «общего». На ней нельзя задерживаться – такая задержка ведет к омертвлению мысли. Живой водой для этого абстрактного общего является движение к конкретному, переход на следующие, дальнейшие ступени. Плеханов недооценил трудности и своеобразие этого перехода.

Он считал, что ответы на конкретные вопросы можно найти в простом логическом развитии общей истины; он упустил из виду то обстоятельство, что всякая общая истина – только плацдарм, с которого начинается теоретический штурм конкретных проблем, и что решение задач и проблем, с которыми сталкивается исследователь во время этого штурма, – дело не механическое, не прикладное, не предопределенное «общей истиной», а дело, по сложности не уступающее открытию самих исходных «общих истин», дело, требующее самостоятельного, специфического исследования, при котором «общие истины» служат лишь ариадниной нитью движения, дело достижения новой, более конкретной истины, которая, в свою очередь, будет служить новым плацдармом для дальнейшего восхождения.

Глубоко и тонко усвоить существо исходных, фундаментальных истин, сформулированных гениями политико-философской, социально-преобразовательной мысли, пропустить их через свое «я», слиться с ними, сделав их формой своего видения и осмысления мира, и на этой основе двигаться дальше, решая новые, все усложняющиеся задачи социального бытия людей, одновременно укрепляя и расширяя исходный теоретический фундамент, готовя тем самым новые стартовые площадки для новых взлетов человеческой мысли, – в этом, на наш взгляд, и состоит важнейший урок, который вытекает из всей теоретической и практической деятельности Плеханова.

И все же не этим я хотел бы закончить свою статью. Все же самый главный урок Плеханова – другой.

Да, можно немало предъявить Плеханову претензий, касающихся методологии его социально-политического анализа, его позиции в февральско-октябрьском революционном процессе. Но…

Но давайте вспомним, что он ответил Борису Савинкову на предложение возглавить правительство после предполагаемого свержения большевистской власти. Ответ Плеханова знаменателен: «Я сорок лет своей жизни отдал пролетариату, и не я буду его расстреливать тогда, когда он идет по ложному пути»[117]. И еще: «Будем помнить, что с каким бы недоверием ни относились к нам бессознательные – пока еще, увы, слишком многочисленные – рабочие, они были и остаются нашими братьями, просвещению которых каждый из нас обязан служить до последнего своего издыхания»[118].

Вот это-то и есть все-таки самое главное в плехановском мировоззрении: жить интересами трудящихся, быть с ними в исторические минуты печали и радости, в минуты побед и в минуты поражений – «до последнего своего издыхания»!

Это, повторяю, и есть главное в Плеханове. Все остальное – все его «ошибки», «заблуждения», «промахи» – второстепенно по сравнению с этим.

И в таком контексте становятся особенно понятны слова Ленина: «Нельзя стать сознательным, настоящим коммунистом без того, чтобы изучать – именно изучать – все, написанное Плехановым по философии, ибо это лучшее во всей международной литературе марксизма»[119]. Становится понятным, почему Ленин поддержал идею увековечить память и имя Георгия Валентиновича Плеханова на Памятнике-обелиске выдающимся мыслителям и деятелям борьбы за освобождение трудящихся.

Слово творцам революции

В. И. Ленин
Памяти Герцена[120]

Минуло сто лет со дня рождения Герцена. Чествует его вся либеральная Россия, заботливо обходя серьезные вопросы социализма, тщательно скрывая, чем отличался революционер Герцен от либерала. Поминает Герцена и правая печать, облыжно уверяя, что Герцен отрекся под конец жизни от революции. А в заграничных, либеральных и народнических, речах о Герцене царит фраза и фраза.

Рабочая партия должна помянуть Герцена не ради обывательского славословия, а для уяснения своих задач, для уяснения настоящего исторического места писателя, сыгравшего великую роль в подготовке русской революции.

Герцен принадлежал к поколению дворянских, помещичьих революционеров первой половины прошлого века. Дворяне дали России Биронов и Аракчеевых, бесчисленное количество «пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников», да прекраснодушных Маниловых. «И между ними, – писал Герцен, – развились люди 14 декабря, фаланга героев, выкормленных, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя… Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия».

К числу таких детей принадлежал Герцен. Восстание декабристов разбудило и «очистило» его. В крепостной России 40-х годов XIX века он сумел подняться на такую высоту, что встал в уровень с величайшими мыслителями своего времени. Он усвоил диалектику Гегеля. Он понял, что она представляет из себя «алгебру революции». Он пошел дальше Гегеля, к материализму, вслед за Фейербахом. Первое из «Писем об изучении природы» – «Эмпирия и идеализм», написанное в 1844 году, показывает нам мыслителя, который, даже теперь, головой выше бездны современных естествоиспытателей-эмпириков и тьмы тем нынешних философов, идеалистов и полуидеалистов. Герцен вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим материализмом.

Эта «остановка» и вызвала духовный крах Герцена после поражения революции 1848 года. Герцен покинул уже Россию и наблюдал эту революцию непосредственно. Он был тогда демократом, революционером, социалистом. Но его «социализм» принадлежал к числу тех бесчисленных в эпоху 48-го года форм и разновидностей буржуазного и мелкобуржуазного социализма, которые были окончательно убиты июньскими днями. В сущности, это был вовсе не социализм, а прекраснодушная фраза, доброе мечтание, в которое облекала свою тогдашнюю революционность буржуазная демократия, а равно невысвободившийся из-под ее влияния пролетариат.

Духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и пессимизм после 1848 года был крахом буржуазных иллюзий в социализме. Духовная драма Герцена была порождением и отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела. Этого не поняли и не могли понять рыцари либерального российского языкоблудия, которые прикрывают теперь свою контрреволюционность цветистыми фразами о скептицизме Герцена. У этих рыцарей, которые предали русскую революцию 1905 года, которые забыли и думать о великом звании революционера, скептицизм есть форма перехода от демократии к либерализму – к тому холуйскому, подлому, грязному и зверскому либерализму, который расстреливал рабочих в 48-м году, который восстановлял разрушенные троны, который рукоплескал Наполеону III и который проклинал, не умея понять его классовой природы, Герцен.

У Герцена скептицизм был формой перехода от иллюзий «надклассового» буржуазного демократизма к суровой, непреклонной, непобедимой классовой борьбе пролетариата. Доказательство: «Письма к старому товарищу», Бакунину, написанные за год до смерти Герцена, в 1869 году. Герцен рвет с анархистом Бакуниным. Правда, Герцен видит еще в этом разрыве только разногласие в тактике, а не пропасть между миросозерцанием уверенного в победе своего класса пролетария и отчаявшегося в своем спасении мелкого буржуа. Правда, Герцен повторяет опять и здесь старые буржуазно-демократические фразы, будто социализм должен выступать с «проповедью, равно обращенной к работнику и хозяину, земледельцу и мещанину». Но все же таки, разрывая с Бакуниным, Герцен обратил свои взоры не к либерализму, а к Интернационалу, к тому Интернационалу, которым руководил Маркс, к тому Интернационалу, который начал «собирать полки» пролетариата, объединять «мир рабочий», «покидающий мир пользующихся без работы»!

Не поняв буржуазно-демократической сущности всего движения 1848 года и всех форм домарксовского социализма, Герцен тем более не мог понять буржуазной природы русской революций. Герцен – основоположник «русского» социализма, «народничества». Герцен видел «социализм» в освобождении крестьян с землей, в общинном землевладении и в крестьянской идее «права на землю». Свои излюбленные мысли на эту тему он развивал бесчисленное количество раз.

На деле в этом учении Герцена, как и во всем русском народничестве – вплоть до полинявшего народничества теперешних «социалистов-революционеров», – нет ни грана социализма. Это – такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе мечтание, облекающее революционность буржуазной крестьянской демократии в России, как и разные формы «социализма 48-го года» на Западе. Чем больше земли получили бы крестьяне в 1861 году и чем дешевле бы они ее получили, тем сильнее была бы подорвана власть крепостников-помещиков, тем быстрее, свободнее и шире шло бы развитие капитализма в России. Идея «права на землю» и «уравнительного раздела земли» есть не что иное, как формулировка революционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего землевладения.

Революция 1905 года вполне доказала это: с одной стороны, пролетариат выступил вполне самостоятельно во главе революционной борьбы, создав социал-демократическую рабочую партию; с другой стороны, революционные крестьяне («трудовики» и «Крестьянский союз»), борясь за всякие формы уничтожения помещичьего землевладения вплоть до «отмены частной собственности на землю», боролись именно как хозяева, как мелкие предприниматели.

В настоящее время словопрения насчет «социалистичности» права на землю и т. п. служат только к затемнению и прикрытию действительно важного и серьезного исторического вопроса: о различии интересов либеральной буржуазии и революционного крестьянства в русской буржуазной революции; иначе говоря, о либеральной и демократической, о «соглашательской» (монархической) и республиканской тенденции в этой революции. Именно этот вопрос поставлен «Колоколом» Герцена, если смотреть на суть дела, а не на фразы, – если исследовать классовую борьбу, как основу «теорий» и учений, а не наоборот.

Герцен создал вольную русскую прессу за границей – в этом его великая заслуга. «Полярная Звезда» подняла традицию декабристов. «Колокол» (1857–1867) встал горой за освобождение крестьян. Рабье молчание было нарушено.

Но Герцен принадлежал к помещичьей, барской среде. Он покинул Россию в 1847 году, он не видел революционного народа и не мог верить в него. Отсюда его либеральная апелляция к «верхам». Отсюда его бесчисленные слащавые письма в «Колоколе» к Александру II Вешателю, которых нельзя теперь читать без отвращения. Чернышевский, Добролюбов, Серно-Соловьевич, представлявшие новое поколение революционеров-разночинцев, были тысячу раз правы, когда упрекали Герцена за эти отступления от демократизма к либерализму. Однако справедливость требует сказать, что, при всех колебаниях Герцена между демократизмом и либерализмом, демократ все же брал в нем верх.

Когда один из отвратительнейших типов либерального хамства, Кавелин, восторгавшийся ранее «Колоколом» именно за его либеральные тенденции, восстал против конституции, напал на революционную агитацию, восстал против «насилия» и призывов к нему, стал проповедовать терпение, Герцен порвал с этим либеральным мудрецом. Герцен обрушился на его «тощий, нелепый, вредный памфлет», писанный «для негласного руководства либеральничающему правительству», на кавелинские «политико-сентиментальные сентенции», изображающие «русский народ скотом, а правительство умницей». «Колокол» поместил статью «Надгробное слово», в которой бичевал «профессоров, вьющих гнилую паутинку своих высокомерно-крошечных идеек, экс-профессоров, когда-то простодушных, а потом озлобленных, видя, что здоровая молодежь не может сочувствовать их золотушной мысли». Кавелин сразу узнал себя в этом портрете.

Когда был арестован Чернышевский, подлый либерал Кавелин писал: «Аресты мне не кажутся возмутительными, революционная партия считает все средства хорошими, чтобы сбросить правительство, а оно защищается своими средствами». А Герцен точно отвечал этому кадету, говоря по поводу суда над Чернышевским: «А тут жалкие люди, люди-трава, люди-слизняки говорят, что не следует бранить эту шайку разбойников и негодяев, которая управляет нами».

Когда либерал Тургенев написал частное письмо Александру II с уверением в своих верноподданнических чувствах и пожертвовал два золотых на солдат, раненных при усмирении польского восстания, «Колокол» писал о «седовласой Магдалине (мужеского рода), писавшей государю, что она не знает сна, мучась, что государь не знает о постигнувшем ее раскаянии». И Тургенев сразу узнал себя.

Когда вся орава русских либералов отхлынула от Герцена за защиту Польши, когда все «образованное общество» отвернулось от «Колокола», Герцен не смутился. Он продолжал отстаивать свободу Польши и бичевать усмирителей, палачей, вешателей Александра II. Герцен спас честь русской демократии. «Мы спасли честь имени русского, – писал он Тургеневу, – и за это пострадали от рабского большинства».

Когда получалось известие, что крепостной крестьянин убил помещика за покушение на честь невесты, Герцен добавлял в «Колоколе»: «И превосходно сделал!». Когда сообщали, что вводятся военные начальники для «спокойного» «освобождения», Герцен писал: «Первый умный полковник, который со своим отрядом примкнет к крестьянам, вместо того, чтобы душить их, сядет на трон Романовых». Когда полковник Рейтерн застрелился в Варшаве (1860 год), чтобы не быть помощником палачей, Герцен писал: «Если расстреливать, так нужно расстреливать тех генералов, которые велят стрелять по безоружным». Когда перебили 50 крестьян в Бездне и казнили их вожака Антона Петрова (12 апреля 1861 года)[121], Герцен писал в «Колоколе»:

«О, если б слова мои могли дойти до тебя, труженик и страдалец земли русской!.. как я научил бы тебя презирать твоих духовных пастырей, поставленных над тобой петербургским синодом и немецким царем… Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их – и совершенно прав; но веришь еще в царя и архиерея… не верь им. Царь с ними, и они его. Его ты видишь теперь, ты, отец убитого юноши в Бездне, ты, сын убитого отца в Пензе… Твои пастыри – темные как ты, бедные как ты… Таков был пострадавший за тебя в Казани иной Антоний (не епископ Антоний, а Антон безднинский)… Тела твоих святителей не сделают сорока восьми чудес, молитва к ним не вылечит от зубной боли; но живая память об них может совершить одно чудо – твое освобождение».

Отсюда видно, как подло и низко клевещут на Герцена окопавшиеся в рабьей «легальной» печати наши либералы, возвеличивая слабые стороны Герцена и умалчивая о сильных. Не вина Герцена, а беда его, что он не мог видеть революционного народа в самой России в 40-х годах. Когда он увидал его в 60-х – он безбоязненно встал на сторону революционной демократии против либерализма. Он боролся за победу народа над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с помещичьим царем. Он поднял знамя революции.

* * *

Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала – дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию.

Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. «Молодые штурманы будущей бури» – звал их Герцен. Но это не была еще сама буря.

Буря – это движение самих масс. Пролетариат, единственный до конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск бури был в 1905 году. Следующий начинает расти на наших глазах.

Чествуя Герцена, пролетариат учится на его примере великому значению революционной теории; учится понимать, что беззаветная преданность революции и обращение с революционной проповедью к народу не пропадает даже тогда, когда целые десятилетия отделяют посев от жатвы; учится определению роли разных классов в русской и международной революции. Обогащенный этими уроками, пролетариат пробьет себе дорогу к свободному союзу с социалистическими рабочими всех стран, раздавив ту гадину, царскую монархию, против которой Герцен первый поднял великое знамя борьбы путем обращения к массам с вольным русским словом.

Л. Д. Троцкий
Особенности развития России[122]

Основной, наиболее устойчивой чертой истории России является замедленный характер ее развития, с вытекающей отсюда экономической отсталостью, примитивностью общественных форм, низким уровнем культуры.

Население гигантской и суровой равнины, открытой восточным ветрам и азиатским выходцам, было самой природой обречено на долгое отставание. Борьба с кочевниками длилась почти до конца XVII века. Борьба с ветрами, приносящими зимнюю стужу, а летом засуху, не закончилась и сейчас. Сельское хозяйство – основа всего развития – продвигалось экстенсивными путями: на Севере вырубались и выжигались леса, на Юге взрывались девственные степи; овладение природой шло вширь, а не вглубь.

В то время как западные варвары поселились на развалинах римской культуры, где многие старые камни стали для них строительным материалом, славяне Востока не нашли никакого наследства на безотрадной равнине: их предшественники стояли на еще более низкой ступени, чем они сами. Западноевропейские народы, скоро упершиеся в свои естественные границы, создавали экономические и культурные сгустки промышленных городов. Население восточной равнины при первых признаках тесноты углублялось в леса или уходило на окраины, в степь. Наиболее инициативные и предприимчивые элементы крестьянства становились на Западе горожанами, ремесленниками, купцами. Активные и смелые элементы на Востоке становились отчасти торговцами, а больше – казаками, пограничниками, колонизаторами. Процесс социальной дифференциации, интенсивный на Западе, на Востоке задерживался и размывался процессом экспансии. «Царь Московии, хотя и христианский, правит людьми ленивого ума», – писал Вико, современник Петра I. «Ленивый ум» московитян отражал медленный темп хозяйственного развития, бесформенность классовых отношений, скудость внутренней истории.

Древние цивилизации Египта, Индии и Китая имели достаточно самодовлеющий характер и располагали достаточным временем, чтобы, несмотря на свои низкие производительные силы, довести свои социальные отношения почти до такой же детальной законченности, до которой ремесленники этих стран доводили свои изделия. Россия стояла не только географически между Европой и Азией, но также социально и исторически. Она отличалась от европейского Запада, но разнилась и от азиатского Востока, приближаясь в разные периоды разными чертами то к одному, то к другому. Восток дал татарское иго, которое вошло важным элементом в строение русского государства. Запад был еще более грозным врагом, но в то же время и учителем. Россия не имела возможности сложиться в формах Востока, потому что ей всегда приходилось приспособляться к военному и экономическому давлению Запада.

Существование феодальных отношений в России, отрицавшееся прежними историками, можно считать позднейшими исследованиями безусловно доказанным. Более того: основные элементы русского феодализма были те же, что и на Западе. Но уже один тот факт, что феодальную эпоху пришлось устанавливать путем долгих научных споров, достаточно свидетельствует о недоношенности русского феодализма, о его бесформенности, о бедности его культурных памятников.

Отсталая страна ассимилирует материальные и идейные завоевания передовых стран. Но это не значит, что она рабски следует за ними, воспроизводя все этапы их прошлого. Теория повторяемости исторических циклов – Вико и его позднейшие последователи – опирается на наблюдения над орбитами старых, докапиталистических культур, отчасти – первых опытов капиталистического развития. С провинциальностью и эпизодичностью всего процесса действительно связана была известная повторяемость культурных стадий в новых и новых очагах. Капитализм означает, однако, преодоление этих условий. Он подготовил и в некотором смысле осуществил универсальность и перманентность развития человечества. Этим самым исключена возможность повторяемости форм развития отдельных наций. Вынужденная тянуться за передовыми странами отсталая страна не соблюдает очередей: привилегия исторической запоздалости – а такая привилегия существует – позволяет или, вернее, вынуждает усваивать готовое раньше положенных сроков, перепрыгивая через ряд промежуточных этапов. Дикари сменяют лук на винтовку сразу, не проделывая пути, который пролегал между этими орудиями в прошлом. Европейские колонисты в Америке не начинали историю сначала. То обстоятельство, что Германия или Соединенные Штаты экономически опередили Англию, обусловлено как раз запоздалостью их капиталистического развития. Наоборот, консервативная анархия в британской угольной промышленности, как и в головах Макдональда и его друзей, есть расплата за прошлое, когда Англия слишком долго играла роль капиталистического гегемона. Развитие исторически запоздалой нации ведет, по необходимости, к своеобразному сочетанию разных стадий исторического процесса. Орбита в целом получает непланомерный, сложный комбинированный характер.

Возможность перепрыгивания через промежуточные ступени, разумеется, совсем не абсолютна; размеры ее определяются, в конце концов, хозяйственной и культурной емкостью страны. Отсталая нация к тому же нередко снижает заимствуемые ею извне готовые достижения путем приспособления их к своей более примитивной культуре. Самый процесс ассимиляции получает при этом противоречивый характер. Так, введение элементов западной техники и выучки, прежде всего военной и мануфактурной, при Петре I привело к усугублению крепостного права как основной формы организации труда. Европейское вооружение и европейские займы, – и то и другое – бесспорные продукты более высокой культуры, – привели к укреплению царизма, тормозившего, в свою очередь, развитие страны.

Историческая закономерность не имеет ничего общего с педантским схематизмом. Неравномерность, наиболее общий закон исторического процесса, резче и сложнее всего обнаруживается на судьбе запоздалых стран. Под кнутом внешней необходимости отсталость вынуждена совершать скачки. Из универсального закона неравномерности вытекает другой закон, который, за неимением более подходящего имени, можно назвать законом комбинированного развития, в смысле сближения разных этапов пути, сочетания отдельных стадий, амальгамы архаических форм с наиболее современными. Без этого закона, взятого, разумеется, во всем его материальном содержании, нельзя понять истории России, как и всех вообще стран второго, третьего и десятого культурного призыва.

Под давлением более богатой Европы государство поглощало в России гораздо большую относительную долю народного достояния, чем на Западе, и не только обрекало этим народные массы на двойную нищету, но и ослабляло основы имущих классов. Нуждаясь в то же время в поддержке последних, оно форсировало и регламентировало их формирование. В результате бюрократизированные привилегированные классы никогда не могли подняться во весь рост, и государство в России тем больше приближалось к азиатской деспотии.

Византийское самодержавие, официально усвоенное московскими царями с начала XVI века, смирило феодальное боярство при помощи дворянства и подчинило себе дворянство, закабалив ему крестьянство, чтобы превратиться на этой основе в петербургский императорский абсолютизм. Запоздалость всего процесса достаточно характеризуется тем, что крепостное право, зародившись с конца XVI века, сложилось в XVII, достигло расцвета в XVIII и было юридически отменено лишь в 1861 году.

Духовенство, вслед за дворянством, сыграло в образовании царского самодержавия немалую роль, но вполне служебную. Церковь никогда не поднималась в России до той командующей высоты, что на католическом Западе: она удовлетворялась местом духовной прислуги при самодержавии и вменяла это в заслугу своему смирению. Епископы и митрополиты располагали властью лишь как ставленники светской власти. Патриархи сменялись вместе с царями. В петербургский период зависимость церкви от государства стала еще более рабской. 200 тысяч священников и монахов составляли, в сущности, часть бюрократии, своего рода полицию вероисповедания. В возмещение за это монополия православного духовенства в делах веры, его земли и доходы ограждались полицией общего порядка.

Славянофильство, мессианизм отсталости, строило свою философию на том, что русский народ и его церковь насквозь демократичны, а официальная Россия – это немецкая бюрократия, насажденная Петром. Маркс заметил по этому поводу: «Ведь точно так же и тевтонские ослы сваливают деспотизм Фридриха II и т. д. на французов, как будто отсталые рабы не нуждаются всегда в цивилизованных рабах, чтобы пройти нужную выучку». Это краткое замечание исчерпывает до дна не только старую философию славянофилов, но и новейшие откровения «расистов».

Скудость не только русского феодализма, но и всей старой русской истории наиболее удручающее свое выражение находила в отсутствии настоящих средневековых городов как ремесленно-торговых центров. Ремесло не успело в России отделиться от земледелия и сохраняло характер кустарничества. Старые русские города были торговыми, административными, военными и помещичьими, следовательно, потребляющими, а не производящими центрами. Даже Новгород, близкий к Ганзе и не знавший татарского ига, был только торговым, а не промышленным городом. Правда, разбросанность крестьянских промыслов по разным районам создавала потребность в торговом посредничестве широкого масштаба. Но кочующие торговцы ни в какой мере не могли занять в общественной жизни то место, которое на Западе принадлежало ремесленно-цеховой и торгово-промышленной мелкой и средней буржуазии, неразрывно связанной со своей крестьянской периферией. Главные пути русской торговли к тому же вели за границу, обеспечивая уже с отдаленных веков руководство за иностранным торговым капиталом и придавая полуколониальный характер всему обороту, в котором русский торговец был посредником между западными городами и русской деревней. Этот род экономических отношений получил дальнейшее развитие в эпоху русского капитализма и нашел свое крайнее выражение в империалистской войне.

Ничтожество русских городов, наиболее способствовавшее выработке азиатского типа государства, исключало, в частности, возможность реформации, то есть замены феодально-бюрократического православия какой-либо модернизованной разновидностью христианства, приспособленной к потребностям буржуазного общества. Борьба против государственной церкви не возвышалась над крестьянскими сектами, включая и самую могущественную из них, староверческий раскол.

За полтора десятилетия до Великой французской революции в России разразилось движение казаков, крестьян и крепостных уральских рабочих, известное под именем пугачевщины. Чего не хватало этому грозному народному восстанию, чтобы превратиться в революцию? Третьего сословия. Без промышленной демократии городов крестьянская война не могла развиться в революцию, как крестьянские секты не могли подняться до реформации. Результатом пугачевщины явилось, наоборот, упрочение бюрократического абсолютизма как стража дворянских интересов, снова оправдавшего себя в трудный час.

Европеизация страны, формально начавшаяся при Петре, все более становилась в течение следовавшего столетия потребностью самого господствующего класса, то есть дворянства. В 1825 году дворянская интеллигенция, политически обобщив эту потребность, пришла к военному заговору с целью ограничения самодержавия. Под давлением европейского буржуазного развития передовое дворянство попыталось, следовательно, заменить недостающее третье сословие. Но либеральный режим оно хотело все же сочетать с основами своего сословного господства и потому больше всего боялось поднимать крестьян. Неудивительно, если заговор остался предприятием блестящего, но изолированного офицерства, которое расшибло себе голову почти без боя. Таков смысл восстания декабристов.

Помещики, владевшие фабриками, первыми в среде своего сословия стали склоняться в пользу замены крепостного труда вольнонаемным. В эту же сторону толкал и возраставший экспорт русского зерна за границу. В 1861 году дворянская бюрократия, опираясь на либеральных помещиков, проводит свою крестьянскую реформу. Бессильный буржуазный либерализм состоял при этой операции в качестве покорного хора. Незачем говорить, что царизм еще более скаредно и воровато разрешил основную проблему России, то есть аграрный вопрос, чем прусская монархия, в течение ближайшего десятилетия, разрешила основную проблему Германии, то есть ее национальное объединение. Разрешение задач одного класса руками другого и есть один из комбинированных методов, свойственных отсталым странам.

Бесспорнее всего закон комбинированного развития обнаруживается, однако, на истории и характере русской промышленности. Возникнув поздно, она не повторяла развития передовых стран, а включалась в это последнее, приспособляя к своей отсталости его новейшие достижения. Если хозяйственная эволюция России в целом перешагнула через эпохи цехового ремесла и мануфактуры, то отдельные отрасли промышленности совершали ряд частных скачков через технико-производственные этапы, которые на Западе измерялись десятилетиями. Благодаря этому русская промышленность развивалась в некоторые периоды чрезвычайно быстрым темпом. Между первой революцией и войной промышленная продукция России выросла примерно вдвое. Это показалось некоторым русским историкам достаточным основанием для того вывода, что «легенду об отсталости и медленном росте приходится оставить». На самом деле возможность столь быстрого роста определилась именно отсталостью, которая, увы, сохранилась не только до момента ликвидации старой России, но, как наследие ее, и до сегодняшнего дня.

Основным измерителем экономического уровня нации является производительность труда, которая, в свою очередь, зависит от удельного веса промышленности в общем хозяйстве страны. Накануне войны, когда царская Россия достигла высшей точки своего благосостояния, народный доход на душу был в 8–10 раз ниже, чем в Соединенных Штатах, что неудивительно, если принять во внимание, что 1/5 самодеятельного населения России занято было в сельском хозяйстве, тогда как в Соединенных Штатах на 1 занятого в земледелии приходилось 2,5 занятых в промышленности. Прибавим еще, что на 100 квадратных километров в России приходилось накануне войны 0,4 километра железных дорог, в Германии – 11,7, в Австро-Венгрии – 7,0. Остальные сравнительные коэффициенты того же типа.

Но именно в области хозяйства, как уже сказано, закон комбинированного развития выступает с наибольшей силой. В то время как крестьянское земледелие, в главной массе своей, оставалось до самой революции чуть ли не на уровне XVII столетия, промышленность России, по своей технике и капиталистической структуре, стояла на уровне передовых стран, а в некоторых отношениях даже опережала их. Мелкие предприятия, с числом рабочих до 100 человек, охватывали в 1914 году в Соединенных Штатах 35 % общего числа промышленных рабочих, а в России – только 17,8 %. При приблизительно одинаковом удельном весе средних и крупных предприятий, в 100–1000 рабочих, предприятия-гиганты, свыше 1000 рабочих каждое, занимали в С. Штатах 17,8 % общего числа рабочих, а в России – 41,4 %! Для важнейших промышленных районов последний процент еще выше: для петроградского – 44,4 %, для московского – даже 57,3 %. Подобные же результаты получатся, если сравним русскую промышленность с британской или германской. Этот факт, впервые установленный нами в 1908 году, трудно укладывается в банальное представление об экономической отсталости России. А между тем он не опровергает отсталости, а лишь диалектически дополняет ее.

Слияние промышленного капитала с банковским проведено было в России опять-таки с такой полнотой, как, пожалуй, ни в какой другой стране. Но подчинение промышленности банкам означало тем самым подчинение ее западноевропейскому денежному рынку. Тяжелая промышленность (металл, уголь, нефть) была почти целиком подконтрольна иностранному финансовому капиталу, который создал для себя вспомогательную и посредническую систему банков в России. Легкая промышленность шла по тому же пути. Если иностранцы владели в общем около 40 % всех акционерных капиталов России, то для ведущих отраслей промышленности этот процент стоял значительно выше. Можно сказать без всякого преувеличения, что контрольный пакет акций русских банков, заводов и фабрик находился за границей, причем доля капиталов Англии, Франции и Бельгии была почти вдвое выше доли Германии.

Условиями происхождения русской промышленности и ее структурой определялся социальный характер русской буржуазии и ее политический облик. Высокая концентрация промышленности уже сама по себе означала, что между капиталистическими верхами и народными массами не было иерархии переходных слоев. К этому присоединялось то, что собственниками важнейших промышленных, банковских и транспортных предприятий были иностранцы, которые реализовали не только извлеченную из России прибыль, но и свое политическое влияние в иностранных парламентах и не только не подвигали вперед борьбу за русский парламентаризм, но часто противодействовали ей: достаточно вспомнить постыдную роль официальной Франции. Таковы элементарные и неустранимые причины политической изолированности и антинародного характера русской буржуазии. Если на заре своей истории она была слишком незрелой, чтобы совершить реформацию, то она оказалась перезрелой, когда настало время для руководства революцией.

В соответствии с общим ходом развития страны резервуаром, из которого формировался русский рабочий класс, являлось не цеховое ремесло, а сельское хозяйство, не город, а деревня. Русский пролетариат складывался при этом не постепенно, веками, влача за собой груз прошлого, как в Англии, а скачками, путем крутой перемены обстановки, связей, отношений и резкого разрыва со вчерашним днем. Именно это – в сочетании с концентрированным гнетом царизма – сделало русских рабочих восприимчивыми к наиболее смелым выводам революционной мысли, подобно тому как запоздалая русская промышленность оказалась восприимчивой к последнему слову капиталистической организации.

Короткую историю своего происхождения русский пролетариат всегда воспроизводил заново. В то время как в металлообрабатывающей промышленности, особенно в Петербурге, кристаллизовался слой потомственных пролетариев, окончательно порвавших с деревней, на Урале преобладал еще тип полупролетария-полукрестьянина. Ежегодный приток свежей рабочей силы из деревень во все промышленные районы обновлял связь пролетариата с его основным социальным резервуаром.

Политическая недееспособность буржуазии непосредственно определялась характером ее отношений к пролетариату и крестьянству. Она не могла вести за собой рабочих, которые враждебно противостояли ей в повседневной жизни и очень рано научились обобщать свои задачи. Но она оказалась в такой же мере неспособной вести за собой крестьянство, потому что была связана сетью общих интересов с помещиками и боялась потрясения собственности в каком бы то ни было виде. Запоздалость русской революции оказалась, таким образом, не только вопросом хронологии, но и вопросом социальной структуры нации.

Англия совершала свою пуританскую революцию, когда все население ее не превышало 5½ миллиона, из которых полмиллиона приходилось на Лондон. Франция в эпоху своей революции имела в Париже тоже лишь полмиллиона из 25 миллионов всего населения. Россия начала XX века насчитывала около 150 миллионов населения, из которых свыше трех миллионов приходилось на Петроград и Москву. За этими сравнительными цифрами скрываются величайшие социальные различия. Не только Англия XVII, но и Франция XVIII столетия не знали еще современного пролетариата. Между тем в России рабочий класс во всех областях труда, в городе и в деревне, насчитывал к 1905 году уже не менее 10 миллионов душ, что с семьями составляло свыше 25 миллионов, то есть больше, чем население Франции в эпоху Великой революции. От крепких ремесленников и независимых крестьян армии Кромвеля – через санкюлотов Парижа – до индустриальных пролетариев Петербурга революция глубоко изменила свою социальную механику, свои методы, а тем самым и свои цели.

События 1905 года были прологом обеих революций 1917 года: Февральской и Октябрьской. В прологе были заложены все элементы драмы, но только не доведены до конца. Русско-японская война расшатала царизм. На фоне движения масс либеральная буржуазия напугала монархию своей оппозицией. Рабочие организовывались самостоятельно от буржуазии и в противовес ей, в виде советов, впервые призванных тогда к жизни. Крестьянство восставало за землю на огромном протяжении страны. Как крестьяне, так и революционные части армии тянулись к советам, которые в момент высшего подъема революции открыто оспаривали власть у монархии. Однако все революционные силы выступали тогда впервые, опыта у них не было и не хватало уверенности. Либералы демонстративно отшатнулись от революции именно в тот момент, когда обнаружилось, что недостаточно расшатать царизм, надо еще повалить его. Крутой разрыв буржуазии с народом, причем она и тогда уже увлекла за собой значительные круги демократической интеллигенции, облегчил монархии расслоение армии, выделение верных частей и кровавую расправу над рабочими и крестьянами. Хоть и недосчитываясь кое-каких ребер, царизм вышел все же из испытаний 1905 года живым и достаточно сильным.

Какие же изменения в соотношение сил внесло историческое развитие за 11 лет, отделивших пролог от драмы? Царизм пришел за этот период в еще большее противоречие с потребностями исторического развития. Буржуазия стала экономически более могущественной, но, как мы уже видели, это могущество опиралось на более высокую концентрацию промышленности и на возросшую роль иностранного капитала. Под действием уроков 1905 года буржуазия стала еще консервативнее и подозрительнее. Удельный вес мелкой и средней буржуазии, незначительный и ранее, еще более понизился. Какой-либо устойчивой социальной опоры у демократической интеллигенции вообще не было. Она могла иметь переходящее политическое влияние, но не могла играть самостоятельной роли: зависимость ее от буржуазного либерализма чрезвычайно возросла. Дать крестьянству программу, знамя, руководство мог при этих условиях только молодой пролетариат. Вставшие перед ним, таким образом, грандиозные задачи породили неотложную потребность в особой революционной организации, которая могла бы сразу охватить народные массы и сделать их способными к революционному действию под руководством рабочих. Так, советы 1905 года получили гигантское развитие в 1917 году. Что советы, отметим тут же, представляют собою не просто порождение исторической запоздалости России, а являются продуктом комбинированного развития, свидетельствует хотя бы тот факт, что пролетариат наиболее индустриальной страны, Германии, не нашел во время революционного подъема 1918–1919 годов другой формы организации, как советы.

Революция 1917 года все еще имела своей непосредственной задачей низвержение бюрократической монархии. Но, в отличие от старых буржуазных революций, в качестве решающей силы выступал теперь новый класс, сложившийся на основе концентрированной индустрии, вооруженный новой организацией и новыми методами борьбы. Закон комбинированного развития раскрывается здесь пред нами в крайнем своем выражении: начав с низвержения средневекового гнилья, революция в течение нескольких месяцев ставит у власти пролетариат с коммунистической партией во главе.

По отправным своим задачам русская революция являлась, таким образом, демократической революцией. Но она по-новому поставила проблему политической демократии. В то время как рабочие покрыли всю страну советами, включив в них солдат и отчасти крестьян, буржуазия все еще продолжала торговаться, созывать или не созывать ей Учредительное собрание.

В ходе изложения событий вопрос этот предстанет пред нами во всей своей конкретности. Здесь мы хотим только наметить место советов в историческом чередовании революционных идей и форм.

В середине XVII века буржуазная революция в Англии развернулась в оболочке религиозной реформации. Борьба за право молиться по собственному молитвеннику отождествлялась с борьбой против короля, аристократии, князей церкви и Рима. Просвитериане и пуритане были глубоко убеждены, что они свои земные интересы ставят под незыблемое покровительство божественного промысла. Задачи, за которые боролись новые классы, неразрывно срослись в их сознании с текстами библии и с формами церковного обихода. Эмигранты уносили с собою эту кровью скрепленную традицию за океан. Отсюда исключительная живучесть англосаксонских интерпретаций христианства. Мы видим, как и сегодня еще «министры-социалисты» Великобритании обосновывают свою трусость теми самыми магическими текстами, в которых люди XVII века искали оправдания для своего мужества.

Во Франции, перешагнувшей через реформацию, католическая церковь, в качестве государственной, дожила до революции, которая нашла не в текстах библии, а в абстракциях демократии выражение и оправдание для задач буржуазного общества. Какова бы ни была ненависть нынешних заправил Франции к якобинизму, но факт таков, что именно благодаря суровой работе Робеспьера они все еще сохраняют возможность прикрывать свое консервативное господство формулами, при помощи которых было некогда взорвано старое общество.

Каждая из великих революций отмечала новый этап буржуазного общества и новые формы сознания его классов. Как Франция перешагнула через реформацию, так Россия перешагнула через формальную демократию. Русская революционная партия, которой предстояло наложить свою печать на целую эпоху, искала выражения для задач революции не в библии и не в секуляризованном христианстве чистой демократии, а в материальных отношениях общественных классов. Советская система дала этим отношениям наиболее простое, незамаскированное, прозрачное выражение. Господство трудящихся впервые нашло свое осуществление в системе советов, которая, каковы бы ни были ее ближайшие исторические перипетии, так же неискоренимо проникла в сознание масс, как в свое время система реформации или чистой демократии.

В. И. Ленин
Империализм как высшая стадия капитализма

(фрагмент)[123]

Мы должны теперь попытаться подвести известные итоги, свести вместе сказанное выше об империализме. Империализм вырос как развитие и прямое продолжение основных свойств капитализма вообще. Но капитализм стал капиталистическим империализмом лишь на определенной, очень высокой ступени своего развития, когда некоторые основные свойства капитализма стали превращаться в свою противоположность, когда по всей линии сложились и обнаружились черты переходной эпохи от капитализма к более высокому общественно-экономическому укладу. Экономически основное в этом процессе есть смена капиталистической свободной конкуренции капиталистическими монополиями. Свободная конкуренция есть основное свойство капитализма и товарного производства вообще; монополия есть прямая противоположность свободной конкуренции, но эта последняя на наших глазах стала превращаться в монополию, создавая крупное производство, вытесняя мелкое, заменяя крупное крупнейшим, доводя концентрацию производства и капитала до того, что из нее вырастала и вырастает монополия: картели, синдикаты, тресты, сливающийся с ними капитал какого-нибудь десятка ворочающих миллиардами банков. И в то же время монополии, вырастая из свободной конкуренции, не устраняют ее, а существуют над ней и рядом с ней, порождая этим ряд особенно острых и крутых противоречий, трений, конфликтов. Монополия есть переход от капитализма к более высокому строю.

Если бы необходимо было дать как можно более короткое определение империализма, то следовало бы сказать, что империализм есть монополистическая стадия капитализма. Такое определение включало бы самое главное, ибо, с одной стороны, финансовый капитал есть банковый капитал монополистически немногих крупнейших банков, слившийся с капиталом монополистических союзов промышленников; а с другой стороны, раздел мира есть переход от колониальной политики, беспрепятственно расширяемой на незахваченные ни одной капиталистической державой области, к колониальной политике монопольного обладания территорией земли, поделенной до конца.

Но слишком короткие определения хотя и удобны, ибо подытоживают главное, – все же недостаточны, раз из них надо особо выводить весьма существенные черты того явления, которое надо определить. Поэтому, не забывая условного и относительного значения всех определений вообще, которые никогда не могут охватить всесторонних связей явления в его полном развитии, следует дать такое определение империализма, которое бы включало следующие пять основных его признаков: 1) концентрация производства и капитала, дошедшая до такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни; 2) слияние банкового капитала с промышленным и создание, на базе этого «финансового капитала», финансовой олигархии; 3) вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; 4) образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир, и 5) закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами. Империализм есть капитализм на той стадии развития, когда сложилось господство монополий и финансового капитала, приобрел выдающееся значение вывоз капитала, начался раздел мира международными трестами и закончился раздел всей территории земли крупнейшими капиталистическими странами.

Мы увидим еще ниже, как можно и должно иначе определить империализм, если иметь в виду не только основные чисто экономические понятия (которыми ограничивается приведенное определение), а историческое место данной стадии капитализма по отношению к капитализму вообще или отношение империализма и двух основных направлений в рабочем движении. Сейчас же надо отметить, что, понимаемый в указанном смысле, империализм представляет из себя, несомненно, особую стадию развития капитализма. Чтобы дать читателю возможно более обоснованное представление об империализме, мы намеренно старались приводить как можно больше отзывов буржуазных экономистов, вынужденных признавать особенно бесспорно установленные факты новейшей экономики капитализма. С той же целью приводились подробные статистические данные, позволяющие видеть, до какой именно степени вырос банковый капитал и т. д., в чем именно выразился переход количества в качество, переход развитого капитализма в империализм. Нечего и говорить, конечно, что все грани в природе и обществе условны и подвижны, что было бы нелепо спорить, например, о том, к какому году или десятилетию относится «окончательное» установление империализма.

Но спорить об определении империализма приходится прежде всего с главным марксистским теоретиком эпохи так называемого Второго Интернационала, то есть 25-летия 1889–1914 годов, К. Каутским. Против основных идей, выраженных в данном нами определении империализма, Каутский выступил вполне решительно и в 1915-м и даже еще в ноябре 1914 года, заявляя, что под империализмом надо понимать не «фазу» или ступень хозяйства, а политику, именно определенную политику, «предпочитаемую» финансовым капиталом, что империализм нельзя «отождествлять» с «современным капитализмом», что если понимать под империализмом «все явления современного капитализма» – картели, протекционизм, господство финансистов, колониальную политику, – то тогда вопрос о необходимости империализма для капитализма сведется к «самой плоской тавтологии», ибо тогда, «естественно, империализм есть жизненная необходимость для капитализма» и т. д. Мысль Каутского мы выразим всего точнее, если приведем данное им определение империализма, направленное прямо против существа излагаемых нами идей (ибо возражения из лагеря немецких марксистов, проводивших подобные идеи в течение целого ряда лет, давно известны Каутскому, как возражения определенного течения в марксизме).

Определение Каутского гласит:

«Империализм есть продукт высокоразвитого промышленного капитализма. Он состоит в стремлении каждой промышленной капиталистической нации присоединять к себе или подчинять все большие аграрные (курсив Каутского) области, без отношения к тому, какими нациями они населены»[124].

Это определение ровнехонько никуда не годится, ибо оно односторонне, то есть произвольно, выделяет один только национальный вопрос (хотя и в высшей степени важный как сам по себе, так и в его отношении к империализму), произвольно и неверно связывая его только с промышленным капиталом в аннексирующих другие нации странах, столь же произвольно и неверно выдвигая аннексию аграрных областей.

Империализм есть стремление к аннексиям – вот к чему сводится политическая часть определения Каутского. Она верна, но крайне неполна, ибо политически империализм есть вообще стремление к насилию и к реакции. Нас занимает здесь, однако, экономическая сторона дела, которую внес в свое определение сам Каутский. Неверности в определении Каутского бьют в лицо. Для империализма характерен как раз не промышленный, а финансовый капитал. Не случайность, что во Франции как раз особо быстрое развитие финансового капитала, при ослаблении промышленного, вызвало с 80-х годов прошлого века крайнее обострение аннексионистской (колониальной) политики. Для империализма характерно как раз стремление к аннексированию не только аграрных областей, а даже самых промышленных (германские аппетиты насчет Бельгии, французские насчет Лотарингии), ибо, во-первых, законченный раздел земли вынуждает, при переделе, протягивать руку ко всяким землям; во-вторых, для империализма существенно соревнование нескольких крупных держав в стремлении к гегемонии, то есть к захвату земель не столько прямо для себя, сколько для ослабления противника и подрыва его гегемонии (Германии Бельгия особенно важна, как опорный пункт против Англии; Англии Багдад, как опорный пункт против Германии и т. д.).

Каутский ссылается в особенности – и неоднократно – на англичан, установивших будто бы чисто политическое значение слова империализм в его, Каутского, смысле. Берем англичанина Гобсона и читаем в его сочинении «Империализм», вышедшем в 1902 году:

«Новый империализм отличается от старого, во-первых, тем, что он на место стремлений одной растущей империи ставит теорию и практику соревнующих империй, каждая из которых руководится одинаковыми вожделениями к политическому расширению и к коммерческой выгоде; во-вторых, господством над торговыми интересами интересов финансовых или относящихся к помещению капитала»[125].

Мы видим, что Каутский абсолютно неправ фактически в своей ссылке на англичан вообще (он мог бы сослаться разве на вульгарных английских империалистов или прямых апологетов империализма). Мы видим, что Каутский, претендуя, что он продолжает защищать марксизм, на деле делает шаг назад по сравнению с социал-либералом Гобсоном, который правильнее учитывает две «исторически-конкретные» (Каутский как раз издевается своим определением над исторической конкретностью!) особенности современного империализма: 1) конкуренцию нескольких империализмов и 2) преобладание финансиста над торговцем. А если речь идет главным образом о том, чтобы промышленная страна аннексировала аграрную, то этим выдвигается главенствующая роль торговца.

Определение Каутского не только неверное и не марксистское. Оно служит основой целой системы взглядов, разрывающих по всей линии и с марксистской теорией, и с марксистской практикой, о чем еще пойдет речь ниже. Совершенно несерьезен тот спор о словах, который поднят Каутским: назвать ли новейшую ступень капитализма империализмом или ступенью финансового капитала. Называйте как хотите; это безразлично. Суть дела в том, что Каутский отрывает политику империализма от его экономики, толкуя об аннексиях как «предпочитаемой» финансовым капиталом политике и противопоставляя ей другую возможную будто бы буржуазную политику на той же базе финансового капитала. Выходит, что монополии в экономике совместимы с немонополистическим, ненасильственным, незахватным образом действий в политике. Выходит, что территориальный раздел земли, завершенный как раз в эпоху финансового капитала и составляющий основу своеобразия теперешних форм соревнования между крупнейшими капиталистическими государствами, совместим с неимпериалистской политикой. Получается затушевывание, притупление самых коренных противоречий новейшей ступени капитализма вместо раскрытия глубины их, получается буржуазный реформизм вместо марксизма.

Каутский спорит с немецким апологетом империализма и аннексий, Куновым, который рассуждает аляповато и цинично: империализм есть современный капитализм; развитие капитализма неизбежно и прогрессивно; значит, империализм прогрессивен; значит, надо раболепствовать перед империализмом и славословить! Нечто вроде той карикатуры, которую рисовали народники против русских марксистов в 1894–1895 годах: дескать, если марксисты считают капитализм в России неизбежным и прогрессивным, то они должны открыть кабак и заняться насаждением капитализма. Каутский возражает Кунову: нет, империализм не есть современный капитализм, а лишь одна из форм политики современного капитализма, и мы можем и должны бороться с этой политикой, бороться с империализмом, с аннексиями и т. д.

Возражение кажется вполне благовидным, а на деле оно равняется более тонкой, более прикрытой (и потому более опасной) проповеди примирения с империализмом, ибо «борьба» с политикой трестов и банков, не затрагивающая основ экономики трестов и банков, сводится к буржуазному реформизму и пацифизму, к добреньким и невинным благопожеланиям. Отговориться от существующих противоречий, забыть самые важные из них, вместо вскрытия всей глубины противоречий – вот теория Каутского, не имеющая ничего общего с марксизмом. И понятно, что такая «теория» служит только к защите идеи единства с Куновыми!

«С чисто экономической точки зрения, – пишет Каутский, – не невозможно, что капитализм переживет еще одну новую фазу, перенесение политики картелей на внешнюю политику, фазу ультраимпериализма»[126], то есть сверхимпериализма, объединения империализмов всего мира, а не борьбы их, фазу прекращения войн при капитализме, фазу «общей эксплуатации мира интернационально-объединенным финансовым капиталом»[127].

На этой «теории ультраимпериализма» нам придется остановиться ниже, чтобы подробно показать, до какой степени она разрывает решительно и бесповоротно с марксизмом. Здесь же нам надо, сообразно общему плану настоящего очерка, взглянуть на точные экономические данные, относящиеся к этому вопросу. «С чисто экономической точки зрения» возможен «ультраимпериализм» или это ультрапустяки?

Если понимать под чисто экономической точкой зрения «чистую» абстракцию, тогда все, что можно сказать, сведется к положению: развитие идет к монополиям, следовательно, к одной всемирной монополии, к одному всемирному тресту. Это бесспорно, но это и совершенно бессодержательно, вроде указания, что «развитие идет» к производству предметов питания в лабораториях. В этом смысле «теория» ультраимпериализма такой же вздор, каким была бы «теория ультраземледелия».

Если же говорить о «чисто экономических» условиях эпохи финансового капитала как об исторически-конкретной эпохе, относящейся к началу XX века, то лучшим ответом на мертвые абстракции «ультраимпериализма» (служащие исключительно реакционнейшей цели: отвлечению внимания от глубины наличных противоречий) является противопоставление им конкретно-экономической действительности современного всемирного хозяйства. Бессодержательнейшие разговоры Каутского об ультраимпериализме поощряют, между прочим, ту глубоко ошибочную и льющую воду на мельницу апологетов империализма мысль, будто господство финансового капитала ослабляет неравномерности и противоречия внутри всемирного хозяйства, тогда как на деле оно усиливает их[128].

Р. Кальвер в своей небольшой книжке «Введение в всемирное хозяйство»[129] сделал попытку свести главнейшие чисто экономические данные, позволяющие конкретно представить взаимоотношения внутри всемирного хозяйства на рубеже XIX и XX веков. Он делит весь мир на 5 «главных хозяйственных областей»: 1) среднеевропейская (вся Европа, кроме России и Англии); 2) британская; 3) российская; 4) восточно-азиатская и 5) американская, включая колонии в «области» тех государств, которым они принадлежат, и «оставляя в стороне» немногие, нераспределенные по областям, страны, например, Персию, Афганистан, Аравию в Азии, Марокко и Абиссинию в Африке и т. п.

Вот, в сокращенном виде, приводимые им экономические данные об этих областях:

* В скобках площадь и население колоний.

Мы видим три области с высоко развитым капитализмом (сильное развитие и путей сообщения, и торговли, и промышленности): среднеевропейскую, британскую и американскую. Среди них три господствующие над миром государства: Германия, Англия, Соединенные Штаты. Империалистское соревнование между ними и борьба крайне обострены тем, что Германия имеет ничтожную область и мало колоний; создание «средней Европы» еще в будущем, и рождается она в отчаянной борьбе. Пока признак всей Европы – политическая раздробленность. В британской и американской областях очень высока, наоборот, политическая концентрация, но громадное несоответствие между необъятными колониями первой и ничтожными – второй. А в колониях капитализм только начинает развиваться. Борьба за южную Америку все обостряется.

Две области – слабого развития капитализма, российская и восточноазиатская. В первой крайне слабая плотность населения, во второй – крайне высокая; в первой политическая концентрация велика, во второй отсутствует. Китай только еще начали делить, и борьба за него между Японией, Соединенными Штатами и т. д. обостряется все сильнее.

Сопоставьте с этой действительностью – с гигантским разнообразием экономических и политических условий, с крайним несоответствием в быстроте роста разных стран и пр., с бешеной борьбой между империалистическими государствами – глупенькую побасенку Каутского о «мирном» ультраимпериализме. Разве это не реакционная попытка запуганного мещанина спрятаться от грозной действительности? Разве интернациональные картели, которые кажутся Каутскому зародышами «ультраимпериализма» (как производство таблеток в лаборатории «можно» объявить зародышем ультраземледелия), не показывают нам примера раздела и передела мира, перехода от мирного раздела к немирному и обратно? Разве американский и прочий финансовый капитал, мирно деливший весь мир, при участии Германии, скажем, в международном рельсовом синдикате или в международном тресте торгового судоходства, не переделяет теперь мир на основе новых отношений силы, изменяющихся совсем немирным путем?

Р. Люксембург
Война и социал-демократия[130]

Другой стороной тактики немецкой социал-демократии было открытое признание гражданского мира, то есть прекращение классовой борьбы на время войны. Прочитанная в рейхстаге 4 августа декларация фракции была, собственно, первым актом этого жертвоприношения классовой борьбы. Все основные положения были заранее согласованы с представителями правительства и буржуазных партий. Торжественный акт 4 августа был подготовленным за кулисами патриотическим зрелищем для народа и заграницы, в котором социал-демократия наряду с другими участниками играла заранее предназначенную ей роль. Вотирование фракцией кредитов дало тон всем руководящим инстанциям рабочего движения. Профессиональные союзы тотчас же объявили о прекращении всех забастовок за повышение заработной платы и официально довели об этом до сведения предпринимателей, ссылаясь исключительно на патриотический долг по отношению к гражданскому миру. Борьба против капиталистической эксплуатации была добровольно приостановлена на время войны. Те же самые руководители профессиональных союзов предоставили аграриям рабочую силу из города для обеспечения им своевременной уборки хлеба. Правление социал-демократического женского движения объявило о своем объединении с буржуазными женщинами для общей «национальной службы женщин» и, вместо социал-демократической агитации, направило, таким образом, единственную оставшуюся серьезную рабочую силу на национальную благотворительность – вроде разливания супа, разделения пайка и т. д. Во времена законов против социалистов партия старалась возможно больше использовать выборы в парламент, чтобы вопреки всем осадным положениям и всем преследованиям давать свои разъяснения и укреплять свои позиции. Сейчас социал-демократия официально отказалась при парламентских выборах в рейхстаг, при выборах в ландтаги и коммунальные советы, от всякой избирательной борьбы, то есть от всякой агитации и выступлений в духе пролетарской классовой борьбы, и таким образом свела парламентские выборы к их чисто буржуазному содержанию: к собиранию мандатов, на чем она мирно объединилась с буржуазными партиями. Единомыслие социал-демократических представителей с существующим положением в ландтагах и коммунальных советах – за исключением Прусского и Эльзас-Лотарингского ландтагов – вследствие торжественного призыва к гражданскому миру являлось резким противоречием со старой тактикой до начала войны. Социал-демократическая пресса, самое большое за двумя исключениями, громко подхватила принцип национального единства ради сохранения жизненных интересов германского народа. Перед началом войны она предостерегала рабочих от вынимания вкладов из сберегательных касс, вследствие чего она обеспечила, по мере возможности, чрезмерное вовлечение сберегательных касс в военный заем и предотвратила нарушение экономической жизни страны; она советовала работницам не сообщать своим мужьям на поле битвы о своей нужде, о нужде своих детей и о недостаточном снабжении в городе, но, наоборот, описывать свое безоблачное семейное счастье, давая «радостные представления о полученной уже ими помощи, и действовать на воюющих успокаивающим и ободряющим образом». Воспитательную работу современного рабочего движения она прежде всего расценивала как прекрасное средство для ведения войны, как это видно, например, из следующего классического образчика: «Истинные друзья познаются только в нужде. Эта старая пословица становится в настоящее время истиной. Гонимые, хулимые и преследуемые полицейскими сыщиками социал-демократы выступили, как один человек, на защиту родины, и центральные органы профессиональных союзов, жизнь которых была часто так горька в Германии, единодушно сообщают, что лучшие их люди находятся под знаменами; даже предпринимательские листки от имени генерального агентства сообщают эти факты и выражают уверенность, что „эти люди“ будут исполнять свой долг так же, как и другие, и там, где они стоят, удары, быть может, будут падать чаще».

«Мы убеждены, однако, что наши дисциплинированные члены союзов могут сделать больше, чем „драться“. Командование современным массовым войском для генералов не облегчилось. Вооружение современной пехоты может сразить наступающего врага на расстоянии 3000 метров и уже наверное на расстоянии 2000 метров, а потому для командующего делается совершенно невозможным двигать вперед большие военные части сомкнутыми походными колоннами. Предварительно должен быть образован „рассыпной строй“, а развертывание в рассыпной строй требует большого количества патрулей и такой дисциплины и ясности понимания не только у отдельных отрядов, но и у каждого человека, что в этой войне действительно выяснится, какое большое воспитательное значение имеют союзы и как спокойно можно положиться на это воспитание в такое трудное время, какое мы переживаем сейчас. Какие бы чудеса храбрости ни проявлял русский или английский солдат, немецкий рабочий – член профсоюза – всегда превзойдет его своей смелой и спокойной находчивостью; к тому же люди из организаций часто знают дороги в пограничных областях, как свой карман, а многие члены союзов знают также и языки. Если 1866 год показал, что победа немецких войск есть победа школьного учителя, то на этот раз можно будет говорить о победе профессионального организованного рабочего». (Франкфуртский Фольксштимме от 18 августа 1914 года).

Теоретический орган партии «Нейе Цейт» (№ 23 от 25 сентября 1914 года) писал: «пока стоит вопрос – победа или поражение – все остальные вопросы отодвигаются на задний план и даже вопрос о целях войны. А также всякое различие в партиях, классах и национальностях исчезает в войске и народонаселении», а в № 8 от 27 ноября 1914 года то же самое «Нейе Цейт» сообщало в статье «Границы Интернационала»: «мировая война разбивает социалистов на лагери и преимущественно на различные национальные лагери. Интернационал не в состоянии помешать этому. Это потому, что во время войны он является плохим орудием, представляя собой, главным образом, инструмент мирного времени. Главной исторической задачей его является борьба за мир, классовая борьба в мирное время».

Таким образом, социал-демократия объявила классовую борьбу несуществующей, начиная с 4 августа и до будущего заключения мира. С первым громом крупповских пушек в Бельгии Германия превратилась в волшебную страну классовой солидарности и общественной гармонии. Но как же можно представить себе это чудо? Классовая борьба, как известно, не является изобретением или же творением социал-демократии, которое может создаваться ею в известные периоды в каких угодно дозах.

Пролетарская классовая борьба старше социал-демократии; она бродит по Европе с возникновения капитала, являясь неизбежным продуктом классового общества. Не социал-демократия толкала с самого начала пролетариат к его классовой борьбе, она была скорее сама вызвана им к жизни для того, чтобы внести сознание и единство в различные по времени и месту проявления классовой борьбы.

Что же произошло с начала войны? Разве перестала существовать частная собственность, капиталистическая эксплуатация, классовое господство? Может быть, имущие классы объявили в припадке патриотического воодушевления, что теперь перед лицом войны они уступают на все время ее продолжения средства производства, землю, фабрики, орудия производства в общее пользование, отказываются от единоличного пользования имениями, от всех политических привилегий и приносят все это на алтарь отечества, пока оно находится в опасности? Гипотеза совершенно нелепая, граничащая с ребячеством. И однако это единственная предпосылка, какая могла бы логически вызвать заявление от имени рабочего класса, что классовая борьба приостановлена. Но, конечно, ничего подобного не было. Наоборот, все имущественные отношения, эксплуатация, классовое господство и даже политическое бесправие в его сложном прусско-немецком виде остались нетронутыми. В экономической, социальной и политической структуре Германии гром пушек в Бельгии и Восточной Пруссии ничего не изменил.

Прекращение классовой борьбы было, таким образом, совершенно односторонним мероприятием. В то время, как «внутренние враги» рабочего класса – капиталистическая эксплуатация и угнетение – остались, вожди рабочего класса, социал-демократия и профессиональные союзы в пылу патриотизма обезоружили рабочий класс перед лицом этих врагов на все время войны. В то время как господствующие классы остались во всеоружии своих прав владельцев и господ, рабочий класс был призван социал-демократией «к разоружению».

Чудо классовой гармонии и объединение всех слоев народа в одно новое буржуазное общество мы видели уже однажды во Франции 1848 года. «В воззрениях рабочих, – писал Маркс в своей книге „Классовая борьба во Франции“, – которые, вообще, смешивали финансовую аристократию с буржуазией, в представлении честных республиканцев, отрицавших самое существование классовой борьбы или, уж в крайнем случае, допускавших ее, как следствие конституционной монархии, в презрительных фразах буржуазных фракций, до тех пор не допускавшихся к правлению, – было видно господство буржуазии, создавшееся вследствие учреждения республики. Все роялисты превратились тогда в республиканцев и все парижские миллионеры в рабочих. Лозунгом, соответствующим образовавшемуся сглаживанию классовых взаимоотношений, было Fraternité – всеобщий братский союз и братство. Эта простодушная абстракция от классовых противоречий, это сантиментальное уравнивание сталкивающихся классовых интересов, это мечтательное витание над классовой борьбой, – Fraternité было единственным лозунгом февральской революции. Парижский пролетариат витал в этом великодушном тумане братства… Парижский пролетариат, считавший республику делом своих рук, естественно, одобрял каждое действие временного правительства, которое определило и его место в буржуазном обществе. Он охотно позволял Коссидьеру употреблять себя для полицейской службы, чтобы охранять собственность в Париже, и позволял Луи-Блану улаживать споры из-за заработной платы между рабочими и хозяевами. Он считал долгом своей чести сохранить незапятнанной в глазах Европы буржуазную честь республики». В феврале 1848 года парижский пролетариат имел наивность приостановить классовую борьбу; но надо заметить, что это было после революционного действия, разбившего июльскую монархию и учредившего республику. То, что произошло 4 августа 1914 года, было как раз обратным февральской революции: это был отказ от классовых противоречий не под властью республики, но под властью военной монархии, не после победы народа над реакцией, но после победы реакции над народом, не после провозглашения свободы, равенства и братства, но после провозглашения осадного положения, удушения печати и приостановления конституции. Вместе с гражданским миром и военными кредитами социал-демократия также молчаливо приняла и осадное положение, которое ее самое, связанную по рукам и ногам, положило под ноги господствующих классов. Этим она признала, что для защиты отечества необходимы осадное положение, оковы для народа и военная диктатура. Но осадное положение было направлено не против кого-нибудь другого, а против самой социал-демократии. Только с ее стороны можно было ожидать сопротивления или протестов против войны. После провозглашения, с согласия социал-демократии, гражданского мира, то есть прекращения классовых противоречий, тут же сама социал-демократия была объявлена на осадном положении, была объявлена война рабочему классу в самой острой форме – в форме военной диктатуры. В результате своей капитуляции социал-демократия получила то, что она получила бы в самом худшем случае своего поражения при организованном сопротивлении: осадное положение. Торжественное заявление фракции рейхстага взывает для обоснования своего вотирования кредитов к социалистическому принципу: праву на самоопределение наций. Первым шагом самоопределения немецкой нации в этой войне была смирительная рубашка осадного положения, в которую впихнули социал-демократию. Большого самоунижения партии вряд ли запомнила история. Приняв гражданский мир, социал-демократия отказалась от классовой борьбы на все время войны, но вместе с тем она отказалась и от базиса своего собственного существования, своей политики. Разве каждое ее дыхание не является классовой борьбой? Какую роль может она играть теперь в течение войны, отказавшись от смысла своего существования, пожертвовав классовой борьбой?.. Отказавшись от классовой борьбы, социал-демократия дала себе отставку на все время войны. Этим же она вырвала из своих рук самое сильное свое оружие: критику войны с точки зрения преимущественно рабочего класса. Она предоставила господствующим классам «защиту отечества» и удовольствовалась обязанностью поставлять под их команду рабочий класс и заботиться о сохранении спокойствия при осадном положении, то есть взяла на себя роль жандарма по отношению к рабочему классу.

Своей тактикой социал-демократия тяжело повредила на гораздо более продолжительное время, чем на период настоящей войны, делу немецкой свободы, о которой по фракционной декларации должны теперь заботиться крупповские пушки. В руководящих кругах социал-демократии многое строилось на том предположении, что после войны будут дарованы рабочему классу значительные расширения демократических свобод, гражданское равноправие, в награду за его патриотическое поведение во время войны; но история еще не знает примеров, чтобы порабощенные классы получали политические права «на чай» от господствующих классов за свое хорошее поведение; наоборот, история усеяна примерами возмутительных обманов господствующих классов, даже и в тех случаях, когда даются торжественные обещания перед началом войны. В действительности социал-демократия не только не обеспечила своим поведением расширения политических свобод Германии, но, наоборот, ослабила и те свободы, которые существовали до войны. Та манера, с какой в Германии переносилось в течение многих месяцев запрещение свободы печати, свободы собраний и общественной жизни, а также осадное положение, – без всякого протеста и даже с частичным одобрением как раз со стороны социал-демократов, не имеет ничего равного себе в истории современного общества. В Англии господствовала полная свобода прессы. Во Франции пресса далеко не была так скручена, как в Германии. Даже в России знают лишь опустошительный красный карандаш цензора, вычеркивающий оппозиционные мнения, и совершенно не знают таких приемов, чтобы оппозиционная пресса помещала готовые статьи правительства, чтобы она в собственных своих статьях защищала определенные воззрения, которые ей диктуются представителями правительства «в интимных собеседованиях с прессой». Даже в самой Германии в течение войны 1870 года не было ничего подобного настоящему положению. Пресса пользовалась известной свободой, сопровождая военные события, к сильному неудовольствию Бисмарка, довольно резкой критикой, а также оживленной борьбой мнений относительно условий войны, вопросов аннексий, конституции и т. д. Когда Иоганн Якоби был арестован, поднялось шумное негодование во всей Германии, и сам Бисмарк вынужден был признать это преступление реакции досадным недоразумением. Таково было положение Германии после того, как Бебель и Либкнехт от имени рабочего класса резко отклонили возможности всякого соглашения с господствующими ура-патриотами. Для того, чтобы над Германией воцарилась строжайшая военная диктатура, которая когда-либо существовала хоть у одного народа в мире, было необходимо, чтобы отечественная социал-демократия с ее четырьмя с половиной миллионами избирателей пришла к трогательному заключению гражданского мира. Тот факт, что нечто подобное возможно сейчас в Германии, что это переносится не только буржуазной, но и наиболее развитой, влиятельной социал-демократической прессой без малейшей попытки к сопротивлению, этот факт имеет громадное значение для судьбы немецкой свободы, он доказывает, что немецкое общество не имеет в себе сейчас никакой почвы для политических свобод, отдавая свою свободу так легко и без всяких возражений. Не надо забывать, что та жалкая доля политических прав, которая существовала в Германии перед началом войны, не имела крепких традиций в жизни народа, как в Англии и Франции, где политическая свобода была получена в результате большой и упорной революционной борьбы, – она являлась подарком бисмарковской политики, после царствовавшей в течение более чем двух столетий контрреволюции. Немецкая конституция созрела не на полях революции, но в дипломатической игре прусской военной монархии; она послужила цементом, при помощи которого эта монархия была перестроена в существующую немецкую империю. Опасности для свободного развития Германии лежат не в России, как думает фракция рейхстага, но в самой Германии. Они кроются в этом исключительно контрреволюционном происхождении немецкой конституции; они лежат в тех реакционных силах немецкого общества, которые с самого основания империи ведут борьбу против несчастной немецкой свободы. Эти силы – остэльбское дворянство, крупноиндустриальные дельцы, реакционный центр, огрызки немецкого либерализма, личное управление и вытекающее из всех этих фактов господство сабли и цаберновский курс, который как раз перед началом войны праздновал свой триумф в Германии. Здесь кроется истинная опасность для культуры и «свободного развития» Германии, и все эти факторы теперь укрепляются в высшей степени вследствие войны, осадного положения и тактики социал-демократии. Правда, имеется либеральное оправдание для настоящего мертвого спокойствия Германии: ведь это только «временный» отказ в течение войны. Но политически созревший народ так же может, временно отказавшись от политических прав, вести свое существование, как живой человек может отказаться от дыхания. Народ, который всем своим поведением признает, что во время войны необходимо военное положение, выражает этим свое согласие на то, что политические свободы вообще могут быть отняты. Терпеливое соизволение социал-демократии на сегодняшнее осадное положение, ее вотирование без всякой оговорки кредитов и приятие гражданского мира должно действовать деморализующим образом на народные массы, являющиеся единственной поддержкой конституции; и одобряюще и укрепляюще должно оно подействовать на господствующую реакцию. Своим отказом от классовой борьбы наша партия отрезала себе возможность действительного влияния как на ведение войны, так и на заключение мира; она бьет по лицу свою собственную официальную декларацию. Партия, которая торжественно предостерегала от всяких аннексий, то есть от неизбежных логических последствий всякой империалистической войны, если она окажется удачной, – одновременно с этим принимая гражданский мир, отбрасывает главные средства, при помощи которых можно мобилизовать в необходимом направлении народные массы и общественное мнение, чтобы использовать их как действительную силу для осуществления контроля над войной и влияния на мир. Наоборот, обеспечив гражданским миром покой в тылу у милитаризма, социал-демократия позволила ему идти своим путем, не обращая никакого внимания на чьи-либо интересы, кроме интересов господствующих классов; она освободила его необузданные внутренние империалистические тенденции, которые стремятся и должны привести к аннексиям. Другими словами, своим приятием гражданского мира и политическим разоружением рабочего класса социал-демократия сделала свое прежнее предостережение против аннексий пустой фразой.

Это влечет за собой еще и другое следствие – удлинение войны; здесь можно прямо осязать руками те опасные сети, в которые запутывает пролетарскую политику эта распространенная сейчас догма: наше сопротивление против войны может продолжаться до тех пор, пока не наступит первая военная опасность. Как только началась война, роль социал-демократической политики сыграна и остается лишь одно: поражение или победа, то есть классовая борьба приостанавливается на все время войны. В действительности же после объявления войны для политики социал-демократии начинается величайшая задача. Резолюция, принятая при единодушном согласии немецкой партии и представителей профессиональных союзов Штутгартским национальным конгрессом в 1897 году и еще раз подтвержденная в Базеле в 1912 году, гласит: «Если война все же начнется, обязанностью социал-демократии является выступить в целях скорейшего ее окончания и, стремясь всеми силами к тому, чтобы использовать вызванный войной хозяйственный и политический кризис для пробуждения народного сознания, ускорить тем падение капиталистического классового господства».

Что делала и делает социал-демократия в этой войне? Как раз обратное постановлению Штутгартского и Базельского конгрессов: своим вотированием кредитов и приятием буржуазного гражданского мира она содействует всеми силами тому, чтобы предотвратить политический кризис и возбуждение масс против войны. Она стремится всеми силами к тому, чтобы спасти капиталистическое общество…

В. И. Ленин
Крах II Интернационала[131]

(фрагмент)

Под крахом Интернационала иногда разумеют просто формальную сторону дела, перерыв интернациональной связи между социалистическими партиями воюющих стран, невозможность собрать ни международной конференции, ни Международного социалистического бюро и т. п. На этой точке зрения стоят некоторые социалисты нейтральных, маленьких стран, вероятно, даже большинство официальных партий в них, затем оппортунисты и их защитники. В русской печати, с заслуживающей глубокой признательности откровенностью, выступил на защиту этой позиции г. Вл. Косовский в № 8 «Информационного листка» Бунда, причем редакция «Листка» ни единым словом не оговорила своего несогласия с автором. Можно надеяться, что защита национализма г. Косовским, который договорился до оправдания немецких социал-демократов, голосовавших за военные кредиты, поможет многим рабочим окончательно убедиться в буржуазно-националистическом характере Бунда. Для сознательных рабочих социализм – серьезное убеждение, а не удобное прикрытие мещански-примирительных и националистически-оппозиционных стремлений. Под крахом Интернационала они разумеют вопиющую измену большинства официальных социал-демократических партий своим убеждениям, торжественнейшим заявлениям в речах на Штутгартском и Базельском международных конгрессах, в резолюциях этих конгрессов и т. д. Не видеть этой измены могут только те, кто не хочет видеть ее, кому это невыгодно. Формулируя дело научным образом, то есть с точки зрения отношения между классами современного общества, мы должны сказать, что большинство социал-демократических партий и во главе их, в первую очередь, самая большая и самая влиятельная партия II Интернационала, германская, встали на сторону своего генерального штаба, своего правительства, своей буржуазии против пролетариата. Это событие всемирно-исторической важности, и на возможно более всестороннем анализе его нельзя не остановиться. Давно признано, что войны, при всех ужасах и бедствиях, которые они влекут за собой, приносят более или менее крупную пользу, беспощадно вскрывая, разоблачая и разрушая многое гнилое, отжившее, омертвевшее в человеческих учреждениях. Несомненную пользу начала тоже приносить человечеству и европейская война 1914–1915 года, показав передовому классу цивилизованных стран, что в его партиях назрел какой-то отвратительный гнойный нарыв и несется откуда-то нестерпимый трупный запах.

I

Есть ли налицо измена главных социалистических партий Европы всем своим убеждениям и задачам? Об этом не любят говорить, разумеется, ни сами изменники, ни те, кто твердо знает – или смутно догадывается, – что ему придется дружить и мириться с ними. Но, как бы ни было это неприятно разным «авторитетам» II Интернационала или их фракционным друзьям среди российских социал-демократов, мы должны прямо взглянуть на вещи, назвать их своими именами, сказать рабочим правду. Есть ли фактические данные по вопросу о том, как перед настоящей войной и в предвидении ее смотрели социалистические партии на свои задачи и на свою тактику? Бесспорно, есть. Это – резолюция Базельского международного социалистического конгресса в 1912 году, которую мы перепечатываем, вместе с резолюцией Хемницкого германского социал-демократического съезда того же года как напоминание о «забытых словах» социализма. Подводя итог громадной пропагандистской и агитационной литературе всех стран против войны, эта резолюция представляет собой самое точное и полное, самое торжественное и формальное изложение социалистических взглядов на войну и тактики по отношению к войне. Нельзя назвать иначе, как изменой, уже тот факт, что ни один из авторитетов вчерашнего Интернационала и сегодняшнего социал-шовинизма, ни Гайндман, ни Гед, ни Каутский, ни Плеханов, не решаются напомнить своим читателям эту резолюцию, а либо совершенно молчат о ней, либо цитируют (подобно Каутскому) второстепенные места ее, обходя все существенное. Самые «левые», архиреволюционные резолюции – и самое бесстыдное забвение их или отречение от них, вот одно из самых наглядных проявлений краха Интернационала, – а вместе с тем и одно из самых наглядных свидетельств того, что верить в «исправление» социализма, в «выпрямление его линии» путем одних резолюций могут теперь лишь люди, у которых беспримерная наивность граничит с хитрым желанием увековечить прежнее лицемерие.

Гайндмана еще вчера, можно сказать, когда он повернул перед войной к защите империализма, все «порядочные» социалисты считали свихнувшимся чудаком, и никто не говорил о нем иначе, как в тоне пренебрежения. А теперь к позиции Гайндмана целиком скатились – отличаясь между собой только в оттенках и в темпераменте, – виднейшие социал-демократические вожди всех стран. И мы никак не в состоянии оценить и охарактеризовать сколько-нибудь парламентским выражением гражданского мужества таких людей, как, например, писатели «Нашего Слова», когда они пишут о «господине» Гайндмане в тоне презрения, а о «товарище» Каутском говорят – или молчат – с видом почтения (или подобострастия?). Разве можно примирить такое отношение с уважением к социализму и к своим убеждениям вообще? Если вы убеждены в лживости и гибельности шовинизма Гайндмана, то не следует ли направить критику и нападки на более влиятельного и более опасного защитника подобных взглядов, Каутского?

Взгляды Геда в последнее время выразил едва ли не всего подробнее гедист Шарль Дюма в своей брошюрке: «Какого мира мы желаем». Этот «начальник кабинета Жюля Геда», подписавшийся так на заглавном листе брошюры, разумеется, «цитирует» прежние заявления социалистов в патриотическом духе (как цитирует подобные же заявления и немецкий социал-шовинист Давид в своей последней брошюре о защите отечества), но Базельского манифеста он не цитирует! Об этом манифесте молчит и Плеханов, преподнося с необыкновенно самодовольным видом шовинистские пошлости. Каутский подобен Плеханову: цитируя Базельский манифест, он опускает все революционные места в нем (то есть все его существенное содержание!) – вероятно, под предлогом цензурного запрещения… Полиция и военные власти, своими цензурными запретами говорить о классовой борьбе и о революции, пришли «кстати» на помощь изменникам социализма! Но, может быть, Базельский манифест представляет из себя какое-нибудь бессодержательное воззвание, в котором нет никакого точного содержания, ни исторического, ни тактического, относящегося, безусловно к данной конкретной войне? Как раз наоборот. В Базельской резолюции меньше, чем в других, пустого декламаторства, больше конкретного содержания. Базельская резолюция говорит именно о той самой войне, которая и наступила, именно о тех самых империалистических конфликтах, которые разразились в 1914–1915 годах. Конфликты Австрии и Сербии из-за Балкан, Австрии и Италии из-за Албании и т. д., Англии и Германии из-за рынков и колоний вообще, России с Турцией и пр. из-за Армении и Константинополя – вот о чем говорит Базельская резолюция, предвидя именно теперешнюю войну. Как раз про теперешнюю войну между «великими державами Европы» говорит Базельская резолюция, что эта война «не может быть оправдана ни самомалейшим предлогом какого бы то ни было народного интереса»!

И если теперь Плеханов и Каутский – берем двоих самых типичных и самых близких для нас, пишущего по-русски или переводимого ликвидаторами на русский, авторитетных социалистов – подыскивают (при помощи Аксельрода) разные «народные (или, вернее, простонародные, взятые из уличной буржуазной прессы) оправдания» войне, если они с ученым видом и с запасом фальшивых цитат из Маркса ссылаются на «примеры», на войны 1813-го и 1870 годов (Плеханов) или 1854–1871-го, 1876–1877-го, 1897 годов (Каутский), – то, поистине, только люди без тени социалистических убеждений, без капельки социалистической совести могут брать «всерьез» подобные доводы, могут не назвать их неслыханным иезуитизмом, лицемерием и проституированием социализма! Пусть немецкое правление партии («форштанд») предает проклятию новый журнал Меринга и Розы Люксембург («Интернационал») за правдивую оценку Каутского, пусть Вандервельде, Плеханов, Гайндман и Ко, при помощи полиции «тройственного согласия», так же третируют своих противников, – мы будем отвечать простой перепечаткой Базельского манифеста, изобличающего такой поворот вождей, для которого нет другого слова, кроме измены.

Базельская резолюция говорит не о национальной, не о народной войне, примеры которых в Европе бывали, которые даже типичны для эпохи 1789–1871 годов, не о революционной войне, от которых социал-демократы никогда не зарекались, а о теперешней войне, на почве «капиталистического империализма» и «династических интересов», на почве «завоевательной политики» обеих групп воюющих держав, и австро-германской и англо-франко-русской. Плеханов, Каутский и Ко прямо-таки обманывают рабочих, повторяя корыстную ложь буржуазии всех стран, стремящейся из всех сил эту империалистскую, колониальную, грабительскую войну изобразить народной, оборонительной (для кого бы то ни было) войной, и подыскивая оправдания для нее из области исторических примеров неимпериалистских войн.

Вопрос об империалистическом, грабительском, противопролетарском характере данной войны давно вышел из стадии чисто теоретического вопроса. Не только теоретически оценен уже, во всех своих главных чертах, империализм, как борьба гибнущей, одряхлевшей, сгнившей буржуазии за дележ мира и за порабощение «мелких» наций; не только повторялись тысячи раз эти выводы во всей необъятной газетной литературе социалистов всех стран; не только, например, представитель «союзной» по отношению к нам нации, француз Дэлэзи, в брошюре о «Грядущей войне» (1911 года!) популярно разъяснял грабительский характер настоящей войны и со стороны французской буржуазии. Этого мало. Представители пролетарских партий всех стран единогласно и формально выразили в Базеле свое непреклонное убеждение в том, что грядет война именно империалистского характера, сделав из этого тактические выводы. Поэтому, между прочим, должны быть отвергнуты сразу, как софизмы, все ссылки на то, что отличие национальной и интернациональной тактики недостаточно обсуждено (сравни последнее интервью Аксельрода в № 87 и 90 «Нашего Слова»), и т. д. и т. п. Это – софизм, ибо одно дело – всестороннее научное исследование империализма; такое исследование только начинается, и оно, по сути своей, бесконечно, как бесконечна наука вообще. Другое дело – основы социалистической тактики против капиталистического империализма, изложенные в миллионах экземпляров социал-демократических газет и в решении Интернационала. Социалистические партии – не дискуссионные клубы, а организации борющегося пролетариата, и когда ряд батальонов перешел на сторону неприятеля, их надо назвать и ославить изменниками, не давая себя «поймать» лицемерными речами о том, что «не все одинаково» понимают империализм, что вот шовинист Каутский и шовинист Кунов способны написать об этом тома, что вопрос «недостаточно обсужден» и проч. и т. п. Капитализм во всех проявлениях своего грабительства и во всех мельчайших разветвлениях его исторического развития и его национальных особенностей никогда не будет изучен до конца; о частностях ученые (и педанты особенно) никогда не перестанут спорить. «На этом основании» отказываться от социалистической борьбы с капитализмом, от противопоставления себя тем, кто изменил этой борьбе, было бы смешно, – а что же другое предлагают нам Каутский, Кунов, Аксельрод и т. п.?

Никто даже и не попытался ведь разобрать теперь, после войны, Базельскую резолюцию и показать ее неправильность!

II. Революция, изменившая мир

В. Калашников
Преддверие: кто и как «сделал» Февральскую революцию

Историографическая ситуация. В исторической науке существуют три основные трактовки истории Февраля, которые в разных вариантах разрабатывались историками на протяжении столетия[132].

Согласно первой трактовке, доминировавшей в советской историографии, в феврале 1917 года в России произошла буржуазно-демократическая революция, обусловленная неспособностью старого строя решить давно назревшие проблемы и выдержать тяготы Первой мировой войны. Однако русская буржуазия, придя к власти, также не смогла разрешить старые и новые проблемы. В результате Февраль стал этапом на пути к Октябрю – социалистической революции, исторически необходимой в конкретных условиях России начала XX века[133].

Согласно второй трактовке, созданной историками либеральных взглядов, Февраль также оценивается как буржуазно-демократическая революция, закономерный результат развития России в рамках общего европейского пути. Однако по-иному трактуется судьба Февраля: как революции, которая была неоправданно прервана в октябре 1917 года радикальным крылом российских социалистов. При этом многие либералы, начиная с П. Н. Милюкова, признают неслучайность такого итога революции, указывая на национальные особенности России, обусловившие слабость российского либерализма[134].

Согласно третьей трактовке, возникшей в монархических кругах, Февраль был такой же «катастрофой», как и Октябрь, ибо он и открыл путь к Октябрю, прервав «блестящий» ход российской истории в рамках традиционных ценностей и форм государственной жизни, закрепленных в известной триаде «самодержавие, православие, народность». Непосредственные причины революции монархисты объясняли в рамках версии о заговорах (масонов, либералов, генералов)[135]. Свой вклад в создание концепции, отрицающей позитивный смысл Февральской революции, внесли и часть либералов, которые в эмиграции пришли к выводу о разрушительной роли западных идей либерализма и социализма на русской почве. Так, по мнению П. Б. Струве, русская революция была не революцией, а «смутой», «национальным банкротством», и причины этого он видел в «деморализующей проповеди интеллигентских идей», к которым народ был особенно восприимчив в условиях тяжелой войны[136].

Эти положения восприняты современными «почвенниками», «традиционалистами» или «консерваторами». В юбилейном 2007 году на «круглом столе» на тему «Февральская революция 1917 года в российской истории», проведенном в Институте российской истории РАН, историк А. Н. Боханов, повторяя Струве, оценил Февраль как победу идеологии «государственного отщепенства», которая «никаких задач не решила и никаких идей не осуществила, потому что те задачи и те идеи, которыми руководствовались ее лидеры и поводыри, были фальшивыми»[137]. Историк В. М. Лавров так объяснил причины падения самодержавия: «Русское православное самодержавие зашаталось тогда, когда оскудела и превратилась в формальность православная вера, когда сотворили идолов из серебряных и золотых рублей, из демократии и социализма, из соответствующего им „прогресса“. <…> Одновременно имелась и такая причина, которую можно назвать изменой высшего генералитета и ряда известных политиков»[138].

В настоящее время среди «традиционалистов» особой активностью в стремлении утвердить в обществе свой взгляд на Русскую революцию отличается православно-монархическое направление. Наиболее ярко оно представлено в работах П. В. Мультатули: историю Февраля он рассматривает как историю «заговоров», составленных масонами и либералами, которые свергли идеального монарха, хранителя основ православной цивилизации[139]. Сторонники этого направления предлагают действующей власти свою трактовку истории революции в качестве альтернативы советской и либеральной историографическим концепциям. Активность монархистов сказывается и на сознании людей. В конце 2014 года социологи «Левада-центра» провели опрос, согласно которому 52 % опрошенных полагают, что Николай II принес России больше хорошего, чем плохого, и только 16 % считают наоборот[140].

По нашему мнению, лучший способ показать степень достоверности той или иной историографической концепции состоит в том, чтобы сопоставить ее с реальным историческим процессом.

Предпосылки и причины Февральской революции. Революция – ответ на неспособность правящих кругов решить возникшие проблемы путем своевременных реформ. В самодержавной России главный виновник революции – верховный правитель. На фоне историографической активности современных монархистов, идеализирующих последнего царя, показ его роли как главного виновника революции имеет принципиальное значение. Конечно, нельзя все сводить к личности монарха, ибо его политика отражала интересы дворянства и была обусловлена всей традицией самодержавной власти.

В начале XX века Россия переживала сложную фазу экономической, социальной и политической трансформации. Процессы трансформации шли с разной скоростью и были осложнены особенностями российской истории и международной ситуации. Уже первая русская революция 1905–1907 годов показала взрывоопасность сложившегося положения. В то же время она оставила самодержавию шанс снизить социально-политическую напряженность в стране путем реформ. Этот шанс не был использован должным образом. На пике оппозиционных выступлений Николай II октябрьским Манифестом 1905 года пошел на уступки, но затем, осознав возможность опереться на гвардейские части кадровой армии, забрал большую часть того, что дал в плане политических реформ. При этом он нарушил ключевое положение октябрьского Манифеста: не принимать законы без согласия народного представительства. Уже 20 февраля 1906 года царь издал новый Манифест, в котором утвердил выгодную для себя процедуру формирования Государственного Совета как верхней палаты парламента и определил основные принципы работы обеих палат, лишив их права пересматривать Основные государственные законы. В апреле 1906 года за четыре дня до созыва Государственной Думы Николай II самолично принял новую редакцию Основных законов империи, закрепив урезанные права Думы[141]. Третьего июня 1907 года царь совершил прямой государственный переворот: без согласия Думы изменил избирательный закон, оттеснив от реального участия во власти не только рабочих и крестьян, но и либеральную интеллигенцию и буржуазию. Созданная им третьеиюньская политическая система стала предпосылкой и в конечном итоге политической причиной Февральской революции. Обеспечив решающую роль царя в определении внешней и внутренней политики, созданный царем политический режим делал его и главным виновником всех неудач и провалов этой политики.

Важнейшим социально-экономическим элементом третьеиюньской системы являлась аграрная реформа, автором которой также был именно Николай II. В 1906 году царь отверг не только относительно радикальную аграрную программу кадетов, но и более консервативную программу правительства С. Ю. Витте. Отправив С. Ю. Витте в отставку, царь в одночасье сделал молодого губернатора П. А. Столыпина сначала министром внутренних дел, а затем и премьером, поручив ему провести аграрную реформу путем перераспределения земли среди крестьян, не затрагивая интересы помещиков. Такая реформа в принципе не могла замирить крестьян. Зажиточные крестьяне выводили из общины лучшую землю и зачастую превращали ее в инструмент эксплуатации бедноты. Реформа усилила неприятие крестьянством института частной собственности на землю и сделала деревню пороховой бочкой, которая не взрывалась до тех пор, пока власть была сильной, а экономическая ситуация – более или менее благоприятной. Аграрная реформа, инициированная царем, не только не разрешила назревшего аграрного вопроса, но, напротив, усилила социальные предпосылки для радикального революционного взрыва в деревне. Не случайно П. А. Столыпин, понимая взрывоопасность ситуации, просил 20 лет мира и был противником внешнеполитических авантюр.

Внешняя политика Николая II еще более ярко вскрывает его персональную ответственность за революционный взрыв 1917 года. После поражения в русско-японской войне, явившейся одной из причин революции 1905 года, Николай II в течение некоторого времени проявлял сдержанность в сфере международных отношений. Примером такой сдержанности было согласие на присоединение Австро-Венгрией Боснии (1907 год). Итоги «боснийского кризиса» были оценены в Европе как «дипломатическая Цусима» для России, но эта «Цусима» позволила сохранить мир и социальную стабильность в России в период аграрных реформ. Однако уже в 1912–1913 годах на фоне Балканских войн царь был готов начать войну за Константинополь и черноморские проливы, которая вела к столкновению с Германией, укрепившей свое влияние в Турции. Премьер В. Н. Коковцов, сменивший убитого в 1911 году П. А. Столыпина, сделал все, чтобы удержать царя от такой войны. В январе 1914 года (на фоне очередного обострения русско-германских противоречий в связи с назначением немецкого генерала Л. фон Сандерса командующим турецкими войсками в зоне проливов) Коковцов на Особом совещании министров настоял на необходимости избегать войны с Германией и вскоре был отправлен в отставку[142].

Понимая смысл отставки В. Н. Коковцова, сенатор П. Н. Дурново, один из умнейших монархистов, министр внутренних дел в 1905 году, срочно пишет царю знаменитую записку, в которой доказывает, что ненужная России война с Германией обернется социальной революцией и гибелью династии[143].

Царь не послушал мудрого предостережения и летом 1914 года сознательно пошел на обострение международного кризиса, вызванного убийством в Сараево (Босния) наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда. Николай II принял вызов Германии, стремясь в рамках общеевропейской войны на стороне Антанты получить Константинополь и проливы[144]. Внешнеполитическая обстановка для этого была благоприятной, но царь неверно оценил внутриполитическую ситуацию. Социально расколотое общество не могло выдержать долгой войны. Начав войну, Николай II закрыл возможность мирной трансформации российского общества. Февральская революция выросла из первой мировой войны.

Таким образом, краткий анализ истории России начала XX века показывает, что именно царь был автором: 1) третьеиюньской политической системы, с которой не могли согласиться интеллигенция, рабочие и либеральная буржуазия; 2) аграрной реформы, которая поставила деревню на грань социального взрыва; 3) внешней политики, втянувшей страну в Первую мировую войну, которая и создала революционную ситуацию.

Из этого и вытекает вывод о Николае II как главном виновнике Февральской революции.

Накануне. Уже с конца 1916 года российское общество жило в ожидании неизбежной революции и винило в ее приближении именно царя. Приведем лишь два из многих свидетельств на эту тему, исходящих из самой императорской семьи. В ноябре 1916 года младший брат царя Михаил Александрович по просьбе великих князей написал царю письмо: «Дорогой Ники… о нашем внутреннем положении ты разрешил мне высказывать тебе откровенно мои мысли, когда я найду это необходимым. <…> Я пришел к убеждению, что мы стоим на вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу для тебя, для нас всех и для России»[145].

За 13 дней до начала революции великий князь Александр Михайлович, доведенный до отчаяния нежеланием царя назначить «правительство доверия» с участием думских лидеров и зная о роли царицы в этом вопросе, гневно говорил ей в присутствии Николая II: «Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас. Разве мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собою ваших родственников»[146].

Тревога внутри царской семьи была обусловлена тем, что к концу 1916 года в стране сложилась классическая революционная ситуация, при которой «низы» не хотели, а «верхи» не могли жить по-старому.

Недовольство «низов» вызывали нарастающие тяготы войны. Рост дороговизны и падение реальной заработной платой сопровождались быстро растущими трудностями в снабжении хлебом городов и потребляющих губерний. Длинные очереди за хлебом стали ежедневным атрибутом жизни многих городов России. И в очередях острая критика власти стала повсеместной.

Рост недовольства народных масс вел к радикализации требований политической оппозиции. Левые партии выдвигали лозунги «Долой самодержавие», а либералы настойчиво просили царя создать «правительство доверия» из думских лидеров, имевших авторитет в обществе. Наибольший общественный резонанс имела деятельность депутатов Государственной Думы, которая, несмотря на цензуру, широко освещалась прессой. И позиция думского большинства становилось все более радикальной. Нарастающий конфликт между правительством и Думой был ярким проявлением «кризиса верхов».

Отметим, что в начале мировой войны думские фракции кадетов и октябристов, главных либеральных партий России, заявили о необходимости национального единения в борьбе с внешним противником и отказались от оппозиционной деятельности. Однако военные неудачи побудили либералов уже в августе 1915 года создать оппозиционный Прогрессивный блок, в который вошли 236 из 422 членов Думы. Вне блока остались крайне правые и левые фракции Думы. Цель блока: «создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения в ближайший срок определенной программы». Программа блока предусматривала объявление амнистии и прекращение дел, возбужденных по обвинению в чисто политических и религиозных преступлениях, прекращение «гонений за веру», восстановление деятельности профессиональных союзов, предоставление автономии Царству Польскому, примирительную политику в финляндском вопросе, восстановление малорусской печати, вступление на путь отмены ограничений в правах евреев и др.[147]

Решение этих задач связывалось с давлением на царя, но никак не с народной революцией. Вкус к революции либералы потеряли после опыта 1905 года, когда в ряде городов прошли вооруженные восстания, а в деревне крестьяне сожгли каждую десятую помещичью усадьбу. Цель Прогрессивного блока четко обозначил видный думский деятель В. В. Шульгин: «весь смысл существования Прогрессивного блока был предупредить революцию и тем дать возможность довести войну до конца»[148]. Думские либералы хотели добиться от царя согласия на формирование «министерства доверия» – правительства, в котором хотя бы часть министров была представлена авторитетными думскими лидерами. В перспективе речь шла о формировании «ответственного министерства» – правительства, ответственного перед Думой.

Нет сомнений в том, что осуществление предложенных мер снизило бы оппозиционность Думы и привело бы к консолидации правящей элиты. Без «кризиса верхов» революционный взрыв становился менее вероятным и опасным. Однако царь последовательно отвергал все предложение думцев.

1 ноября 1916 года при открытии осенней сессии Государственной Думы один из лидеров Прогрессивного блока кадет П. Н. Милюков произнес резкую речь против правительства и персонально против его главы Штюрмера, сопровождая ее разделы риторическим вопросом «Это глупость или измена?»[149]. Затем монархист В. М. Пуришкевич невольно подыграл либералам: защищая царя, он указал на «темные силы», которые вились вокруг трона, связав их с Г. Распутиным и даже с царицей, которую считал немкой на русском престоле. Прямым следствием этой речи стало убийство Распутина, которое, по словам В. М. Пуришкевича, стало «первым выстрелом революции». Важно подчеркнуть, что убийство совершили представители монархических кругов с целью спасти трон и страну от надвигавшейся революции, поскольку Распутин компрометировал царя. Одним из заговорщиков был великий князь Дмитрий Павлович, а инициатором – князь Ф. Ф. Юсупов, который после думской речи В. М. Пуришкевича пришел к нему с этим предложением. Так что один удачный заговор накануне революции действительно был, но он был устроен монархистами с целью защиты царя.

Распутин был убит в ночь на 17 декабря, через несколько часов после того, как Дума была распущена царем на новогодние каникулы. Лидеры Прогрессивного блока не решились использовать убийство Распутина для того, чтобы превратить Думу в центр открытого выступления против царя, несмотря на то что различные общественные организации либерального толка (земские, городские, профессиональные союзы и т. п.) весь ноябрь и декабрь принимали резолюции в поддержку требований Прогрессивного блока.

Царь реагировал на волну либерального протеста сменой министров. Уже 10 ноября он отправил в отставку Штюрмера, а когда новый премьер А. Ф. Трепов также не смог получить доверия Думы, царь 27 декабря назначил главой правительства Н. Д. Голицына. Все эти назначения царь делал без консультаций с Думой, демонстрируя нежелание сотрудничать с ней в вопросе о назначении министров.

Маневры в «верхах» шли на фоне роста стачечного движения рабочих. В январе 1917 года секретные доклады «охранки» предупреждали о возможной революции[150]. Мощную политическую стачку ожидали на 9 января, годовщину «Кровавого воскресенья». Она действительно была мощной, несмотря на аресты активистов левых партий, предварительно проведенные «охранкой»: в столице бастовало около 200 тыс. рабочих. Но стачка закончилась мирно. Это успокоило власти, хотя разрозненные экономические стачки продолжались весь январь и февраль.

В январе царь решил продлить новогодние каникулы депутатов до 14 февраля, что породило слухи о том, что царь более Думу не соберет. Такие планы рассматривались, тем более что в 1917 году истекал срок полномочий действующей Думы и осенью предстояли новые выборы. Правые советовали царю эту Думу распустить и изменить избирательный закон так, чтобы в новую Думу он мог своим решением назначать депутатов из широкого круга кандидатов, избранных напрямую от разных сословий[151].

Председатель Думы октябрист М. В. Родзянко 10 февраля на встрече с царем предложил другой план: продлить полномочия этой Думы, дать «правительство доверия» и тем предотвратить назревающую революцию: «Вспыхнет такая революция, – говорил царю Родзянко, – которая сметет вас, и вы уже не будете царствовать»[152].

Царь не принял предложение лидера Думы, но Думу не разогнал. 14 февраля она начала свою работу в ситуации, которая явно показала неготовность либералов к решительным действиям. Дело в том, что меньшевики-оборонцы, отражая растущее недовольство рабочих, выдвинули идею устроить в день открытия Думы шествие рабочих к Таврическому дворцу. Однако Милюков опубликовал письмо, в котором убеждал рабочих этого не делать. Он боялся, что выступление масс в поддержку Думы даст царю предлог ее распустить. 14 февраля к Думе пришло мало народу, хотя почти 90 тыс. петроградских рабочих в этот день бастовали.

Все действия либералов после начала февральской сессии Думы показывают, что они продолжали свою критику правительства парламентскими методами, надеясь побудить царя дать «правительство доверия». Левая часть депутатов призывала к более решительным действиям, но эти призывы не были поддержаны большинством.

Общая ситуация в стране беспокоила царя, он колебался и 20 февраля сообщил премьеру Н. Д. Голицыну о готовности поехать в Думу и объявить о создании нового правительства. М. В. Родзянко получил эти сведения и ожидал приезда царя 23 февраля, но… 22 февраля Николай II уехал в Ставку, оставив Н. Д. Голицыну подписанный указ о перерыве в работе Думы с открытой датой[153].

Версии о заговорах. Последние месяцы перед революцией в верхах российского общества ходило много слухов о неизбежности скорого дворцового переворота. Были ли для этого основания? Существовали ли заговоры и какую роль они сыграли в истории Февральской революции?

В современной историографии тема заговора связывается прежде всего с деятельностью тайных масонских обществ, которые действительно существовали в предреволюционной России. В стране действовала масонская организация «Великий Восток народов России» (ВВНР), созданная в 1912 году и насчитывавшая от 300 до 400 членов. В руководстве организации доминировали кадеты левого толка и правые социалисты. До революции пост генерального секретаря Верховного Совета ВВНР занимали поочередно кадеты Н. В. Некрасов и А. М. Колюбакин, а затем трудовик А. Ф. Керенский (с лета 1916 года), которого в 1917 году сменил меньшевик А. Я. Гальперн. Целью ВВНР было «политическое освобождение России», под которым понималось установление республиканского строя. Однако революционных методов достижения этой цели масоны как организация не принимали. Они стремились установить связи и объединить легальные организации для организации совместного давления на правительство по примеру осени 1905 года. Масонская ложа действовала и в стенах Думы (около 20–25 чел.), но не масоны определяли линию Прогрессивного блока. Ее определяли октябрист М. В. Родзянко и кадет П. Н. Милюков, которые опирались на немасонское большинство октябристов и кадетов.

С середины 1915 года в масонских ложах обсуждалась идея дворцового переворота. Однако она не стала политическим курсом, принятым Верховным Советом, руководящим масонским органом. Один из видных масонов меньшевик А. Я. Гальперн уже после революции вспоминал: «Политического заговора как сознательно поставленной цели в программе нашей работы не стояло, и если бы кто-то попытался в задачи организации такой заговор внести, то это вызвало бы протест со стороны многих»[154].

Тем не менее некоторые видные масоны на свой страх и риск делали шаги в этом направлении. В октябре 1916 года Н. В. Некрасов предложил готовить переворот председателю Центрального Военно-промышленного комитета октябристу А. И. Гучкову. Тот имел авторитет в армейских кругах и был известен своей решимостью и личной ненавистью к царю. Некоторые историки считают А. И. Гучкова масоном, но это недоказанное предположение. Цель переворота – передать трон цесаревичу Алексею при регентстве вел. князя Михаила, младшего брата царя, лояльного к Думе. Слухи о подготовке заговора разошлись по столице. Но они не беспокоили охранку, потому что реальных действий она не отмечала. И действительно, по признанию А. И. Гучкова, за четыре месяца до Февральской революции было сделано мало: избран план перехвата царского поезда на пути из Ставки, завязаны контакты с одним из офицеров части, охранявшей железную дорогу. Реализация плана намечалась на апрель 1917 года. План был нереальным, поскольку один или несколько офицеров части не могли без серьезной подготовки привлечь всю часть к аресту царя, а подготовка многих людей к такой акции немедленно стала бы известной охранке. К тому же время и маршруты следования поезда царя держались в тайне, а поезд хорошо охранялся особым железнодорожным полком и личным конвоем императора. После революции А. И. Гучков признавал: «Сделано было много для того, чтобы быть повешенным, но мало для реального осуществления, ибо никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось»[155].

Накануне февральских дней масоны не проявляли активности, которая дала бы повод заподозрить их в причастности к организации народной революции. Вот признание члена Верховного Совета, а затем главы масонской организации «Великий Восток народов России» меньшевика А. Я. Гальперна: «Революция застала нас врасплох. Растерянность среди нас была фантастическая»[156]. Это подтверждают и другие источники.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что масоны как организация не были инициаторами ни революции снизу, ни попытки подготовить дворцовый переворот. Планы такого переворота вынашивались некоторым радикальными элементами из числа либералов, часть которых входила в масонские ложи, а часть – нет. Планы оставались планами.

После революции родилась версия о том, что 9 февраля 1917 года в кабинете председателя Думы М. В. Родзянко произошло совещание при участии главнокомандующего Северным фронтом генерала Н. В. Рузского, на котором лидеры оппозиции одобрили план захвата поезда царя с целью вынудить его отречься от престола[157]. Однако ни Рузский, ни Родзянко никогда не подтверждали факта проведения такого совещания. В то же время в своих мемуарах Родзянко подробно рассказывает о приезде в начале января с Румынского фронта в Петроград генерала А. М. Крымова, который на квартире Родзянко доложил о ситуации в действующей армии руководителям думских фракций, ряду членов Государственного Совета и Особого Совещания. По словам Родзянко, Крымов завершил свой доклад очень откровенным заявлением: «Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. <…> Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим». Маловероятно, что Крымов именно так говорил на столь большом собрании, но возможно, что он выразил эту мысль в более осторожной форме. Отметим, что Крымов не предлагал устроить переворот силами военных и даже не намекнул на существование в армии какой-либо организации. Он говорил от имени «всех» и обещал поддержку лидерам Государственной Думы, которые и должны были решиться не на заговор, а на открытое выступление против царя. Напомним, что к этому Думу почти открыто призывали и многие либеральные организации в своих декабрьских резолюциях.

Родзянко, по его словам, на призыв Крымова ответил так: «Я никогда не пойду на переворот… Я присягал… Прошу вас в моем доме об этом не говорить. Если армия может добиться отречения – пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждениями, но не насилием»[158]. Весьма вероятно, что Родзянко при этом помнил не только о присяге, но и о судьбе Государственной Думы первого и второго созывов. Тогда после всех громких слов никто реально не встал на защиту Думы, дважды разогнанной царем.

Итак, версии о заговорах либералов или масонов как причины февральских событий следует отбросить. Революция началась не по их инициативе.

Начало революции: рабочее движение и восстание солдат. Как часто бывает, долго ожидаемое событие застает всех врасплох в момент, когда оно совершилось. Февральские события начались 23-го числа (в Международный женский день 8 марта по новому стилю) в форме стихийных выступлений рабочих Выборгского района столицы. На этот день питерские социал-демократы планировали проведение на предприятиях митингов в обеденный перерыв, не ставя задачи перевести их в массовое движение. Напротив, даже самая радикальная большевистская организация накануне приняла решение о недопустимости преждевременных выступлений[159]. Большевики не считали Международный женский день датой, которая могла положить начало массовому движению. Об этом знала и полиция, которая имела осведомителей во всех партийных организациях. Однако в этот день на Выборгской стороне с утра возникли стихийные бунты женщин, возмущенных нехваткой ржаного хлеба в лавках. Протест, возникший на фоне многодневных продовольственных трудностей, был подхвачен рабочими и вылился в поход на Невский проспект. К 17 часам там находилось около 20 тыс. демонстрантов, которые были вытеснены полицией и вернулись в рабочие районы. Таким образом, события начались как «хлебный бунт».

О такой опасности охранка докладывала заранее: «С каждым днем продовольственный вопрос становится острее… если население еще не устраивает „голодные бунты“, то это еще не означает, что оно их не устроит в самом ближайшем будущем: озлобление растет, и конца его росту не видать»[160]. Почему не прислушались к такому предупреждению? Приведем бесхитростное свидетельство петроградского градоначальника А. П. Балка: «Голода не было. Достать можно было все, а к хвостам привыкли»[161].

Столкнувшись со стихийным выступлением рабочих, организационные структуры левых партий (большевики, меньшевики, межрайонцы, эсеры) решили их поддержать. Уже вечером 23 февраля руководители большевиков, имевших самую широкую сеть низовых ячеек на фабриках и заводах, приняли решение утром вывести возможно большее число рабочих на демонстрации в центр города у Казанского собора.

Утром 24 февраля рабочие многих заводов после кратких митингов вышли на улицы под лозунгами «Долой войну!», «Долой самодержавие!», которые явно потеснили лозунг «Хлеба!», преобладавший в первый день. Днем бастовало уже около 200 тыс., более половины от общего числа рабочих столицы. На Знаменской площади состоялся многотысячный митинг, который казаки разгонять отказались, поскольку он носил мирный характер, и ни одна из партий не призывала к оружию и восстанию.

Массовый и мирный характер событий 24 февраля воодушевил рабочих, и на следующий день, в субботу 25 февраля, стачки охватили практически все заводы. Демонстрации приобрели еще больший размах и привели к стычкам с полицией. По данным градоначальника Балка, было убито 4 и ранено 12 чел.[162] В этот день большевики выпустили листок, в котором звали всех рабочих к борьбе, подчеркивая, что «отдельное выступление может разрастись во всероссийскую революцию, которая даст толчок к революции в других странах». Листок содержал традиционные лозунги большевиков: «Долой царскую монархию! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует восьмичасовой рабочий день! Вся помещичья земля народу! Да здравствует Всероссийская всеобщая стачка! Долой войну!»[163].

Проведенные полицией аресты членов руководящих органов, в частности ряда членов Петербургского комитета партии большевиков, привели к тому, что рядовые социал-демократы (около 2–3 тыс.) часто действовали по своей инициативе и на своих фабриках и заводах, не имея возможности реально координировать действия в общегородском масштабе[164].

Тем не менее таких действий было достаточно для того, чтобы обеспечить массовый характер движения и придать ему ярко выраженный политический характер.

26 февраля – воскресенье, нерабочий день, и можно было ожидать продолжения митингов и демонстраций. Власти надеялись, что трех дней хватит для того, чтобы рабочие выпустили накопившийся гнев, и дальше они успокоятся, поскольку были приняты меры для того, чтобы покончить с нехваткой хлеба. Однако ситуация развивалась по другому сценарию. Накануне находившийся в Ставке в Могилеве Николай II, получив сведения о событиях в столице, отправил генералу С. С. Хабалову, командующему Петроградским военным округом, телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией»[165]. Днем солдаты вели стрельбу по демонстрантам на Знаменской площади, у Казанского собора и в районе Литейного. По сведениям, поступившим к градоначальнику, было убито 50 человек и около 100 ранено[166]. Воскресный день 26 февраля – второе издание «Кровавого воскресенья»: вновь по приказу царя был проведен расстрел мирных демонстраций, и вновь расстрел стал началом революции. Если бы не было расстрела, февральские митинги в столице могли закончиться мирно, как они закончились в годовщину 9 января.

Пролитая кровь изменила ситуацию. Вечером в казармах те, кто стрелял в народ, клянутся больше не стрелять. На следующее утро 27 февраля солдаты учебной команды Волынского полка, которые тяжело переживали свою стрельбу по демонстрантам на Знаменской площади, отказались подчиняться офицерам, убили одного из них и вышли на улицу с оружием, привлекая на свою сторону солдат других частей. В военное время это был акт, который отрезал солдатам путь назад. Восстание солдат превратило мирные демонстрации рабочих в вооруженную борьбу за свержение прежней власти – в революцию. Восставшие солдаты и рабочие захватили тюрьму «Кресты», где находилась большая группа политических заключенных. Этот акт стал своего рода штурмом Бастилии и подтвердил наступательный характер действий восставших. В течение дня были захвачены Арсенал, Главпочтамт, телеграф, вокзалы, мосты и другие важные пункты столицы. В 20 часов 27 февраля генерал Хабалов сообщил царю: «исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог. Большинство частей одни за другими изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. <…> Оставшиеся верными долгу весь день боролись против мятежников, понеся большие потери. К вечеру мятежники овладели большей частью столицы»[167].

Так закончился день 27 февраля – первый день Русской революции. Подводя итоги рассмотренным событиям, отметим, что в своей начальной фазе они носили стихийный и мирный характер. Социал-демократы (большевики, меньшевики, межрайонцы) примкнули к стихийному движению и способствовали его развитию. Однако в силу своей организационной слабости левые партии определяющего влияния на ход событий 23–27 февраля не оказывали. Еще меньшим было их влияние на солдат. Солдатский бунт был стихийной реакцией на пролитую кровь мирных демонстрантов. В то же время быстрая политизация стихийного «хлебного бунта» стала результатом многолетней политической работы всех левых партий и опыта революции 1905 года, который превратил рабочих Петрограда в противников самодержавия.

Дума в дни революции. В воскресенье 26 февраля на фоне стрельбы по демонстрантам председатель Думы М. В. Родзянко днем направил царю первую телеграмму: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано… Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя»[168]. Вечером он отправил царю более пространную телеграмму с той же просьбой. Телеграммы аналогичного содержания М. В. Родзянко послал начальнику Штаба верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву и главнокомандующим фронтами генералам А. А. Брусилову, Н. В. Рузскому и А. Е. Эверту, призвав военачальников поддержать его просьбу перед царем[169].

Сторонники версии о заговоре видят в этих действиях свидетельства сговора М. В. Родзянко с генералами и измены царю. Однако действия Родзянко были законны и открыты: не посягая на прерогативы царя, он в очередной раз просил изменить состав правительства, чтобы остановить революцию. Если бы Николай II прислушался к этой просьбе, события могли принять иной оборот. Но царь не прислушался. Поздно вечером 26-го премьер Н. Д. Голицын по телефону сообщил М. В. Родзянко указ «о перерыве занятий Государственной думы с 26 февраля» с тем, чтобы Дума не смогла собраться уже на следующий день. Мотивы Голицына остаются предметом споров. Нет свидетельств, что он сделал это по указанию царя, хотя трудно предположить, что он мог принять такое решение без одобрения сверху. Однако ясно, что после стрельбы в народ нельзя было дать Думе возможность публично обсуждать это событие. С другой стороны, войска 26-го числа выполнили свой долг: «действовали ревностно», как было доложено царю. Кровь отрезала путь к компромиссам. Казалось, что наступила фаза силового подавления «беспорядков». И 26-го вечером никто не мог сказать, что будет утром.

В понедельник 27 февраля в 12 часов М. В. Родзянко, действуя строго в рамках регламента, провел Совет старейшин, который принял решение подчиниться указу. Предложения А. Ф. Керенского, Н. С. Чхеидзе и ряда других депутатов выступить против указа и открыть официальное заседание Думы не прошли. Царю отправили телеграмму о том, что «занятия Государственной Думы указом вашего величества прерваны до апреля», но далее сообщалось, что в городе «запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом», и содержался призыв к царю «призвать новую власть»[170]. Таким образом, и в условиях начавшейся революции лидеры думского большинства продолжали прежнюю линию: просили царя назначить новое правительство.

После этого часть депутатов покинули Таврический дворец, но часть осталась и за пределами зала заседаний открыла частное совещание думских депутатов, на котором были выдвинуты и отвергнуты большинством предложения открыть официальное заседание. Собравшиеся на частное совещание думцы решили выждать и наблюдать за развитием событий, формально не нарушая указа царя.

Однако логика событий быстро лишила депутатов возможности для таких маневров. Днем тысячи солдат подошли к Таврическому дворцу и потребовали от Думы возглавить движение народа. Отказать – значит потерять доверие. Либералы это понимали, но провозгласить Думу властью и сформировать правительство лидеры Думы не решились. Вновь был использован институт «частного совещания», которое высказалось за то, чтобы создать Временный комитет членов Государственной Думы (ВКГД). В названии Комитета важно обратить внимание на слово «члены». Оно означало, что Комитет не создавался как орган Думы, что было бы нарушением указа, а только как орган, в который входят некоторые члены Думы, взявшие себя очень скромные функции: «для возобновления порядка и для сношения с лицами и учреждениями». В состав Временного комитета вошли лидеры Прогрессивного блока, от левых вошли трудовик А. Ф. Керенский и меньшевик Н. С. Чхеидзе.

Хотя создание ВКГД формально не выходило за рамки закона, оно было воспринято массами как согласие Думы возглавить революцию, как переход власти в ее руки. Такому пониманию событий способствовали журналисты, которые поздно вечером 27 февраля от имени Комитета петроградских журналистов выпустили листок «Известия». В нем сообщалось о том, что Совет старейшин Государственной Думы, «ознакомившись с указом о роспуске, постановил: Государственной Думе не расходиться. Всем депутатам оставаться на своих местах». Таким образом, получалось, что Совет старейшин сразу отклонил царский указ. Более того, журналисты сообщали, что днем Родзянко передал «делегации от 25 тыс. восставших солдат… следующее единогласно принятое постановление совета старейшин: основным лозунгом момента является упразднение старой власти и замена ее новой»[171]. Так журналисты сделали Совет старейшин, руководящий орган Думы, инициатором открытого неповиновения указу царя. Впоследствии Родзянко и Милюков опровергали факт принятия Советом старейшин таких решений, и журналисты, скорее всего, изложили свое понимание того, о чем говорилось на частном совещании депутатов Думы и то, что, может быть, говорил Родзянко, выступая перед возбужденной толпой солдат и студентов, которые ждали от него решительных слов[172].

Однако это было уже не важно. Столица, а затем и вся страна узнали о том, что Дума царю не подчинилась. И это имело огромное значение. Дума была политическим центром, в котором, несмотря на ущербный избирательный закон, были представлены все слои общества. Солдаты, пришедшие к стенам Таврического дворца, видели в Думе власть, которая превращает их действия из мятежа в акцию, поддержанную авторитетом Думы.

Такая ситуация ставила в сложное положение защитников самодержавия: их действия теперь превращались в незаконные в глазах новой власти. Именно поэтому серьезного сопротивления революции к вечеру 27 числа в Петрограде уже не было, хотя большинство частей гарнизона еще занимали выжидательную позицию.

Поздно вечером Родзянко подписал обращение к народу, в котором говорилось: «Временный комитет членов Государственной Думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и Армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться доверием его»[173]. Таким образом, формально ВКГД не объявлял себя правительством, хотя и брал на себя определенные властные функции по восстановлению порядка.

Правый депутат В. В. Шульгин вспоминает, что М. В. Родзянко долго не решался взять власть даже в такой форме: «Я не бунтовщик, никакой революции не делал и не хочу делать. Если она сделалась, то именно потому, что нас не слушались». В. В. Шульгин убедил М. В. Родзянко следующим образом: если «все обойдется – государь назначит новое правительство – мы ему и сдадим власть. А не обойдется, так если мы не подберем власть, то подберут другие. Те, которые уже выбрали каких-то мерзавцев на заводах»[174].

Следует отметить, что эти действия ВКГД не были оспорены тем органом, который 27 февраля был создан параллельно с ВКГД. Речь идет о Петроградском Совете рабочих депутатов (Петросовет). Временный исполком Петросовета был создан меньшевиками М. И. Скобелевым и Н. С. Чхеидзе, думскими депутатами, которые предложили заводам послать в Таврический дворец своих представителей. Скобелев и Чхеидзе были масонами, и при желании их шаг можно выдать за осуществление масонского плана развития революции. Но эта версия опровергается двумя соображениями: 1) масоны не готовили революцию, поскольку она не могла не ослабить военные усилия России; 2) идея создания Советов рабочих депутатов была жива с 1905 года и активно пропагандировалась большевиками: в февральские дни Советы уже создавались на фабриках и заводах. Пригласив делегатов в Думу, Скобелев и Чхеидзе действовали как представители своей партии: меньшевики перехватили инициативу у большевиков и поставили общегородской Совет под свой контроль, используя авторитет депутатов Думы. Вечером в Таврическом состоялось собрание, на котором был избран постоянный Исполком Петроградского Совета рабочих депутатов. Председателем Исполкома стал Чхеидзе, товарищами председателя были избраны М. И. Скобелев и трудовик А. Ф. Керенский. Все трое были настроены на то, чтобы признать ведущую роль Временного комитета Думы и оказывать на него давление слева.

В состав Исполкома Петросовета вошли и большевики (первоначально только двое – А. Г. Шляпников и П. А. Залуцкий), которые, памятуя о партийных решениях периода первой русской революции, выдвинули лозунг формирования Временного революционного правительства, опирающегося на рабочих и крестьян. Однако большинство депутатов Петросовета исходили из того, что авторитет Думы необходим для успеха революции. Петросовет принял воззвание «К населению Петрограда и России», в котором так формулировалась основная политическая задача: «Все вместе, общими силами будем бороться за полное устранение старого правительства и созыв Учредительного собрания, избранного на основе всеобщего равного, прямого и тайного избирательного права»[175]. Эта формулировка маскировала то, что разделяло социал-демократов и либералов: однозначное стремление левых к установлению республики, что казалось неизбежным в случае созыва Учредительного собрания. Тем не менее прямо эта цель не выдвигалась, чтобы не оттолкнуть либералов.

Слух о том, что Дума возглавила революцию, привел к тому, что с утра 28 февраля части столичного гарнизона одна за другой переходят на сторону ВКГД. Немногие части, оставшиеся верными царю, к двум часам дня прекращают сопротивление. Правительство разбежалось, часть министров были арестованы. Вечером Временный комитет членов Государственной Думы, ссылаясь на отсутствие правительства, более определенно заявил о переходе власти в свои руки, но не решился сделать последний шаг – объявить о создании правительства без санкции царя.

В шесть утра 1 марта Родзянко отправил высшим чинам армии и флота телеграмму, в которой говорилось: «Временный комитет членов Государственной думы сообщает вашему высокопревосходительству, что ввиду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному комитету Государственной думы»[176]. В телеграмме ни слова не говорилось о стремлении думцев устранить царя от участия в формирования нового правительства. Акцент делался на то, что старое правительство самоустранилось.

Вскоре Родзянко отправил вторую телеграмму, адресованную всем чинам армии и флота. В ней говорилось: «Временный комитет членов Государственной думы, взявший в свои руки создание нормальных условий жизни и управления в столице, приглашает действующую армию и флот сохранить полное спокойствие и питать полную уверенность, что общее дело борьбы против внешнего врага ни на минуту не будет прекращено или ослаблено. <…> Пусть и со своей стороны каждый офицер, солдат и матрос исполнит свой долг и твердо помнит, что дисциплина и порядок есть лучший залог верного и быстрого окончания вызванной старым правительством разрухи и создания новой правительственной власти»[177].

Проведенный анализ показывает, что в действиях лидеров Думы накануне и в первые дни революции не было ничего, что могло бы позволить трактовать их как реализацию некого тайного заговора, ибо изначальная цель – добиться от царя согласия на создание «правительства доверия» – была открыто поставлена задолго до революции, и думцы даже в условиях начавшейся революции добивались этой цели, используя только законные возможности. Взятие Временным комитетом Думы власти в свои руки было обусловлено давлением восставших масс. Лидеры Думы действовали по ситуации и не предрешали своих дальнейших шагов, не закрывали пути для любого компромисса с царем. Они понимали, что победа революции в столице не могла быть окончательной до тех пор, пока ее не признает действующая армия. И не были уверены в том, как поведет себя армия, получив известия о событиях в столице.

Армия, генералы и царь в дни Февраля. Что же происходило в эти дни в Ставке и на фронте? Генералы и офицеры русской армии задолго до февральских событий знали о думских требованиях дать стране «правительство доверия». И многие считали это правильным, хотя немногие из высших чинов были готовы открыто поддержать это требование перед царем. Одним из таких немногих был генерал А. А. Брусилов, который еще осенью 1916 года через вел. князя Георгия Михайловича довел до царя свое мнение о том, «что в такое время, какое мы переживаем, правительству нужно не бороться с Государственной думой и общественным мнением… что не только можно, но и необходимо дать ответственное министерство». Впоследствии Брусилов писал, что он уже после 1905 года понимал неизбежность новой революции, но хотел «лишь одного: дать возможность закончить эту войну победоносно для России, а для сего было совершенно необходимо, чтобы неизбежная революция началась по окончании войны, ибо одновременно воевать и революционировать невозможно»[178]. Эта позиция разделялась многими генералами и офицерами.

Известно, что М. В. Родзянко и А. И. Гучков, в силу своего должностного положения, не раз общались с начальником штаба верховного главнокомандующего генералом М. В. Алексеевым и другими высшими военачальниками, высказывали свое мнение о ситуации в стране и встречали определенное сочувствие. Однако нет фактов, которые бы уличали М. В. Алексеева или какого-либо другого крупного военачальника в действиях, которые можно оценить как нарушение присяги царю. Упомянутый январский приезд генерала Крымова к Родзянко отражал настроения многих офицеров и желание, чтобы проблему решила Дума как законный орган власти. Выступить против царя действующая армия была не готова и не выступила.

Главнокомандующие фронтами, получив ночью 27 февраля телеграмму от Родзянко с просьбой поддержать перед царем идею создания «правительства доверия», действовали открыто и в рамках военной дисциплины. Генерал А. А. Брусилов, главнокомандующий Юго-Западным фронтом, уже в час ночи первым присылает в Ставку для доклада царю свой ответ: «По верноподданнейшему долгу и моей присяге государю императору считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу»[179]. Одновременно Брусилов послал ответную телеграмму Родзянко: «Вашу телеграмму получил. Свой долг перед родиной и Царем исполнил»[180]. Генерал М. В. Алексеев утром сообщил царю ночную телеграмму М. В. Родзянко, ответ А. А. Брусилова и поддержал позицию последнего. Днем 27 февраля прислал свой ответ генерал А. Е. Эверт, главнокомандующий Западным фронтом: «Я – солдат, в политику не мешался и не мешаюсь». Вечером царь получил телеграмму от главнокомандующего Северным фронтом генерала Н. В. Рузского: «дерзаю всеподданнейше доложить вашему величеству соображение о крайней необходимости принятия срочных мер, которые могли бы успокоить население и вселить в него доверие и бодрость духа… для продления дальнейшего упорства в борьбе с врагом. Позволяю себе думать, что при существующих условиях меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное умиротворение»[181]. Рузский также открыто сообщил Родзянко о том, что его «поручение исполнил». Ответы генералов Родзянко были опубликованы уже 27 февраля[182].

Итак, генералы Алексеев, Брусилов и Рузский, подтвердив свою верность присяге, высказали Николаю II мнение о том, что ему следует назначить правительство из лиц, которым доверяет страна. Отметим, что указанные генералы, вопреки субъективному мнению некоторых историков, не участвовали ни в каких масонских организациях. Царь в совете военачальников измены не видел, поскольку получал такие советы от своего окружения в течение всей зимы. Он чувствовал себя уверенно и направил премьеру Н. Д. Голицыну телеграмму: перемены в составе правительства «при данных обстоятельствах считаю… недопустимыми»[183].

Однако вечером 27 декабря из Питера приходят уже панические телеграммы с просьбой прислать войска, и царь отдает приказ отправить в столицу батальон георгиевских кавалеров во главе с генералом Н. И. Ивановым, придав ему в помощь надежные части и пулеметные команды с Западного и Северного фронтов. Генералы М. В. Алексеев, А. Е. Эверт и Н. В. Рузский немедленно делают необходимые распоряжения. Все телеграммы, которыми обменивались военачальники в эти дни, сохранились и ясно показывают ситуацию[184].

В час ночи уже наступившего 28 февраля царь получает телеграмму от жены: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции. Аликс»[185]. Никто из сторонников версии об измене не думает обвинять в этом царицу, которая, с задержкой в несколько часов, пришла к тому же выводу, что и генералы Брусилов, Алексеев, Рузский. Однако и после этого царь не готов уступить. Он принимает решение рано утром 28 числа самому выехать в Царское Село, рассчитывая опереться на войска Н. И. Иванова. Он дает распоряжение дополнительно усилить группировку карательных войск за счет надежных частей Юго-Западного фронта. Таким образом, царь вновь сделал ставку на силовое подавление революции.

Дальнейшие события зависели от успеха или неуспеха карательной миссии Н. И. Иванова. Его батальон покинул Могилев 28-го в десять часов утра и вечером уже проехал Витебск, двигаясь по варшавско-петроградской линии. Далее продвижение замедлилось, так как днем 28 февраля начальники ж.-д. станций, которые имели свою телеграфную сеть, получили телеграмму инженера-путейца члена Государственной Думы А. А. Бубликова о том, что власть в столице перешла в руки Государственной Думы. Фактически именно из этой телеграммы страна узнала о случившейся революции[186]. Приказа об остановке войск, следующих на Питер, в телеграмме не было, но служащим и рабочим железных дорог стало понятно, зачем идут войска в столицу, и они начитают тормозить это движение. Тем не менее вечером 1 марта Н. И. Иванов со своим отрядом прибывает в Царское Село, где получает телеграмму от генерала Алексеева, посланную еще в ночь на 1 марта. Алексеев советует Иванову не торопиться применять силу, поскольку из Питера поступили сведения, говорящие о возможности найти компромисс с Думой, «дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу»[187]. Алексеев просит передать это царю, который тоже должен был уже добраться до Царского села. Поезд царя двигался по Николаевской железной дороге с тем, чтобы не мешать переброске войск с Северного фронта через Лугу.

Однако царь до Царского села не добрался. Рано утром 1 марта в Малой Вишере он получил сведения о том, что Любань занята революционными войсками, и приказал повернуть в Псков, в штаб Северного фронта, куда и прибыл к вечеру. И здесь его ожидали телеграммы из Ставки от Алексеева и от командующих фронтами, позиции которых менялись в течение этого первого мартовского дня под воздействием меняющейся обстановки.

В первой половине дня 1 марта начальник штаба Ставки генерал Лукомский имел информацию о том, что войска на Питер идут исправно: «Согласно полученных донесений, из числа войск, отправленных 1) с Северного фронта – Лугу прошли 3 эшелона, 4 эшелона находятся между Лугой и Псковом, остальные между Псковом и Двинском; 2) с западного фронта – прошли Полоцк 4 эшелона 2-го Донского казачьего п., прочие эшелоны этого полка и 2-й Павлоградский гусарский полк – между Полоцком и Минском. Посадка в Минске закончена. Из Сенявки отправлено 5 эшелонов, осталось отправить – 2 эшелона»[188]. Слаженное движение эшелонов на Питер определило реакцию командующих на полученную ими утром 1 марта упомянутую телеграмму М. В. Родзянко о том, что «ввиду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному комитету Государственной Думы»[189]. Никто из высших военачальников не выразил Временному комитету своей поддержки. Более того, около 11 часов дня Алексеев отправил Родзянко телеграмму, в которой заявил, что «высшие военные чины и армия в массе свято исполняют долг перед царем и родиной согласно присяге». Он потребовал от Родзянко «оградить армию от вмешательства… недопустимого по нашей военной организации и принесенной присяге», прямо указав на «ваши телеграммы ко мне и к главнокомандующим, а также распоряжения, отдаваемые по железным дорогам театра военных действий»[190]. Одновременно Алексеев направляет телеграмму царю, в которой предлагал ему сделать выбор: «Если Ваше Величество считает невозможным идти путем уступок Думе, то необходимо установление военной диктатуры и подавление силой революционного движения»[191].

Днем ситуация изменилась: Алексеев получил известие о том, что Москва и московский гарнизон признали власть ВКГД, а затем пришло известие о том, что и Балтийский флот «с согласия командующего флотом перешел на сторону Временного комитета»[192]. Это означало, что войска надо отправлять против обеих столиц и посланные с фронта части получат отпор. Следовательно, страна окажется в состоянии гражданской войны. Именно к такому выводу пришел генерал М. В. Алексеев, который в четыре часа дня новой телеграммой просит царя пойти на уступки: «Подавление беспорядков силою при нынешних условиях… приведет Россию и армию к гибели»[193].

К концу дня 1 марта провал карательной экспедиции стал окончательно ясен. Помимо батальона Иванова из всех посланных с фронта полков только один 68-й Тарутинский полк достиг предписанного пункта и находился на станции Александровская вблизи Царского Села. Другие части не торопились двигаться на Петроград, получая от железнодорожников сведения о победе революции, а железнодорожники в свою очередь получали приказы не пропускать военные эшелоны на Петроград. Таким образом, в действующей армии царь столкнулся не с открытым восстанием, а с тихим саботажем приказа идти на Петроград. Сведения о том, что во главе событий в Петрограде стоит Дума, останавливали офицеров, побуждая их занять выжидательную позицию, а солдаты во многих случаях открыто радовались известию о революции, связывая с ней надежды на перемены к лучшему.

В ночь на 2 марта Алексеев присылает царю еще одну телеграмму, предлагая немедленно издать Манифест о даровании «ответственного министерства», возложив образование его на Родзянко: «Поступающие сведения, – докладывает Алексеев, – дают основание надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал и что работа с ними может пойти. Но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами»[194].

И только теперь царь соглашается. При этом вначале он попытался ограничиться формированием «министерства доверия» во главе с Родзянко, оставив себе право назначать министров иностранных дел, военного и морского. Однако Рузский убедил царя согласиться на «ответственное министерство»[195]. К утру 2 марта царь решает объявить соответствующий Манифест, приказывает отряду генерала Н. И. Иванова вернуться в Ставку и прекратить продвижение к столице других фронтовых частей[196].

По поручению царя генерал Н. В. Рузский в три часа утра связывается по прямому проводу с М. В. Родзянко и информирует его о принятых решениях. Однако тот отклоняет идею Манифеста как запоздалую, указав на то, что в Петрограде «династический вопрос поставлен ребром», и «грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится определенным требованием». Позиция Родзянко отражала то решение, которое было принято накануне вечером на заседании членов Временного комитета Государственной Думы и Исполкома Совета Р. и С. Д. И это решение прошло с трудом, так как лидеры Петросовета в принципе выступали против сохранения монархии.

Генерал Н. В. Рузский докладывает результаты переговоров с М. В. Родзянко царю и генералу М. В. Алексееву в Ставку. Алексеев направляет эту информацию главнокомандующим фронтами и просит высказать свое мнение непосредственно царю. Алексеев отмечает необходимость согласия в среде командующих и прямо дает понять, что считает отречение неизбежным. Все главнокомандующие приходят к выводу о том, что царь должен отречься. Ознакомившись с их мнением, царь соглашается на отречение[197].

Анализ всех действий Алексеева и главнокомандующих фронтами 1-го и 2 марта говорит о том, что они логично вытекали из меняющейся обстановки. Еще утром 1 марта они четко выполнили все указания по отправке войск в Петроград, Алексеев предлагал царю установить военную диктатуру, но после того как стали известны события в Москве и на Балтфлоте, они высказались сначала за введение «ответственного министерства», а затем, когда Петроград потребовал отречения царя, высказались за отречение. Принятое главнокомандующими решение было вполне рациональным и отвечало национальным интересам, хотя и ущемляло интересы Николая II: оно спасало Россию от начала гражданской войны. Никакого заговора в их действиях не просматривается. Генералы не действовали по предварительному сговору. Никто из них не был масоном. Нет в их действиях и измены. Решение об отречении принимал сам царь. Генералы лишь выразили свое мнение. В момент принятия решения об отречении Николай II имел возможность не согласиться с мнением главнокомандующих. В частности, он мог отстранить Н. В. Рузского, назначить другого командующего Северным фронтом и сам повести войска на Петроград. Однако царь этого не сделал, понимая весь риск такой операции для себя лично. Начало гражданской войны создавало реальную опасность и для семьи царя, находившейся в Царском Селе, и прежде всего для царицы, которую многие оппозиционеры считали виновницей всех бед. Царь хорошо помнил историю Английской и Французской революций, сопровождавшихся казнью свергнутых монархов.

В своем Манифесте Николай II назвал в качестве причин отречения те самые соображения, которыми руководствовались генерал М. В. Алексеев и командующие фронтов: «в эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы».

Боясь за судьбу сына, а также, видимо, стремясь сделать свое решение юридически неправомерным, царь в последний момент отрекся за себя и за сына, не имея права на последнее. Николай II передал трон брату Михаилу. Такое решение давало возможность Алексею заявить о претензиях на трон при благоприятных условиях.

Однако из этого плана ничего не вышло. Великий князь Михаил, видя вооруженных солдат и рабочих на улицах столицы и зная о негативном отношении Совета рабочих и солдатских депутатов к сохранению монархии, отказался принять трон до решения Учредительного собрания. Таким образом, монархия пала в России не в результате заговора, а в результате давления рабочих и солдат Петрограда, которые получили поддержку всей страны.

Вечером 2 марта царь не только подписал Манифест об отречении, но и по просьбе приехавших А. И. Гучкова и В. В. Шульгина, посланцев ВКГД, подписал более ранней датой указ о назначении князя Львова главой правительства. Пришедшие к власти либералы получили от царя легальную основу для формирования Временного правительства и консолидации власти. То, как они распорядились этой властью, уже другая история.

В. Калашников
Пролог: от Февраля к Октябрю

Историографическое предисловие. Три основных направления, существующие в историографии Февральской революции, продолжают себя и в трактовке истории Октября. Это связано с тем, что Русская революция 1917 года представляет собой единый процесс, в основе которого лежала борьба народа за мир и землю. Февраль эти вопросы не разрешил, и Октябрь стал финалом драмы, начатой Февралем.

В советской историографии подчеркивалась историческая необходимость Октября как события, которое обеспечило народам России возможность ускоренного развития и ликвидировало опасное отставание от Запада. Историки либерального толка оценивают Октябрь как негативное событие по той причине, что он закрыл «февральский» путь развития России. Историки-«традиционалисты», которые отрицают историческую необходимость Февральской революции, тем более не могут признать необходимость Октября.

В постсоветский период на первый план вначале выдвинулась либеральная трактовка. Однако результаты либеральных реформ, отбросивших страну далеко назад, обусловили расцвет неоконсерватизма и традиционализма, хотя уроки истории не дают тому оснований. Весь постсоветский период страна живет оборонным, экономическим, научным, культурным потенциалом, созданным под знаменем Октября. Постсоветский период – эпоха социального регресса. С этим итогом страна и пришла к столетнему юбилею Октября. Из него и вытекает ответ на главный вопрос: о значении Октябрьской революции с точки зрения объективных потребностей развития России в XX веке. Отметим: оценка исторического значения Октября в мировой историографии всегда зависела от ретроспективы, в которую ее ставили последующие события[198].

Что касается трактовки непосредственной истории революционного 1917 года, то советские историки обосновывали тезис, согласно которому в условиях, когда 15 млн рабочих и крестьян имели оружие в руках, а вера в авторитет власти была разрушена свержением трехсотлетней монархии, победить должна была партия, готовая выполнить требования народа. Народ требовал закончить империалистическую войну, дать землю тем, кто ее обрабатывает, устранить огромное социальное неравенство, превратить Российскую Империю в добровольный союз тех, кто живет на ее территории. Советские историки подчеркивали, что эти требования носили рациональный характер, отражали конкретный опыт масс, и их выполнение создавало базу для дальнейшего успешного развития России.

В постсоветский период ряд историков встали на путь пересмотра этого тезиса. Пересмотр не стал результатом накопления новых научных знаний. Он был вызван сменой идеологических ориентиров. Как правило, речь шла об изложении «новым языком» старых версий о том, что в 1917 году народ не ведал, что творил, его требования были иррациональны и вели к «катастрофе», а большевики захватили власть, использовав «низменные инстинкты толпы». Тезис о «катастрофе» обосновывался ссылками на «позорный» характер Брестского мира и страшную цену Гражданской войны, вину за которую эти историки полностью возлагали на большевиков. Отметим, что либеральные историки склоняются к тому, чтобы трактовать победу большевиков как следствие ошибок Временного правительства всех составов. А «традиционалисты» полагают, что либералы были обречены на поражение, что и является аргументом в пользу тезиса о «порочности» всей Русской революции и «благотворности» самодержавного строя в России, который якобы всегда обеспечивал лучший вариант развития страны.

Сопоставим указанные историографические концепции с реальным историческим процессом. Канва событий революционного 1917 года хорошо известна, однако каждый историк по-своему их увязывает и интерпретирует, что и порождает авторскую концепцию истории революции.

Особенности постфевральской ситуации. Как было показано ранее, Февральская революция началась как стихийное восстание рабочих и солдат, которое было освящено авторитетом Государственной Думы. Однако Дума не смогла стать единственным центром власти. В февральские дни наряду с Временным комитетом членов Государственной Думы возник Совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет). В нем доминировали эсеры и меньшевики, сумевшие использовать авторитет своих думских фракций. Совет дал согласие либералам на формирование правительства, обещав поддержку при условии проведения демократических реформ. Решение Совета поддержать Временное правительство либералов было адекватно мартовской ситуации: оно обеспечивало возможность быстро закрепить победу Февраля. Армия и провинция дружно поддержали власть, сформированную всероссийским парламентом – Думой, а если бы власть перешла в руки Совета рабочих и солдатских депутатов Петрограда, то реакция фронта и провинции не была бы столь однозначной.

В то же время Приказом № 1 по Петроградскому гарнизону Петросовет поставил войска под свой контроль в политических вопросах. Приказ составлялся в солдатской секции Петросовета на основе требований беспартийных солдат, которые оформил «внефракционный» социал-демократ Н. Д. Соколов (по иронии истории, сын духовника царской семьи). Большевики не имели отношения к появлению Приказа. Современники, отмечая наличие у Совета реальной военной силы, назвали сложившуюся ситуацию двоевластием.

Программа первого правительства. После Февральской революции главной правительственной партией были кадеты. Премьером стал близкий к кадетам князь Г. Е. Львов, министром иностранных дел – кадет П. Н. Милюков, министром земледелия – кадет А. И. Шингарев. Первую программу действий правительство провозгласило в Обращении от 3 марта, согласовав ее с лидерами Совета. Правительство обещало провести амнистию, провозгласить политические свободы, устранить сословные и национальные ограничения, заменить полицию выборной милицией, готовить созыв Учредительного собрания[199].

В Обращении от 6 марта правительство изложило внешнеполитическую программу, высказавшись за продолжение войны «до победного конца» и выполнение соглашений, заключенных союзниками по Антанте[200]. С точки зрения либералов, это была логичная позиция: Антанта имела хорошие шансы на победу, которая сулила России существенные территориальные приобретения. Однако позиция либералов вызвала протест тех, кто нес на себе основные тяготы войны. В февральские дни наряду с лозунгом «Долой самодержавие» рабочие и солдаты Петрограда выдвигали лозунг «Долой войну». Петросовет наполнил лозунг конкретным содержанием, выпустив 14 марта Манифест «К народам всего мира» с призывом «начать решительную борьбу с захватными стремлениями правительств всех стран» и «взять в свои руки решение вопроса о войне и мире»[201]. Этот призыв быстро превратился в лозунг «мир без аннексий и контрибуций», который был принят Международной социалистической конференцией в Циммервальде в сентябре 1915 года.

Манифест Петросовета сыграл важнейшую роль в формировании антивоенной позиции рабочих и солдат, выдвинув понятную им цель: требовать от правительства заключения справедливого мира. Отказ сделать это разоблачал правительство и лишал его поддержки со стороны народа. Данное требование было привлекательным и потому, что носило антивоенный, но не пораженческий характер. Русский рабочий и солдат не шли за пораженческими лозунгами[202]. Отметим, что многие современники и историки возлагали ответственность за развал армии и срыв военных усилий России на большевиков. На самом деле антивоенная пропаганда большевиков носила вторичный характер и опиралась на то главное, что сделали умеренные социалисты: на Приказ № 1 и на Манифест о мире с требованием заключения мира без аннексий и контрибуций.

Столкнувшись с позицией Совета, правительство в Декларации от 27 марта заявило об отказе «от захвата чужих территорий» и выступило за «утверждение прочного мира на основе самоопределения народов». В то же время правительство говорило и о «полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников»[203].

Важно подчеркнуть, что требование остановить войну и заключить справедливый мир в конкретных условиях весны 1917 года не было утопией. Народы Европы устали от войны, и мирная инициатива со стороны правительства революционной России могла заставить правительства воюющих стран пойти на переговоры. Весной 1917 года этот план имел иные перспективы, чем весной 1918 года. Напомним, что 23 марта США вступили в мировую войну на стороне Антанты, выдвигая принципы самоопределения всех народов и отказа от аннексий. В Германии это требование поддержали депутаты рейхстага. Реагируя на них, канцлер Бетман-Гольвег 29 марта 1917 года сообщил рейхстагу о желании правительства достичь «мира, почетного для всех сторон»[204]. Это были только маневры, но они могли втянуть правительства воюющих стран в серьезные переговоры в случае давления со стороны правительства России, включая и угрозу выхода из войны. В 1917 году Антанта без России была обречена на быстрое поражение. А Россия вполне могла заключить сепаратный мир с Германией на выгодных условиях. Однако П. Н. Милюкова не зря прозвали «Дарданелльским»: кадеты не смогли отказаться от тех «призов», которые Антанта обещала Николаю II (Константинополь, черноморские проливы и др.). Они не собирались выполнять декларацию 27 марта. Позиция кадетов в вопросе о войне лишала их шансов сохранить власть в условиях революции.

К такому же результату вела и их позиция в аграрном вопросе. Воззванием от 19 марта правительство объявило о том, что берет на себя «разработку материалов земельного вопроса», который «должен быть решен путем закона, принятого народным представительством». Постановлением от 21 апреля создавались Главный земельный комитет, губернские, уездные и волостные земельные комитеты. Они и должны были готовить материалы к Учредительному собранию[205]. Кадеты знали о желании крестьян уравнительно переделить землю, но не могли пойти на столь радикальное нарушение прав частной собственности. Не видя пути решения аграрного вопроса, они стремились затянуть созыв Учредительного собрания.

Однако в марте все смотрелось в радужном свете. Народ верил в готовность правительства выполнять объявленную программу, тем более что она получила поддержку эсеро-меньшевистского большинства Совета.

Апрельский курс Ленина. После Февраля питерские большевики мыслили дальнейшее развитие революции в рамках стратегии, принятой III съездом РСДРП в 1905 году. Она ориентировала партию на осуществление пролетариатом руководящей роли (гегемонии) в демократической революции и завершение ее созданием Временного революционного правительства. Однако большевики отнюдь не рассчитывали и не претендовали на руководящую роль в этом правительстве. Даже вхождение большевиков в правительство не считалось обязательным. Они исходили из того, что задачей Временного революционного правительства станет созыв Учредительного собрания, в котором партия пролетариата не могла иметь большинства в силу социального (по преимуществу крестьянского) состава большинства избирателей. Идеи непосредственного перерастания демократической революции в пролетарскую в резолюциях III съезда не было, поскольку большевики не видели ни политической возможности, ни социально-экономических предпосылок для того, чтобы взять власть и строить социализм в отсталой России. В решениях съезда прямо говорилось о том, что демократический переворот «при данном общественно-экономическом строе не ослабит, а усилит господство буржуазии»[206].

Ленин в одной из работ 1905 года выдвигал тезис о «непрерывной» революции[207], но не как идею непосредственного перехода от одного этапа к другому в рамках одной революционной ситуации. Он прямо критиковал «нелепые полуанархические мысли о… завоевании власти для социалистического переворота»[208].

Исходя из установок III съезда РСДРП, Русское бюро ЦК большевиков в Манифесте от 27 февраля 1917 года призвало рабочих и солдат создать Временное революционное правительство[209]. В практическом плане это означало борьбу за переход власти в руки Совета рабочих и солдатских депутатов. Отказ эсеро-меньшевистского большинства Совета взять власть сделал лозунг неосуществимым. Тогда Петербургский комитет (ПК) большевиков 3 марта принял решение «не противодействовать» Временному правительству буржуазии «постольку, поскольку его действия соответствуют интересам пролетариата и широких демократических масс народа»[210]. Такое решение не закрывало возможности развития революции по мере выявления нежелания правительства действовать в интересах народа.

Вернувшиеся в середине марта из ссылки члены ЦК Л. Б. Каменев и И. В. Сталин сделали шаг вправо от позиции ПК, проявив готовность вести переговоры с меньшевиками об объединении и преодолении раскола в РСДРП. Эта линия могла связать большевикам руки на будущее вследствие убежденности меньшевиков в том, что после Февраля власть должна оставаться у буржуазии. В вопросе о войне Каменев занял позицию, близкую по тону к «революционному оборончеству», призвав солдат на фронте отвечать врагу «пулей на пулю», но при этом требовать от правительства заключить мир без аннексий и контрибуций[211]. Каменев стремился снять с большевиков клеймо «пораженцев», которое ставил на них ленинский лозунг «поражения своего правительства». И эта линия имела свои плюсы.

Ленин, вернувшись 3 апреля в Россию, предложил новую стратегию: в рамках текущей революционной ситуации бороться за второй этап революции, который «должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[212]. За этим стояла задача поставить у власти партию большевиков. Цель взятия власти: осуществление переходных шагов к социализму в России и стимулирование революции в Европе.

Позиция Ленина оказалась неожиданной для лидеров большевиков. Л. Б. Каменев 8 апреля писал в газете «Правда»: «Что касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитывает на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую». Эта оценка говорит о том, что Каменев и Сталин, возглавлявшие в то время редакцию «Правды», не поняли сути ленинской стратегии переходных шагов.

Современники, а затем и многие историки, увидели в новой стратегии переход Ленина на позиции Парвуса – Троцкого, которые в 1905 году выдвинули лозунг «Без царя, а правительство рабочее»[213]. Тогда Ленин критиковал этот лозунг. Однако к 1917 году он пришел к внешне похожей, но иной в своей основе концепции развития революции, основанной на учете новых факторов:

– особенностей политической и социально-экономической ситуации в России, которые породила мировая война;

– опыта революции 1905 года, в ходе которой крестьяне требовали ликвидации частной собственности на землю.

В 1917 году вопросы о земле и мире становились главными вопросами русской революции, и они, по-особому переплетаясь, открывали для партии пролетариата возможность взять власть и осуществить переход к социализму в крестьянской стране.

Исходным фактором было крестьянское требование ликвидации частной собственности на землю. Такое требование выводило русскую революцию за буржуазные рамки. Именно с особенностями крестьянского менталитета Ленин связал возможность начать пролетарскую революцию в России. В марте 1917 года в «Письмах из далека» Ленин писал: «В России победа пролетариата осуществима в самом близком будущем лишь при условии, что первым шагом ее будет поддержка рабочих громадным большинством крестьянства в борьбе его за конфискацию всего помещичьего землевладения (и национализацию всей земли, если принять, что аграрная программа „104-х“ осталась по сути своей аграрной программой крестьянства)»[214]. Иными словами, победа пролетарской революции в России будет возможна лишь в том случае, если она совпадет с радикальной аграрной революцией, и именно пролетариат возглавит эту аграрную революцию, то есть даст крестьянам землю. Отметим, что, говоря о победе пролетариата, Ленин подразумевал, что этим пролетариатом руководит революционная партия, то есть большевики. Они-то и должны взять власть и решить аграрный вопрос в интересах крестьян.

А как же кадеты, меньшевики и эсеры? Какова их роль в революции? Почему кадеты не смогут удержать власть? Почему эсеры не дадут крестьянам землю, то есть не осуществят свою аграрную программу, принятую еще в 1906 году? Ответ Ленина на эти вопросы гласил: кадеты не пойдут на радикальную аграрную реформу, которая разрушает принцип частной собственности – основу буржуазного строя, и не откажутся от военных целей царизма, продолжат империалистическую войну; а эсеры и меньшевики в условиях войны не пойдут на разрыв с либералами и станут заложниками политики кадетов. Таким образом, успех новой стратегии зависел не только и не столько от действий большевиков, сколько от действий их политических конкурентов: кадетов, эсеров и меньшевиков. Именно они должны были открыть большевикам путь к власти своим отказом решать вопросы о земле и мире. Отметим, что Ленин уже 4 марта в Цюрихе, получив лишь самые скудные известия о событиях в России, правильно оценил политический потенциал соперников большевиков в борьбе за власть: «Новое правительство не может дать… народам России… ни мира, ни хлеба, ни полной свободы»[215].

Найдя механизм прихода большевиков к власти на фоне крестьянской революции, Ленин уже в мартовских письмах впервые излагает свою стратегию перехода к социализму в России: «В связи с такой крестьянской революцией и на основе ее возможны и необходимы дальнейшие шаги пролетариата в союзе с беднейшей частью крестьянства, шаги, направленные к контролю производства и распределения важнейших продуктов, к введению „всеобщей трудовой повинности“ и т. д.». Ленин отмечает, что «в своей сумме и в своем развитии эти шаги были бы переходом к социализму, который непосредственно, сразу, без переходных мер, в России неосуществим, но вполне осуществим и насущно необходим в результате такого рода переходных мер»[216].

Итак, переход к социализму в России «вполне осуществим» и «насущно необходим» «в связи» и «на основе» «крестьянской революции». Тезис о необходимости перехода к социализму Ленин ярко раскрыл осенью 1917 года, показав реальную альтернативу, пред которой стояла Россия в эпоху империализма: догнать развитые страны Запада или погибнуть. Акцент на эту цель по-иному раскрывает взгляд Ленина на соотношение русской и мировой пролетарской революции. Приверженность идее мировой революции часто затемняет патриотический характер ленинской стратегии. В общеевропейской революции он видел не самоцель, а важное условие для решения национальных задач. При этом главную ставку делал на внутренние факторы развития русской революции: на возможность соединить борьбу за мир и землю с борьбой за социализм. В этом и состояла суть новой стратегии.

Из стратегии вытекала тактика: никакой поддержки Временному правительству, никакого объединения с меньшевиками, критика социалистов за поддержку буржуазного правительства, завоевание большинства в Советах путем этой критики. «Пока мы в меньшинстве, – писал Ленин – мы ведем работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок»[217].

VII Апрельская Всероссийская конференция большевиков, проходившая 24–29 апреля, в целом приняла новую стратегию, но сделала это в компромиссных формах, которые отражали разные взгляды большевиков на перспективы революции. Наиболее четкая формулировка текущей задачи большевиков дана в резолюции «О Советах рабочих и солдатских депутатов». В ней ставилась задача «подготовки во всероссийском масштабе сил для второго этапа революции, который должен передать всю государственную власть в руки Советов или других органов, непосредственно выражающих волю большинства народа (органы местного самоуправления, Учредительное собрание и т. п.)»[218]. Понятно, что формула перехода власти «большинству народа» более расплывчата, чем ленинская формула перехода власти «в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства», данная в «Апрельских тезисах», ибо резолюция оставляла открытым вопрос о том, кто будет доминировать в этом большинстве. Ссылки на Учредительное собрание и органы самоуправления (как органы власти наряду или вместо Советов) говорили о том, что ленинский тезис о Советах как «единственно возможной форме революционного правительства»[219] также был скорректирован.

Тем не менее главный результат Ленин получил: конференция прямо ориентировала большевиков на борьбу за власть в рамках текущей революционной ситуации с целью осуществления переходных шагов к социализму. Ленин политически и психологически подготовил партию к борьбе за эту цель, преодолев догму о том, что в России нет условий для такого перехода.

Апрельский курс был логичен в теории, но на практике таил в себе подводные камни: критика умеренных социалистов и пропаганда лозунга перехода власти в руки Советов порождали для партии опасность быть втянутой в преждевременные выступления радикальных слоев рабочих и солдат с целью немедленного воплощения этого лозунга вопреки воле эсеро-меньшевистского большинства в Советах. Каменев указывал на эту опасность[220]. Понимал ли ее Ленин? Скорее всего, да, но он боялся, что иная тактика не позволит большевикам вовремя отделить себя от «соглашателей» в глазах народа, и, как следствие, партия упустит благоприятный момент для взятия власти. Эти опасения преследовали Ленина весь 1917 год и стали причиной целого ряда его тактических ошибок и конечного триумфа.

Апрельский кризис. В дни, когда большевики вырабатывали свой новый курс, произошли события, которые ярко подтверждали ленинский тезис о нежелании правительства дать народу мир. 18 апреля или 1 мая по новому стилю в Петрограде прошла многотысячная первомайская демонстрация, одним из главных лозунгов которой был «Мир без аннексий и контрибуций». В этот же день П. Н. Милюков направил правительствам Антанты ноту, в которой вместо инициатив по заключению мира подтверждал готовность России «довести мировую войну до решительной победы»[221]. Текст ноты буквально поразил Исполком Совета, так шел в прямое противоречие с декларацией правительства от 27 марта. Эсеры стали обсуждать возможность составить правительство без кадетов: «Каждый день, – говорил лидер эсеров В. М. Чернов, – усиливает нашу позицию. <…> Мы несомненно знаем, что боремся за власть… Свергнуть-то всегда можно, но пробил ли час?»[222]. В итоге Исполком решил вступить в переговоры с правительством.

20 апреля тысячи солдат пришли к Мариинскому дворцу, где заседало правительство, и потребовали отставки Милюкова и Гучкова. Лидеры Петросовета уговорили солдат вернуться в казармы. Вечером на встрече с делегацией Исполкома Г. Е. Львов сразу заявил о готовности правительства уйти. Затем министры нарисовали мрачную картину положения дел в стране. Лидеры Исполкома испугались ухода кадетов и удовлетворились обещаниями правительства «разъяснить» текст ноты как стремление к миру без аннексий.

Однако 21 апреля на улицы столицы на антивоенную демонстрацию вышли около 100 тыс. рабочих и солдат. Демонстрации прошли в Москве и других городах. Многие солдатские комитеты на фронте заявили о недоверии военному министру Гучкову. Ему и Милюкову пришлось уйти в отставку. Следует подчеркнуть, что антивоенные демонстрации не были результатом пропаганды большевиков, которые еще только разворачивали свою печать в действующей армии. Главным фактором было желание народа закончить войну. И именно эсеры и меньшевики придали рациональную форму этому желанию, выдвинув лозунг заключения мира без аннексий и контрибуций.

Первая коалиция. После апрельских демонстраций кадеты предложили лидерам Совета войти в состав правительства, угрожая отставкой. Предложение было принято. Главный аргумент: только коалиционное правительство сможет наладить управление страной, избежать анархии, которая может привести к победе контрреволюции. Горечь поражения революции 1905 года была свежа в памяти. В состав нового кабинета наряду с десятью министрами либерального толка вошли шесть министров-социалистов. Премьером остался князь Г. Е. Львов, пост военного министра занял эсер А. Ф. Керенский, пост министра земледелия – эсер В. М. Чернов. Задачи нового кабинета были объявлены в Декларации от 5 мая. По вопросу о войне в ней говорилось: «Временное правительство… открыто ставит своей целью скорейшее достижение всеобщего мира… без аннексий и контрибуций на началах самоопределения народов». По вопросу о земле правительство обещало «регулировать землепользование в интересах народного хозяйства и трудящегося населения». Чернов обещал издать декрет о запрете купли-продажи земли до Учредительного собрания, поскольку помещики стали совершать фиктивные сделки, дробя поместья на мелкие участки. Важным было и обещание бороться с хозяйственной разрухой «проведением государственного и общественного контроля над производством, транспортом, обменом и распределением продуктов». Выполнение заявленной правительством программы могло обеспечить мирное развитие революции. Однако кадеты, приняв на словах программу коалиции, стремились под прикрытием социалистов продолжать свою политику. И это определило судьбу кадетов, коалиции и революции.

В мае под руководством эсеров состоялся I Всероссийский съезд крестьянских депутатов. Из более 1 тыс. делегатов эсеров было 537, большевиков – 9 человек. Съезд выразил доверие коалиционному правительству, но показал уязвимость коалиции: делегаты привезли десятки решений губернских и областных съездов и сотни наказов крестьянских сходов, в которых доминировали требования отмены частной собственности на землю и передела всей земли. Это было неприемлемо для кадетов. (Отметим в скобках, что наказы выявили полный провал аграрной реформы Столыпина в ее социально-политическом аспекте: стремлении насадить у крестьян психологию частной собственности.) Лидеры эсеров заверили крестьян в том, что наказы будут учтены, и под давлением делегатов вписали в резолюцию съезда положение о том, что до Учредительного собрания «все земли без исключения должны перейти в ведение земельных комитетов» с правом последних определять порядок обработки и уборки полей, укоса лугов и т. п.[223] После съезда крестьяне, ссылаясь на его решения, стали передавать землю помещиков волостным земельным комитетам. По сути, I Всероссийский крестьянский съезд положил начало аграрной революции.

Важно отметить, что аграрные требования крестьян были столь же рациональны, как и требование прекратить войну. Их реализация создавала более благоприятные условия для жизни миллионов крестьян. Конечно, уравнительный передел земли был болезненным для крупных земельных собственников, однако крестьянские наказы предусматривали различные формы социальной поддержки бывшим собственникам земли, прежде всего – нетрудоспособным. Была ли аграрная революция экономически ущербна в связи с тем, что разрушалось крупное товарное производство? Многие ученые-аграрники, такие как А. В. Чаянов и Н. Д. Кондратьев, и многие социалисты, начиная от правых эсеров, кончая большевиками, полагали, что такой ущерб будет временным и незначительным в силу непроизводительного потребления большей части доходов, который получал помещик от своей земли. И потери будут быстро компенсированы развитием различных форм крестьянской кооперации, вплоть до производственной[224]. При поддержке со стороны демократического государства в деревне открывалась возможность создания эффективной многоукладной экономики, отвечающей местным хозяйственным условиям и основанной на принципе социальной справедливости.

В июне состоялся I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, который также поддержал программу коалиционного правительства («за» голосовали 543 делегата, «против» – 126 при 52 воздержавшихся). По вопросу о мире съезд занял противоречивую позицию. С одной стороны, он поручил правительству обеспечить быстрое заключение демократического мира. С другой стороны, делегатов убедили высказаться в пользу проведения наступления на фронте, а это решение шло вразрез с позицией солдат, которая сразу после революции выразилась в формуле: «фронт держать, в наступление не идти»[225]. Съезд избрал Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК или ЦИК) Советов, в котором преобладали меньшевики и эсеры: 123 меньшевика, 119 эсеров, 58 большевиков, 13 «объединенных социал-демократов», 7 прочих. Председателем ВЦИК был избран меньшевик Н. С. Чхеидзе.

Июньская демонстрация. Решения съезда вызвали недовольство радикальной части рабочих и солдат Петрограда. Реагируя на это недовольство, большевики назначили на 10 июня демонстрацию под лозунгами «Вся власть Советам», стремясь показать делегатам съезда нежелание рабочих и солдат столицы поддерживать правительство с участием кадетов. Лидеры Совета, узнав об этих планах, провели на съезде решение о запрете всех демонстраций на три дня. Большевики подчинились. Но запрет компрометировал съезд, и он назначил демонстрацию на 18 июня, надеясь провести ее под лозунгом поддержки коалиционного правительства. Однако в Петрограде, Москве и других городах демонстрации прошли под лозунгами «Вся власть Советам», «Долой 10 министров-капиталистов», «Долой войну».

Июльские дни. В начале июля в стране возник правительственный кризис, который спровоцировали кадеты. Они вышли из правительства в знак протеста против действий министров-социалистов. Кадеты были против законопроекта о передаче земель в ведение земельных комитетов, который был внесен Черновым 29 июня на рассмотрение правительства, а также против его планов запретить куплю-продажу земли до Учредительного собрания. Кадеты критиковали министров-социалистов и за уступки, сделанные Центральной Раде Украины. Ее лидеры стремились к созданию национальной армии и к такой широкой автономии, которая превращала Россию в конфедерацию. Керенский на переговорах с деятелями Рады согласился на автономию Украины, но относил решение вопроса к компетенции Учредительного собрания. Смысл отставки кадетов: заставить министров-социалистов отказаться от выполнения принятой 5 мая программы коалиционного правительства. Остроту ситуации прибавили и первые сведения о неудачах июньского наступления на фронте: солдаты отказывались наступать.

Отставка кадетов поставила в повестку дня вопрос о формировании нового правительства, и это побудило радикальную часть рабочих и солдат столицы требовать перехода власти в руки Советов. Отметим, что они не требовали перехода власти в руки партии большевиков. Советы рассматривались рабочими и солдатами именно как многопартийные органы, отражающие интересы всех слоев рабочих, солдат и крестьян.

Роль детонатора сыграло стремление Временного правительства вывести из столицы большую часть 1-го пулеметного полка, известного своими левыми позициями. Именно солдаты этого полка утром 3 июля провели митинг, на котором под влиянием анархистов решили поднять солдат гарнизона и матросов Кронштадта на вооруженную демонстрацию против Временного правительства.

Большевики оказались перед выбором: либо возглавить это движение, либо уйти в сторону и потерять авторитет среди своих радикальных сторонников. Ленина в городе не было. Он уехал 29 июня отдохнуть несколько дней на даче Бонч-Бруевича в деревне Нейвола. Во второй половине дня 3 июля лидеры большевиков на рабочей секции Петроградского Совета провели резолюцию: «Ввиду кризиса власти рабочая секция считает необходимым настаивать на том, чтобы Всер. съезд СРС и К. Деп. взял в свои руки всю власть». Невыполнимость этой резолюции была очевидной, поскольку только что закончившийся съезд Советов РСД отказался это сделать, но резолюция подтверждала готовность большевиков поддержать требования масс. Однако таких половинчатых мер оказалось мало: вечером на улицы вышли тысячи рабочих и солдат. Узнав о том, что утром в столицу прибудут матросы из Кронштадта, ЦК большевиков ночью решил возглавить и придать мирный характер движению с тем, чтобы не допустить попытки преждевременного захвата власти, которая могла привести к крупному поражению.

4 июля в Питере состоялась многотысячная демонстрация, в которой наряду с рабочими участвовали вооруженные солдаты и матросы. Они пришли к штаб-квартире большевиков во дворце Кшесинской, но были направлены к Таврическому дворцу требовать от ВЦИК Советов взять власть. Срочно вернувшийся в город Ленин выступил перед матросами с речью, которая не содержала призыва к взятию власти и поэтому вызвала недовольство демонстрантов. Сам характер действий лидеров большевиков исключает версию о том, что они пытались захватить власть. По сути, они требовали, чтобы власть взяли эсеры и меньшевики, которые только что на съезде отказались сделать это.

Лидеры Исполкома под нажимом демонстрантов обещали созвать новый съезд и решить вопрос о власти. В ходе дня колонны демонстрантов были обстреляны неизвестными лицами на Невском проспекте и в других районах города, что вызвало ответную стрельбу. К вечеру демонстранты разошлись. Большая часть матросов вернулась в Кронштадт. Правительство и лидеры Исполкома Совета обвинили большевиков в попытке захвата власти и возложили на них вину за стрельбу на улицах города, в результате которой, по данным прессы, было убито 56 человек. К ночи к Таврическому подошли отряды верных правительству войск, которых убедили в том, что Ленин является немецким шпионом. Под их защитой лидеры Совета поддержали просьбу Временного правительства о вызове частей с фронта для наведения порядка. На следующий день редакция газеты «Правда» и штаб-квартира большевиков были разгромлены. Около 200 членов партии были арестованы. Ленин перешел на нелегальное положение.

Декларация от 8 июля. 7 июля пост премьера занял эсер А. Ф. Керенский. После ухода кадетов социалисты доминировали в правительстве, и это могло стать поворотным пунктом в истории революции. В Декларации от 8 июля правительство подтвердило положения Декларации от 5 мая, обещало добиться в августе на конференции Антанты выработки новых целей войны и провести выборы в Учредительное собрание 17 сентября. 12 июля был издан декрет, ограничивающий заключение земельных сделок. ВЦИК Советов объявил кабинет «правительством спасения революции» и признал за ним «неограниченные полномочия». Осуществление программы, намеченной в Декларации от 8 июля, могло серьезно осложнить Ленину осуществление его сценария развития революции. Однако он не верил в способность правых социалистов разорвать блок с кадетами и оказался прав. После долгих переговоров 24 июля Керенский создал второе коалиционное правительство. Кадеты вошли в правительство на условиях, которые перечеркнули Декларацию от 8 июля. Керенский обещал, что будут предприняты меры для «наведения порядка», обеспечено «единение с союзниками», прекращены «преступные выступления» против землевладельцев до решения Учредительного собрания, срок созыва которого будет отложен. В армии была восстановлена смертная казнь, начались гонения на солдатские комитеты.

Июльские тезисы. Проанализировав уроки июльских дней, Ленин 10 июля направил в ЦК тезисы с новыми тактическими установками. Он предложил временно снять лозунг «Вся власть Советам», назвав его «теперь неверным». Объяснил это тем, что Советы потеряли силу, «узаконив разоружения рабочих и революционных полков», а вожди эсеров и меньшевиков «окончательно предали дело революции»; власть перешла в руки контрреволюционной буржуазии, верхов армии. «Объективное положение: либо победа военной диктатуры до конца, – делал вывод Ленин, – либо победа вооруженного восстания рабочих, возможная лишь при совпадении его с глубоким массовым подъемом против правительства и против буржуазии на почве экономической разрухи и затягивания войны»[226].

По сути, Ленин говорил о том, что двоевластие закончилось, мирный путь развития революции закрыт, и партии надо готовиться к вооруженному взятию власти. Такие оценки оказались неожиданными для партии. На расширенном совещании ЦК 13–14 июля большинство участников высказались против отказа от лозунга «Вся власть Советам» и в принятой резолюции отметили «двойственный характер» власти, фактически признав факт сохранения двоевластия[227].

Основания для скептического отношения к тезисам Ленина были. Актив партии знал, что солдаты столичного гарнизона и в действующей армии в политических вопросах по-прежнему ориентировались на Советы. Во многих городах Советы были реальной силой, и большевики занимали в них прочные позиции. Самой крупной партией в стране являлись эсеры, они доминировали в Советах и в армейских комитетах и не олицетворяли собой контрреволюционную военную диктатуру буржуазии и верхов армии. Ее не олицетворял и Керенский, который, хотя и играл в бонапартизм, лавируя между кадетами и социалистами, понимал, что его сила – в поддержке со стороны Советов. Другой опоры у Керенского не было. Отсюда и вытекала оценка ЦК о «двойственном характере» власти.

Уж через месяц, в августе, Советы проявили свою силу, разгромив мятеж Корнилова. Значит ли это, что Ленин в июле ошибся в оценке ситуации, как полагает ряд историков? Нет, поскольку его тезисы носили явно тактический характер и преследовали несколько целей.

Во-первых, тезис о победе контрреволюции должен был заранее подготовить партию к вполне реальной попытке правых сил установить тот или иной вариант военной диктатуры. Правых к этому толкали и процесс разложения армии, и развитие аграрного движения в деревне, и приближающиеся выборы в Учредительное собрание, назначенные на сентябрь. Было понятно, что выборы не дадут большинства буржуазным партиям, и на Учредительном собрании под давлением снизу будут приняты радикальный закон о земле и курс на заключение мира без аннексий и контрибуций. Поэтому силы контрреволюции должны были сорвать эти выборы[228]. И, действительно, 9 августа Керенский выполнил свое обещание кадетам и перенес выборы на 12 ноября, а в конце августа была предпринята попытка установления военной диктатуры генерала Л. Г. Корнилова.

Во-вторых, отказ от лозунга «Вся власть Советам» позволял в дальнейшем избежать ловушки июльских дней. События показали, что даже под давлением вооруженных демонстрантов эсеро-меньшевистские Советы власть не возьмут. А надежды на быстрое изменение состава Советов, на их большевизацию в масштабах всей страны Ленин в июльских условиях не видел. Он не был уверен даже в том, что партия сохранит легальное положение. Возникала реальная опасность того, что в случае проведения выборов в Учредительное собрание большевики, как и кадеты, не получат большинства депутатских мандатов, а могут быть вообще не допущены до выборов как партия германских агентов. Эсеры вполне могли сформировать законное правительство и разрядить революционную ситуацию теми или иными половинчатыми реформами. И тогда возможность начать социалистическую революцию в России будет потеряна.

Ленин предлагал большевикам изменить ход событий при помощи новой тактики: взять власть на фоне нового подъема масс, немедленно самим решить вопросы о земле и мире и с этим багажом идти на новый съезд Советов и на выборы в Учредительное собрание. Тактика гарантировала большевикам победу на II Всероссийском съезде Советов и давала надежду на успех, если не на выборах, то в ходе работы Учредительного собрания, или давала возможность при опоре на Советы снять проблему Учредительного собрания. Таким образом, Ленин предлагал партии готовиться к вооруженной борьбе с целью как отпора контрреволюции, так и свержения правительства Керенского.

VI съезд РСДРП(б). В конце июля – начале августа большевики обсуждали ленинские тезисы на VI съезде партии, который полулегально прошел в Петрограде без прямого участия Ленина, находившегося в Разливе. На съезде Сталин говорил о том, что «в данный момент все еще неясно, в чьих руках власть», но в целом выступал в духе ленинских тезисов[229]. И они были положены в основу резолюции «О политическом положении». Однако съезд не снял впрямую лозунга «Вся власть Советам», поскольку многие делегаты против этого возражали. Съезд принял гибкое решение о том, что «правильным лозунгом в настоящее время может быть лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии» и в то же время подчеркнул, что «пролетариат не должен поддаваться на провокацию контрреволюции, которая очень желала бы вызвать его на преждевременный бой». Съезд призвал «направить все усилия на организацию и подготовку сил к моменту, когда общенациональный кризис и глубокий массовый подъем создадут благоприятные условия для перехода бедноты города и деревни на сторону рабочих – против буржуазии». Только при этих условиях съезд ставил задачу перехода власти «в руки этих революционных классов»[230]. Формула носила расплывчатый характер, давая возможность по-разному трактовать время наступления такого момента и способы взятия власти. Никаких специальных мер по подготовке вооруженного восстания принято не было. Съезд уделил большое внимание подготовке к выборам в Учредительное собрание, рассматривая выборы фактически как ближайшую задачу партии. Решения съезда представляли собой компромисс между разными точками зрения, существовавшими в партии, и допускали разные трактовки. По-иному и не могло быть в сложной и быстро меняющейся ситуации.

Корниловщина. Июньское наступление на фронте было крупной ошибкой правительства. Оно шло вразрез с готовностью солдат держать фронт до заключения мира, но не наступать. После того, как в ходе начавшего наступления на австрийский Львов части Юго-Западного фронта (ЮЗФ) понесли тяжелые потери, солдаты в массовом порядке отказались наступать на всех фронтах, а части ЮЗФ отступили до линии государственной границы: они не хотели удерживать территорию, захваченную у Австро-Венгрии.

После провала наступления Верховным главнокомандующим армии вместо либерального генерала А. А. Брусилова был назначен казачий генерал Л. Г. Корнилов, выступавший за наведение порядка в армии и в тылу жесткими мерами. Керенский принял в целом его программу. Однако Корнилов сразу насторожил Керенского, заявив, что за свои дела он будет отвечать «только перед своей совестью и всем народом»[231]. В начале августа прошел небеспочвенный слух о том, что Керенский готов снять Корнилова с поста Верховного главнокомандующего. В ответ Союз казачьих войск, Союз георгиевских кавалеров, Союз офицеров заявили, что они подчиняются только своему вождю-герою Корнилову. Это был прямой вызов власти Керенского. 10 августа Корнилов прибыл в Зимний дворец на встречу с Керенским в сопровождении эскадрона туркмен Текинского полка с пулеметами, которые дежурили у подъезда Зимнего дворца. Накануне встречи Корнилов приказал перебросить 3-й казачий конный корпус и Дикую дивизию на подступы к Москве и Санкт-Петербургу. Вернувшись в Ставку, Корнилов сказал, что Керенский водит его за нос[232]. На встрече Керенский фактически отверг представленную Корниловым программу милитаризации тыла, а также свертывания деятельности комитетов на фронте.

12 августа в Москве открылось Государственное совещание, на котором присутствовали представители общественных организаций по квоте, установленной правительством. Керенский рассчитывал усилить легитимность своего кабинета, но обнаружил, что на совещании вокруг Корнилова сплотились все правые силы. Он осознал угрозу и заявил, что не отдаст власти: «Я и направо и налево скажу вам, непримиримым, что ошибаетесь вы, когда думаете, что… мы бессильны. …И кто бы мне ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе ее»[233].

В первый день работы Государственного совещания рабочие Москвы по призыву большевиков устроили забастовку, размах которой поразил всех. Московские большевики меньше всего пострадали от июльских дней, потому что не устраивали вооруженных демонстраций. Они имели прочные позиции в Совете и в Московском гарнизоне. В дни Государственного совещания они фактически вступили в блок с эсерами и меньшевиками в момент, когда стало известно, что Корнилов двинул на Москву 7-й Оренбургский казачий полк. Московский Совет рабочих и солдатских депутатов создал комитет, в который вошли на паритетных началах эсеры, меньшевики и большевики. Комитет организовал антикорниловскую агитации в гарнизоне. Командующий Московским гарнизоном полковник А. И. Верховский, понимая, что солдаты гарнизона не поддержат Корнилова, выполнил приказ Керенского и блокировал выдвижение казаков к Москве. Не получив силовой поддержки, Корнилов уехал в Ставку.

После этих событий Керенский, видя в Корнилове опасного врага, маневрировал и выжидал, когда Корнилов откроет карты.

19 августа немцы начали наступление на Ригу, которую прикрывала 12-я армия. Командование армии действовало бездарно. 21 августа Рига пала. Ставка распространяла ложные сведения о боях под Ригой, обвиняя большевиков, хотя именно большевизированные латышские полки оказали упорное сопротивление противнику. Левые обвинили Корнилова в намеренной сдаче Риги с тем, чтобы создать повод для установления военной диктатуры.

25 августа Корнилов двинул на Петроград конный корпус под командованием генерала Крымова (казачьи дивизии и Дикая дивизия) под предлогом усиления обороны столицы от противника. Эта акция нарушала ранее достигнутые договоренности с Керенским о том, что корпус возглавит не Крымов, а генерал, лояльный к главе правительства, а Дикая дивизия останется на фронте[234]. Керенский попытался остановить движение корпуса, но безуспешно, а 26 августа Корнилов предложил Керенскому отправить правительство в отставку и прибыть в Могилев. Этим он окончательно раскрыл намерение самому взять власть. В ответ Керенский потребовал, чтобы Корнилов сдал должность Верховного главнокомандующего и прибыл в Петроград. Корнилов отказался и обвинил правительство в том, что оно «под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба»[235].

Перед угрозой военной диктатуры все социалисты сплотились для отпора корниловцам, сформировав Комитет народной борьбы с контрреволюцией на паритетных началах. В решающий момент Керенский, не доверяя юнкерам и казакам, обратился за помощью к матросам-большевикам крейсера «Аврора», которые взяли под охрану Зимний дворец. Дальше все было как в февральские дни: железнодорожники остановили эшелоны, агитаторы объяснили рядовым казакам и бойцам Дикой дивизии, во что их втягивают. Армейские комитеты арестовали офицеров, заподозренных в участии в заговоре. Легкость ликвидации мятежа была обусловлена тем, что все советские партии и Керенский, как глава правительства, действовали вместе.

Большевики: поиск тактики. Уже 27 августа фракция большевиков во ВЦИК Советов предложила эсерам и меньшевикам создать правительство на базе Советов, выдвинув общедемократическую программу[236]. Фактически речь шла о воплощении лозунга «Вся власть Советам», исходя из его прежнего содержания: власть всем советским партиям. Лидеры эсеров и меньшевиков взяли паузу. После разгрома корниловцев ЦК большевиков 31 августа по докладу Каменева принимает резолюцию «О власти», в которой вновь предлагает ВЦИК Советов сформировать правительство из советских партий без кадетов[237]. ВЦИК отклонил это предложение. Однако 31 августа предложение большевиков поддержал Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, а 5 сентября – Московский Совет.

Ленин, находясь в Финляндии, весь август не имел возможности точно реагировать на события. Получив отрывочные известия о событиях в Москве в дни Государственного совещания, он 18 августа написал статью-доклад для ЦК, в котором назвал беспочвенными слухи о военном заговоре и критиковал московских большевиков за то, что они в гарнизоне работали в блоке с эсерами и меньшевиками для срыва попытки Корнилова взять власть в дни Московского совещания[238]. Ленин боялся таких блоков, ибо они закрывали путь для реализации его тактического замысла: брать власть вопреки позиции эсеро-меньшевистского большинства Советов. ЦК статью не напечатал.

Оторванность Ленина от Питера сказалась и в том, что накануне похода корпуса Крымова на Петроград Ленин думал не об опасности корниловской контрреволюции, а о необходимости готовить партию к восстанию против Временного правительства. Его воодушевили итоги выборов в городскую Думу Петрограда от 20 августа: большевики получили 67 мест, эсеры – 75, кадеты – 42, меньшевики – 8. В рабочих районах победа большевиков была полной. Ленин просит ЦК издать нелегальный листок, который кончался бы призывом: «Долой правительство Керенского, меньшевиков и эсеров, обманывающее народ, затягивающее войну, защищающее грабительские интересы капиталистов, оттягивающее выборы в Учредительное собрание!»[239]. Листок не был издан, и его издание было бы большой ошибкой, ибо корниловцы готовили свой мятеж как раз под предлогом того, что в Петрограде назревает новое выступление большевиков. ЦК выпустил заявление о том, что слухи о выступлении большевиков – это провокация[240].

На исходе корниловского мятежа Ленин 30 августа пишет письмо в ЦК большевиков, в котором критиковал тех большевиков, которые, по его мнению, «скатились до блока с эсерами». Ленин призывал ЦК быть готовым к возможности взять власть в ходе войны с Корниловым: «Развитие этой войны одно только может нас привести к власти… завтра же события могут нас поставить у власти и тогда мы ее не выпустим»[241]. Однако, прочитав номера газеты «Рабочий», в которых освещалась позиция ЦК в дни мятежа, он сделал приписку к письму, заявив о «полном совпадении» взглядов. Совпадение не было полным: большевики критиковали лидеров Советов за соглашательство с буржуазией, но возможность взять власть на волне борьбы с Корниловым ЦК не рассматривал. В статье «О компромиссах», написанной 1 сентября, Ленин поддержал предложение ЦК большевиков о создании правительства на базе Советов, назвав это предложение компромиссом со стороны большевиков, открывающим дорогу мирному развитию революции. Однако затем он делает приписку к рукописи неотправленной статьи: «дни, когда случайно стала возможной дорога мирного развития, уже миновали»[242]. Фактически он предлагал ЦК закрыть тему мирного развития. Свою действительную позицию Ленин формулирует не в газетной статье, а в «Проекте резолюции о современном политическом моменте», предназначенному для ЦК. Этот проект Ленин пишет одновременно со статьей «О компромиссах» и в нем вновь ориентирует ЦК на завоевание власти: «критическое положение неизбежно подводит рабочий класс – и может быть с катастрофической быстротой – к тому, что он… окажется вынужденным … завоевать власть»[243].

ЦК не принял ленинский проект и решил участвовать в работе Демократического совещания всех левых сил, созываемого ВЦИК для решения вопроса о власти. Линия ЦК на конструктивную работу в Советах принесла плоды: в первую декаду сентября большевики получили большинство в Советах Москвы и Петрограда, которые возглавили В. П. Ногин и Л. Д. Троцкий.

Ленин мгновенно отреагировал на эти события, и опять в русле своего тактического курса: 13-го и 14 сентября он пишет письма в ЦК, в которых предлагает использовать большинство в Советах Питера и Москвы и взять власть при первом удобном случае путем восстания. Цель восстания – создать правительство, которое немедленно решит вопросы о земле и мире и с этим политическим капиталом придет на II Съезд Советов, назначенный на октябрь. В этой ситуации, писал Ленин, «большевики составят такое правительство, какого никто не свергнет»[244]. Ознакомившись с письмами Ленина, ЦК 15 сентября принимает решение: «Членам ЦК, ведущим работу в Военной организации и в ПК, поручается принять меры к тому, чтобы не возникло каких-либо выступлений в казармах и на заводах»[245]. Это решение продиктовано сведениями о том, что Ленин, минуя ЦК, доводит свою позицию до рабочих районов, где было много сторонников решительных действий.

В этот же день на открывшемся Демократическом совещании Л. Д. Троцкий вновь предложил создать правительство на базе Советов, а накануне Л. Б. Каменев предложил сделать это на базе всех демократических организаций, поскольку на совещании присутствовали и делегаты от профсоюзов, кооперативов, органов местного самоуправления. Часть делегатов указали в анкетах свою партийную принадлежность: 532 эсера (71 левых эсеров), 172 меньшевика (56 интернационалистов), 134 большевика. Эти цифры отражали расклад партийных сил в стране в целом, и именно они удерживали ЦК от принятия ленинских предложений брать власть при опоре на Советы двух столиц. Каменев, Троцкий, Сталин и большинство других членов ЦК были готовы на создание правительства из всех советских партий, не претендуя на лидерство большевиков в таком правительстве. Однако лидеров эсеров и меньшевиков пугала возможность разрыва коалиции с кадетами. Демократическое совещание не смогло принять определенного решения по этому вопросу и передало его выделенному из Совещания узкому органу – Предпарламенту. 23 сентября Предпарламент 109 голосами поддержал создание новой коалиции с участием кадетов (84 – против, 22 – воздержались).

Возобновление коалиции с кадетами было роковой политической ошибкой лидеров эсеров и меньшевиков. В глазах масс они предали революцию, возобновив коалицию с корниловцами. В ответ 7 октября большевики вышли из Предпарламента. Это был логичный и сильный ход: на Демократическом совещании большевики продемонстрировали свое лояльное отношение к созданию правительства из всех левых партий и демократических организаций, а теперь они порвали с правыми социалистами, возобновившими блок с кадетами, и встали во главе всех сторонников перехода власти в руки Советов, число которых быстро росло.

Всю вторую половину сентября Ленин критиковал ЦК за участие в Демократическом совещании, а 29 сентября он тайно приезжает в Петроград и ведет скрытую работу среди своих сторонников, настаивая на необходимости подготовки восстания. Решение эсеров и меньшевиков возобновить коалицию с кадетами резко усиливает его позицию: 10-го и 16 октября на двух заседаниях ЦК Ленин добивается решения готовить восстание, не дожидаясь созыва II Съезда Советов рабочих и солдатских депутатов.

Убедить членов ЦК Ленину помогла политика правительства, которое, возобновив коалицию с буржуазией, не делало никаких шагов для преодоления нараставшего кризиса. А страна больше ждать не хотела. Крестьяне усилили захват помещичьих земель. В армии росло дезертирство: солдаты боялись опоздать к переделу земли. Резко ухудшилась экономическая ситуация. Цены на продовольствие выросли в 5–6 раз по сравнению с 1916 годом. Правительство не смогло заготовить хлеба для того, чтобы кормить зимой армию и города. Обострялся сепаратизм на окраинах империи.

На этом фоне по России шел процесс большевизации Советов: все большее их число принимало резолюции о необходимости перехода власти в руки Советов и избирало большевиков в руководящие органы. Большевизация Советов объективно меняла смысл ленинской тактики: теперь восстание, по сути, уже не являлось выступлением против воли большинства Советов, хотя формально оставалось акцией, проводимой вопреки позиции старого состава ВЦИК. Однако для проведения восстания до открытия II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, назначенного на 20 октября, был нужен очень весомый повод. К 20 октября такой повод не появился, но ВЦИК перенес начало работы съезда Советов на 25 октября.

Октябрьское восстание. Важным следствием решения ЦК большевиков о подготовке восстания стало создание на многопартийной основе Военно-революционного комитета (ВРК) при Петросовете. Предлогом для создания ВРК стало заявление правительства об угрозе захвата Петрограда германскими войсками. ВРК взял на себя организацию обороны города и разослал комиссаров в полки и на заводы, фактически поставив их под свой контроль. Тем не менее большинство членов ЦК партии большевиков склонялись к тому, чтобы ждать начала работы II Съезда Советов, тем более что не было и очевидного повода для восстания. Неожиданно в канун открытия II Съезда Советов А. Ф. Керенский создал повод и стимул для восстания. Понимая, что на съезде большевики могут повести за собой большинство делегатов, он решил их упредить и утром 24 октября отдал приказ об аресте комиссаров ВРК и закрытии типографии, где большевики печатали свои газеты. Затем Керенский выступил в Предпарламенте и заявил, что он без колебаний прибегнет к военной силе против большевиков. Это означало, что даже если II Съезд Советов примет резолюцию о переходе власти в руки Советов и сформирует советское правительство, Керенский власти не отдаст. Теперь он опирался на Предпарламент, а не на Советы. Шаги Керенского побудили большевиков привести в боеготовность верные воинские части и Красную гвардию. К вечеру наступила пауза: ЦК придерживался оборонительной тактики. Эту паузу прервал приход Ленина в Смольный в ночь на 25 октября. Ленин потребовал решительных действий. Утром 25 октября отряды ВРК уже контролировали город. К вечеру они окружили Зимний дворец. В 21:40 прогремел холостой выстрел с крейсера «Аврора». Но он не стал сигналом к штурму. И до и после выстрела В. А. Антонов-Овсеенко и другие руководители отрядов ВРК вели переговоры с отрядами войск, стянутых на охрану Зимнего дворца, побуждая их не защищать Временное правительство. Никто не хотел убивать и умирать. Когда число защитников дворца сократилось до двух-трех сотен, отряды ВРК заняли дворец и арестовали министров Временного правительства. Ни один из защитников Зимнего не был убит. Войска ВРК потеряли 6 человек убитыми. Около 50 человек были ранены в ночной перестрелке на Дворцовой площади. Подчеркнем, что власть в городе взял многопартийный ВРК Петросовета и тут же передал ее II Съезду Советов, который начал работу в Смольном в момент штурма Зимнего.

Успех бескровного восстания воодушевил делегатов съезда. Видя это, лидеры эсеров и меньшевиков покинули съезд, чтобы подорвать его легитимность. Однако большинство делегатов остались в зале. Съезд принял оглашенные Лениным декреты о мире (единогласно) и земле (1 – против, 8 – воздержались). Декрет о земле повторял Сводный наказ, составленный эсерами на основе 242 крестьянских наказов, и предусматривал отмену частной собственности на землю, безвозмездную передачу всех земель в распоряжение крестьянских комитетов для распределения между теми, кто обрабатывает землю своим трудом. Декрет о мире предлагал воюющим сторонам немедленно заключить перемирие и начать переговоры об установлении мира без аннексий и контрибуций. Съезд сформировал правительство – Совет народных комиссаров, которое возглавил Ленин.

В течение трех месяцев власть Советов практически мирно установилась по всей стране. Существенное вооруженное сопротивление было оказано только в казачьих регионах.

Этот триумф политики большевиков в Октябрьской революции был впоследствии заслонен тяжелой Гражданской войной, начавшейся летом 1918 года. Однако такая война стала возможной только в результате иностранной интервенции и готовности имущих классов использовать иностранные штыки и иную военную помощь для того, чтобы подавить революцию «низов», осмелившихся требовать социальной справедливости. Народ выиграл эту войну, дорого заплатив за свою победу. Но это уже другая глава истории.

* * *

Отчаянная смелость Ленина, взявшего в 1917 году на себя ответственность за судьбы миллионов, питалась его убежденностью в том, что только переход к социализму обеспечит ускоренное развития России, ее быстрый экономический, социальный и культурный прогресс. Ленин был единственным политиком в России, который, опираясь на анализ особенностей эпохи империализма, осознавал сверхзадачу русской революции в 1917 году и четко сформулировал ее в знаменитом лозунге: «Догнать или погибнуть». Октябрь создал инструмент для решения этой сверхзадачи. Другого инструмента не было.

Это доказала история всего XX века, равно как и события наших дней.

В. Логинов
Октябрьское восстание
(правда о штурме Зимнего)

События решающих октябрьских дней 1917 года, наполненные исключительным драматизмом, заслуживают специального подробного изложения, которое и предлагает автор данного очерка. Он раскрывает ключевую роль В. И. Ленина в принятии и осуществлении решения о вооруженном восстании, а также тот факт, что восстание было по своей сути демонстрацией превосходства вооруженных сил, которые поддерживал Петросовет, над силами, готовыми поддержать Временное правительство. Большевики взяли власть в столице практически бескровно…

Чем больше присматриваешься к бурным событиям этих дней, тем больше убеждаешься в том, что действия противоборствующих сторон все более приобретали свою логику развития – логику непримиримой борьбы. Как будто давно нависшая лавина сдвинулась с места. Все зигзаги ее пути трудно было предугадать. Но она сдвинулась, пошла и теперь уже ничто не могло ее остановить…

В ночь с 21-го на 22 октября, после того как в полки гарнизона были направлены комиссары ВРК, Лазимир, Садовский и Мехоношин приходят в штаб Петроградского военного округа. Их проводят в кабинет Полковникова, который решительно заявил: «Мы не признаем ваших комиссаров. И если они нарушат закон, мы их арестуем». После возвращения делегатов в Смольный экстренное заседание ВРК, состоявшееся ночью, заявляет, что отказ Полковникова от переговоров означает формальный разрыв штаба с Петросоветом и отныне «никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-революционным комитетом, не действительны»[246].

Для солдат, признавших ВРК своим руководящим органом, это был прямой приказ о неподчинении правительству. И по законам любого государства его можно было квалифицировать как акт неповиновения и мятежа.

В 1923 году Подвойский так и написал: «Приказом Петроградского ВРК от 22 октября о неподчинении воинских частей Временному правительству началось вооруженное восстание»[247]. День 22-го, с неизбежно пересекавшимися крестным ходом казаков и митингами Петросовета, вполне мог стать и кровавой пробой сил. Но правительство сочло за благо не ускорять ход событий и той же ночью отменило крестный ход, дабы не давать повод «для устройства погромов и вооруженного восстания»[248].

Утром 22-го группы верующих с иконами и хоругвями, собиравшиеся священниками у церквей для участия в крестном ходе, вовсю кляли Керенского за этот запрет. Наблюдавший за ними меньшевик-интернационалист Арсеньев, приехавший из Крыма на Съезд Советов, записал: «Население в широких своих слоях было определенно подготовлено к тому, что эта власть доживала последние дни, что свержение ее никого не тронет, не вызовет никаких активных выступлений»[249].

Поскольку у меньшевиков тираж «Рабочей газеты» упал до минимума, свое обращение к населению они опубликовали 22-го в «Дне»: «В опасности наша родина… Враг у ворот Петрограда. Расстройство жизни растет с каждым часом… В эти страшные дни… большевики и соблазненные ими темные солдаты и рабочие будут бессмысленно кричать: „Долой Правительство! Вся власть Советам!“. А темные царские слуги и шпионы Вильгельма станут им подпевать: „Бей жидов, бей лавочников, грабь рынки, громи магазины, разбивай винные склады! Бей, жги, грабь!“. И начнется страшная сумятица, война одной части народа с другой»[250].

Но 22 октября действительно стал «Днем Петросовета», а не днем погромов. На митинги большевики бросили лучших своих ораторов – Троцкого, Володарского, Коллонтай, Крыленко, Лашевича, Раскольникова… Несмотря на запрет ЦК, выступал со своей «особой позицией» и Каменев.

Наиболее ярко общее настроение масс проявилось в Народном доме на митинге, о котором писали все столичные газеты. Георгий Николаевич Сухарьков вспоминал: «Вокруг меня было настроение, близкое к экстазу, казалось, толпа запоет сейчас без всякого сговора и указания какой-нибудь религиозный гимн… Троцкий формулировал какую-то общую краткую резолюцию… Кто за? Тысячная толпа, как один человек, подняла руки… Троцкий чеканил слова: „Это ваше голосование пусть будет вашей клятвой всеми силами, любыми средствами поддержать Совет, взявший на себя великое бремя довести до конца победу революции и дать землю, хлеб и мир!“. Несметная толпа держала руки. Она согласна. Она клянется…»[251].

В этот день, 22-го, Ленин пишет Свердлову: «Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать изо всех сил, и мы победим вполне в несколько дней! Лучшие приветы!»[252].

На следующий день, 23-го, был сделан еще один шаг: на сторону Петросовета перешла Петропавловская крепость. Еще 19-го солдатские комитеты частей ее гарнизона высказались против восстания. И в ВРК поговаривали о том, чтобы взять крепость силой. Не желая, однако, доводить дело до кровопролития, решили обратиться к солдатам еще раз.

Днем на главном плацу крепости устроили митинг. Выступали лучшие ораторы и эсеров и меньшевиков. От ВРК говорили Лашевич, Чудновский, Троцкий, речь которого, как вспоминал Лашевич, напоминала «не столько речь, сколько вдохновенную песню». Когда стемнело, перешли неподалеку в цирк «Модерн». «В восемь часов вечера, – рассказывает Лашевич, – в крайне напряженной атмосфере вопрос был поставлен на голосование… Все, кто был за ВРК, переходят на левую сторону, а его противники – на правую. С криками „ура“ подавляющее большинство солдат бросилось влево»[253].

Так что и этот шаг закончился победой. Пушки Петропавловки смотрят прямо на Зимний дворец, а Кронверкский арсенал мог дать оружие рабочим. И надо было торопиться. Владимир Ильич понимал, что процесс силового противостояния нельзя затягивать. Фактический и формальный акт свержения правительства должен произойти как можно скорее. Ибо в любой момент, с прибытием «корниловских» фронтовых частей, соотношение сил в столице может измениться. И основания для таких опасений были.

Еще в ночь на 23 октября, получив сообщение о приказе ВРК задерживать любые не санкционированные им распоряжения правительства, Александр Иванович Коновалов доложил об этом Керенскому. Министр-председатель пришел в ярость. Как сообщала информированная «Новая жизнь» – «после обмена мнениями по этому поводу было решено немедленно пресечь всякие попытки к установлению двоевластия. Образ действий главнокомандующего Петроградским военным округом Полковникова был признан недостаточно решительным, ввиду чего все распоряжения А. Ф. Керенского отдавались уже не Полковникову, а начальнику штаба округа генералу Багратуни».

Генерал Яков Герасимович Багратуни немедленно связался со штабом Северного фронта. Главный вопрос, поставленный им, – сколько времени потребуется для переброски в Петроград надежных пехотных частей, кавалерии и артиллерии? Ответ был лаконичен: «Через сутки после отдачи приказа… Кроме того, у нас есть части, уже сидящие в поездах и вполне готовые к отъезду по любому направлению, которые могут прибыть через несколько часов». Багратуни был доволен: «Мне больше ничего не нужно»[254].

Получив столь обнадеживающие сведения, правительство решило нанести превентивный удар. Как сообщала все та же «Новая жизнь» – «в течение всего дня 23 октября в Зимнем дворце и штабе округа происходили совещания о мерах борьбы с большевиками…» Городской милиции дали указание о проведении по районам обысков и облав, а Военно-революционному комитету, под угрозой ареста, был предъявлен ультиматум, требовавший отмены приказа, принятого им 22 октября[255].

И ВРК уступил. Он заявил об отмене «мятежного» приказа и о начале переговоров со штабом ПВО. Позднее мемуаристы либо умалчивали об этом эпизоде, либо писали, что это был лишь маневр: Керенский, мол, пошел на попятный с казаками 22-го, а мы сделали вид, что уступили 23-го. То, что такие настроения были, – это факт. Но все-таки дело обстояло сложнее.

На заседании ВРК 23 октября страсти разгорелись до предела. Явившиеся сюда от имени ЦИК меньшевик Борис Богданов и эсер Абрам Гоц сформулировали свой ультиматум: в случае отказа от отмены приказа и от переговоров со штабом округа ЦИК покинет Смольный и заявит о полном разрыве отношений с ВРК.

Ничего хорошего накануне Съезда, который через день должен был собраться именно в Смольном, этот скандал не сулил. И левые эсеры, да и умеренные большевики, среди которых были члены ЦИК Рязанов и Каменев, принимавшие участие в переговорах, заявили, что, если требования ЦИК не будут приняты, они выйдут из ВРК. Вот так и пришлось действительно уступить. Со своей стороны Богданов и Гоц пообещали, что никаких репрессивных мер против большевиков предпринято не будет.

Вечером Антонов-Овсеенко на заседании Петросовета доложил о действиях ВРК. И Совет констатировал, что именно благодаря комитету «будет обеспечена возможность свободной и беспрепятственной работы открывающегося Всероссийского съезда Советов»[256].

То обстоятельство, что все это время Петросовет и ВРК во всех публичных выступлениях «осторожничали» и придерживались «оборонительной» фразеологии, было вполне правомерным. И когда в литературе эту фразеологию уличали в несоответствии с наступательной позицией Ленина, то оснований для такого противопоставления нет. Для Владимира Ильича важно было лишь то, чтобы оборонительная фразеология не перешла ту неуловимую грань, за которой начинается оборонительная тактика. Ибо «оборона есть смерть вооруженного восстания».

Керенский принадлежал к тем, кто прекрасно это понимал. Расценив уступку ВРК как признак неуверенности и слабости, он решает нанести превентивный удар. «В ночь на 24 октября, – сообщала „Новая жизнь“, – Временное правительство проявило большую нервозность. А. Ф. Керенским было принято, по-видимому, решение, не выжидая выступления большевиков, начать активные действия… В ту же ночь были отданы распоряжения во все юнкерские и военные училища, находящиеся как в Петрограде, так и в ближайших окрестностях, быть в полной боевой готовности. С утра 24 октября начались уже активные действия правительства»[257].

В 5 часов 30 минут утра в типографию «Труд», где печатались большевистские газеты «Рабочий путь» и «Солдат», явился отряд юнкеров. Они предъявили ордер на закрытие газет, устроили в типографии погром и опечатали помещение. Одновременно закрыли и правые газеты – «Живое слово» и «Новая Русь». Но в девять утра в типографию по указанию ВРК прибыли солдаты Литовского полка под командованием Петра Дашкевича и разогнали оставленный юнкерами наряд. Выпуск газеты был возобновлен[258].

Утром 24-го в Смольном собрался большевистский ЦК. Присутствовали: Свердлов, Дзержинский, Бубнов, Милютин, Троцкий, Иоффе, Урицкий, москвичи Ломов и Ногин и впервые участвовавший в заседании ЦК Ян Берзин. Присутствовал и Каменев, отставку которого ЦК принял 20 октября. Но о ней никто не вспоминал. Еще 22-го, узнав, что ряд членов ЦК настаивает на достижении в деле Каменева и Зиновьева компромисса, Ленин написал Свердлову: «По делу Зиновьева и Каменева, если вы (плюс Сталин, Сокольников и Дзержинский) требуете компромисса, внесите против меня предложение о сдаче дела в партийный суд… Это будет отсрочкой»[259].

Отсрочку, видимо, одобрили, и именно Каменев открыл заседание 24-го, предложив, чтобы никто из членов ЦК без особого постановления не покидал Смольный. Он же доложил и о переговорах ВРК с штабом округа. Вторым вопросом стала информация «о типографии и газете». Постановили – «озаботиться своевременным выпуском очередного номера газеты». Этим, вероятно, и объясняется отсутствие на заседании Сталина, который в это время уже сидел в редакции.

При обсуждении третьего вопроса – об отношениях с бюро ЦИК – Каменев констатировал, что разгром типографии «Рабочего пути» нарушил вчерашнюю договоренность и «разрыв с ЦИК должен произойти именно на этой почве». Троцкий предложил более резкую формулировку: «ЦИК, полномочия которого давно истекли, подрывает дело революционной демократии». Однако Ногин высказал опасение, что разрыв с ЦИК, за которым стоят железнодорожники, приведет к тому, что «мы будем отрезаны от остальной России». Свердлов полагал, что надо ограничиться заявлением «о своей несолидарности» с ЦИК.

К железнодорожникам решают направить Бубнова. На почту и телеграф – Дзержинского и Любовича. Милютину поручается «продовольственное дело». Каменеву и Берзину – переговоры и «политический контакт» с левыми эсерами. Наблюдение за Временным правительством поначалу хотели возложить на Подвойского, но его кандидатуру отвели и поручили это дело Свердлову, а он – Лашевичу и Благонравову. Каменев напомнил, что в случае разгрома Смольного необходимо иметь запасной штаб на «Авроре». Но решили, что он разместится в Петропавловской крепости[260].

При анализе протокола этого заседания, записанного столь же кратко, как и другие октябрьские заседания, возникает ощущение, что в нем отсутствует нечто весьма существенное. И это предположение полностью подтверждается другим документом: записью выступлений Сталина и Троцкого в два часа дня на заседании большевистской фракции Съезда Советов, сделанной делегатом Михаилом Жаковым.

На этом заседании Сталин рассказал о переговорах 23-го: «С фронта идут на нас… Во Временном правительстве колебания… Присылали для переговоров. ЦК партии с.-р. спрашивал, какая цель у Военно-революционного комитета – восстание или охранение порядка? Если первое – отзовем своих (в Комитете дельные левые эсеры). Мы, конечно, ответили: порядок, оборона. Они оставили своих…». И, наконец, Сталин сказал о том, что не зафиксировал протокол заседания ЦК 24-го: «В Военно-революционном комитете два течения: 1) немедленное восстание; 2) сосредоточить сначала силы. ЦК РСДРП присоединился ко второму…»[261].

Выступление Троцкого частично опубликовал «День»: «Правительство бессильно; мы его совершенно не боимся… Некоторые из наших товарищей, например Каменев и Рязанов, расходятся с нами в отношении оценки момента. Мы, однако, не отклоняемся ни вправо, ни влево. Наша линия диктуется самой жизнью… Наша задача, обороняясь, но постепенно расширяя сферу нашего влияния, подготовить твердую почву для открывающегося завтра Съезда Советов».

Михаил Жаков записал, что, по словам Троцкого, арест правительства в данный момент не является самостоятельной задачей. «Если бы съезд создал власть, а Керенский не подчинился бы, то это был бы полицейский, а не политический вопрос. Было бы ошибкой командировать хотя бы те же броневики, которые „охраняют“ Зимний дворец, для ареста правительства, но зато не ошибка решение ВРК открыть типографию „Рабочего пути“. Это оборона, товарищи, это оборона»[262].

Между тем правительство активизировалось. Около 11 часов утра Керенский неожиданно прибыл в Мариинский дворец в Предпарламент и взял слово для внеочередного заявления. Выступая, он вовсю цитировал ленинское «Письмо к товарищам» и, как вспоминал Федор Дан, «с особенным пафосом несколько раз повторял, что правительством уже отдан приказ об аресте „государственного преступника Ульянова“». Он заверил, что предприняты все меры для борьбы с «изменниками Родине и Революции», которые пытаются «поднять чернь против существующего порядка», а затем потребовал предоставления ему диктаторских полномочий. «Часть населения Петербурга, – сказал он, – находится в состоянии восстания… Правительство, и я в том числе, предпочитает быть убитым и уничтоженным, но жизнь, честь и независимость государства не предаст».

Окончив речь, свою последнюю речь в России, Керенский тут же – около половины третьего – умчался в штаб, а в Предпарламенте начались бурные прения. «Слова министра-председателя, позволившего себе говорить о движении черни, когда речь идет о движении значительной части пролетариата и армии, хотя бы и направленном к ошибочным целям, являются словами вызова гражданской войны», – заявил Мартов. Правительство не получит никакой поддержки, если не даст «немедленных гарантий реализации насущных нужд революции». С правых скамей кто-то крикнул: «Вот министр иностранных дел будущего кабинета!». Мартов отпарировал: «Я близорук и не вижу, говорит ли это министр иностранных дел в кабинете Корнилова».

В конце концов, 123 голосами (при 102 против и 26 воздержавшихся) Предпарламент принял резолюцию, фактически отказывавшую Керенскому в доверии. Делегация в составе Дана, Авксентьева и Гоца немедленно отправилась в Зимний дворец. Они предложили Керенскому тут же принять какие-нибудь «существенные решения по вопросу о войне, земле и Учредительном собрании» и тотчас оповестить об этом население. В ответ Керенский высокомерно заявил, что правительство «в посторонних советах не нуждается и само справится с восстанием»[263].

По сообщению «Новой жизни» – «к двум часам дня все мосты были заняты юнкерами и с трех часов движение через мосты автомобилей, извозчиков, подвод и трамваев было прекращено. Около четырех часов дня мосты начали разводиться. В то же время наряды юнкеров заняли электрическую станцию, вокзалы, правительственные учреждения и были расставлены пикеты на углах больших улиц… Сам А. Ф. Керенский все время… находился в штабе округа, лично руководя действиями юнкеров и отдавая распоряжения»[264].

«Промедление смерти подобно»

Что знал обо всем происходящем Владимир Ильич?

Утром, как обычно, Маргарита Васильевна принесла газеты и ушла на работу. Газеты писали о том, что «план» Керенского по предупреждению беспорядков проводится в жизнь. Что вот-вот прибудут эшелоны с войсками с фронта. Что излишне «мягкий» военный министр Верховский отправлен в отставку. Сенсацией дня стала информация о том, что мятежный ВРК все-таки вынудили вступить в переговоры со штабом округа. Настораживало сообщение о том, что приезжающие на съезд делегаты-эсеры не делятся на левых и правых, а группируются в одну фракцию… Было над чем задуматься, и весь день Владимир Ильич был крайне напряжен и сосредоточен.

Около четырех часов, находясь в издательстве Девриена на Васильевской стороне, Фофанова узнала, что стали разводить мосты через Неву. Она побежала к Николаевскому мосту. Он действительно был разведен. На следующем – Сампсониевском – никого не пропускали красногвардейцы. Дворцовый мост контролировали юнкера. По Гренадерскому мосту Маргарита Васильевна перебежала на Выборгскую сторону и зашла в райком к Крупской. «В комитете, – пишет она, – удалось получить лишь очень смутные сведения, о которых я рассказала Владимиру Ильичу». Но сколь бы ни были скудны эти сведения, свежий номер «Рабочего пути» с описанием налета юнкеров на типографию и воззванием ВРК Ленин получил наверняка[265].

В воззвании ВРК к населению говорилось, что «контрреволюция подняла свою преступную голову». Что «корниловцы мобилизуют силы, чтобы раздавить Всероссийский съезд Советов». Что «погромщики могут попытаться вызвать на улицах Петрограда смуту и резню». Но Петросовет «не допустит никаких насилий и бесчинств». И граждане должны сохранять «полное спокойствие и самообладание». И только. А в специальном сообщении ВРК решительно опровергал слухи о том, что он якобы готовит «захват власти»[266].

Безусловно, необходимость маскировки выступления во многом определяла стилистику и содержание этих документов. Но даже при самых неполных сведениях Ленин все более убеждался в том, что необходимая «оборонительная» фразеология на деле превращается в оборонительную тактику ожидания Съезда Советов. И статья Сталина «Что нам нужно?» в «Рабочем пути» подтверждала эти опасения.

«…В правительстве, – писал Сталин, – сидят враги народа… Нужно нынешнее самозваное правительство, народом не избранное и перед народом не ответственное, заменить правительством, народом признанным, избранным представителями рабочих, солдат и крестьян…

Если вы хотите этого, соберите все свои силы, встаньте все поголовно, как один человек, устраивайте собрания, выбирайте делегации и изложите свои требования через них Съезду Советов, который открывается завтра в Смольном. …Никто не посмеет сопротивляться воле народа. Старое правительство уступит место новому тем более мирно, чем сильнее, организованнее и мощнее выступите вы»[267].

Если Ленин читал данную статью около 5–6 часов дня, то именно в это время на заседании Петросовета Троцкий говорил: «…Конфликт восстания сегодня или завтра не входит в наши планы у порога Всероссийского съезда Советов… Мы считаем, что Съезд Советов проведет этот лозунг с большей силой и авторитетом. Но если правительство захочет использовать тот срок, который ему осталось жить, – 24, 48 или 72 часа – и выступит против нас, то мы ответим контрнаступлением, ударом на удар, сталью на железо». В этом тексте, опубликованном «Новой жизнью», пропущена фраза, которая есть в информации «Дня»: «Понадобится ли для этого вооруженное выступление – зависит от политической ситуации, от тех, кто будет противиться воле Всероссийского съезда»[268].

Фофанова пишет, что Ленин «ушел к себе в комнату и через некоторое время вышел ко мне с письмом в руках… и просил передать его только через Надежду Константиновну, сказав, что он считает, что больше откладывать нельзя. Необходимо пойти на вооруженное выступление, и сегодня он должен быть в Смольном»[269].

Это ленинское письмо в полном собрании сочинений озаглавлено как «Письмо членам ЦК». В первом издании оно печаталось как «Письмо к руководящим кругам партии», и, как справедливо отметили С. И. Шульга и Е. Н. Городецкий, такой вариант заголовка гораздо ближе к истине, хотя и нуждается в дополнении. Суть его в том, что Ленин обращался не к членам ЦК, а к ПК, райкомам, партийным ячейкам в полках с тем, чтобы оказать давление и на ЦК, и на ВРК снизу. Ибо, как пишет Владимир Ильич, «народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их»[270].

Сравнение текста ленинского письма со статьей Сталина в «Рабочем пути» дает основания предположить, что письмо Владимира Ильича – в определенной мере – стало реакцией на статью «Что нам нужно?». Если Сталин предлагал: «Соберите все свои силы… устраивайте собрания, выбирайте делегации и изложите свои требования через них Съезду Советов», то Ленин настаивает на том, что ждать съезда нельзя. Необходимо без промедления, «чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью. История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все». Заканчивалось письмо словами: «Промедление в выступлении смерти подобно»[271].

Эйно Рахья вспоминал, что накануне восстания – 23 октября (?) – именно он доставил в Выборгский райком Жене Егоровой письмо, в котором Ленин «настаивал на решительном со стороны партии действии, говоря: „Промедление смерти подобно“». После перепечатки и рассылки письма по районам у него остался и оригинал, который был утрачен в 1918 году. Эту версию – с поправкой даты на 24-е – Ефим Наумович Городецкий считал вполне вероятной.

Однако она противоречит не только свидетельству Фофановой, но и Крупской, которая прямо писала, что данное письмо принесла Маргарита Васильевна. Да и описание событий 24-го самим Рахьей говорит о том, что появился он у Владимира Ильича лишь к вечеру. Вполне возможно, что, рассказывая о доставке ленинского письма, Эйно мог сместить даты. На протяжении первой половины октября он не раз носил в Выборгский райком письма, в которых Ленин «настаивал на решительном действии». И, кстати, одно из них – 8 октября – как раз и заканчивалось словами – «Промедление смерти подобно». Так или иначе, но 24 октября письмо Ленина было размножено и разослано по райкомам столицы. Кому-то, видимо, посылали и персонально. Во всяком случае, известно, что копией письма располагал Троцкий[272].

И что же дальше? Об этом, дабы не умалять роль и не лишать лавров, говоря бюрократическим языком, «центральные инстанции», в официозной литературе не упоминалось. Между тем данный эпизод имеет ключевое значение для понимания хода событий 24 октября.

В воспоминаниях, изданных в 1933 году, Иван Гордиенко рассказывает: «Это письмо принесла и вручила Жене Егоровой, секретарю районного комитета партии Выборгского района, женщина, на квартире которой скрывался Ленин… Через два часа после получения этого письма собрались человек двенадцать ответственных партийных и советских работников…»[273]. Сохранились ли какие-либо решения данного собрания? Да, сохранились.

В «Петроградской правде» 5 ноября 1922 года опубликована заметка Б. Белова «Позиция Петроградского комитета накануне 25 октября», а в ней – резолюция, принятая 24-го на собрании «активных работников Петроградской организации»: «ПК считает необходимой задачей всех сил революции немедленное свержение правительства и передачу власти Советам рабочих и солдатских депутатов как в центре, так и на местах. Для выполнения этой задачи ПК считает необходимым перейти в наступление всей организованной силой революции, без малейшего промедления, не дожидаясь, пока активность контрреволюции не уменьшит шансы нашей победы».

Достаточно сопоставить этот текст с ленинским письмом, чтобы стало очевидным, что резолюция являлась прямым ответом на обращение Владимира Ильича. Давление «снизу» стало фактом. В том же № 251 «Петроградской правды» член ПК и ВРК Михаил Лашевич вспоминает о том, что «было собрано экстренное заседание Военно-революционного комитета, на котором присутствовало немного народу… Немедленно был дан приказ по всем районам не допустить разводки мостов».

Спустя два года, выступая на партийном собрании Выборгского района, Михаил Калинин сказал: «Вы помните, что в самый ответственный, исключительный момент, в октябрьские дни, когда встал вопрос: быть или не быть? – Владимир Ильич написал письмо в Петроградский комитет… Вы помните, товарищи, когда читали это письмо на вашем собрании, то мы говорили, что момент выступления мы не упустим и все колеблющиеся элементы толкнем на революционный подвиг»[274].

Около пяти часов на Центральный телеграф явился комиссар ВРК Станислав Пестковский. Охрану здесь несли солдаты Кексгольмского полка. Они заверили, что будут подчиняться только ВРК. И без единого выстрела Пестковский взял телеграф под свой контроль. Через час комиссар ВРК Леонид Старк с 12 матросами установил контроль над Петроградским телеграфным агентством. Около семи член ЦК Владимир Милютин явился как комиссар ВРК с вооруженным отрядом в Особое присутствие по продовольствию и установил охрану продовольственных складов[275].

Между тем Фофанова, вернувшись из райкома, сообщила Владимиру Ильичу, что Крупская связывалась с ЦК, но его просьба о переходе в Смольный отвергнута: слишком опасно. Маргарита Васильевна попыталась соорудить обед, но Ленин воспротивился: «Бросьте всю эту готовку. Я уже сегодня ел – ставил чайник». Он снова пишет записку и вторично отправляет Фофанову к Крупской.

«Вскоре, – пишет Маргарита Васильевна, – я принесла от нее ответ, который его не удовлетворил». В ЦК опять ссылались на опасность и отсутствие охраны. Ругался Ленин нещадно: «Не знаю – все, что они мне говорили, – они все время врали или заблуждались? Что они трусят? Тут они все время говорили, что тот полк – наш, тот – наш… А спросите – есть ли у них 100 человек солдат… 50 человек? Мне не надо полк». Он опять написал записку Крупской и отдал Фофановой: «Идите, я вас буду ждать ровно до одиннадцати часов. И если вы не придете, я волен делать то, что хочу»[276].

Фофанова ушла, а вскоре появился Эйно Рахья. Ни в ПК, ни в райком он не заходил. Рассказал о положении в городе. Об угрозе разводки мостов. О том, что на улицах патрули и уже постреливают. «Мы напились чаю и закусили, – пишет Рахья. – Владимир Ильич ходил по комнате из угла в угол по диагонали и что-то думал».

Он был уверен, что и на сей раз Фофанова принесет отказ, и попросил Эйно пойти прямо в Смольный и добиться ответа от Сталина. Но Рахья объяснил, что при том, что творится в городе, на это уйдет слишком много времени. Тогда Ленин сказал, что отсиживаться здесь больше не намерен и они пойдут в Смольный вдвоем. Как ни запугивал его Эйно опасностью такого путешествия, Владимир Ильич настоял на своем. И привыкший ко всему Рахья принялся за «маскировку»: «Ильич переменил одежду, перевязал зубы достаточно грязной повязкой, на голову напялил завалявшуюся кепку». Фофановой Ленин оставил записку: «Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич». И они пошли…[277]

От дома двинулись к Сампсониевскому. На пустом попутном трамвае доехали до угла Боткинской. Владимир Ильич не удержался и стал расспрашивать кондукторшу – что, мол, происходит… Та отрезала: «Ты что – с луны свалился?». Они ехали к центру от рабочей окраины. На улицах было довольно безлюдно. Лишь у магазинов стояли молчаливые очереди. «Какие-то таинственные личности шныряли вокруг хлебных и молочных хвостов и нашептывали несчастным женщинам, дрожавшим под холодным дождем, что евреи припрятывают продовольствие и что, в то время как народ голодает, члены Совета живут в роскоши». Изредка проходили патрули юнкеров, рабочие отряды, да проносились грузовики, набитые солдатами.

Людно было на заводах и в казармах. «Помещения комитетов были завалены винтовками». Формировались группы и отряды Красной гвардии. Приходили и уходили связные из районных Советов и Смольного. А во всех солдатских казармах шли «бесконечные и горячие споры».

Слова, взятые в кавычки, – из записей американского журналиста Джона Рида. Весь день он мотался по столице и увидел город как бы расколотым надвое. Потому что, в отличие от окраин, в центре вовсю гуляла «чистая публика». «Словно волны прилива, двигались они вверх и вниз по Невскому». В переулки не сворачивали: «грабежи дошли до того, что в боковых улочках было опасно показываться…». Все театры и рестораны были открыты. «Игорные клубы лихорадочно работали от зари до зари; шампанское текло рекой, ставки доходили до двухсот тысяч рублей… В центре города бродили по улицам и заполняли кофейни публичные женщины в бриллиантах и драгоценных мехах… Под холодным, пронизывающим дождем, под серым тяжелым небом огромный взволнованный город несся все быстрее и быстрее навстречу… Чему?..»[278]

Трамвай, на котором ехали Ленин и Рахья, сворачивал в парк, и до Литейного моста дошли пешком. На этом конце моста стояли красногвардейцы, но с той стороны – юнкера, требовавшие пропусков из штаба округа. Вокруг них толпились рабочие, ругань стояла страшная, и, воспользовавшись сумятицей, Ленин и Рахья «прошмыгнули через часовых на Литейный, потом свернули на Шпалерную».

Тут-то они и натолкнулись на патруль – двух конных юнкеров: «Стой! Пропуска!». У Эйно в карманах куртки лежали два револьвера. «Я разберусь с ним сам, а вы идите», – сказал он Ленину и, сунув руки в карманы, прикинувшись пьяным, ввязался в пререкания с патрульными. «Юнкера угрожали мне нагайками, – пишет Рахья, – и требовали, чтобы я следовал за ними. Я решительно отказывался. По всей вероятности, они в конце концов решили не связываться с нами, по их мнению, с бродягами. А по виду мы действительно представляли типичных бродяг. Юнкера отъехали»[279].

Именно в это время – нарочно не придумаешь! – совсем рядом, буквально в двух кварталах, у дома 6 по Финляндскому проспекту, где располагалась редакция «Рабочего пути», затормозили автомашины с юнкерами во главе с подполковником Г. В. Германовичем. В прежней «Истории гражданской войны в СССР» писали, что они прибыли для ареста Сталина. Но это не так. По агентурным сведениям штаба округа, именно в этом доме на третьем этаже скрывался Ленин. И приказ был арестовать именно его. Однако, когда юнкера ворвались на третий этаж, оказалось, что там находится рабочий клуб «Свободный разум». А по соседству – районный штаб Красной гвардии. Вместе с рабочими красногвардейцы разоружили подполковника, юнкеров и отправили их в Петропавловскую крепость[280].

Всего это Ленин и Рахья, естественно, не знали и вскоре добрались до Смольного. А тут новая напасть. Сменили пропуска. По старым никого не пускали, и образовалась огромная орущая толпа. Тогда опытный по части уличных потасовок Рахья вместе с другими стал раскачивать эту толпу «на прорыв». Охрана не выдержала натиска, расступилась, и Эйно вместе с Лениным оказались внутри Смольного. Владимир Ильич попросил Рахью найти кого-либо из ЦК, а сам уселся в коридоре на подоконнике.

То, что было дальше, – это уже не только история, но и «политика». Ибо после дискуссии 1924 года вопрос о том, с кем встретился Ленин, приобрел «политическое» значение. В первые годы после Октября полагали, что это был Троцкий. Но позднее – даже в воспоминаниях Рахьи – в дополнение к Троцкому стал фигурировать Сталин, а затем уже только Сталин, который «информировал Владимира Ильича о совершавшихся событиях»[281].

Если верить Троцкому, а говорил он в 1920 году на вечере воспоминаний в присутствии активных участников октябрьских событий в Питере, они с Лениным зашли в какую-то маленькую проходную комнату по соседству с актовым залом. И первый вопрос, который задал ему Владимир Ильич, – о переговорах ВРК со штабом округа. Газеты писали, что вот-вот «соглашение будет достигнуто» и, как заметил Троцкий, «Владимир Ильич, прочитав эти газеты, весьма яростно был настроен против нас».

«„Неужели это правда? Идете на компромисс?“ – спрашивал Ленин, всверливаясь глазами. Я отвечал, что мы пустили в газеты успокоительное сообщение нарочно, что это лишь военная хитрость… „Вот это хо-ро-шо-о-о, – нараспев, весело, с подъемом, проговорил Ленин и стал шагать по комнате, возбужденно потирая руки. – Это оч-чень хорошо!“»[282]

Видимо, в этот момент и произошел забавный эпизод, который позднее не раз эксплуатировался кинематографистами и художниками. В комнату неожиданно вошли Дан и Скобелев. Ленин и Троцкий сидели к ним спиной в конце длинного стола, а Дан вынул сверток с харчами, принесенными из дома, и стал раскладывать их на другом конце.

Узнать Ленина было весьма затруднительно: «Он был обвязан платком, как от зубной боли, с огромными очками, в плохом картузишке, вид был довольно странный. Но Дан, у которого глаз опытный, наметанный, когда увидел нас, посмотрел с одной стороны, с другой стороны, толкнул локтем Скобелева, мигнул глазом и…» Он мигом сгреб бутерброды, и оба выскочили из комнаты. «Владимир Ильич, – пишет Троцкий, – тоже толкнул меня локтем: „Узнали подлецы!“». А Рахья добавляет: «Этот случай привел Владимира Ильича в веселое настроение, и он от души хохотал»[283].

Перешли в другую комнату – 36 (или 31). Когда стали собираться члены большевистского ЦК, Ленин снял парик, повязку, кепку, очки. Скоро здесь стало тесновато. Стульев не хватило, и Рахья подал пример: «Я уселся на полу у двери в уголочке, прижавшись подбородком к коленям». В такой позе обычно сидели в переполненных общих камерах. И так как большинство присутствовавших имело на сей счет опыт, проблему размещения решили быстро. Кто сел, прислонившись к стене, кто просто улегся на пол, ибо многие не спали вторые сутки[284].

Между тем разговор продолжился. И о существе этой беседы в нашей литературе писали неохотно и невнятно. В 1920 году на вечере, посвященном 50-летию Ленина, в отличие от тех, кто пел дифирамбы юбиляру, Сталин говорил об умении Владимира Ильича публично признавать свои ошибки. Напомнив о разногласиях между ЦК и Лениным в сентябре-октябре 1917 года, Сталин сказал, что ЦК ставил тогда задачу «созвать Съезд Советов, открыть восстание и объявить Съезд Советов органом государственной власти…

И, несмотря на все требования Ильича, – продолжал Сталин, – мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до Съезда Советов 25 октября, до успешного восстания». А когда Ленин вышел из подполья и встретился в Смольном с членами ЦК, то, «улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: „Да, вы, пожалуй, были правы“. Товарищ Ленин не боялся признать свои ошибки»[285].

В том же 1920 году Троцкий по-иному осветил этот сюжет. Говоря о том, что в октябрьские дни действительно существовали «два оттенка в отношении восстания», он пишет, что питерцы – имея в виду прежде всего себя – «связывали судьбу этого восстания с ходом конфликта из-за вывода гарнизона. Владимир Ильич… связывал судьбу этого восстания не только с одним ходом конфликта в Питере. И это был не оттенок, а скорее подход к делу. Наша точка зрения была питерская, что вот-де Питер поведет дело таким образом. А Ленин исходил из точки зрения восстания не только в Питере, а во всей стране»[286].

И только придя в Смольный и убедившись, что выступление развивается успешно, «он стал молчаливее, подумал и сказал: „Что ж, можно и так…“ Я, – пишет Троцкий, – понял, что он только в этот момент окончательно примирился с тем, что мы отказались от захвата власти путем конспиративного заговора (??! – В. Л.). Он до последнего часа опасался, что враг пойдет наперерез и застигнет нас врасплох. Только теперь… он успокоился и окончательно санкционировал тот путь, каким пошли события»[287].

Нетрудно заметить, что оба мемуариста стремятся толковать произошедшее объяснение с Лениным не только по-своему, но и каждый в свою пользу. К вопросу о том, кто на самом деле оказался прав, мы еще вернемся чуть ниже. Но тогда – в ночь на 25 октября – Владимир Ильич вполне мог сказать Сталину и другим цекистам, что правы они, а Троцкому: «можно и так…». Выяснять отношения не было времени. Куда важнее было оценить происходящее в данный момент. Тем более что сообщения о ходе событий, как отмечал Милютин, поступали непрерывно.

Информация была пестрой и бестолковой. То, что писала «Новая жизнь» о планомерных действиях правительственных войск, скорее отражало намерения правительства, а не реальность. Еще утром морское министерство приказало вывести «Аврору» от Франко-Русской верфи в море. Но, по настоянию ВРК, Центробалт отменил приказ, и крейсер остался в Питере.

Приказ о разведении мостов, дабы воспрепятствовать продвижению к центру рабочих отрядов, полностью выполнен не был. Когда юнкера Михайловского училища попытались занять весь Литейный мост, рабочие и красногвардейцы – без всякого указания ВРК – тут же разоружили их и принудили вернуться в казармы. Солдаты, взявшие под контроль Гренадерский и Сампсониевский мосты, заявили, что будут подчиняться только ВРК. Корреспонденты «Новой жизни» были людьми сторонними. А стороннему наблюдателю трудно было разобраться в этот день, за кого выступают те или иные воинские команды и патрули – за правительство или против него.

Через два дня в ленинском «Декрете о мире» будет говориться о «революции 24–25 октября», то есть 24-е включалось в дни восстания. Но поначалу это было «странное» восстание. Как напишет 25-го в газете «День» известный журналист Давид Заславский, – «восстание без темперамента и страсти».

«Днем и вечером в Смольном, – писал Георгий Ломов, – чувствуется какая-то нерешительность: ни мы, ни Керенский не рискуем стать на путь окончательной схватки… Какая-то нерешительность чувствуется у нас в Центральном комитете… Настроение какое-то выжидательное, словно еще должно что-то произойти, после чего и начнется настоящее восстание… что, пожалуй, надо немного „погодить“, как бы не „зарваться“»[288].

Складывалось ощущение, что противоборствующие стороны тянут время. Керенский ждал подкрепления с фронта. Члены ВРК ждали матросов из Кронштадта и Гельсингфорса, и было у них – частью сознательное, частью неосознанное – желание дотянуть до Съезда Советов без, как им казалось, лишних осложнений. Выступление, таким образом, превращалось в процесс силового противостояния, в ходе которого одна сторона – правительство – все более теряла почву под ногами, другая – наращивала мощь.

Однако Ленин прекрасно понимал, что процесс противостояния, при всех благоприятных для большевиков изменениях в соотношении сил, должен завершиться вполне определенным актом – свержением правительства. И оттягивать его было нельзя – об этом он писал во всех своих октябрьских статьях и письмах. Ибо в любой момент, с прибытием верных правительству войск, соотношение сил в столице могло измениться.

А может, зря он опасался? Да нет – не зря. Керенский позднее писал: «Сейчас же после окончания заседания правительства (в 23 часа 24 октября. – В. Л.) ко мне явился командующий войсками вместе со своим начальником штаба. Они предложили мне организовать силами всех оставшихся верными Временному правительству войск, в том числе и казаков, экспедицию для захвата Смольного института – штаб-квартиры большевиков… Этот план получил сейчас же мое утверждение, и я настаивал на его немедленном осуществлении»[289]. Так что прав был Ленин. Благодушие в этот момент могло обойтись дорого.

Насчет отсутствия «темперамента и страсти» у руководителей восстания Заславский был, конечно, неправ. Грандиозность происходящего ощущалась всеми. «События, – писал Бубнов, – неслись молниеносно, были резко напряжены и переживались как могучий ход громадного революционного вала». Этот гигантский вал порождал множество конкретных задач, малых, но неотложных дел. Все были на месте, все при деле, все безумно заняты. И события захлестывали, не давая возможности ухватить целое. Отчасти поэтому и сами руководители восстания, как заметил Станислав Пестковский, «по случаю переворота находились в состоянии „растрепанных чувств“»[290].

С приходом Ленина в Смольный ситуация меняется. При том, что все были возбуждены и «чрезвычайно рассеяны, – записал тот же Пестковский, – Владимир Ильич сохранял чрезвычайное присутствие духа…». Сам факт, что все каналы информации – ЦК, ПК, ВРК – соединились теперь в одной точке, сложил пеструю мозаику событий в цельную картину. И это придало целенаправленность дальнейшим действиям повстанцев.

Алексу Рабиновичу удалось зафиксировать тот момент, когда в тактике ВРК произошел явный перелом. Сделать это ему позволили воспоминания комиссара ВРК в Павловском полку Освальда Дзениса. Около девяти вечера, по приказу ВРК, он с павловцами занял Троицкий мост и стал делать то, что до этого делали юнкера: выставил заставы, стал задерживать и проверять машины. Важных, по его мнению, чиновников, направлявшихся к Зимнему дворцу, Дзенис арестовывал и доставлял в Смольный.

Но вскоре оттуда ему позвонил Подвойский и устроил выволочку за преждевременные и несанкционированные действия. Он сказал, что до завтрашнего дня ВРК никаких наступательных и активных шагов предпринимать не будет. Однако около двух часов ночи Дзенис получил прямо противоположный приказ: установить самый жесткий контроль за движением и усилить патрулирование на своем участке[291].

Примерно в это же время сменили небоеспособную охрану и коменданта самого Смольного, эсера Грекова. Около двух часов ночи матросы, красногвардейцы и солдаты захватили Главный почтамт. Тогда же заняли Петроградскую электростанцию. В два часа были взяты под полный контроль Николаевский и Балтийский вокзалы, куда могли прибыть «ударники» с фронта.

«Ночь была морозная, – вспоминал один из участников этих событий. – Северный ветер пронизывал до костей. На прилегающих к Николаевскому вокзалу улицах, поеживаясь от холода, стояли группы саперов… Луна делала картину фантастической. Громады домов походили на средневековые замки, саперов сопровождали тени великанов, при виде которых изумленно осаживала коня статуя предпоследнего императора».

В 3 часа 30 минут, пройдя по Неве, «Аврора» отдала якорь у Николаевского моста. После того, как матросы навели прожектора на мост, юнкера бежали. А крейсер развернули так, чтобы пушки его смотрели прямо на Зимний дворец[292].

Именно в это время, в четвертом часу утра, Керенский в сопровождении Коновалова прибыл в Генеральный штаб. Информация была неутешительной. Фактически все опорные пункты столицы находились в руках восставших. Генерал для поручений при Керенском Борис Антонович Левицкий телеграфировал в Ставку: «Весь город покрыт постами гарнизона, но выступлений на улицах никаких нет… В общем впечатление, как будто бы Временное правительство находится в столице враждебного государства, закончившего мобилизацию, но не начавшего активных действий»[293].

Ленин понимал, что пора уже было переходить к этим «активным действиям», то есть доводить восстание до конца, до свержения правительства и создания новой власти. Однако большевистскому ЦК, которому предстояло решать эти задачи и форсировать выступление, так и не удавалось начать нормальное заседание.

Выше уже упоминалось о сценическом приеме, именуемом симультанным действием, когда на разных соседствующих площадках одновременно происходит театральный перформанс. Так вот – чуть ли не за стеной той комнаты, где собрались члены ЦК, с половины первого ночи, в большом зале под председательством Гоца шло экстренное объединенное заседание ЦИК Советов и Исполкома Совета крестьянских депутатов.

Ухо надо было держать востро. Ибо туда же пригласили всех съехавшихся к этому моменту делегатов II Съезда Советов. Перед ними выступали Дан, Мартов, эсеры Гендельман, Колегаев. И членам большевистского ЦК приходилось то и дело уходить на это заседание, чтобы ответить тому же Дану, исполнявшему обязанности председателя ЦИК вместо уехавшего 5 октября в Грузию Николая Чхеидзе.

Ситуация складывалась достаточно сложная. В результате бойкота съезда Исполкомом совета крестьянских депутатов многие местные чисто крестьянские Советы своих представителей на Съезд не послали. По предварительным данным, из 670 зарегистрировавшихся делегатов лишь 300 определились как большевики. 193 считали себя эсерами (правыми, левыми и центра), 68 – меньшевиками и 14 – меньшевиками-интернационалистами. 95 принадлежали к беспартийным, различным национальным и мелким партийным группкам.

То есть при сохранении целостности эсеровской и меньшевистской фракций 300 большевикам мог противостоять эсеро-меньшевистский блок из 275 делегатов, а 95 «нефракционных» открывали широкий простор для различного рода комбинаций, интриг и сугубо личных сговоров. Именно это имел в виду Ленин, ежедневно следивший за ходом регистрации, когда написал 24-го о ненадежности «колеблющегося голосования»[294].

Между тем изначально, с момента постановки вопроса о восстании, Владимир Ильич предполагал, что большевики будут идти к власти вместе с левыми эсерами. Ибо только «блок с левыми эсерами», писал Ленин в сентябре Смилге, только он «один может нам дать прочную власть в России», опирающуюся на большинство народа[295].

Этот блок уже стал складываться не только в Питере, но и в ряде регионов. 6 октября, во время переговоров Троцкого и Каменева с Натансоном и Григорием Шрейдером об уходе из Предпарламента, левоэсеровские лидеры заявили, что хотя в Предпарламенте они пока останутся, но твердо обещают «полную поддержку большевикам в случае революционного выступления вне его»[296].

В решающие октябрьские дни в ВРК они действительно работали бок о бок с большевиками. Буквально накануне восстания, анализируя крестьянский «Наказ», Ленин с удовлетворением отметил: «Вот и соглашение с левыми эсерами готово». И, как отмечалось выше, утром 24-го, когда выступление уже начиналось, ЦК поручил Каменеву и Берзину переговоры с левыми эсерами о дальнейших действиях. Спустя несколько дней Ленин прямо укажет: «Мы хотели советского коалиционного правительства»[297].

Однако именно в этот момент лидеры левых эсеров не пошли на раскол с правыми эсерами и руководством ЦИК и ИКСКД. Стремительный рост их влияния в крестьянской среде вселял амбициозные надежды на то, что из меньшинства они смогут превратиться в большинство самой многочисленной российской партии. «Несмотря на огромную напряженность „внутренних отношений“, – писал левый эсер Сергей Мстиславский, – партия официально была еще единой: фракция Съезда была одна. И поскольку „на местах“ настроение партийных масс было, несомненно, левее застывших в февральских настроениях верхов, у нас была смутная надежда вырвать фракцию, а стало быть, и партию целиком из рук Центрального комитета…»[298].

Но, рассчитывая переиграть правых на столь привычной для них арене совещаний, вынужденные ради этого идти на уступки, левые явно недооценили противника. Надо отдать должное Федору Дану. На этом ночном экстренном заседании он не стал отрицать правомочности перехода власти к Советам. Он лишь пугал. Пугал черносотенной опасностью…

«Никогда контрреволюция, – говорил Дан, – не была еще так сильна… На фабриках, заводах и в казармах гораздо более значительным успехом пользуется черносотенная печать – газеты „Новая Русь“ и „Живое Слово“». А посему «для всякого мыслящего политически здраво – ясно, что вооруженные столкновения на улицах Петрограда означают… торжество контрреволюции, которая сметет в недалеком будущем не только большевиков, но все социалистические партии».

Либер, как обычно, поддержал Дана: «Советы власти не удержат, она перейдет к неорганизованным массам». Начнется анархия и погромы. Напомнив, как в июльские дни на улице избили меньшевика Моносзона (С. М. Шварца), он заключил: «Кто бы ни производил насилие, хулиганы или большевики, самый этот факт говорит против движения, которое принимает такие формы».

Масло в огонь подлил эсер Михаил Гендельман. Он рассказал, как, приехав в Петропавловскую крепость на митинг, услышал в свой адрес: «„А, Гендельман, значит жид и правый!“ Там же слово „сволочь“ было самым распространенным синонимом слова „интеллигент“». Но большевиков Моисея Володарского, Моисея Урицкого, Льва Троцкого те же солдаты встречали с восторгом. Их буквально носили на руках. И Гендельман предостерегал: те, кто сегодня «поднимают „рабочего“ Троцкого на щит, [завтра] растопчут интеллигента Бронштейна»[299].

В обращении к населению 24 октября ВРК предупредил: «Гарнизон Петрограда не допустит никаких насилий и бесчинств… Преступники будут стерты с лица земли». И Троцкий пишет, что, придя в Смольный, Владимир Ильич сразу заметил этот плакат ВРК, «угрожавший громилам, если бы они попытались воспользоваться моментом переворота, истреблением на месте. В первый момент Ленин как бы задумался… Но затем сказал: „Пр-р-равильно“»[300]. То есть и в данном случае, осознавая реальную угрозу, большевики предпочитали «ужастикам» решительное противодействие опасности. Поэтому запугивание погромами они восприняли как попытку отвлечь делегатов Съезда Советов от главного.

Явившись на это заседание из комнаты, где собрались члены большевистского ЦК, Троцкий заявил: «Если вы не дрогнете, то гражданской войны не будет, так как наши враги капитулируют… Если Всероссийский съезд Советов не хочет обескуражить массы, желающие революционной власти и революционных методов борьбы, то все члены Съезда должны идти со штабом Революции, а не со штабом ее врагов»[301].

А такой «штаб» – помимо правительственного – уже стали создавать. В упоминавшейся выше резолюции Совета Республики, принятой 24 октября после отъезда Керенского, предлагалось создать Комитет Общественного Спасения для оказания помощи правительству. В проекте кадетов, кооператоров и плехановцев говорилось прямо, что Предпарламент «окажет полную поддержку» правительству и требует от него «самых решительных мер» для подавления большевистского мятежа.

Однако принятая тогда резолюция народных социалистов, правых и левых меньшевиков и эсеров звучала несколько мягче. Комитет Общественного Спасения создавался «для борьбы с активным проявлением анархии и погромного движения» и должен был действовать «в контакте с Временным Правительством». Выступая в Смольном на экстренном совещании ЦИК и ИКСКД в ночь на 25 октября, Дан умолчал о том, что извещение о создании Комитета Общественного Спасения уже разослано им от имени ЦИК до начала данного собрания с делегатами съезда[302].

Теперь предстояло хоть как-то легитимизировать это решение. Но самого Дана слушали плохо. Его выступление то и дело перебивали репликами. Особенно после того, как он стал протестовать против «травли правительства», ибо «управлять в настоящий момент нашим государством – каторжная задача и никакая власть, ни Керенского, ни Советов – вполне справиться с этой задачей не сможет».

Он опять призывал ждать! Ибо Предпарламент уже, мол, потребовал от правительства немедленного решения вопросов о земле и мире. О том, что Керенский выставил их с этими «требованиями» за дверь, Дан, естественно, опять-таки умолчал. Впрочем, на ходатайства перед этим правительством делегаты уже не надеялись. «Поздно!» – крикнули Дану из зала. А когда он заявил, что «штыки враждующих сторон скрестятся между собой только через труп ЦИК», выкрик из зала был уж совсем оскорбительный: «А ЦИК давно уже стал трупом!»[303].

В этой ситуации проект резолюции поручили зачитать Мартову, к голосу которого прислушивались более внимательно. Он сразу заявил, что «среди членов ЦИК нет ни одного, который отрицал бы право пролетариата на выступление… И хотя меньшевики-интернационалисты не противятся переходу власти в руки демократии, но они высказываются решительно против тех методов, которыми большевики стремятся к этой власти».

В зачитанной им резолюции говорилось, что выступление используют «притаившиеся банды хулиганов и погромщиков», что контрреволюция уже «мобилизовала свои силы», что армии грозит голод, а Питеру – немцы. В этой связи и конструировался – но не Комитет Общественного Спасения, как предложил Совет Республики, а Комитет Общественной Безопасности. О его «контакте с Временным правительством» не упоминалось.

Иными словами, проект фактически повторял основные пункты резолюции Предпарламента 24 октября. И Володарский заявил, что принимать ее на данном совещании перед самым открытием Съезда Советов – неправомочно и нецелесообразно. Большевики покинули зал, и резолюцию утверждали уже без них. После этого эсеры и меньшевики разошлись на свои фракционные собрания[304].

Шел уже четвертый час ночи. Надо было определяться. Поведение левых эсеров на прошедшем ночном совещании показало, что их попытки «переиграть» правых – малопродуктивны. Опыт 1917 года говорил о том, что в создавшейся ситуации существует один выход. Необходимо увлечь колеблющихся своим примером, решительностью, довести борьбу до победы, ибо «только наша победа в восстании, – писал Ленин, – положит конец измучившим народ колебаниям, этой самой мучительной вещи на свете»[305].

Тот факт, что столичный пролетариат и гарнизон за большевиков, никто не оспаривал. Но это не означало, что правительство и Ставка не могут собрать из «меньшинства» боеспособный кулак тех же фронтовых ударных частей и обрушить его на Петроград. И если «сегодня вечером, сегодня ночью» наша победа обеспечена, считал Ленин, то завтра «можно потерять всё». Тогда уже речь будет идти не о соблюдении демократических процедур и даже не о Съезде Советов. «Цена взятия власти тотчас: защита народа (не съезда, а народа, армии и крестьян в первую голову) от корниловского правительства…» Так ставил вопрос Владимир Ильич[306].

И в той же комнате, куда с полуночи приходили, расходились и вновь собирались цекисты, Ленин открыл заседание ЦК большевиков. Его наиболее полный анализ был дан Евгением Алексеевичем Луцким. Он считает, что «состав участников менялся: в зависимости от разных обстоятельств, связанных с вооруженным восстанием, некоторые члены ЦК уходили с заседания, другие приходили». Протокол не велся[307].

«Центральный комитет партии (большевиков), – вспоминал Милютин в 1924 году, – заседал в маленькой комнатке № 36 на первом этаже Смольного. Посреди комнаты – стол, вокруг – несколько стульев, на пол сброшено чье-то пальто… В углу прямо на полу лежит товарищ Берзин… ему нездоровится. В комнате исключительно члены ЦК, то есть Ленин, Троцкий, Сталин, Смилга, Каменев, Зиновьев и я… Время от времени стук в дверь: поступают сообщения о ходе событий»[308].

Милютин запамятовал: на заседании присутствовали и представители ПК. Ольга Равич в 1927 году вспоминала: заседание «было в Смольном, на первом этаже, в комнате, носившей номер 31 (или 36). За небольшим столом сидело несколько человек: Владимир Ильич, Луначарский и еще кто-то. Остальные: Троцкий, несколько членов ПК – стояли или сидели на полу, так как стульев на всех не хватало»[309].

Важнейшим источником, освещающим ход данного заседания, являются обширные анкеты Истпарта, заполненные участниками Октябрьской революции в 1927 году. Лишь в 1957 году значительная часть этих анкет была опубликована Р. А. Лавровым, В. Т. Логиновым, В. Н. Степановым и З. Н. Тихоновой в сборнике от «От Февраля к Октябрю», а затем в журналах «Исторический архив», «Новый мир» и др. Однако другие анкеты – по действовавшим тогда цензурным условиям – напечатать не удалось. Е. А. Луцкий знал их содержание, но по тем же причинам использовать не мог[310].

Заседание начали с информации о ходе событий. Доклад сделал Иоффе, который после решения ЦК 21 октября вошел в руководящее ядро ВРК. Он доложил о том, какие мосты заняты, какие вокзалы блокированы, какие части гарнизона и отряды Красной гвардии подтягиваются к Зимнему дворцу, что в ближайшие часы отправятся корабли с десантом из Кронштадта, а из Гельсингфорса в три часа вышел в Питер эшелон с матросами…

Но выяснилось и другое: до сих пор не занят Варшавский вокзал, куда могут из Пскова доставить корниловские части с Северного фронта. Не занят Государственный банк. Не взяты под контроль телеграф, Центральная телефонная станция, и Керенский поддерживает постоянную связь со Ставкой…

И все-таки общий настрой был оптимистичным. «…Вопрос еще не решен – на нашей ли стороне победа или нет, – писал Милютин, – но соотношение сил вполне определилось – перевес на нашей стороне». Ломов еще более категоричен: «положение совершенно определилось: фактически власть находилась в наших руках».

И даже мрачно настроенный Каменев изрек: «Ну, что же, если сделали глупость и взяли власть, то надо составлять министерство». Иоффе пишет, что реплика эта запомнилась «потому, что после суматохи этой ночи мне лично, я думаю, и многим другим, только после этих слов стало вполне ясно, что власть-то мы ведь действительно взяли»[311].

Милютин пишет, что когда он тоже поддержал предложение о формировании правительства, оно «некоторым показалось настолько преждевременным, что они отнеслись к нему как к шутке». Кто-то даже заметил, что мы «едва продержимся две недели». Ленин ответил: «Ничего, когда пройдет два года и мы все еще будем у власти, вы будете говорить, что [вряд ли] еще два года продержимся»[312].

По настоянию Владимира Ильича Милютин «взял карандаш, клочок бумаги и сел за стол». О характере нового правительства споров не возникало. Это должно быть, полагал Ленин, «Рабоче-крестьянское правительство». И, как вспоминал Иоффе, Владимир Ильич высказал пожелание, чтобы в его состав по возможности «были назначены рабочие, а интеллигенты при них замами». В разговор втягиваются присутствующие члены ЦК и ПК и «в конце концов, – пишет Милютин, – все приняли участие… Возник вопрос, как назвать новое правительство и его членов». Ленин рассуждает вслух: «Только не министрами: гнусное, истрепанное название». Все соглашаются. «Название членов правительства „министрами“, – замечает Милютин, – отдавало бюрократической затхлостью. И вот тут Троцкий нашел то слово, на котором все сразу сошлись».

«Можно бы, – предлагает он, – комиссарами, но только теперь слишком много комиссаров. Может быть, верховные комиссары? Нет, „верховные“ звучит плохо. Нельзя ли „народные“? – „Народные комиссары“? Что ж, это, пожалуй, подойдет, – соглашается Ленин. – А правительство в целом?» Каменев подхватывает: «А правительство назвать Советом народных комиссаров». Владимир Ильич пробует на слух: «Совет народных комиссаров?… Это превосходно: ужасно пахнет революцией!..». Вспомнил он, как отметила Ольга Равич, и комиссаров Парижской коммуны. И «мною, – рассказывает Милютин, – было записано – Совет народных комиссаров…»[313].

Е. А. Луцкий полагает, что, видимо, тогда же решили все узаконения будущего правительства называть, как и акты Парижской коммуны, – «Декретами». Это тоже пахло революцией. «А затем, – вспоминал Милютин, – приступили к поименному списку»[314].

Начало оказалось для всех неожиданным. «…На заседании Центрального комитета партии, – пишет Троцкий, – Ленин предложил назначить меня председателем Совета народных комиссаров. Я привскочил с места с протестами – до такой степени это предложение показалось мне неожиданным и неуместным. „Почему же? – настаивал Ленин. – Вы стояли во главе Петроградского Совета, который взял власть“».

Вот, как нынче говорят, «хороший вопрос» для «лениноедов», которые извели уйму чернил, рассказывая, как Ленин всю жизнь рвался к власти. Но факт этот – загадка лишь для тех, кто не может вырваться за рамки пошлости. Владимир Ильич был напрочь лишен «личного тщеславия». Это засвидетельствовал не кто иной, как Мартов. Для Ленина проблема власти была не целью, а средством осуществления воли народа, а вопрос о «премьерстве» – лишь вопросом политической целесообразности[315].

«Я, – пишет Троцкий, – предложил отвергнуть предложение без прений. Так и сделали». Все сошлись на том, что пост главы правительства должен занять сам Ленин. Пришлось его убеждать, ибо, как свидетельствует Иоффе, «Владимир Ильич сначала категорически отказывался быть председателем СНК и только ввиду настояний всего ЦК согласился»[316].

Но тут же он предложил, чтобы Троцкий «стал во главе внутренних дел: борьба с контрреволюцией сейчас главная задача. Я, – пишет Троцкий, – возражал и, в числе других доводов, выдвинул национальный момент: стоит ли, мол, давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство? Ленин был почти возмущен: „у нас великая международная революция, – какое значение могут иметь такие пустяки?“. На эту тему возникло у нас полушутливое препирательство. „Революция-то великая, – отвечал я, – но и дураков осталось еще немало“. – „Да разве ж мы по дуракам равняемся?“ – „Равняться не равняемся, а маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишнее осложнение?“» Спор закончился тем, что Свердлов предложил назначить Троцкого комиссаром по иностранным делам, с чем все и согласились[317].

А комиссаром по внутренним делам наметили Алексея Ивановича Рыкова, учившегося когда-то на юридическом факультете Казанского университета. Выглядел он в этот момент достаточно решительно. После июльских дней, когда в Москве его избили черносотенцы, Алексей Иванович ходил с револьвером. И в начале заседания ЦК он под всеобщий смех и шутки «вынул из кармана большой наган и положил его перед собой, а на мой вопрос, – рассказывает Иоффе, – зачем он его с собой таскает, мрачно ответил: „чтобы перед смертью хоть пяток этих мерзавцев пристрелить“».

«Когда выяснилось, – продолжает Иоффе, – что у меня вообще никакого револьвера нет, Владимир Ильич тоже шутил, что надо, чтобы ЦК мне вскладчину купил револьвер. И т. Стасова тут же подарила мне маленький дамский браунинг, о котором кто-то (не помню, сам ли Владимир Ильич) заметил, что он как раз годится, ибо им только блох убивать можно»[318].

Георгий Ломов, присутствовавший в начале этого заседания, вспоминал: «Наше положение было трудным до чрезвычайности. Среди нас было много преданнейших революционеров, исколесивших Россию по всем направлениям, в кандалах прошедших от Петербурга, Варшавы, Москвы весь крестный путь до Якутии и Верхоянска… Каждый из нас мог перечислить чуть ли не все тюрьмы в России с подробным описанием режима… Мы знали, где бьют, как бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством и не были знакомы ни с банковской техникой, ни с работой министерств… Желающих попасть в наркомы было немного. Не потому, что дрожали за свои шкуры, а потому, что боялись не справиться с работой… Все народные комиссары стремились всячески отбояриться от назначения, стараясь найти других товарищей, которые могли бы с бо́льшим успехом, по их мнению, занять пост народного комиссара».

Именно так случилось с самим Ломовым. Он покинул заседание, ибо ЦК срочно отправил его в Москву. А поскольку Георгий Ипполитович в свое время успешно окончил юридический факультет Петербургского университета, то, «пользуясь моим отсутствием, – пишет Ломов, – т. Рыков, на которого начали взваливать помимо звания народного комиссара внутренних дел еще и Комиссариат юстиции, предложил в народные комиссары юстиции меня. И так как я был далеко, а народного комиссара юстиции так-таки и не было, то в состав первого Совнаркома ввели и меня»[319].

Относительно комиссара просвещения сомнений не было: Луначарский. Он, кстати, был одним из тех «немногих», кто внутренне уже был готов принять этот пост. Разговоры о том, что в «социалистическом правительстве» он будет министром просвещения, шли еще в августе. А когда в сентябре он стал заместителем городского головы Петрограда по данным вопросам, Анатолий Васильевич расценил это именно как «министерское» назначение. Вот и теперь он воспринял предложение с некоторым пафосом: «Это совершалось в какой-то комнатушке Смольного, где стулья были забросаны пальто и шапками и где все теснились вокруг плохо освещенного стола. Мы выбирали руководителей обновленной России»[320].

Речь зашла о кандидатуре комиссара по продовольствию. Поскольку левые эсеры согласия на вхождение в правительство так и не дали, предложили Ивана Теодоровича. В свое время он успешно закончил естественный факультет Московского университета. Был автором многих статей по вопросам аграрной политики. Продовольственное положение в стране иначе как критическим назвать было нельзя. И Ленин грустно пошутил: «Ну, надо кого-нибудь похуже, а то его все равно через неделю в Мойке утопят»[321].

Еще более сложным в «обновленной России» должен был стать пост комиссара земледелия. Конечно, после Чернова и Маслова хорошо было бы назначить «крестьянским министром» левого эсера. Того же Андрея Лукича Колегаева. Но, по уже указанной причине, выбор пал на Владимира Павловича Милютина. Сам он был из семьи сельского учителя Курской губернии. Учился в Петербургском университете. Работал земским статистиком. Являлся автором статей и брошюр по земельному и финансово-экономическому развитию России. На VI съезде партии выступал с докладом «Об экономическом положении».

Соглашаясь занять пост комиссара земледелия, Владимир Павлович тут же предложил вариант проекта декрета о земле, разработанный им вместе с Михаилом Лариным. Текст этого проекта до сих пор не найден. Но тогда, ознакомившись с ним, Ленин сразу понял, что при всей «ортодоксальности» документа он никак не выходит за рамки вопросов, обсуждавшихся еще на Апрельской конференции РСДРП.

Между тем как раз 24 октября «Рабочий путь» опубликовал статью Владимира Ильича «Новый обман крестьян партией эсеров», которая ставила вопрос о земле совсем по-иному. Его главная мысль была проста: нельзя навязывать крестьянам рецепты, якобы вытекающие из «доктрины». Способы решения аграрной проблемы может дать лишь само крестьянское движение. И не надо бояться «неортодоксальности» решений. Ибо «история, ускоренная войной, так далеко шагнула вперед, что старые формулы заполнились новым содержанием»[322].

В 1917 году появился документ, который без лишних идеологических наслоений сформулировал чаяния деревни. Речь идет об упоминавшемся «Примерном наказе», составленном из крестьянских наказов. Уже тогда Ленин написал, что именно этот документ должен быть положен в основу аграрных преобразований в России. А то обстоятельство, что в ряде пунктов «Наказ» не совпадал с прежней большевистской программой, не может и не должно мешать этому. «Мы не доктринеры, – написал тогда Ленин. – Наше учение не догма, а руководство к деятельности»[323].

На заседании большевистского ЦК, после критики Ленина, проект декрета о земле Милютина и Ларина отклонили. Сам Владимир Павлович в воспоминаниях подтвердил это в более мягкой форме: «Мы были лишены возможности долгого обсуждения», а посему «окончательную формулировку и написание проекта декрета о земле» поручили Ильичу[324].

Наталья Ивановна Седова – жена Троцкого – записала в своем дневнике: «Я зашла в комнату Смольного, где увидела Владимира Ильича, Льва Давидовича, кажется Дзержинского, Иоффе и еще много народу. Цвет лица у всех был серо-зеленый, бессонный, глаза воспаленные, воротнички грязные, в комнате было накурено… Мне казалось, что распоряжения даются, как во сне». И Наталья Ивановна вдруг подумала, что если они не выспятся и не поменяют воротнички – все рухнет[325].

Но это взгляд со стороны. Сами члены ЦК ощущали себя совсем по-иному. «Все несколько утомлены бессонными ночами, – писал тот же Милютин, – но напряжение нервов, важность совершающегося – все это делает незаметным утомленность, наоборот, веселые разговоры прерываются разными шутливыми замечаниями»[326].

О том, чтобы в этой круговерти поменять воротнички, не могло быть и речи. А вот часок-другой передохнуть – можно было попробовать. Разбрелись кто куда. Ленин, Троцкий и Сокольников устроились, как пишет Григорий Яковлевич, «в одной из комнат Смольного – видимо, занятой издательством ЦИК. В ней не было никакой мебели. Навалены были кипы газет. Ночевало нас трое. Мы улеглись на газетных кипах, укрылись газетными листами и так продремали несколько часов». Троцкий добавляет, что потом две подушки и одеяла все-таки принесли.

Троцкий пишет о Ленине: «На уставшем лице бодрствуют ленинские глаза. Он смотрит на меня дружественно, мягко, с угловатой застенчивостью… – „Знаете, – говорит он нерешительно, – сразу после преследований и подполья к власти… – он ищет выражения, – es schwindelt [кружится голова]“, – переходит он неожиданно на немецкий язык и показывает рукой вокруг головы. Мы смотрим друг на друга и чуть смеемся. Все это длится не более минуты-двух. Затем простой переход к очередным делам»[327].

Так что поспать Ленину так и не удалось. Он поднялся на третий этаж, где размещался Военно-революционный комитет. Те указания, которые были даны ночью на заседании ЦК, успешно реализовывались. В пять утра заняли телеграф. Около шести моряки Гвардейского флотского экипажа захватили Государственный банк. В седьмом часу под руководством Лашевича и Калягина красногвардейцы Выборгского района и солдаты Кексгольмского полка разоружили юнкеров на Центральной телефонной станции и отключили связь с Зимним дворцом и штабом округа. К семи часам, прямо под окнами Керенского, моряки отбросили юнкеров, охранявших Дворцовый мост. В восемь был занят Варшавский вокзал[328].

Наивно звучат утверждения, что власть, мол, «валялась на дороге и только большевики догадались подобрать ее». Власть не валялась на дороге подобно дамской шляпке, которую сдуло ветром. Охотников до власти было множество. Но ее надо было не подбирать, а завоевывать. Шаг за шагом. Ибо Временное правительство собиралось удерживать ее до конца, не считаясь ни с чем. Буквально накануне, в беседе с английским послом Бьюкененом, Керенский, говоря о большевиках, «не раз восклицал: „Я желаю только того, чтобы они вышли на улицу. И тогда я их раздавлю“»[329]. Он все еще надеялся, что ударные части все-таки прибудут с фронта.

Основания для таких надежд были. Под утро начальник штаба главковерха генерал Николай Николаевич Духонин, еще до отключения связи с Зимним, сообщил из Ставки генералу Левицкому, что приказ об отправке в Петроград 44-й пехотной дивизии с двумя батареями, 5-й Кавказской казачьей дивизии с артиллерией, 43-го Донского казачьего полка, 13-го и 15-го Донских полков с артиллерией, 3-го и 6-го самокатных батальонов уже отдан[330].

К казакам, расквартированным в самой столице, на рассвете обратился сам Керенский: «Во имя свободы, чести и славы родной земли Верховный главнокомандующий приказал 1, 4, 14-му казачьим полкам выступить на помощь ЦИК Советов, революционной демократии и Временному правительству для спасения гибнущей России». Казаки запросили поддержки пехоты и заявили, что через 15–20 минут «начнут седлать лошадей»[331].

В самом Зимнем дворце в это время находилось около трех тысяч офицеров, казаков, юнкеров и ударниц женского «батальона смерти»[332]. Американскому журналисту Джону Риду удалось пробраться во дворец. «В подъезде дворца, – рассказывает он, – от нас вежливо приняли пальто и шляпы все те же старые швейцары в синих ливреях с медными пуговицами и красными воротниками с золотым позументом. Мы поднялись по лестнице. В темном, мрачном коридоре, где уже не было гобеленов, бесцельно слонялись несколько старых служителей…

К нам подошел старик-швейцар: „Нельзя, барин, туда нельзя!“ – „Почему, дверь заперта?“ – „Чтоб солдаты не ушли“, – ответил он… Мы открыли дверь… По обеим сторонам на паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин… Душная атмосфера табачного дыма и грязного человеческого тела спирала дыхание… На меня вдруг пахнуло слева запахом спирта и чей-то голос заговорил на плохом, но беглом французском языке: „…Американцы? Очень рад! Штабс-капитан Владимир Арцыбашев. Весь к вашим услугам… Мне бы очень хотелось уехать из России. Я решил поступить в американскую армию… Не будете ли вы добры помочь мне в этом деле у вашего консула?“»[333].

Поскольку «гарнизон» Зимнего, располагавший броневиками и орудиями, был достаточно велик, а бездействие лишь разлагало его, решено было до прихода фронтовых частей активизировать оборону. Отряд офицеров-ударников из 32 человек направили развести Николаевский мост. Однако, увидев, что его охраняют около 200 матросов и рабочих, ударники поспешно ретировались. То же самое случилось с полуротой женского батальона, отправленной для разведения Троицкого моста. Прибыв на место и узрев направленные на них пулеметы Петропавловской крепости, ударницы убрались восвояси. Столь же безуспешной оказалась и попытка юнкеров, предпринятая около восьми часов утра, отбить телеграф[334].

Получив доклад командующего округом Полковникова о том, что положение «критическое» и в «распоряжении правительства нет никаких войск», Керенский решает выехать из Петрограда навстречу якобы идущим на помощь фронтовым частям. В девять часов утра 25 октября он назначает временным главой Временного правительства Александра Ивановича Коновалова и приказывает изыскать для своей поездки в Псков автомобиль[335].

«К гражданам России!»

Именно в это время в Смольном, в помещении Военно-революционного комитета, началось совещание членов большевистского ЦК и ВРК. Сергей Уралов, член Центрального совета фабзавкомов и комиссар ВРК, находившийся там в этот момент, вспоминал: «Мне необычайно повезло, совершенно неожиданно я очутился не то на заседании ЦК, не то на совещании отдельных членов ЦК – понять было трудно».

В комнату вошел Владимир Ильич, «быстрой походкой подошел к стоящему прямо против двери у окна маленькому канцелярскому столику и, отодвинув старенький венский стул, сел за столик… Вслед за Лениным в комнату вошли Дзержинский, Сталин, Свердлов, Урицкий и другие, всего человек семь или восемь. Вошедшие разместились вокруг Владимира Ильича, кто на подоконнике, кто у окна, кто у столика, один стоял напротив Ильича, опершись коленкой на стул, остальные стояли вокруг стола. В. И. Ленин был в те минуты заметно взволнован…»[336].

По первоначальным наметкам ВРК «предполагалось, – пишет Антонов-Овсеенко, излагая план взятия Зимнего дворца, – начать наступление ранним утром 25-го…» Основной ударной силой должны были стать балтийские моряки из Гельсингфорса и Кронштадта. Но выяснилось, что эшелон из Финляндии из-за поломки паровоза застрял в чистом поле у Выборга. А кронштадтцы лишь в девять часов закончили погрузку десанта на корабли и вот-вот начнут двигаться к Петрограду. И, по мнению ВРК, пишет Антонов-Овсеенко, «начинать без них атаку Зимнего [было] рискованно»[337].

Между тем в 12 часов предполагалось открытие II Съезда Советов[338]. И говоря о том, что Ленин «был в те минуты заметно взволнован», Уралов отметил и другое. Лицо Владимира Ильича – как у человека, пришедшего к важному для него выводу, – выражало «непреклонную решительность». Он был уверен, что пора ставить точку.

Деятельность правительства восставшие парализовали полностью. Его заблокировали в Зимнем дворце. Учреждением, которому – одни добровольно, другие вынужденно – подчинялись в Петрограде буквально все, стал ВРК. К нему обращались уже не только в связи с ходом восстания, положением в районах, снабжением населения продовольствием, но и по вопросам, возникавшим на заводах, даже по сугубо частным делам граждан, ибо все прочие учреждения были закрыты. И теперь ВРК имел все основания для того, чтобы объявить себя единственным органом государственной власти.

Разговор об этом, судя по всему, начался еще в комнате, где находились члены ЦК. И Ленин привел их в ВРК для того, чтобы завершить обмен мнениями. Ну, а то, что Уралов – при достаточно точном воспроизведении обстановки – вспомнил лишь четырех присутствующих – Дзержинского, Сталина, Свердлова и Урицкого, объясняется, видимо, лишь поздней датой написания воспоминаний, когда список «персон желательных» был достаточно ограничен.

Обстоятельный анализ данного совещания был дан опять-таки Е. А. Луцким. И в полемике с С. Н. Валком он, судя по всему, прав в главном: центральным вопросом обсуждения являлось ленинское обращение «К гражданам России!»[339]. Собственно говоря, дискуссировались все те же проблемы, которые Владимир Ильич ставил в своих сентябрьских и октябрьских письмах, но особенно четко в письме 24 октября:

1) власть надо брать до открытия съезда, ибо «на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массами, борьбой вооруженных масс»;

2) нельзя ставить вопрос о власти в зависимость от результатов прений на Съезде Советов, «народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой»;

3) «Кто должен взять власть? Это сейчас не важно, – считает Ленин, – пусть ее возьмет Военно-революционный комитет… Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них»[340].

Здесь, в комнате ВРК, Ленин зачитывает первый абзац обращения: «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки… Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона». Этот абзац принимается. ВРК действительно является реальной властью. А кроме того, он обладает еще одним важным качеством: многопартийностью. В нем работают не только большевики, но и эсеры, меньшевики, анархисты, представители фабзавкомов, профсоюзов.

Ленин зачитывает второй абзац: «В.-р. комитет созывает сегодня, 25 октября в 12 час. дня Петроградский Совет, принимая так. обр. немедленные меры для создания Советского Правительства». Это предложение вызывает наибольшие возражения. Аргументы известны: надо дотянуть до съезда. Они уже высказывались на предыдущих заседаниях. Переубедить оппонентов и тогда, и сейчас не удалось.

И Ленин, перечеркнув этот абзац, пишет новый: «Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль за производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено». То есть вопрос – кто утвердит новое правительство – в данный момент не предрешается. Главное сейчас – заявить о свержении власти Керенского и завершить восстание.

Заключительные фразы также подвергаются редакции: вместо – «Да здравствует революция! Да здравствует социализм!» – пишется: «Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!». Ленин меняет и заголовок документа: вместо – «Ко всему населению» – пишется: «К гражданам России!»[341].

Вероятность того, что вся дискуссия и редактирование документа проходили на заседании ЦК до прихода в ВРК существует. Воспоминания Уралова дают для этого основания. И все-таки доводы Луцкого, полагающего, что все это происходило именно в ВРК и обращение стало «результатом этого совещания», кажутся более убедительными[342].

Владимир Бонч-Бруевич вспоминал: «Владимир Ильич быстро писал и перечеркивал, и вновь писал. Вскоре он закончил и прочел нам вслух это первое обращение к широким народным массам… Я сейчас же переписал обращение, дал его еще раз прочесть Владимиру Ильичу и отвез в типографию». Под документом стояла дата: «25 октября 1917 г., 10 ч. утра»[343].

Обращение «К гражданам России!» опубликовала в этот день газета «Рабочий и Солдат». А в типографии «Копейки» его срочно отпечатали листовкой-плакатом для расклейки на улицах и разбрасывания с грузовиков. И так уж случилось, что именно в это время, когда ВРК известил о свержении Временного правительства, Керенский покинул Петроград.

Военные достали ему открытый автомобиль «Пирс-эрроу». Он сел на заднее сиденье с двумя штабс-офицерами. Американское посольство в качестве машины сопровождения дало «Рено» под американским флагом. Промчавшись под главной аркой Генерального штаба мимо красногвардейских пикетов, мимо Мариинского дворца, где заседал Предпарламент, машины взяли курс на Псков. Лишь у Московской заставы их обстрелял какой-то случайный патруль. Но все обошлось[344].

Около полудня Коновалов собрал в Малахитовом зале кабинет министров. Он проинформировал собравшихся об отъезде Керенского и сообщил, что в сложившейся ситуации командование округом вряд ли сможет обеспечить безопасность самих членов правительства. Морской министр адмирал Дмитрий Николаевич Вердеревский заявил, что имеет смысл провести совместное заседание с Предпарламентом. Но именно в эти минуты стало известно, что Совет Республики уже не существует.

Комиссар ВРК вручил Авксентьеву предписание об освобождении Мариинского дворца. Делегаты заявили официальный протест и после проверки документов были отпущены. Никого не задерживали. Подоспевший Джон Рид успел записать лишь рассказ матроса о том, как он подошел к председательствовавшему и, показав ему мандат ВРК, сказал: «Нет больше вашего Совета… Ступай домой!»[345].

В Малахитовый зал приходит еще одно известие. В полдень к Петрограду подходят наконец корабли с десантом из Кронштадта. Шли они так долго потому, что взятый для устрашения старый учебный линкор «Заря свободы» пришлось тащить четырьмя буксирами. А уже в 13 часов отряд матросов во главе с Иваном Сладковым занимает военный порт, Главное адмиралтейство и арестовывает морской штаб.

Министр путей сообщения Александр Васильевич Ливеровский записал реплику адмирала Вердеревского: «25 октября. 1 час 20 мин. Вердеревский говорит, что он не понимает, для чего это заседание [правительства] собрано и для чего мы будем дальше заседать. У нас нет никакой реальной силы, а следовательно, мы бессильны что-либо предпринять»[346].

Но Коновалов убеждает, что необходимо дождаться помощи фронта, а пока соорудить перед Зимним баррикаду. Американская журналистка Луиза Брайант, находившаяся на Дворцовой площади, видела, как «из дворца вышел высоченного роста „дядя“ [Алберт Рис Вильямс], спокойно пересек площадь, установил свой треножник и начал фотографировать женщин-солдат, строящих баррикаду». Строили ее из дров, приготовленных для отопления дворца и Генерального штаба. «Это выглядело очень комично, – пишет Брайант, – как в оперетте»[347].

Это действительно выглядело достаточно наивно, ибо несколько кораблей кронштадтской флотилии, войдя в Неву, продвинулись дальше «Авроры» и бросили якорь прямо у Зимнего. А в 14 часов около университета с минного заградителя «Амур» и других судов начали высадку десанта. И студенты из окон наблюдали, как сотня за сотней на набережной выстраивалась трехтысячная колонна вооруженных моряков[348].

На Финляндский вокзал из Гельсингфорса прибывает застрявший в пути сводный отряд моряков и рабочих (800 человек) под командой Михаила Горчаева. Продолжали подходить новые отряды кронштадтцев. К вечеру приехал второй гельсингфорсский эшелон Василия Марусева. Всего Балтфлот дал ВРК 25 военных кораблей и 15 тысяч дисциплинированных бойцов[349].

В первоначальном варианте обращения «К гражданам России!» Ленин писал о том, что заседание Петросовета соберется в 12 часов. Но открылось оно в 14 часов 35 минут. «От имени Военно-революционного комитета объявляю, – сказал председательствовавший Троцкий, – что Временное правительство больше не существует». Под гром аплодисментов он продолжил: «Я не знаю в истории примеров революционного движения, где замешаны были бы такие огромные массы и которые прошли бы так бескровно». Он сказал, что Зимний дворец пока не взят, но судьба правительства решена…

И вдруг собравшиеся поднялись и устроили овацию: к трибуне подошел Ленин. «Да здравствует товарищ Ленин, он снова с нами», – крикнул Троцкий и уступил трибуну. «Товарищи! – сказал Владимир Ильич. – Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась».

Он говорил о незамедлительном окончании войны. О немедленной передаче крестьянам помещичьей земли. О рабочем контроле над производством. И о новом правительстве, которое претворит эти требования в жизнь: «…У нас будет Советское правительство, наш собственный орган власти… Угнетенные массы сами создадут власть… Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная, третья русская революция должна в своем конечном итоге привести к победе социализма».

Потом опять выступал Троцкий, за ним Луначарский, Зиновьев, а Володарский зачитал написанную Лениным резолюцию: «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов приветствует победную революцию пролетариата и гарнизона Петрограда. Совет в особенности подчеркивает ту сплоченность, организацию, дисциплину, то полное единодушие, которое проявили массы в этом на редкость бескровном и на редкость успешном восстании»[350].

Кто-то крикнул с места: «Вы предрешаете волю Всероссийского съезда Советов!». Троцкий, как заметил Джон Рид, довольно холодно ответил: «Воля Всероссийского съезда Советов предрешена огромным фактом восстания петроградских рабочих и солдат, произошедшего в ночь на сегодня. Нам остается лишь развивать нашу победу»[351].

В принятой резолюции вопрос о новом правительстве, как и в выступлении Ленина, был лишь упомянут: оно «будет создано революцией». И эта осторожность отчасти объяснялась тем, что колебания левых эсеров и меньшевиков-интернационалистов все еще продолжались.

После успеха Мартова на ночном совещании делегатов съезда, меньшевики-интернационалисты находились в приподнятом настроении. Им даже казалось, что еще немного, и все делегаты-меньшевики будут готовы идти за ними. «Несмотря на разброс мнений, стало ясно, – пишут авторы и составители многотомного издания „Меньшевики в 1917 году“, – что тактическая линия меньшевиков-интернационалистов находит большую поддержку, а Мартов фактически сменяет Дана на посту лидера партии».

Но у Мартова и его коллег, видимо, появилось и ощущение того, что, проведя на ночном совещании решение, осуждавшее большевиков и одобрявшее создание Комитета общественной безопасности, они все-таки сыграли на руку «правым». Тем более что пресловутый комитет трансформировался в Комитет спасения Родины и Революции с участием кадетов и главной своей задачей провозгласил борьбу с большевиками и «воссоздание нормальной государственной жизни».

Выступая на заседании фракции, один из докладчиков, Борис Кибрик, прямо заявил, что осудить выступление большевиков, конечно, надо, но необходимо твердо сказать и о том, что «в случае столкновения Правительства с пролетариатом нужно стать на сторону последнего». Его поддержал П. Ф. Арсентьев. И после долгих прений 39 голосами против 6, при 12 воздержавшихся постановили: «Отрицательно относясь к выступлению большевиков, осудить политику правительства, провоцирующую выступление большевиков», а «попытку со стороны правительства подавить выступление силой встретить дружным отпором». В окончательной редакции слово «отпор» заменили на более деликатное – «осуждение»[352].

Нечто похожее происходило и на фракции эсеров. Левые эсеры все еще пребывали в надежде, что им удастся повести за собой всех эсеровских делегатов. «По составу, – писал Сергей Мстиславский, – фракция не оставляла желать лучшего… ЦК и сам почувствовал, что обстановка не в его пользу. Он не принял поэтому боя по основному вопросу: об отношении к переходу власти; он даже, если угодно, молчаливо признал его, переместив центр тяжести своих тезисов на вопрос о составе будущего центрального правительства…»[353] И левым эсерам казалось, что в случае если они одержат верх, то войдут в новое правительство не как осколок эсеровской партии, а как представители самой многочисленной социалистической организации России.

Левый эсер Петр Бухарцев встретил Ленина на выходе с заседания Петросовета. «Он был в толпе. Все на него смотрели и носился шепот – „Ленин, Ленин“. Разговаривать было невозможно… „С нами вы или против?“ – здороваясь со мной, почти в ухо, спросил он… Ильич ухватил меня за рукав и прижал в угол… Почему левые эсеры против восстания и вместе с тем в ВРК? „Подвох это или нет?“ – требовал он от меня прямого ответа. „Вы секретарь фракции в ЦИК, вы должны это знать… Революция и История требуют от вас этого ответа“, – Ильич прямо в лицо смотрел на меня и ждал.

Обдумывая ответ, я медлил… Ильич нервно теребил меня за рукав и говорил: „Бывают моменты, когда всякие партийные разногласия стираются… Сейчас или никогда… Я большевик, вы – эсер, но мы вместе шли к определенной цели. Вспомните наказы пославших вас… Мы у цели!“».

Ошарашенный этим напором, Бухарцев стал поименно перечислять тех левых эсеров, на которых можно положиться. «Но Ильич меня не слушал. Прищурясь, он смотрел мимо меня в сторону и о чем-то думал. Уходя, он попросил меня срочно связаться со Свердловым, а так как я знал Урицкого и Каменева, то и с ними, на предмет совместного распределения надежных левых эсеров по заданиям ВРК. Ильич также просил меня срочно свести его со стариком Натансоном… Ильич торопился. Было заметно, как все его мускулы в теле и на лице, – пишет Бухарцев, – были напряжены до крайности»[354].

Все делегаты II Съезда Советов находились в этот день в Смольном. И, как пишет Джон Рид, они «сваливались и засыпали тут же на полу, а потом просыпались, чтобы немедленно принять участие в прениях». Партийные фракции заседали буквально по соседству и информация немедленно перетекала из одного зала заседаний в другой.

«Я, – продолжает Рид, – спустился в первый этаж, в комнату 18-ю, где шло совещание делегатов-большевиков. Резкий голос не видного за толпой оратора уверенно твердил: „Соглашатели говорят, что мы изолированы. Не обращайте на них внимания! В конце концов им придется идти за нами или остаться без последователей…“»[355].

Между тем в Зимнем дворце продолжало непрерывно заседать и Временное правительство. Министры постановили, что в силу чрезвычайного положения никто из них дворец не покинет. Достигли договоренности и о том, что штаб округа оказался недееспособным и необходимо назначить «диктатора», предоставив ему неограниченные полномочия.

После двухчасового обсуждения выбор пал на министра государственного призрения, кадета Николая Михайловича Кишкина. Был он врачом-физиотерапевтом, участвовал в корниловском заговоре и слыл человеком решительным. Около 16 часов, вместе с помощниками Петром Пальчинским и Петром Рутенбергом, Кишкин прибыл в Генеральный штаб. И первое – сделал то, что не довел до конца Керенский: уволил Полковникова и назначил на его место Багратуни. Но это лишь усугубило сумятицу, и ряд офицеров тут же подали в отставку. Правда, уйти домой они не успели: на набережной Мойки и по Миллионной уже шли революционные отряды.

Секретная телеграфная связь со Ставкой у штаба сохранилась. И это было как нельзя кстати. В 18:15 пришло известие, что юнкера Михайловского артучилища, прихватив четыре орудия, покинули Зимний. А около 18:30 был получен ультиматум ВРК. В нем членам бывшего правительства, чинам Генштаба и защитникам Зимнего дворца предлагалось до 19 часов 10 минут завершить эвакуацию лазарета и сложить оружие. В противном случае дворец будет подвергнут артиллерийскому обстрелу. Передав парламентеру самокатчику В. Фролову просьбу о продлении срока ультиматума, Кишкин и сопровождавшие его лица перебежали через площадь в Зимний. И, как говорится, вовремя: в 19:40 здание штаба было занято революционными войсками. Кольцо вокруг Зимнего дворца замкнулось[356].

Своим сообщением об ультиматуме Кишкин испортил членам правительства ужин. Как раз в 18:30 им подали борщ, затем рыбу и артишоки, а тут… Кто-то спросил у адмирала Вердеревского: «Что грозит дворцу, если „Аврора“ откроет огонь?» Дмитрий Николаевич, как всегда спокойно, ответил: «Он будет обращен в кучу развалин», и добавил – «не повредив ни одного [другого] здания».

В 20 часов 15 минут Ливеровский записал в дневнике: «Вердеревский и Карташев подняли вопрос о действительности в обстоятельствах текущего момента наших полномочий. Все от нас откололись. Не должны ли мы сдать власть?»[357] В Зимнем, как до этого и в Генеральном штабе, после отключения телеграфа все еще продолжала работать линия – то ли железнодорожного, то ли военного ведомства, – связывавшая дворец со Ставкой. Коновалов проинформировал генералов о положении в столице и ультиматуме ВРК. В ответ его заверили, что войска уже двинулись на выручку.

Еще в 19 часов генерал Краснов отдал приказ о выступлении. Уже сегодня, 25-го, в Питер должны прибыть самокатные батальоны. К утру 26-го – 9-й и 10-й донские полки с артиллерией и два полка 5-й Кавказской дивизии, а вечером – 23-й Донской полк. Остальные полки Кавказской дивизии подойдут утром 28-го. И Ставка просила продержаться до прихода фронтовых частей. После столь обнадеживающих известий сдаваться было не резон, и правительство решило на ультиматум ВРК не отвечать[358].

Но это неизбежно вводило в действие силовой вариант взятия Зимнего дворца, разработанный Антоновым-Овсеенко, Подвойским, Чудновским и другими членами ВРК. Антонов-Овсеенко и его коллеги не зря увлекались шахматами. План, казалось бы, предусматривал все случайности и выглядел вполне реалистично. А когда в 79-й комнате ВРК на карте Петрограда расставили разноцветные флажки, получилось даже красиво.

Предполагалось, что наступление на Зимний начнется не позднее 21 часа. Сигнал красным фонарем даст Петропавловка. Затем предупредительный залп «Авроры». Пауза для возможной капитуляции. А уж потом – артобстрел Зимнего из Петропавловской крепости и общий штурм дворца…[359] Но, как всегда, «гладко было на бумаге…» И не случайно Ленин влезал во все детали и мелочи, когда Подвойский докладывал ему о том, как будет арестовано Временное правительство. Владимир Ильич знал, что именно на мелочах, на «вишневой косточке» вероятнее всего можно поскользнуться[360].

Когда комиссар ВРК Георгий Благонравов приехал в Петропавловку, выяснилось, что «орудия, грозно стоящие на парапетах, для стрельбы не приспособлены и поставлены были исключительно для бо́льшего эффекта. Стреляла только одна пушка, заряжаемая с дула, возвещавшая время… На дворе арсенала, – пишет Георгий Иванович, – мы нашли несколько трехдюймовых орудий, по внешнему виду нам, неартиллеристам, показавшихся исправными». Их на руках вытащили и поставили за кучи мусора между крепостной стеной и обводным каналом Невы.

Теперь вроде можно было бы начинать – дать сигнал «Авроре». Но тут выяснилось, что нет сигнального фонаря. Стали искать. Наконец притащили фонарь, но без красного стекла. Обмотали его кумачом. Теперь надо было подвесить фонарь на флагшток, да так, чтобы увидели с «Авроры». Однако, как на грех, под рукой не оказалось веревки. Побежали искать веревку. А тут подошли артиллеристы и заявили, что в орудиях, предназначенных для боевой стрельбы, в противооткатные устройства не залита компрессионная жидкость и палить из них крайне опасно – разорвет на куски.

Когда прибывший в крепость Антонов-Овсеенко услышал все это, он на какой-то миг заподозрил в саботаже не только артиллеристов. «Из-за вас, – сказал он, прищурившись, Благонравову, – черт знает, что может произойти». Срочно вызвали артиллеристов с морского полигона, и, осмотрев орудия, матросы согласились рискнуть. Но вот беда – не все заготовленные снаряды по калибру подходят к этим пушкам. И опять помчались на поиски в крепостной арсенал и артсклад аж на Выборгской стороне…

В этот момент примчался вестовой и сообщил, что ультиматум принят и Зимний сдается. Ура! Благонравов со слезами на глазах бросается обнимать Антонова, а потом оба мчатся на автомобиле к Дворцовой площади и… попадают под ружейно-пулеметный обстрел. Выясняется, что, как и было уговорено, в 21 час, не дождавшись залпа «Авроры», красногвардейцы, матросы и солдаты двинулись в атаку[361].

Унтер-офицер Петроградского женского батальона Мария Бочарникова вспоминала: «В девять часов вдруг впереди загремело „ура“!.. Большевики пошли в атаку. В одну минуту все кругом загрохотало. Ружейная стрельба слилась с пулеметными очередями… Мы с юнкерами, стоя за баррикадой, отвечали частым огнем. Я взглянула вправо и налево. Сплошная полоса вспыхивающих огоньков, точно порхали сотни светлячков. Иногда вырисовывался силуэт чьей-нибудь головы. Атака захлебнулась, неприятель залег»[362].

Между тем около 21 часа усталый и мрачный Керенский добрался наконец до Пскова. По пути он пытался заправить машину в Гатчине, но по лицам солдат, ставших кучковаться вокруг, понял, что его тут же арестуют, и немедленно поспешил дальше. В Пскове, не заезжая в штаб фронта, Александр Федорович остановился у своего родственника генерала Барановского, который сообщил, что местный Совет заявил о поддержке Съезда Советов, запретил отправку войск на Питер и создал ВРК, взявший под контроль все средства связи и транспорта. Вызванный на квартиру Барановского главком Северного фронта генерал Черемисов подтвердил эту информацию и прямо заявил, что не только не имеет возможности отправить на Петроград фронтовые части, но не может гарантировать даже личной безопасности Керенскому, а посему посоветовал немедленно покинуть Псков[363].

Александр Федорович остался ночевать у Барановского, и на упреки в «саботаже генералов» тот, видимо, сказал ему то же самое, что телеграфировал в Ставку: «Издалека кажется хорошо и просто двинуть к Луге войска, но это неверно… Мы совершенно одиноки, и за нашей спиной ничего – ни штыков, ни силы». Даже если бы удалось собрать какие-то крохи, «мы не можем поручиться, что против этих частей не пойдут части с фронта, полностью находящиеся во власти большевиков».

А Черемисова в это время вызвали на заседание псковского ВРК, где присутствовали представители ревкомов армий Северного фронта. Его предупредили, что в случае направления им каких-либо частей на Питер «армии в тыл вышлют свои отряды и силой принудят вернуться». После этого, где-то незадолго до 22 часов, Черемисов вынужден был отменить свой приказ о движении эшелонов к столице[364].

Примерно в это же время в Петропавловскую крепость возвращается от Зимнего Благонравов, и артиллеристы подают сигнал «Авроре» уже не фонарем, а выстрелом вестовой пушки – той самой, которая «заряжается с дула». И в 21 час 40 минут крейсер производит, наконец, холостой выстрел из носового орудия…

Матрос-большевик Иван Флеровский вспоминал: «Набережные Невы усыпаны глазеющей публикой. Очевидно, в голове питерского обывателя смысл событий не вмещался, опасность не представлялась, а зрелищная сторона была привлекательна. Зато эффект вышел поразительный, когда грохнула „Аврора“. Грохот и сноп пламени при холостом выстреле куда значительнее, чем при боевом, – любопытные шарахнулись от гранитного парапета набережной, попадали, поползли. Наши матросы изрядно хохотали над комической картиной…»[365].

Холостой выстрел, естественно, не произвел никаких разрушений, но сумятица в Зимнем дворце усилилась. Потребовали объяснений юнкера. «Мы выстроились, – вспоминал один из них. – Явился кто-то, назвал себя генерал-губернатором Пальчинским и стал очень долго говорить. Говорил бессвязно» – о долге, о том, что Керенский с войсками уже в 40 км, в Луге. «В тишине раздался мрачный иронический голос: „Справьтесь по железнодорожному справочнику, сколько верст от Луги до Петрограда, прежде чем выступать“». До Луги было около 140 км.

Потребовали объяснений, и те немногие казаки, которые по приказу Керенского все-таки «оседлали лошадей» и явились к Зимнему. Пришел казачий полковник и офицер. С ними говорили Кишкин и Коновалов. «Полковник, – пишет Малянтович, – слушал, то поднимая, то опуская голову… Из учтивости дослушал… Вздохнул, и оба ушли – ушли, мне казалось, с недоумением в глазах… А может быть, с готовым решением»[366].

До 22 часов из Зимнего ушли все три казачьих сотни, юнкера Петергофской школы прапорщиков и полурота женского батальона. Гарнизон защитников Временного правительства таял на глазах. И даже в своей резиденции правительство уже не было хозяином. Через подъезды со стороны набережной, через то крыло дворца, где размещался лазарет, группы красногвардейцев, матросов, солдат просачивались в здание. Сталкиваясь с юнкерами, они либо обезоруживали их, либо те без стрельбы сами складывали оружие.

Группа красногвардейцев и солдат автобронемастерских пробралась во двор Зимнего, где стояли броневики, и сняла с них магнето и карбюраторы. Не обошлось и без курьезов. Необычность дворцовой обстановки, бархат и позолота мебели – все это порой повергало солдат в оторопь. Один из них, приоткрыв дверь какого-то зала, увидел вдруг отраженную в огромном зеркале картину конного парада… «Кавалерия!» – закричал он и шарахнулся в сторону. Воспользовавшись замешательством, юнкера разоружили тех, кто не успел убежать.

В 22:40 Ливеровский записал в дневнике: «В нижней галерее встретил юнкеров с захваченными во дворе красногвардейцами. При обыске у них отобрали, кроме ружей, револьверы и ручные гранаты. Когда же лазутчиков стало много, они принялись разоружать юнкеров, причем все это, по рассказу одного офицера, совершалось мирно, без стрельбы»[367].

Именно в этот момент, в 22:40, открылся II Съезд Советов. Еще днем представители фракций договорились открыть его в восемь часов вечера, и в большой зал стали стягиваться делегаты. Однако меньшевики попросили об отсрочке, поскольку дебаты в их фракции еще не закончились. Открытие перенесли на 22 часа. Но и к этому времени меньшевистское заседание не завершилось. Тогда, по предложению Каменева, к ним направили делегацию, и спустя полчаса лидеры старого ЦИК стали занимать места в президиуме.

«Освещенные огромными белыми люстрами, – рассказывает Джон Рид, – на скамьях и стульях, в проходах, на подоконниках, даже на краю возвышения для президиума, сидели представители рабочих и солдат всей России… Помещение не отапливалось, но в нем было жарко от испарений немытых человеческих тел. Неприятный синий табачный дым поднимался вверх и висел в спертом воздухе. Время от времени кто-нибудь из руководящих лиц поднимался на трибуну и просил товарищей перестать курить. Тогда все присутствующие, в том числе и сами курящие, поднимали крик: „Товарищи! Не курите!“, и курение продолжалось…

Было 10 часов 40 минут вечера. Дан, бесцветный человек с дряблым лицом, в мешковатом мундире военного врача, позвонил в колокольчик. Сразу наступила напряженная тишина, нарушаемая лишь спорами и бранью людей, теснившихся у входа…

„Власть в наших руках“, – печально начал Дан. Он остановился на мгновение и тихо продолжал: „Товарищи… Вы, я думаю, поймете, почему ЦИК считает излишним открывать настоящее заседание политической речью. Для вас станет это особенно понятным, если вы вспомните, что я являюсь членом президиума ЦИК, а в это время наши партийные товарищи находятся в Зимнем дворце под обстрелом, самоотверженно выполняя свой долг министров, возложенный на них ЦИК“ (смутный шум в зале)»[368].

Причин для столь минорного тона у Федора Ильича было предостаточно. И лежали они не только вне съезда. Принципиально изменилось соотношение сил и на самом съезде. К моменту открытия на нем присутствовало 648 делегатов. С прибытием представителей промышленных регионов число большевиков возросло до 338 и они располагали теперь на съезде устойчивым большинством в 52,2 %. Мало того, эсеровская фракция к вечеру все-таки раскололась и к левым эсерам ушло 98 делегатов. То есть блок большевиков и левых эсеров мог дать 436 голосов – 67,3 %.

У эсеров – вместе с эсерами центра и правыми (32 + 40 + 16) – оставалось лишь 88 голосов. У меньшевиков и меньшевиков-интернационалистов (14 + 16) – 30. А из 94 неопределившихся «интернационалистов», «оборонцев», представителей национальных социалистических партий и беспартийных (33 + 22 + 15 + 23) могли черпать поддержку не только правые, но и левые. Поэтому единственно реальной формой борьбы для прежних лидеров ЦИК оставались обструкция и бойкот Съезда Советов[369].

По соглашению между большевиками, левыми эсерами и меньшевиками-интернационалистами президиум съезда решили составить на основе пропорционального представительства. В результате выборов прошли: 14 большевиков, 7 эсеров, 3 меньшевика и 1 меньшевик-интернационалист. От имени эсеров правых и центра Гендельман тут же заявил об отказе от участия в президиуме. Такое же заявление от имени меньшевиков делает Лев Хинчук. Меньшевики-интернационалисты откладывают вхождение в президиум «до выяснения некоторых обстоятельств».

Старый ЦИК покидает сцену, и их места занимают Троцкий, Луначарский, Каменев, Коллонтай, Ногин, левые эсеры – Спиридонова, Мстиславский, Камков и др. «Весь зал встает, – фиксирует Джон Рид, – гремя рукоплесканиями». Председательствующий Каменев предлагает повестку дня: 1) об организации власти; 2) о войне и мире; 3) об Учредительном собрании.

Однако тут же меньшевик-интернационалист Лозовский предлагает сначала обсудить отчет Петросовета, затем дать слово членам прежнего ЦИК и представителям партий и лишь после этого обсуждать повестку дня. Принятие такого предложения оттянуло бы решение главных вопросов даже не на часы, а на дни. Но именно в этот момент – около 23 часов – за окнами тяжело громыхнули орудия Петропавловской крепости…[370]

Моряки-артиллеристы, хоть и с запозданием, управились со всеми орудийными проблемами и открыли огонь. Первые снаряды разорвались над Невой. «Из углового окна, – вспоминал Малянтович, – мы видели широкие просторы могучей реки. Равнодушные холодные воды… Обреченные, одинокие, всеми покинутые, мы ходили взад и вперед по этой огромной мышеловке, иногда собираясь все вместе или группами для коротких разговоров… Вокруг нас была пустота, и такая же пустота была у нас на душе».

Созерцать разрывы орудийных снарядов было страшновато. А когда один из них разрушил часть карниза Зимнего, а осколки другого разбили угловое окно на третьем этаже – как раз над залом, где сидели министры, они поспешно, пригнувшись, перекочевали в Малую столовую, окна которой выходили в световой дворик.

Настроение на баррикадах было не лучше. «В 11 часов, – пишет Мария Бочарникова, – начала бить артиллерия… Было сознание какой-то обреченности… Мы были окружены… Когда я представляла, что в конце концов дойдет до рукопашной и чей-то штык проколет мне живот, и он как арбуз затрещит по швам, то, признаюсь, холодок пробегал по спине. Надеялась, что минует меня чаша сия и я заслужу более легкую смерть от пули»[371].

Когда орудийные раскаты докатились от Петропавловки до Смольного, делегаты съезда Советов на мгновение замерли. Кто-то с места стал кричать, что съезд надо закрывать, что в таких условиях работать нельзя… Но Троцкий не без вызова ответил: «Кому могут мешать звуки перестрелки? Напротив! Они помогают работать»[372].

Тут же слово взял Мартов: «Задача съезда, – сказал он, – заключается прежде всего в том, чтобы решить вопрос о власти. Этот основной вопрос съезд нашел если не решенным, то предрешенным». Поэтому предлагается немедля начать переговоры «с другими социалистическими партиями, чтобы достигнуть прекращения начавшегося столкновения» и создать правительство, которое признает «вся демократия». И поскольку все поняли, что речь шла о правительстве из партий, представленных на съезде, все – в том числе и большевики – проголосовали за предложение Мартова.

Однако эсеро-меньшевистские лидеры менее всего были настроены на конструктивную работу. От находившейся всецело под их влиянием «фронтовой группы» на трибуну поднимается капитан Яков Хараш. За ним поручик Георгий Кучин. От имени фронта они заявляют, что сам съезд «несвоевременен», что необходимо противодействовать «авантюре захвата власти», что группа «покидает этот съезд. И отныне арена борьбы переносится на места». Это уже звучало угрозой… Зал взорвался криками: «Ложь!», «Вы представляете не солдат, а штабы и офицеров!», «Провокаторы!». На трибуне фронтовики – Гжельщак, Лукьянов, латыш Петерсон: «Больше ни одной резолюции! Довольно слов! Нужны дела. Мы должны взять власть в свои руки! Пусть эти самозваные делегаты уходят! Армия не с ними!». В ответ – буря аплодисментов.

Но Лев Хинчук оглашает декларацию меньшевиков: «Единственным возможным мирным выходом из положения, – говорится в ней, – остаются переговоры с Временным Правительством об образовании власти, опирающейся на все слои демократии». С аналогичным заявлением от имени эсеров выступает Гендельман. А бундовец Эрлих предлагает всем делегатам покинуть зал и вместе с гласными городской думы «пойти безоружными под расстрел на площадь Зимнего дворца».

Делегаты в полном недоумении: переговоры с Временным правительством? Но Мартов говорил лишь о социалистах! И причем тут городская дума? Абрамович объясняет: «25 минут тому назад из Зимнего дворца сообщили, что он обстреливается, и требовали, чтобы мы пошли на помощь».

Рязанов информирует делегатов о том, что полтора часа назад в Смольный приходил городской голова Александр Шрейдер. Он предложил посредничество между ВРК и Зимним дворцом. Ради того, чтобы «предупредить кровопролитие», говорит Рязанов, ВРК делегировал в посредническую группу двух своих представителей. А несколько гласных думы в сопровождении члена ВРК Вячеслава Молотова пошли к Зимнему, чтобы заручиться согласием министров на переговоры. Однако, несмотря на белый флаг, который они несли, юнкера обстреляли их из дворца. На том «переговорный процесс» и завершился[373].

Почему же теперь из Зимнего что-то «требуют» от съезда Советов? Но спрашивать уже было не у кого, ибо группа эсеров, меньшевиков, бундовцев и часть «фронтовой группы», под протестующие крики и свист подавляющего большинства оставшихся, уходят со съезда.

Выяснилось, что помимо телеграфной линии в одном из помещений Зимнего дворца действует и телефонный канал. Министр Никитин позвонил на квартиру товарищу министра Хижнякову и попросил передать «всем общественным организациям» требование правительства о поддержке. Никитин уверял, что если отправить в тыл осаждающим дворец даже небольшие силы, рабочие и солдаты разбегутся.

А министр Маслов дозвонился в Городскую думу эсеру Быховскому: «Нас расстреливают… – говорил он. – Мы умрем здесь, но последним моим словом будет – презрение и проклятие той демократии, которая… не сумела нас защитить». Быховский тут же рассказал о звонке министра думцам и предложил идти на помощь к Зимнему, чтобы «умереть вместе с ними».

Собравшиеся встретили предложение овацией. Один из членов Исполкома Совета крестьянских депутатов попросил у них разрешения «выйти и умереть вместе с ними». Оказавшийся здесь же министр Прокопович тоже молил со слезами в голосе позволить ему «разделить участь своих товарищей». Но и этого показалось мало: предложили провести поименное голосование о готовности каждого «умереть вместе с правительством».

Голосование затянулось. Потом готовили бутерброды с колбасой для министров. И на улицу вышли около полуночи. Выстроились в колонну по четыре. Впереди стали городской голова Александр Шрейдер и Прокопович, который держал в одной руке фонарь, а в другой – зонтик[374].

Свидетелем дальнейшего оказался вездесущий Джон Рид. «…На углу Екатерининского канала под уличным фонарем цепь вооруженных матросов перегораживала Невский, преграждая дорогу толпе людей… Здесь было триста-четыреста человек: мужчины в хороших пальто, изящно одетые женщины, офицеры – самая разнообразная публика. Среди них мы узнали многих делегатов съезда, меньшевистских и эсеровских вождей… Я увидел и репортера газеты „Russian Daily News“ Малкина. „Идем умирать в Зимний дворец!“ – восторженно кричал он. Процессия стояла неподвижно, но из ее передних рядов неслись громкие крики. Шрейдер и Прокопович спорили с огромным матросом…

„Мы требуем, чтобы нас пропустили! – кричали они. – Вот эти товарищи пришли со съезда Советов!.. Вот их мандаты!..“ Матрос был явно озадачен. Он хмуро чесал своей огромной рукой в затылке. „У меня приказ от Комитета – никого не пускать во дворец…“ – „Мы настаиваем, пропустите!.. Мы все равно пойдем! – в сильном волнении кричал старик Шрейдер… – Мы готовы умереть! Мы открываем грудь перед вашими пулеметами!“ – „Нет“, – заявил матрос с упрямым взглядом.

„А что вы сделаете, если мы пойдем? Стрелять будете?“ – „Нет, стрелять в безоружных я не стану. Мы не можем стрелять в безоружных русских людей… Что-нибудь да сделаем“, – отвечал матрос, явно поставленный в тупик… Тут появился другой матрос, очень раздраженный. „Мы вас прикладами! – решительно крикнул он. – А если понадобится, будем и стрелять. Ступайте домой, оставьте нас в покое!“

…Прокопович влез на какой-то ящик и, размахивая зонтиком, стал произносить речь… „Против нас применяют грубую силу! Мы не можем допустить, чтобы руки этих темных людей были запятнаны нашей невинной кровью!.. Вернемся в думу и займемся обсуждением наилучших путей спасения страны и революции!“. После этого толпа в строгом молчании повернулась и двинулась вверх по Невскому все еще по четверо в ряд»[375].

Когда Шрейдер приходил в Смольный договариваться о «посредничестве», он, между прочим, сказал Троцкому, что с конституционной точки зрения единственной законной властью в Петрограде является сейчас Городская дума, а не Петросовет. Но Шрейдер прекрасно понимал, что претендовать на власть и ссылаться на «конституционность» в стране без конституции, да еще в момент восстания, когда решает лишь реальное соотношение сил – достаточно наивно.

Поэтому, когда участники «хождения к Зимнему» вернулись в Городскую думу, первое же заседание «Комитета спасения Родины и Революции» занялось решением именно этой задачи – собиранием сил. Часть гласных Городской думы, та часть фракций меньшевиков и эсеров, которые ушли со съезда, Исполком Совета крестьянских депутатов, члены бывшего Предпарламента и Совета республики – были налицо.

Эсеры и меньшевики преобладали. Но нередко забывают о том, что реальный политический вес Комитета усилился за счет вхождения в него кадетов. Свою партийную принадлежность они не афишировали и выступали как члены «сеньорен-конвента» Совета Республики.

Член ЦК кадетов Владимир Оболенский писал, что поначалу возник спор о названии комитета. О «спасении революции» кадеты и слышать не хотели. «Такое название в момент, когда нужно было спасать Россию от торжествующей революции, – заметил Владимир Андреевич, – звучало уж очень фальшиво». Однако пришлось уступить. Зная, что для соглашателей важна именно «революционная фразеология», он предложил поправку, которую приняли – «Комитет спасения Родины и Революции». В Комитете спасения кадетов ужасно раздражали бесконечные «споры социалистов между собой об их участии в правительстве». Но поскольку споры эти, как выразился Оболенский, «никакого реального значения» не имели, а меньшевик Скобелев сразу же заявил, что комитет будет «опираться на физическую силу», кадетский ЦК счел необходимым связаться с этим очагом «военного сопротивления большевикам». Помимо Оболенского, в него делегировали Софью Панину и Владимира Набокова. И эта воскресшая «коалиция» бывших соглашателей с бывшими либералами сразу дала необходимые средства и связи[376].

Устанавливаются контакты с профсоюзами железнодорожников, почтово-телеграфных, банковских служащих, с помощью которых можно было попытаться взять в свои руки управление городом. Сюда приходят члены съездовской «фронтовой группы», Центрофлота, Союза георгиевских кавалеров, Союза увечных воинов, имевшие связи с армейскими подразделениями, а затем и представители Союза казачьих войск. Комитет избирает бюро и обращается с воззванием к «Гражданам Российской республики», в котором заявляет: «Сохраняя преемственность единой государственной власти, Всероссийский комитет спасения Родины и Революции возьмет на себя инициативу воссоздания Временного правительства…»[377].

Меньшевиков-интернационалистов на собрании Комитета спасения не было. Они по-прежнему оставались в зале заседаний съезда, где бушевали страсти и гремели аплодисменты. «Сидя в задних рядах, – написал Мартов, – я с тяжелым сердцем наблюдал за ликующим залом. Как бы я хотел присоединиться к ним! Но я не мог…»[378]

Мартов зачитывает декларацию меньшевиков-интернационалистов и еврейской социал-демократической партии «Поалей-Цион». Они считают, что «единственным исходом из этого положения, который еще мог бы остановить развитие гражданской войны, могло бы стать соглашение между восставшей частью демократии и остальными демократическими организациями об образовании демократического правительства… которому могло бы сдать власть Временное правительство безбольно». А до этого следует «съезду приостановить свои работы».

Среди всеобщего шума и криков, рассказывает Джон Рид, «Каменев размахивал председательским звонком… Троцкий встал со своего места. Лицо его было бледно и жестоко. В сильном голосе звучало холодное презрение. „Восстание народных масс, – сказал он, – не нуждается в оправдании… Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю: с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда?.. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны, миллионы рабочих и крестьян, представленных на этом съезде?.. Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел… мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна, и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории…“».

Он предлагает резолюцию: «Уход соглашателей не ослабляет Советы, а усиливает их… Заслушав заявление с.-р. и меньшевиков, съезд продолжает свою работу, задача которой предопределена волей трудящегося народа…» Съезд ответил бурными аплодисментами. «Тогда мы уходим!» – крикнул Мартов и с группой сторонников покинул зал[379].

На трибуну поднялся Дмитрий Сагарашвили. «Я – сам рабочий, – под аплодисменты сказал он, – и не могу быть безучастным свидетелем в то время, когда рабочие, когда солдаты борются против наших вековых врагов. Мои товарищи по фракции, меньшевики-интернационалисты, сделали большую ошибку, уйдя со съезда… Я останусь с теми, которые сражаются с врагами народа и революции»[380].

От левых эсеров выступили Карелин и Камков. «Правые эсеры ушли со съезда, – заявил Борис Камков, – но мы, левые эсеры, остались!» А когда стихли аплодисменты, предложил резолюцию Троцкого не принимать, ибо «нельзя изолировать себя от умеренных демократических сил, а необходимо искать соглашения с ними». Ему ответил Луначарский: «Если бы мы, начав заседание, сделали какие-либо шаги, отметающие или устраняющие другие элементы, тогда тов. Камков был бы прав. Но мы все единогласно приняли предложение Мартова о том, чтобы обсудить вопрос о мирных способах разрешения кризиса. Но ведь нас засыпали градом заявлений. Против нас вели форменную атаку… Не выслушав нас, не обсудив ими же внесенное предложение, они сразу же постарались отгородиться от нас… Несмотря на их предательство, будем продолжать наше дело»[381].

Обструкция съезда меньшевиками и эсерами, колебания «левых» в определенной мере объяснялись и незавершенностью восстания. Да, Временное правительство ВРК низложил еще утром. Но то обстоятельство, что министры все еще сидели в своей резиденции и рассылали во все концы телеграммы о помощи, делало Зимний потенциальным центром сплочения сил, выступающих против новой власти. Вот почему, как вспоминал Николай Подвойский, «т. Ленин присылал мне, Антонову, Чудновскому десятки записок», в которых нещадно ругал их за затянувшуюся осаду Зимнего[382].

Что же происходило у Зимнего? Один из главных героев этих событий, Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, написал в свое время, что к ночи «вообще вся атака дворца носила совершенно беспорядочный характер». В более поздних официозных работах никакая «беспорядочность» уже не допускалась. Наоборот, колонны осаждающих двигались по строго установленному графику и диспозиции. А вся операция в целом подавалась как образец революционной тактики и военного искусства.

В 1921 году свое выступление на эту тему Антонов-Овсеенко назвал «Взятие Зимнего дворца». Ему, видимо, и в страшном сне не снилось, что спустя почти сто лет копья публицистов и историков скрестятся вокруг слов «штурм Зимнего». Был он или не был?

Поскольку ничего, кроме политических игр, за этими «баталиями» не стоит, не станем спорить о словах. Расскажем лишь – как это было. И пусть читатель извинит автора за то, что он будет воспроизводить известные и малоизвестные детали, ибо утверждение о том, что не только «штурма», но и вообще никакого «восстания» не было, а Временное правительство пало не в результате силового давления, а вследствие самораспада – стало уже общим местом в нашей исторической публицистике.

В 1920 году Антонов-Овсеенко рассказывал: «У дворца беспорядочная стрельба… Темнота. Всплески выстрелов, таканье пулеметов. По Миллионной беспорядочная толпа матросов, солдат, красногвардейцев то наплывает к воротам дворца, то отхлынет, прижимаясь к стенкам, когда с дровяных баррикад юнкера открывают стрельбу»[383].

К пушкам Петропавловской крепости присоединяются еще два орудия, отобранные красногвардейцами у ранее сдавшихся юнкеров. Трехдюймовки поставили у арки Главного штаба. И первая же шрапнель разорвалась слева от Александровской колонны прямо над баррикадами. Мария Бочарникова пишет, что одна ударница была убита, несколько юнкеров ранено, и отряд юнкеров и женскую полуроту сразу отвели с площади во дворец[384].

Но и в самом Зимнем было уже небезопасно. Проникновение небольших групп матросов, солдат, красногвардейцев во дворец со стороны Адмиралтейства и Эрмитажа продолжалось. Узнав, где находится Временное правительство, матросы поднялись на верхнюю галерею, разыскали световые люки и бросили гранату вниз, в темный коридор у Малой столовой, перепугав – в очередной раз – министров.

И опять где-то рядом стрельба. Малянтович записывает: «Опять шум… Он стал уже привычным… Опять, вероятно, ворвались большевики… Вошел Пальчинский. Конечно, это так и оказалось. И опять дали себя обезоружить без сопротивления. И опять их было много… А сколько их уже во дворце?.. Кто фактически занимает дворец теперь – мы или большевики?»[385].

Вопрос был резонным. Один из матросов рассказывал Джону Риду: «…Мы увидели, что со стороны Невы не осталось ни одного юнкера. Тогда мы ворвались в двери и полезли вверх по лестницам, кто в одиночку, а кто маленькими группками. На верхней площадке юнкера задерживали всех и отнимали винтовки. Но наши ребята все подходили да подходили, пока нас не стало больше. Тогда мы кинулись на юнкеров и отобрали винтовки у них…».

Группа красногвардейцев и солдат автобронедивизиона во главе с Евсеевым, выведя из строя броневики, проникла в караульное помещение, арестовала офицера и разоружила дежурную смену часовых. «Мы, – рассказывает Евсеев, – подошли к парадной двери, выходившей на Дворцовую площадь. Возле двери стоял на посту юнкер. Мы разоружили его и открыли дверь – она оказалась незапертой»[386].

Огонь со стороны Зимнего стал затихать, хотя пулеметные очереди из верхних окон дворца время от времени прочесывали площадь. Отряд гельсингфорсских моряков Михаила Горчаева, на который более всего полагался Антонов-Овсеенко, не появлялся. Ему поручили блокировать Константиновское юнкерское училище, там завязалась перестрелка и на Дворцовую площадь они вовремя не пришли[387].

Но зато подошли солдаты Павловского полка, большой отряд сестрорецких рабочих со знаменем, на котором было начертано только одно слово – «Революция!». Стрельба из Зимнего все еще продолжалась. «„Не предложить ли им сдаться?“ – спрашивает Чудновский, приведший часть павловцев… Я соглашаюсь», – рассказывает Антонов-Овсеенко.

Возвратившись, Григорий привел с собой группу юнкеров. Они «тут же на панели складывают винтовки и под конвоем уходят по Миллионной. Чудновский хотел им оставить оружие, но я не согласился. Остальные юнкера упорствовали еще час. По узкой извилистой лестнице атаковать их было трудно. Несколько раз они отражали натиск осаждавшей толпы. Но и эти дрогнули, прислали сказать, что сопротивление прекращают. Вдвоем с Чудновским мы поднялись в палаты дворца. Повсюду разбросаны остатки баррикад, матрацы, обоймы, оружие, обгрызки. Разношерстная толпа хлынула за нами. Расплываясь по всем этажам, юнкера сдавались». По информации ВРК, 50 человек было ранено и 6 солдат Павловского полка убито[388].

А вот описание событий из другой точки – рассказ Джона Рида, который и на сей раз оказался в нужном месте и в нужный час: «Стрельба прекратилась… Кто-то крикнул: „Юнкера послали сказать, что они ждут, чтобы мы пошли и выгнали их!“. Послышались слова команды, и в глубоком мраке мы рассмотрели темную массу, двигавшуюся вперед в молчании, нарушаемом только топотом ног и стуком оружия. Мы присоединились к первым рядам.

Подобно черной реке, заливающей всю улицу, без песен и криков прокатились мы под красной аркой… Выйдя на площадь, мы побежали, низко нагибаясь и прижимаясь друг к другу. Так бежали мы, пока внезапно не наткнулись на пьедестал Александровской колонны…

Простояв здесь несколько минут, отряд, насчитывавший несколько сот человек, ободрился и вдруг без всякого приказания снова кинулся вперед… Передовые двести-триста человек были все красногвардейцы. Солдат среди них попадалось очень мало. Мы вскарабкались на баррикады… Под нашими ногами оказались груды винтовок, брошенных юнкерами. Двери подъездов по обе стороны главных ворот были распахнуты настежь… Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату…»[389].

Так что взаимодействие атакующих с разных сторон и изнутри дворца, хотя и достаточно хаотичное, не выглядело так, как позднее это изображалось в кино. Но оно действительно имело место. А как назвать результат: «Взятие Зимнего дворца» или «Штурм Зимнего» – это уже спор о словах, которые при избыточной политизации вообще теряют смысл.

Отряд моряков, рабочих и солдат, который вели Антонов-Овсеенко и Чудновский, устремился в глубь дворца в поисках Временного правительства. Сопротивления юнкера уже не оказывали. Вдруг навстречу им выскочил Пальчинский: «Мы только что сносились с вашими и пришли к соглашению. Сюда идет делегация с Прокоповичем. Вы, господа, не в курсе дела».

Пальчинский, видимо, был уверен, что после того, как ВРК послал своих представителей в «посредническую группу» Городской думы, какой-то договоренности о «предупреждении кровопролития» достигли. О том, что гласные думы во главе с Прокоповичем пошли к Зимнему, членов Временного правительства оповестили по телефону. Но о том, чем кончился этот «поход», Пальчинский либо не знал, либо хитрил, выигрывая время.

Его арестовали и двинулись дальше. Юнкера сдавали оружие. «Но вот в обширном зале у ворот какой-то комнаты – их недвижимый ряд с ружьями наизготовку. Осаждавшие замялись. Мы с Чудновским, – рассказывает Антонов-Овсеенко, – подошли к этой горсти юнцов… Они как бы окаменели, и стоило трудов вырвать винтовки из их рук. „Здесь Временное правительство?“ – „Здесь, здесь, – заюлил какой-то юнкер, – я ваш“, – шепнул он мне. Вот оно – правительство временщиков, пытавшееся удержать неудержимое, спасти осужденное самой жизнью… Все тринадцать… застыли они за столом, сливаясь в одно трепетное, бледное пятно»[390].

А вот взгляд из другой точки: «Вдруг возник шум, где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться, – это пишет Малянтович. – И в его разнообразных, но слитных в одну волну звуках сразу зазвучало что-то особенное, не похожее на те прежние шумы – что-то окончательное. Стало вдруг сразу ясно, что это идет конец…

Кто лежал или сидел, вскочили и все схватились за пальто… А шум все крепнул, все нарастал и быстро, широкой волной подкатился к нам… Уже у входной двери – резкие взволнованные крики массы голосов, несколько отдельных редких выстрелов, топот ног…» Дверь распахнулась и «в комнату влетел, как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая за ним влилась в комнату…» Это был Антонов-Овсеенко. «Объявляю вам, всем вам, членам Временного правительства, что вы арестованы!» Чудновский стал записывать фамилии присутствующих[391].

В комнату набивалось все больше и больше людей. Толпа волновалась и шумела. Раздались крики: «Чего там! Кончить их! Перестрелять всю шайку! Тут их и повесить!». Антонов-Овсеенко крикнул: «К порядку! Большевики флота! Не допускайте анархии!» – и приказал: «Товарищи матросы! Удалите посторонних!».

«Вспоминаю бледное аскетическое лицо Антонова, густые, светлые волосы под живописной широкополой шляпой, спокойный, сосредоточенный вид, заставляющий забыть его сугубо гражданскую внешность». Его приказ был исполнен. «Мы вывели штатских из комнаты, – вспоминал военный моряк Н. Точеный, – и окружили стол, за которым сидели министры».

Зазвонил телефон. Кто-то взял трубку. Городской голова Шрейдер спросил: «Хочу знать, что у вас делается?». Грубоватый, незнакомый ему голос ответил: «Я часовой. Ничего у нас тут не делается»[392].

Но когда министров вывели на площадь, дабы препроводить их в Петропавловку, толпа преградила путь. Самосуд мог произойти в любую минуту. «Взявшись за руки, – рассказывает моряк Н. Точеный, – мы образовали вокруг арестованных три живых цепи. Каждого министра держали под руки два матроса». Так вышли на Миллионную. Но тут толпа была еще более агрессивной. Ее оттеснили и повели арестованных на Дворцовую набережную. Но как только вышли на мост, с Каменоостровского выкатила черная легковая машина, с которой открыли стрельбу.

«Ложись!» – крикнул Антонов, и все, кроме Коновалова, рухнули на мостовую. В Питере потом долго рассказывали, как Александр Иванович стоял под градом пуль, не склонив гордой головы, среди распростертых тел. Но красногвардеец С. В. Морозов запомнил этот эпизод иначе: «Впереди идущие легли на панель, а задний, высокого роста в черном пальто министр не лег, а только пригнулся. Тогда я толчком приклада заставил его прилечь. Солдат-ратник, с крестом на папахе, лежавший рядом, сказал: „Э, барин, на чистой панели боишься запачкать костюм… Мы на фронте по пояс в грязи сидели…“ – „Сволочь“, – сквозь зубы процедил министр. – „Сволочь это не я, а ты! Я солдат – слуга и защитник отечества“»[393].

«В Петропавловке, – вспоминал Антонов-Овсеенко, – министры пришли в себя. Всех хуже держал себя Гвоздев, который трусил страшно… Стороной держались Малянтович и Никитин… „Меня не узнаете?“ – „Вас, господин Малянтович? Очень хорошо“. – „Скрывал вас лет десять назад в Москве после побега с каторги…“ – „Помню! Помню! Тогда вы заигрывали даже с большевизмом“». Но самый содержательный диалог, который повсеместно шел в стране на протяжении всего 17-го года, состоялся между Терещенко и матросом с «Авроры»: «Ну и что вы будете делать дальше?! Как управитесь без интеллигенции?» – «Ладно! Уж управимся! – весело отвечает моряк. – Только бы вы не мешали»[394].

Когда Подвойский доложил Ленину о взятии Зимнего и аресте министров, Владимир Ильич не сказал ни слова. Поздновато, мол, но дело сделано. Из Петропавловки Антонов-Овсеенко привозит список арестованных, подписку министров о сложении ими своих полномочий. И Ленин сразу садится писать обращение съезда Советов к «Рабочим, солдатам и крестьянам».

На самом съезде в 2 часа 40 минут – уже 26 октября – объявили перерыв, а в 3 часа 10 минут заседание возобновилось информацией Каменева о произошедших событиях. Тут же слово берет меньшевик Наум Капелинский. Он опять предлагает переговоры «со всеми демократическими организациями» и пугает: к Питеру подъезжают войска и «нам грозит катастрофа». Ной Бару от «Поалей-Цион» был еще более нервным: «Вы погубите и себя, и нас, и революцию». Но их уже никто не слушает. Среди всеобщего шума стенографистки фиксируют лишь выкрики: «А мы думали, что вы ушли прошлой ночью! Сколько раз вы будете уходить?»[395]

Во всех этих, казалось, нескончаемых прениях Ленин участия не принимал. Для него было очевидно, что надо поворачивать съезд к более конструктивной работе. Поставив первым в повестку дня вопрос о власти, делегаты неизбежно увязали в дискуссии о способах формирования и составе правительства. А у таких споров, особенно когда они переходят на личности, конца не бывает. И на передний план выходят совсем не те проблемы, ради которых совершалось восстание.

Для Ленина было очевидно и то, что новое правительство создается не для того, чтобы ублажить министерскими портфелями всех общественных деятелей. И уж совсем не для оформления прихода к власти «группы большевиков». Правительство – лишь инструмент решения совершенно конкретных задач. Прежде всего – прекращения войны и передачи земли крестьянам. А перед лицом именно этих задач «общественные деятели» на протяжении 1917 года показали свое бессилие.

Значит, надо сначала затвердить программу действий новой власти, принять декреты, выражающие бесспорные требования народа, а уж потом – под эту программу создавать кабинет, способный ее реализовать. Именно эти идеи Владимир Ильич и кладет в основу обращения съезда Советов к «Рабочим, солдатам и крестьянам!».

Прежде всего обращение констатировало правомочность съезда решать судьбы страны. «На нем представлено громадное большинство Советов, – пишет Ленин. – На съезде присутствует и ряд делегатов от крестьянских Советов», то есть он вполне выражает «волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян».

Во-вторых, поскольку Временное правительство низложено, а его члены арестованы, съезд заявляет, что, опираясь на вышеуказанную «волю громадного большинства» и на «совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона», он «берет власть в свои руки». Съезд постановляет также, что и на местах вся власть «переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов…».

И третье. Главная задача новой власти состоит в том, чтобы обеспечить: демократический мир и немедленное перемирие на всех фронтах; безвозмездную передачу помещичьих, удельных и монастырских земель в распоряжение крестьянских комитетов; полную демократизацию армии; подлинный революционный порядок; созыв Учредительного собрания; право всем нациям России на самоопределение.

Казалось бы, – декларация, не более того. Сколько их было за этот год. И какое дело огромной стране до всех этих воззваний и обращений?! Но в том-то и смысл понятия «кризис назрел». Россия ждала перемен. Как и в Феврале ей нужен был импульс, исходящий из центра.

Если бы восстание ограничилось Петроградом, оно так бы и осталось столичным переворотом. И если бы фронт и провинция не поддержали – оно было бы обречено. Но Всероссийский съезд Советов дал толчок. Гигантская волна повсеместного перехода власти к Советам, в считанные недели и месяцы – по большей части бескровно – залила Россию. И масштабы, содержание такого «переворота» превращали его в великую революцию.

Съезд заявил, что отныне революционная власть переходит на позиции «оборончества» – защиты страны от внешней опасности. Съезд призвал «солдат в окопах к бдительности и стойкости», выразил уверенность, что «армия сумеет защитить революцию… пока новое правительство не добьется заключения демократического мира…». А для этого правительство обеспечит армию всем необходимым, не останавливаясь перед обложением имущих классов для улучшения положения солдат на фронте и их семей в тылу.

И еще: советская власть установит рабочий контроль над производством и «озаботится доставкой хлеба в города и предметов первой необходимости в деревню». На языке того времени это означало переход к товарообмену с деревней, дабы уйти от силового изъятия «излишков» с помощью воинских команд.

Таковы первоочередные шаги, которые обязано сделать «избранное вами правительство». И они будут сделаны. Но в данный момент главная задача – отразить наступление Керенского и Краснова на Петроград[396]. Ибо слова Капелинского об угрозе движения войск к Питеру отражали некую новую опасность, ставившую под удар петроградское восстание…

Тот факт, что у Керенского в решающий момент не оказалось надежных войск, конечно, отражал определенную закономерность. Ситуация – точь-в-точь – напоминала февраль 1917-го, когда царский министр внутренних дел Александр Дмитриевич Протопопов рассылал повсюду приказы, но никто уже им не подчинялся.

Но, как говаривал Герцен, – «история любит шибать в сторону». Она всегда оставляет место для случайности. Иногда глупой. Для события, которое может изменить сам вектор развития. И если бы Ленин полагался на «закономерность», якобы гарантирующую каждый шаг революции, события вполне могли бы действительно «шибануть в сторону». Ибо Керенский все-таки нашел войска, способные, как он полагал, двинуться на Петроград.

Где-то за полночь на квартиру Барановского в Пскове, где ночевал Керенский, пришел генерал Краснов. Симпатий к Александру Федоровичу он не испытывал, но приказ Черемисова о задержке воинских эшелонов против Питера Краснова глубоко возмутил. Он связался с начальником штаба главковерха генералом Духониным, тот с Черемисовым и буквально стал взывать к его «священному долгу перед Родиной». Но Черемисов перебил: «Пока все, что говорилось, держите про себя, но имейте в виду, что Временного правительства в Петрограде уже нет».

После недолгого совещания Керенский приказал Барановскому собрать все казачьи полки 3-го конного корпуса Краснова. Придать ему 1-ю кавалерийскую и 37-ю пехотную дивизии, а также 17-й армейский корпус. На вопрос Керенского – хватит ли сил? – Краснов ответил: «Да, если все это соберется и если пехота пойдет с нами, Петроград будет занят и освобожден от большевиков». В 5 часов 30 минут утра ставка рассылает по фронтам приказ Керенского о возобновлении движения группы войск Краснова на столицу[397].

Информацию о событиях, происходивших в Пскове, в Смольном получили гораздо раньше. Поэтому обращение съезда к «Рабочим, солдатам и крестьянам!» Ленин закончил словами:

«Солдаты, окажите активное противодействие корниловцу Керенскому! Будьте настороже!

Железнодорожники, останавливайте все эшелоны, посылаемые Керенским на Петроград!

Солдаты, рабочие, служащие, – в ваших руках судьба революции и судьба демократического мира!»[398]

В пятом часу утра на заседании съезда Советов Луначарский зачитывает это обращение. Его встречают бурей аплодисментов. Но подпись, поставленная Лениным, – «Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов» – не удовлетворяет крестьян: как-никак, а они представляют около трети всех крестьянских Советов России. И по их требованию под обращением ставится вторая подпись – «Делегаты от крестьянских Советов». Каменев предлагает резолюцию, ранее внесенную Троцким, отложить, а вотировать данное обращение. Лишь двое голосуют против и 12 воздерживается.

Таким образом, Съезд декларировал и узаконил фактический переход всей власти к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в центре и на местах, определил первоочередные шаги рабоче-крестьянского правительства, опираясь, как указывалось в обращении, на «волю победоносного восстания». И это, в частности, дает ответ на вопрос – кто же оказался прав и как получилось: так, как предлагали те большевики-цекисты, которые считали, что новая власть будет создана лишь на съезде, его решением, или же так, как полагал Ленин.

Около пяти часов заседание съезда закончилось. Делегаты стали расходиться по общежитиям, казармам, съемным квартирам. А Ленин и Крупская через запасной выход спустились вниз к машине, за рулем которой сидел матрос Рябов, и поехали к Бонч-Бруевичу. «Владимир Ильич, видимо, очень устал, – пишет Бонч, – и подремывал в автомобиле». Приехали на Херсонскую, наспех «поужинали кое-чем» и уложили Ленина спать в кабинете.

Но из соседней комнаты Владимир Дмитриевич заметил, что лампа в кабинете не гаснет. Значит, что-то пишет… И уже «стало сереть позднее петроградское осеннее утро, – вспоминал Бонч-Бруевич, – когда наконец Владимир Ильич потушил огонь, лег в постель и тихо-тихо заснул или задремал». А утром, когда «собрались все пить чай и вышла Надежда Константиновна, также ночевавшая у нас, Владимир Ильич вынул из кармана чистенько переписанные листки и прочел нам свой знаменитый Декрет о земле. „Вот только бы объявить его и широко распубликовать и распространить. Пускай попробуют тогда взять его назад!“»[399].

Д. Мандел
К вопросу об исторической легитимности Октябрьской революции

Текст настоящей статьи основан на результатах моего исследования рабочего движения в Петрограде в 1917 году и первой половине 1918 года. В этой работе я старался представить и анализировать общественно-политическую деятельность промышленных рабочих российской столицы и эволюцию их позиций по отношению к главным вопросам этого периода: природе власти, мировой войне, регулированию экономики, социальным реформам[400].

Я изложил результаты этого исследования с максимальным использованием слов самих рабочих. Ибо я хотел дать читателю самому судить о качестве тогдашнего рабочего движения. Когда я, еще молодой социолог, начал исследовать эту тему, я был под влиянием тогдашней западной историографии и ожидал найти в основном разнузданную стихию, слепо следившую за безответственными посулами большевиков о социалистическом рае, ожидавшем их за углом. Но я нашел рабочее движение совсем иного, поразительного качества.

Это исследование не было предпринято с целью поддержать определенную политическую позицию по отношению к революции. Но, с другой стороны, я не пытался скрывать свое сочувствие делу трудящихся. Нельзя ведь писать о важных исторических событиях, тем более о революции, расколовшей мир, не имея собственной точки зрения. Претендовать на нейтральность в изучении человеческого общества – в лучшем случае наивность, а в худшем – недобросовестность. Но несмотря на мое сочувствие интересам рабочих, я заранее не решал для себя вопроса о том, были ли они слепыми жертвами властолюбивых демагогов или сознательными творцами своей истории. В решении этого вопроса я использовал все доступные мне материалы. В конце концов читатель сам решит, вписывается ли предложенный анализ в приводимые (или в какие-либо не приводимые) мною исторические факты.

Хотя целью исследования было пролить свет на природу участия рабочих в революционном процессе, его результаты неизбежно привели меня и к политическим выводам об Октябрьской революции. Речь идет прежде всего о ее исторической легитимности. Вывод, что Октябрь был легитимным, идет вразрез с господствующей на сегодняшний день историографией, да и, наверное, с преобладающим общественным мнением и с позицией российских властей. Именно это и есть тема настоящего очерка.

Утверждая историческую легитимность Октябрьской революции и последующего подавления капитализма, я, конечно, не думаю утвердить, что они были неизбежными. Ничто в истории народа не неизбежно. Всегда существуют альтернативные пути развития, особенно в периоды революционного кризиса. Но либерально-демократический путь развития для России – а именно такой путь и был целью Февральской революции, в том числе для рабочих – был исключен для России в 1917 году.

Что подразумевается под исторической легитимностью? Это в первую очередь означает, что Октябрьская революция не была произвольным актом, осуществленным за спиной российского общества группой марксистских идеологов, стремящихся любой ценой провести «социалистический эксперимент». Именно так она, на мой взгляд, представлена в проекте Концепции нового учебно-методического комплекса по отечественной истории, заказанной властями России. В этом проекте написано, например, что «Свершившаяся в 1917 году Великая российская революция, а также начавшийся в октябре 1917 года „советский эксперимент“ по силе воздействия на общемировые процессы признаны одними из важнейших событий XX века». Как видим, Февральская революция все-таки считается великой (несмотря на то, что она свалила царя, признанного сегодня церковью святым, хотя грешный народ его тогда называл «кровавым»), но сам Октябрь сводится к «эксперименту». Иными словами, это был произвольный акт, сбивший Россию с естественного ее пути развития, пути капиталистической демократии.

Мое исследование поддерживает вывод, что Октябрь был, наоборот, народной революцией. Для трудящихся ее целью было спасти Февральскую демократическую революцию от угрозы контрреволюции со стороны имущих классов, буржуазии и помещиков. И поскольку эта вторая революция была направлена против этих классов и поскольку во главе ее стояло рабочее движение, она развязала экономическую и политическую динамику, которая и привела к подавлению капитализма.

Исторический опыт буржуазной демократии во всем мире учит, что необходимое ее условие – буржуазия в демократических свободах не должна ощущать угрозы от них своему социально-экономическому господству или любым другим интересам, которые она в данной обстановке считает жизненными. Как видно, тут присутствует определенный субъективный элемент: восприятие буржуазией степени угрозы. Как бы то ни было, в России начала XX века это условие отсутствовало. Российская буржуазия и тем более дворянство боялись оставаться лицом к лицу с трудящимися классами, с рабочими и крестьянами, без поддержки мощного репрессивного аппарата царизма.

Российское общество было глубоко поляризованным, расколотым между имущими классами с одной стороны и трудящимися классами с другой. Раскол этот, непримиримое противостояние имущих и трудящихся классов, уходил своими корнями глубоко в историю и в самую структуру российского общества. Большевики их не создали в Октябре 1917 года. «Нас обвиняют, что мы сеем гражданскую войну, – говорил рабочий-большевик на Первой городской конференции рабочих и красноармейских депутатов в мае 1918 года. – Тут большая ошибка, если не ложь… Классовые интересы не нами созданы. Это вопрос, который существует в жизни, это факт, перед которым должны склониться все»[401].

Страх перед народом объясняет трусливую, в основном беспомощную, оппозицию самодержавию даже со стороны самых радикальных элементов имущих классов. Кадет В. А. Маклаков этот страх ярко выражал в известной своей статье «Трагическое положение», опубликованной в 1915 году. В ней автор приводит метафору: автомобиль едет по горной дороге, а шофер явно безумный. Угроза катастрофы велика. В машине сидят люди (читать: либеральные политические деятели), умеющие управлять. Но их действие парализовано страхом того, что в борьбе за руль автомобиль может упасть в бездну. А ведь в машине сидит мать – то есть Россия. «Россия» кадетов отождествлялась с социальным господством имущих классов. Страх перед трудящимися массами, страх перед «социальной революцией» парализовал действие «умеющих управлять»[402]. Французский посол Ж. М. Палеолог приводил разговор с видным банкиром и промышленником А. И. Путиловым в июне 1915 года. Последний охарактеризовал грядущую революцию как «ужасающую анархию, бесконечную анархию, анархию на десять лет»[403].

Когда в феврале рабочие и солдаты в Петрограде свергли самодержавие, имущие классы сначала, так казалось, приветствовали революцию. Они вышли на улицы столицы с красными бантами в петлицах. Но в душе у них было глубоко тревожно. Вот как этот период вспоминал В. В. Станкевич, народный (то есть правый) социалист, военный комиссар при Временном правительстве и проницательный наблюдатель политической сцены: «Официально торжествовали, славословили революцию, кричали „ура“ борцам за свободу, украшали себя бантами и ходили под красными знаменами. Все говорили „мы“, „наша“ революция, „наша“ победа, „наша“ свобода. Но в душе, в разговорах наедине – ужасались, содрогались и чувствовали себя плененными враждебной стихией, идущей каким-то неведомым путем»[404].

Словом, фундаментальное условие буржуазной демократии отсутствовало в России: имущие классы слишком боялись трудящихся классов. Было ли чего бояться? Помещики, безусловно, имели повод для этого. Ведь земельная реформа по-крестьянски – а крестьяне составляли подавляющее большинство российского общества – положила бы конец их существованию не только в качестве господствующего класса, но и как класса вообще. Но и буржуазия не могла оставаться равнодушной к перспективе земельной реформы по крестьянскому вопросу (без выкупа), ибо она нарушила бы святой принцип неприкосновенности частной собственности, пусть и феодального происхождения. К тому же к 1917 году очень значительная часть помещичьих земель была заложена банкам, что еще больше сближало интересы двух этих классов[405].

Но в Февральскую революцию рабочие, в том числе и рабочие-большевики, не ставили себе целью свергать капитализм. Революция должна была быть демократической. Ее целями были: демократическая республика, энергичная дипломатия в пользу скорейшего демократического мира, восьмичасовой рабочий день и земельная реформа. Последние две цели были безусловно социальными. И не только они. Как объяснил агитатор Петросовета в марте 1917 года: «Рабочие не могут добыть свободу и не использовать ее для облегчения ярма труда, для борьбы с капиталом»[406]. Кроме введения восьмичасового рабочего дня, после Февральской революции рабочие очистили заводские администрации от самых одиозных фигур (при царе администрация тесно сотрудничала с охранкой и полицией), добивались повышения зарплаты, сильно подорванной инфляцией военного времени, добились права избрать своих представителей в заводские комитеты для представительства их в отношениях с администрацией (до этого предприниматели упорно запрещали коллективное представительство рабочих), установили право завкомов вводить «внутренний распорядок» на предприятиях. Наконец, прием и увольнение рабочих должны были производиться с согласия завкома – это до революции была еще одна сфера разнузданного произвола администрации.

Это, безусловно, было много, особенно для России. Но рабочие не думали этими мерами угрожать капитализму. Ни рабочие, ни большевики не выдвигали в первые недели революции требования рабочего контроля (за частичным исключением рабочих государственных предприятий). И когда они впоследствии его выдвинули, они добивались лишь доступа к информации, а не участия в управлении предприятиями.

Самые просвещенные представители буржуазии это понимали. Выступая в марте 1917 года на заседании Совета частных железных дорог, министр путей сообщения Н. В. Некрасов, среди либералов известный как «левый», пытался смягчить опасения собравшихся: «Нет необходимости бояться того, что социальные элементы теперь начинают появляться. Следует, скорее, стремиться направить эти социальные элементы в правильную сторону… Существенным является рациональное сочетание социального момента с политическим, и ни в коем случае не отрицать социального момента, бояться его… То, что мы должны достичь, это не социальная революция, а избежание социальной революции через социальные реформы»[407].

Сначала казалось, что промышленники готовы были слушаться этого совета. Но на самом деле они считали уступки, сделанные ими сразу после революции, лишь временными, пока не погаснет революционный пыл рабочих и возможно будет отобрать уступленное. Очень скоро после Февраля буржуазная пресса стала трубить о «чрезмерных требованиях» рабочих, угрожающих снабжению доблестной армии в окопах. Рабочие сразу увидели в этом попытку буржуазии вбить клин между ними и солдатами, союз с которыми сделал возможной Февральскую революцию. Рабочие начали подозревать, что за участившимися перебоями в производстве скрывается ползучий локаут предпринимателей. Ведь до революции локауты были любимым орудием промышленников. Еще в ноябре-декабре 1905 года всеобщий локаут в Петербурге, в тесном сотрудничестве с администрациями государственных предприятий, нанес решительный удар первой русской революции.

Подозрения рабочих усиливались, когда они увидели, что Временное правительство отказывается от действенных мер борьбы с растущей экономической разрухой. Министр торговли и промышленности, либеральный капиталист А. И. Коновалов, подал в отставку в знак протеста против довольно скромного плана государственного урегулирования, выработанного экономической комиссией Петросовета, возглавляемого тогда правыми социалистами. Несколько недель спустя на Съезде военно-промышленных комитетов Коновалов обрушился против «непомерных требований рабочих», предупреждая, что «если в ближайшем будущем не произойдет отрезвление умов, мы будем свидетелями закрытия десятков и сотен предприятий»[408]. А ведь Коновалов считался «левым» среди промышленников.

Начиная с весны 1917 года рабочие все более убеждались, что буржуазия ведет скрытый локаут, надеясь подавить рабочее движение «костлявой рукой голода», как ярко выразился либеральный банкир и промышленный магнат П. П. Рябушинский на Втором Всероссийском торгово-промышленном съезде в начале августа. Против угрозы надвигающегося экономического краха и массовой безработицы рабочие пытались ввести контроль над заводоуправлениями в смысле доступа к информации для проверки причин простоев. Но они быстро убедились в том, что контроль им не будет доступен до тех пор, пока буржуазия не будет устранена от влияния на государственную политику, пока власть не перейдет в руки Советов. Не случайно первым крупным представительным собранием петроградских рабочих, потребовавшим передачи власти Советам, была Первая Петроградская конференция фабзавкомов в конце мая 1917 года.

Передача власти советам обозначала для трудящихся устранение имущих классов от влияния на государственную политику. Ибо эти классы были контрреволюционно настроены. Временное правительство, в котором участвовали представители этих классов вместе с правыми социалистами, за восемь месяцев своего существования не выполнило ни одной из целей, поставленных народом в Февральскую революцию: ни земельной реформы, ни поиска демократического мира, ни созыва Учредительного собрания, ни закона о восьмичасовом рабочем дне (последний петроградские рабочие ввели «явочным порядком» уже в начале марта, но закон не был принят). Вместо этого Временное правительство, под давлением союзников, предприняло новое наступление на фронте. Оно отказалось от экономического регулирования и препятствовало рабочему контролю. Оно в июле приняло репрессивные меры против рабочего движения и левых социалистов. И, наконец, оно содействовало военному заговору генералов в конце августа 1917 года с целью подавления организаций трудящихся, и в первую очередь Советов.

Рабочие Петрограда всецело поддержали Октябрьское восстание и переход власти к советам. В устранении имущих классов от влияния на государственную политику они видели единственную возможность предотвратить контрреволюцию и реализовать обещания Февральской революции. Конечно, от перехода власти к советам они не ожидали чудес. Они четко видели, как надвигаются промышленный крах и голод. В этих условиях не обещали массам чудес и большевики…

Рабочие Петрограда, и в первую очередь рабочие-большевики – а их было к Октябрю в городе свыше 30 000, понимали, что против них будут не только имущие классы, но и интеллигенция, в том числе и левая, социалистическая интеллигенция, которая отошла от народа в тот момент, когда народ наконец разогнул спину. Они понимали, как трудно будет в условиях войны и экономической разрухи, без помощи образованной части общества, управлять страной. Но переход власти к советам давал хотя бы шанс на сохранение революции. И к тому же была надежда, что пример России даст толчок революциям на Западе, которые потом придут на помощь российской революции.

Большевиков осуждают за Октябрьскую революцию. Их обвиняют в развязывании Гражданской войны. Но с моей точки зрения, которая опирается на исследование рабочего движения того периода, большевики заслуживают скорее похвалы, чем осуждения. Они, как партия трудящихся, честно выполнили свой долг – они не оставили народ в критический момент без руководства. В отличие от них, левые меньшевики, которые в основном разделяли большевистский анализ политической ситуации, решили стоять в стороне, потому что они не верили в жизнеспособность власти Советов, опирающейся исключительно на рабочих и крестьян без участия средних слоев общества. Но в 1917 году эти средние слои, и в первую очередь интеллигенция, встали на сторону буржуазии. А что касается правых меньшевиков и эсеров, то они на всем протяжении революции настаивали на участии во власти представителей буржуазии, закрывая глаза на контрреволюционные стремления последних.

Те, кто сегодня представляет большевиков как «банду идеологов и узурпаторов», затрудняются объяснить, как такой небольшой группе, без какого-либо опыта государственного и экономического управления, без поддержки образованной части общества, в первые месяцы без армии, удалось отстоять власть против имущих классов не только России, но и всех развитых капиталистических стран мира.

На самом деле партия большевиков в 1917 году была плотью от плоти рабочего класса. В этом и был залог ее успеха. Она была далека от сложившегося впоследствии имиджа «ленинской партии» как авторитарной, строго иерархической организации профессиональных революционеров. Ведь, если партия была таковой в 1917 году, не было бы Октябрьской революции. Только давление низовых и средних слоев партии принудило ЦК активно действовать в Октябре. Не забудем, как ЦК в октябре сжигал письма Ленина!

Партия большевиков в октябре 1917 года в Петрограде состояла на три четверти из рабочих. Члены райкомов и горкома были в подавляющем своем большинстве рабочими. Рабочие-большевики были самой активной, политически сознательной и решительной частью рабочего класса. Это была та часть рабочего класса, которая посмела взять на себя руководство революцией, зная, что шансы на победу невелики. У этих сознательных рабочих было сильно развито чувство собственного достоинства – человеческого и классового. В итоге они решили, что не отступят от боя.

Именно к этим большевикам Ленин апеллировал в октябре против большинства ЦК своей партии, который не желал организовывать восстание. Нельзя забыть случай, когда ЦК партии сжег письма Ленина, призывавшего к началу восстания! Они предпочитали дожидаться Учредительного собрания, выборы которого Временное правительство уже три раза отложило и которое явно не могло бы каким-то волшебным образом преодолеть глубокий раскол российского общества.

Корниловский заговор конца августа 1917 года, который был тайно поддержан правящими верхами («министры-капиталисты» подали в отставку на самом его кануне) и партией буржуазии, кадетами, наглядно показал, к какой власти на самом деле стремились имущие классы.

В историографии часто встречается мысль, что корни сталинского тоталитаризма были заложены уже в ленинской концепции партии. Но в изучаемый мной период она была открытой и демократической организацией. Питерские большевики не один раз отклоняли позиции Ленина и ЦК своей партии.

Что касается тоталитарных стремлений, приписываемых большевистской партии в 1917 году, то стоит лишь напомнить единодушную поддержку в рядах петроградской партийной организации сразу после Октябрьского восстания идеи создания широкого социалистического коалиционного правительства – от большевиков до народных социалистов. Где же тут стремление к тоталитарной диктатуре одной партии? Если эта коалиция не осуществилась, то потому, что правые социалисты не принимали принципа ответственности власти перед советами, которые являлись представительными органами рабочих и крестьян, исключающие имущие классы. Правые социалисты, напротив, настаивали на включении во власть, в той или иной форме, представителей имущих классов. По их мнению, большевики должны были быть сведены к меньшинству в новой власти, хотя они составляли явное большинство на октябрьском Съезде Советов рабочих и солдатских депутатов. Иными словами, меньшевики и эсеры хотели аннулировать результаты Октябрьского восстания. Когда рабочим это стало ясно, они потеряли интерес к такой коалиции.

Но когда впоследствии левые эсеры решили участвовать во власти и крестьянский съезд объединился с ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, было всеобщее ликование среди рабочих, в том числе и рабочих-большевиков, которые очень боялись своей политической изоляции, понимая, какие непомерные трудности стоят перед советской властью. Но, несмотря на эти факты, меньшевики и эсеры с первого же дня после Октябрьского восстания продолжали твердить о «большевистской диктатуре».

На самом деле большевистская организация Петрограда в трудные дни и месяцы после Октября чуть ли не исчезла с политической сцены. Активные силы рабочего класса – а эти силы были в основном организованные в большевистской партии – считали, что теперь, когда народ взял власть в свои руки, надо работать не столько в партии, сколько в Советах, в экономических органах, организовать Красную армию и т. д. Вот соответствующие слова Константина Шелавина, члена Петербургского комитета в 1918 году: «Ряд ответственных, высококвалифицированных и прошедших школу подполья товарищей заражались исключительно „советским“ настроением, не говоря уже о массе „молодого призыва“. Если товарищи и не высказывали свои мысли до конца, то они все же с некоторым трудом представляли: что же, собственно, остается делать партийной организации после победы пролетариата? Некоторые полагали, что все же остается область агитации и пропаганды, но тем не менее и они считали, что сейчас настоящим делом является, например, организовать районный Совет народного хозяйства, но уж никак не „киснуть“ в районном партийном комитете. И точно: кругом все кипело, рушилось старое и строилось новое, государственные советские силы, районы складывались наподобие самостоятельных республик со своими собственными комиссарами: труда, народного образования и т. п. Лучшие партийные силы буквально бросались в этот водоворот строительства… Когда Василеостровский районный Совет переезжал с 16-й линии в новый дом на Средний проспект, то районный партийный комитет загнали на пятый этаж, причем рассуждали приблизительно так: какая у них теперь может быть особая работа?»[409]. Разве таково поведение партии, стремящейся установить свою тоталитарную власть?

Всегда заманчиво читать историю в обратном направлении, в этом случае от тоталитарного режима Сталина назад к Октябрьской революции, или еще дальше, к ленинской брошюре «Что делать»[410]. Сталинизм возник, конечно, не на пустом месте, а на предшествующих ему социальных и политических условиях. Но если во время гражданской войны Коммунистическая партия постепенно заменяла Советы, то причины этому надо искать в социально-политических условиях этого периода, а не в каком-то идеологическом ДНК партии.

Виктор Серж, бельгийский анархист, приехавший в Петроград в 1919 году и полностью примкнувший к советской власти (позднее, в 1920-е годы, он участвовал в антисталинской оппозиции внутри Компартии) написал следующее своим товарищам на Западе в 1920 году: «Таким образом, революция развивается согласно жестким законам, последствия которых не подлежат обсуждению. Мы должны им сопротивляться и изменять в пределах наших сил, и наша критика будет полезной. Но при этом мы не должны упускать из виду, что мы часто имеем дело с неизменными необходимостями – что это является вопросом внутренней логики всех революций и что поэтому было бы абсурдно возложить вину за конкретные факты (как бы они ни были прискорбными) на стремления группы людей, на доктрину или на партию. Революцию не формируют люди, доктрины, партии; их формирует революция. Только тем, кто подчиняется ее необходимостям, дается видимость стоять над событиями… Подавление так называемых свобод; диктатура, подкрепленная при необходимости террором; создание армии; централизация для военных нужд промышленности, снабжения продовольствия и администрации (откуда государственный контроль и бюрократия); и, наконец, диктатура партии. В такой страшной цепи необходимостей нет ни одного звена, строго не обусловленного предыдущим и не обусловливающего в свою очередь следующего».

При этом Серж признался, что такая власть, как бы она ни была оправдана целью спасения революции, создает заинтересованность в своем сохранении уже после того, как угроза революции прошла. На это он отвечал призывом к бдительности и выражал надежду, что в более развитых странах революционная борьба не будет столь тяжелой и протяжной, как в России, уже разрушенной мировой войной, особенно если эти революции смогут опираться на революционную власть в России. Но при этом Серж осознавал, что в борьбе против бюрократической власти в России «коммунистам, возможно, придется прибегать к глубоко революционной деятельности, которая будет долгой и тяжелой»[411].

Эти слова на удивление перекликаются с словами одного рабочего-большевика на конференции фабзавкомов Петрограда в январе 1918 года. Поясню. Положение промышленности тогда было уже катастрофическим, особенно в области снабжения сырьем и топливом. Делегаты, все активисты фабзавкомов, требовали централизации экономической власти как необходимой меры. Только что был создан, с участием Совета фабзавкомов, Совет народного хозяйства Северной коммуны, и конференция должна была принять инструкцию, согласно которой распоряжения Совнархоза были бы обязательными для фабзавкомов. Один делегат конференции, анархист, предложил поправку: «за исключением того случая, когда распоряжение противоречит интересам рабочего класса». На это председатель президиума, рабочий-большевик, ответил: «В свое время, когда рассматривалась инструкция, то там есть соответствующий пункт; мы хотели вставить именно эту оговорку. Мы об этом думали. Но, однако, в устав этого не вставили, полагая, что СНХ, который мы же организуем, не пойдет против нас, потому что он не есть орган бюрократически построенный, сверху назначенный, а есть орган, нами же выбранный, орган, который мы можем отозвать, составленный из людей, которых мы можем отстранить от их дел, орган который перед нами постоянно отвечает за малейшее свое действие.

Не забывайте, что СНХ по своему составу есть орган классовый, основанный на класс пролетариата и трудового беднейшего крестьянства, и нам кажется, что вряд ли придется такой оговоркой выражать против них какое-либо недоверие. Если сразу отнестись с таким недоверием, то вряд ли вообще эти органы смогут правильно функционировать. Они лишь тогда смогут сделать благо для всего рабочего класса и страны, спасти нас от той гибели, в которую заведена вся наша промышленность и страна, если будет полнейший их контакт и сотрудничество между этими органами, нашими же классовыми и низшими.

И я думаю, что такую поправку мог внести только анархист, который вообще отрицает всякие верхи и совершенно им не доверяет. Мы же, пролетариат, исходя из принципов демократической централизации, строим эти верхи на принципе полнейшего демократизма, вводя возможность отвода их в любое время. Нам кажется, что не приходится такой оговорки делать, потому что тем самым мы уже вносим недоверие, пока эти органы только устраиваются. Сейчас в петроградском масштабе СНХ действует лишь только одну неделю, и уже сейчас высказывать ему недоверие, я думаю, было бы преждевременно.

Не забывайте, товарищи, что мы имеем полную возможность на всякой следующей конференции наш устав дополнить и исправить. Если уже действительно эти органы так разойдутся с массами, то, конечно, эту поправку придется ввести. Мало того, придется свергнуть эти органы и, может быть, произвести новую революцию. Но нам кажется, что пока Совет народных комиссаров – наш совет, основанные им учреждения идут вполне совместно нога в ногу»[412].

Как Серж и эти рабочие опасались, так и случилось. Но когда настало время сделать эту новую революцию, рабочий класс, который совершил уже три революции, не нашел в себе сил на четвертую.

В заключение привожу последние строки своего исследования: «Самым решающим фактором в авторитарном развитии советской власти, несомненно, было распыление рабочего класса после Октябрьской революции. Это произошло с удивительной скоростью уже в первые месяцы советской власти. Выборгский район, сердце рабочего движения всей страны, еще до весны 1918 года исчез как промышленный центр. В течение четверти века до революции рабочий класс был авангардом борьбы за демократию в России. Вскоре после Октября он перестал существовать как самостоятельная политическая сила. Большевистская партия представляла себя политической организацией рабочего класса. Она на самом деле объединяла в своих рядах лучшие силы рабочего класса. Но партия не могла заменить класс как активную общественную силу, способную обеспечивать эффективный контроль над властью, которую она сама же вызвала к жизни».

А. Колганов
«Немецкое золото»: по ту сторону мифа

Всякий раз, когда нужно отвлечь внимание от действительных проблем страны, правящие классы устраивают идеологическую дымовую завесу, заодно стараясь при этом побольнее зацепить своих идейно-политических оппонентов. Среди наиболее охотно муссируемых тем – большевистский террор в годы Гражданской войны, предложения вынести тело Ленина из Мавзолея, обвинения в том, что Октябрьская революция была сделана на германские деньги. Казалось бы, советский период нашей истории, наряду с несомненными достижениями, содержит немало и крайне неприглядных эпизодов, на которых можно было бы играть нашим противникам, формально не отступая от исторической правды. Но нет! Этого им оказывается мало, и они пускают в ход самую беспардонную ложь и клевету.

Миф о «немецком золоте» – из того же разряда. Этот миф в последние годы стал предметом не только весьма многочисленных публикаций, но и занял весьма немалое время на телевизионном экране. Рассказ о политическом авантюристе Парвусе, вознамерившемся на деньги германского Генерального штаба и руками Ленина устроить в России революцию, получил широчайшее распространение.

Что же здесь правда, а что ложь? Как разобраться в этом человеку, не являющемуся профессиональным историком? Я сам обратился за советом к весьма авторитетному историку, профессору В. Т. Логинову, и получил от него рекомендацию прочесть книгу ленинградского историка Г. Л. Соболева[413]. С большим трудом разыскав в московской книжной торговле один экземпляр, я понял, что его работа и весьма немногие другие профессионально честные публикации на эту тему затеряются в море клеветнических поделок, издаваемых огромными тиражами, которыми уставлены полки книжных магазинов. Поэтому я решил, по свету своих товарищей, взять на себя труд компактно изложить основные факты, опираясь на книгу Г. Л. Соболева (большинство ссылок на источники заимствовано оттуда), и объявляю свою статью полностью свободной для перепечатки и распространения.

«Заговор Парвуса»

Наиболее распространенная версия легенды о том, как В. И. Ленин стал «германским агентом», отталкивается от ряда действительных фактов. Парвус (псевдоним А. Л. Гельфанда, бывшего немецкого социал-демократа, за неблаговидные финансовые поступки отстраненного от работы в германской социал-демократической партии) действительно был агентом германского Генерального штаба еще до Первой мировой войны (с 1911 года), когда он работал в Турции. Парвус действительно, действуя сначала через германского посла в Константинополе, а затем через сотрудника имперской канцелярии Рицлера, посланного для встречи с ним в Берлине, представил в марте 1915 года документ под заглавием «Подготовка массовой политической забастовки в России»[414] (обычно называемый «Меморандум д-ра Гельфанда»). В этом документе Парвус предлагал подорвать Россию изнутри, опираясь на национал-сепаратистские и радикальные социалистические организации, в том числе социал-демократов (большевиков), занявших антивоенные позиции. Парвус действительно имел коммерческие связи с некоторыми российскими социал-демократами, работавшими в представительстве его торговой фирмы в Дании (в частности, с Я. С. Ганецким). Ганецкий действительно имел контакты с Лениным… А вот дальше факты заканчиваются, и начинаются чистые домыслы.

Никаких фактов связи Парвуса с В. И. Лениным нет. Единственный факт, который можно было бы интерпретировать подобным образом, – это сообщение о встрече Парвуса с Лениным в Швейцарии в 1915 году. Однако этот факт устанавливается только на основе заявления самого Парвуса и никаких других подтверждений не имеет. Более того, имеются косвенные обстоятельства, заставляющие сомневаться в правдивости этого заявления. Но если все же верить Парвусу, то стоит поверить и его сообщению о том, что Ленин отверг его предложения[415].

Но, может быть, Ленин был связан с Парвусом не прямо, а лишь опосредованно, и, получая через Ганецкого деньги на работу в России, не заключал никаких формальных соглашений (то есть не был германским «агентом» или «шпионом») и даже не знал точно, а лишь догадывался о действительном происхождении этих денег? Такая версия тоже имеет хождение. Я остановлюсь на этой версии ниже, в связи с расследованием, предпринятым летом 1917 года Временным правительством.

Никаких фактов, свидетельствующих о влиянии Парвуса на революционные события в России, нет. «Назначенная» Парвусом на январь 1916 года революция в России не состоялась, и ему, как и его непосредственным начальникам, пришлось объясняться по этому поводу. Все, чего смочь достичь Парвус, – это распространение слухов о готовящемся под его руководством восстании.

Впрочем, серьезные люди, знавшие о социал-демократическом движении не понаслышке, – например, начальник петроградского охранного отделения Глобачев – считали эти слухи вздором: «Это только мечты, которым никогда не суждено осуществиться, ибо для создания подобного грандиозного движения, помимо денег, нужен авторитет, которого у Парвуса ныне уже нет…». Что же касается поступления немецких денег социал-демократам, то Глобачев отмечал: «…денежные средства их организаций незначительны, что едва ли имело бы место в случае получения немецкой помощи»[416].

Единственное, чем могли оправдать полученные на организацию антиправительственной пропаганды в России деньги Парвус и другие германские агенты, а вслед за ними – и их начальники, так это приписыванием себе любых шагов антивоенного движения, в том числе и социал-демократического (большевистского), беспардонно выклянчивая дополнительные средства на мероприятия, которым не суждено было осуществиться[417]. Именно документы, отражающие потуги немецкой агентуры оправдать растрату казенных средств, и послужили потом основанием для формирования легенды о якобы решающей роли немецких агентов в русской революции[418]. Беда лишь в том, что никаких реальных следов их деятельности в революционном движении не прослеживается, как не прослеживается и никаких немецких денег в средствах социал-демократических организаций. Таких фактов попросту не существует[419].

И еще одно весьма существенное обстоятельство – Ленин в открытой печати прямо объявил Парвуса немецким агентом, действующим в интересах германского генерального штаба. От участия во всякого рода «мирных конференциях», за которыми маячила тень германского правительства, большевики категорически отказывались. И, наконец, внутри самой Германии большевики поддерживали группу «Спартак» во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург, которые выступали за поражение своего правительства (как и большевики – своего). Не правда ли, странное поведение для «германских агентов», «направляемых» Парвусом?

«Пломбированный вагон»

Еще один аргумент, к которому прибегают сторонники версии о «немецком золоте», – рассуждения о проезде большевиков во главе с Лениным в Германию в пресловутом «пломбированном вагоне». Имеющиеся документы и мемуарная литература исчерпывающим образом выясняют подоплеку этого эпизода.

Во-первых, поездка через Германию была вызвана отказом стран Антанты на просьбу российских революционных эмигрантов обеспечить проезд в Россию через их территорию. Во-вторых, инициатором использования германского маршрута был не В. И. Ленин, а Ю. Мартов. В-третьих, поездка финансировалась целиком за счет самих политических эмигрантов, и Ленин был вынужден даже занимать деньги на эту поездку[420]. В четвертых, Парвус не был посредником в переговорах о проезде российских политэмигрантов через Германию, а от посредничества Карла Моора и Роберта Гримма, вполне обоснованно заподозрив в них германских агентов, эмигранты отказались, предоставив вести переговоры Фрицу Платтену[421]. Когда же в Стокгольме Парвус попытался встретиться с Лениным, тот категорически отказался от этой встречи[422]. В-четвертых, заявления о том, что Ленину была предоставлена возможность во время этой поездки вести агитацию среди русских военнопленных в Германии, являются ничем не подкрепленным абсолютным вымыслом. В-пятых, никаких политических обязательств, эмигранты, проехавшие через Германию, на себя не брали, кроме одного – агитировать за пропуск в Германию из России интернированных немцев, равных по числу проехавшим через Германию эмигрантам. И инициатива в этом обязательстве исходила от самих политэмигрантов, поскольку Ленин категорически отказывался ехать просто по разрешению берлинского правительства[423].

Таким образом, ничего компрометирующего В. И. Ленина в использовании германского маршрута не обнаруживается. Неудивительно, что шумиха, поднятая по этому поводу политическими противниками социал-демократов в апреле 1917 года, хотя и нанесла некоторый временный ущерб репутации большевиков, очень быстро утихла, столкнувшись с фактами, предоставленными в ходе открытого и гласного расследования.

Достаточно полный отчет об этих событиях был представлен 4 апреля 1917 года на заседании Исполкома Петроградского Совета (на следующий день отчет Ленина был опубликован в газетах), и Ленин получил от Исполкома одобрение своих действий[424]. Маршрут, использованный Лениным, был затем повторен еще двумя группами российских политэмигрантов, организованных Цюрихским комитетом по эвакуации русских эмигрантов.

Разумеется, германское правительство не пропустило бы российских политических эмигрантов через свою территорию, если бы не надеялось извлечь из этого политическую выгоду. Оно полагало, что пропаганда в пользу заключения мира отвечает его интересам (ибо шансы на военную победу становились все более призрачными). Оно, однако, совершенно упустило из виду, что если мир будет достигнут ценой революции в Российской Империи, то и Германская Империя не устоит…

Парвус – Ганецкий – «Nya banken» – Суменсон —?..

Другая опора версии о «немецких деньгах» – обвинения, выдвинутые Временным правительством в июле 1917 года, и предпринятое им расследование. Обвинения эти базировались на двух основных фактах – на показаниях прапорщика Ермоленко и на коммерческих операциях Ганецкого в России, проводившихся через его торговых агентов М. Ю. Козловского и Е. М. Суменсон. На этот «след» русская контрразведка вышла по подсказке представителей разведслужбы французского Генерального штаба, науськиваемых министром по делам вооружений французского правительства, социалистом Альбером Тома. Вот какое предписание тот направил своему однофамильцу Л. Тома, атташе в Стокгольме: «Нужно дать правительству Керенского не только арестовать, но и дискредитировать в глазах общественного мнения Ленина и его последователей…»[425].

Показания Ермоленко для тех, кто знаком с практикой работы секретных служб хотя бы даже по художественной литературе, сразу же предстают плодом весьма неумного воображения. Видите ли, офицеры Генерального штаба, проводящие вербовочные беседы с Ермоленко, раскрывают ему имена двух немецких агентов, работающих в России, – Иолтуховского и Ленина. Это рассказывают человеку, который только-только дал согласие на сотрудничество, который никак еще не проверен. Больше того, его вовсе и не направляют к Ленину и Иолтуховскому, не дают к ним связей и поручений. Зачем же тогда раскрывать ценных агентов перед незнамо кем? Чтобы он их тут же и провалил, попав в Россию? Недаром власти, ведшие расследование, выплеснув «показания» Ермоленко на страницы печати, тут же поторопились сплавить столь сомнительного «свидетеля» с глаз подальше и больше к расследованию не привлекали[426]. Даже явно антисоветски настроенный историк С. П. Мельгунов не считал эти показания сколько-нибудь серьезными[427].

Временное правительство, начав следствие, собрало 21 том следственных материалов. Новоявленный и ревностный гонитель большевиков Д. А. Волкогонов, тщательно изучивший эти дела в надежде найти компрометирующие большевиков доказательства, вынужден был признать: «Следствие пыталось создать версию прямого подкупа Ленина и его соратников немецкими разведывательными службами. Это, судя по материалам, которыми мы располагаем, маловероятно»[428].

Что касается расчетов фирмы Ганецкого, совершавшихся через стокгольмский «Ниа банкен» и проходивших через Е. М. Суменсон, то расследование не нашло никаких свидетельств связи Суменсон с большевиками. Анализ всех 66 коммерческих телеграмм, перехваченных контрразведывательным отделом Главного управления российского Генерального штаба, показал, что они не дают никаких свидетельств перевода денег из Стокгольма в Россию. Деньги всегда шли только в обратном направлении[429]. Буржуазная пресса в июле 1917 года взахлеб расписывала суммы, проходившие через счета Суменсон, умалчивая именно об этом тонком пикантном обстоятельстве: все эти суммы переводились не из Швеции в Россию, а из России в Швецию, не из стокгольмского «Ниа банкен», а в него. Тогда уж логичнее было бы обвинить Ленина в том, что это он подкупает германский Генеральный штаб!

Не удалось найти следа «немецких миллионов» и в финансовых документах ЦК партии большевиков дооктябрьского периода[430].

Когда Временное правительство попристальнее заинтересовалось движением денег из-за рубежа в Россию, обнаружилось, что заграничные правительства действительно оказывают финансовую помощь российским политическим партиям. Но только это были не большевики, якобы финансируемые Германией, а правительственная партия – правые эсеры, через Брешко-Брешковскую финансируемые американской миссией Красного Креста[431].

Так кем же оплачена большевистская пропаганда?

Поскольку выдвинутые против большевиков обвинения гласили, что получаемые ими деньги идут на организацию прогерманской пропаганды, разрушающей тыл и подрывающей боевой дух армии, то логично было бы поискать след немецких денег в большевистской прессе. Такая возможность у Временного правительства была: рано утром 5 июля внезапным налетом была разгромлена типография «Правды» в Петрограде, захвачены все финансовые документы редакции и арестован и подвергнут допросам заведующий издательством и главный финансовый распорядитель К. М. Шведчиков. И что же?

Оказалось, что все произведенные газетой расходы полностью покрывались ее вполне легальными и известными доходами (главным образом сбором мелких пожертвований среди рабочих и солдат). Газета даже приносила небольшую прибыль. А К. М. Шведчиков после пяти допросов был отпущен без предъявления ему каких-либо обвинений[432].

Впрочем, существовали и другие источники финансирования большевистской прессы, в том числе немалого числа фронтовых газет. Но искать их надо было не за границей. По свидетельству генерала А. И. Деникина, среди источников расходов на большевистскую литературу были собственные средства войсковых частей и соединений, а также средства, отпущенные старшими военными начальниками. Командующий Юго-Западным фронтом генерал Ю. А. Гутор открыл на эти цели кредит в 100 тыс. рублей, а командующий Северным фронтом генерал В. А. Черемисов субсидировал из казенных средств издание большевистской газеты «Наш путь»[433]. Зачем они это делали – ведь, по уверениям антибольшевистской пропаганды, большевистская печать разлагала фронт? Предоставим слово самому командующему Северным фронтом, генералу Черемисову, который следующим образом высказался о большевистской газете «Наш Путь»: «Если она и делает ошибки, повторяя большевистские лозунги, то ведь мы знаем, что матросы – самые ярые большевики, а сколько они обнаружили героизма в последних боях. Мы видим, что большевики умеют драться»[434].

В любом случае большевистская пресса вовсе не была преобладающей на фронте. В марте – октябре 1917 года в России выходило около 170 военных газет, из которых лишь около 20 были большевистского направления, а 100 изданий проводили эсеровскую или меньшевистскую («оборонческую») линию[435]. Что причина падения боеспособности армии лежит не в большевистской агитации, признавал и командующий Западным фронтом генерал А. И. Деникин, которого уж никак нельзя заподозрить в сочувствии большевикам: «Позволю себе не согласиться с мнением, что большевизм явился решительной причиной развала армии: он нашел лишь благодатную почву в систематически разлагаемом и разлагающемся организме»[436]. Полная деморализация русской армии и ее неспособность решать стратегические задачи, независимо от чьих-либо пропагандистских усилий, а лишь в силу сложившейся после Февраля 1917 года политической и социально-экономической обстановки, подтверждается как в исследованиях авторитетных специалистов из числа белоэмигрантов (например, в книге генерала Н. Н. Головина, впервые изданной в Париже в 1939 году)[437], так и современными исследователями[438].

Появление «документов Сиссона»

Последний аргумент сторонников версии о большевиках, подкупленных немецким золотом (и, как они считают, самый сильный), – массив из нескольких десятков документов, известных как «документы Сиссона». Эти документы были приобретены Эдгаром Сиссоном в Петрограде в 1918 году за 25 тыс. долларов, а затем опубликованы в Вашингтоне. В этих документах содержатся, как настаивали их публикаторы, достаточные сведения о механизме финансирования большевиков германским Генеральным штабом, а также изложено содержание директив, которые немецкая сторона давала своим агентам-большевикам.

Поучительна история этих документов. Е. П. Семенов (Коган), журналист, заведующий редакцией «Демократического издательства» межсоюзнической комиссии пропаганды, получил письмо с предложением приобрести документы, компрометирующие большевиков, от другого журналиста – Фердинанда Оссендовского[439]. И тот, и другой уже успели отметиться в поисках «германского следа» (в частности, Семенов заявлял, что это он уговорил редактора газеты «Новое живое слово» опубликовать 5 июля 1917 года материалы, «разоблачающие» Ленина). Первоначально эти документы они попытались продать ряду союзнических посольств в России, но со стороны последних не было проявлено интереса. Тогда Е. П. Семенов организует публикацию некоторых из этих документов на юге России, в издававшейся кадетами газете «Приазовский край». Поднявшаяся газетная шумиха привлекает внимание посла США Фрэнсиса и Эдгара Сиссона, приехавшего в Россию по поручению президента Вильсона как представитель пропагандистского ведомства США – Комитета общественной информации, и они сами идут на контакт с Семеновым[440]. Заплатив 25 тысяч долларов, они получают в свое распоряжение эти документы.

Почему же ими не заинтересовались многочисленные представители других стран Антанты? Предоставим слово кадровому дипломату и разведчику Роберту Брюсу Локкарту, который писал об Эдгаре Сиссоне следующее: «самым выдающимся из подвигов этого господина явилась, впрочем, покупка пакета так называемых документов, которыми не соблазнилась даже наша разведка, до того они были грубо подделаны»[441]. По той же причине от них отвернулись представители 2-го отдела Генерального штаба Франции. А вот Эдгар Сиссон, не будучи ни дипломатом, ни разведчиком, но будучи крайне политически заинтересован в чем-то в этом духе, предпочел заплатить, несмотря на возражения более профессионально подготовленных сотрудников своей миссии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 23.

Вернуться

2

См.: Роза Люксембург. Актуальные аспекты политической и научной деятельности (К 85-летию со дня гибели) Международная конференция в Москве 12 февраля 2004 г. C. 199–200, 230 и др. См.: В. И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 380–381.

Вернуться

3

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 147.

Вернуться

4

Там же.

Вернуться

5

В основу текста положены фрагменты из книги А. В. Бузгалина и А. И. Колганова «Глобальный капитал» (М., 2015, т. 1, гл. «Социальные революции: контрапункты социального освобождения, культуры и отчуждения». С. 486–512), а также статья, впервые опубликованная в журнале «Альтернативы» (Бузгалин А. В. Великая Октябрьская социалистическая революция: Взгляд через 90 лет // Альтернативы. 2007. № 3. С. 20–44).

Вернуться

6

См.: Октябрь 1917: вызовы для XXI века / Под общ. ред. А. Сорокина. М.: ЛЕНАНД, 2009.

Вернуться

7

Ее косвенным количественным («теряющим» качественный социальный скачок) отражением может быть соотношение свободного (используемого для гармоничного свободного развития индивида [в ассоциации]) и необходимого времени, которым обладает общество (эта идея раскрыта в ряде работ П. Кузнецова; см., напр.: Кузнецов П. По ту сторону отчуждения. М., 1990. С. 227–251).

Вернуться

8

Весьма примечательным выглядит в этой связи тот факт, что Максим Горький, в целом жестко критически отнесшийся к большевикам в 1917–1918 годах, в то же время писал в своих знаменитых «Несвоевременных мыслях» о прометеевском начале революции, развивающей в массах социальное творчество.

Вернуться

9

Мы в данном случае в основном суммируем хорошо известные положения Маркса, Энгельса, Ленина, Грамши, Троцкого и других революционеров-марксистов.

Вернуться

10

В наиболее полном виде этот блок проблем был развит в работах В. И. Ленина по проблемам социальной революции, о чем ныне принято «забывать» (отчасти, быть может, вследствие аллергии от чрезмерно апологетических работ советского прошлого).

Вернуться

11

К диалектике «опережающих» и «отстающих» мутаций мы вернемся во второй части текста.

Вернуться

12

Эти противоречия раскрыты в серии статей Л. Булавки (см.: Булавка Л. А. Культура и революция: диалектика генезиса (часть 1) // Альтернативы. 2007. № 3. С. 66–84; Культура и революция: диалектика генезиса (часть 2) // Альтернативы. 2007. № 4. С. 28–55; Творчество масс: опережение реальности (ленинская альтернатива) // Ленин online. 13 профессоров о В. И. Ленине / Под общей редакцией А. Бузгалина, Л. Булавки, П. Линке. М., 2011; Советская культура как идеальное коммунизма // Критический марксизм. Продолжение дискуссий. Изд. 2-е, дополн. и испр. / Под ред. А. Бузгалина, А. Колганова. М., 2002).

Вернуться

13

Как пишет Д. Лукач, в подлинной трагедии (от «Антигоны» Софокла через шекспировского «Гамлета» и дальше к Рембрандту, Бетховену и Толстому) нераздельное единство действий, являющихся правильными и высоко достойными в соответствии с родовой сущностью человека, и необходимой личной гибели так действующего человека получает поэтически точную формулировку (см.: Лукач Д. Онтология общественного бытия. Пролегомены. М., 1991. С. 272).

Вернуться

14

См. Лукач Д. Цит. соч. С. 273.

Вернуться

15

Причины этого (в частности, необходимость освоения культуры субъектом социального творчества) мы раскрыли выше.

Вернуться

16

Л. Булавка справедливо указывает в своих работах, посвященных сравнительному анализу Ренессанса и советской культуры, на ростки такой культуры и такого социального творчества в СССР 1920-х – начала 1930-х гг.: «Именно процесс становления индивида как субъекта – это то главное, что объединяет Ренессанс и советскую эпоху. В обеих этих эпохах индивид осознает себя субъектом, только в первом случае субстанцией этой субъектности выступала в первую очередь Культура, во втором – История. …Не случайно искусство этих двух разных эпох… востребовало общий для них героический и даже титанический, жизнеутверждающий образ Человека, явившийся нам в художественных образах, только в одном случае представленных в творениях Микеланджело, а в другом – скульптора В. Мухиной… Идея субъектности – это центральная идея также и социального творчества как одной из сторон (наряду с авторитаризмом и т. п.) советской реальности. Не из буквы „Интернационала“ исходил субъект социального творчества двадцатых годов, а сама внутренняя логика его творчески-преобразующей деятельности объективно воспроизводила этот принцип субъектности как основу его качественно нового общественного бытия. Более того, именно эта преобразующая практика являлась для него едва ли не главной формой осмысления себя уже как творца нового мира» (см.: Булавка Л. А. Ренессанс и Советская культура // Вопросы философии. 2006. № 12. С. 35–50. См. также: Булавка Л. А. Феномен советской культуры. М., 2008).

Вернуться

17

Эта задача была прекрасно известна всем великим революционерам, начиная с В. Ульянова‑Ленина. Как она решалась на практике, почему именно так (мучительно-противоречиво) – на эти вопросы, на наш взгляд, отчасти отвечает предложенная автором теория мутантного социализма, под которым нами понимается тупиковый в историческом смысле слова вариант общественной системы, находившейся в начале общемирового переходного периода от капитализма к коммунизму; это общественная система, выходящая за рамки капитализма, но не образующая устойчивой модели, служащей основанием для последующего движения к коммунизму (подробнее об этом см. в книге: Бузгалин А., Колганов А. 10 мифов об СССР. М., 2010 [2-е изд. – М., 2012]).

Вернуться

18

В классическом марксизме понятие «царство свободы» было тождественно понятию «коммунизм», с чем автор солидаризируется в полной мере. Однако, поскольку понятие «коммунизм» ныне, как правило, ассоциируется со сталинской системой, мы предпочли использовать в тексте его эквивалент, тем более что понятие «царство свободы» более созвучно основной проблеме данного текста. Что же касается «социализма», то в серии наших совместных работ с А. И. Колгановым обосновано понимание социализма как процесса трансформации «царства необходимости» в «царство свободы» (коммунизм).

Вернуться

19

В этом взрывном возвышении низов к культуре и образованию – ключ к размыканию замкнутого круга глобальной капиталистической системы эпохи «революции знаний», где бедные [почти] всегда необразованны и не хотят учиться (то есть «сами виноваты» в своей бедноте), а богатые потому и богаты, что образованы и хотят учиться и учить своих детей…

Вернуться

20

Так (используем наиболее очевидный пример), слом фашистской модели капитализма и обеспечение победы социал-демократии потребовали массовых человеческих жертв и привели к колоссальному разрушению материальной и духовной культуры (вплоть до массированных бомбардировок городов Германии английской авиацией и уничтожения в ядерном пожаре сотен тысяч жителей Хиросимы и Нагасаки американской «демократией»); какие из этих жертв были необходимы, а какие нет для того, чтобы остановить развертывание на Земле фашистской системы, – сложнейший вопрос. Так же стоит вопрос и в других случаях: буржуазные революции предотвращали дальнейшее варварское угнетение человека, культуры и производства реакционными феодальными системами. Социалистическая революция в России стала (вкупе с революциями в Германии и др.) условием прекращения Первой мировой войны и предотвращения образования в России диктаторской модели все того же «военно-феодального империализма». Есть, однако, и другие примеры псевдореволюций, в которых мера разрушения превышала меру созидания, рождая реакционные социальные системы, выступавшие под революционными знаменами.

Вернуться

21

См.: Лукач Д. К онтологии общественного бытия. Пролегомены. М., 1991. С. 273.

Вернуться

22

Кому-то, быть может, захочется добавить: «которые они же и вызвали к жизни». Что ж, это законная постановка проблемы. Известно, что революция, оборачиваясь термидором, часто пожирает своих творцов. К анализу этого феномена мы еще вернемся, а сейчас заметим, что его принципиальное объяснение уже было дано: характеризуя мутантный социализм, мы отметили, что в условиях недостаточных предпосылок социальное творчество может рождать и, как правило, рождает мутантные социумы, в которых происходит частичное разрушение прогрессивного потенциала революций.

Вернуться

23

«Теоретически для марксистов вполне установлено – и опытом всех европейских революций и революционных движений вполне подтверждено, – что мелкий собственник, мелкий хозяйчик (социальный тип, во многих европейских странах имеющий очень широкое, массовое представительство), испытывая при капитализме постоянное угнетение и очень часто невероятно резкое и быстрое ухудшение жизни и разорение, легко переходит к крайней революционности, но не способен проявить выдержки, организованности, дисциплины, стойкости. „Взбесившийся“ от ужасов капитализма мелкий буржуа – это социальное явление, свойственное, как и анархизм, всем капиталистическим странам. Неустойчивость такой революционности, бесплодность ее, свойство быстро превращаться в покорность, апатию, фантастику, даже в „бешеное“ увлечение тем или иным буржуазным „модным“ течением, – все это общеизвестно» (Ленин В. И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме // Ленин В. И. Полное собр. соч. Изд. 5. Т. 41. С. 14–15).

Вернуться

24

Весьма интересны в этой связи заметки М. И. Воейкова о социально-политических воззрениях В. Розанова и И. Бунина (см.: Воейков М. И. О марксизме, большевизме, национализме и гуманизме (Заметки на полях прочитанных книг) // Альтернативы. 2001. № 2. С. 227–230).

Вернуться

25

Маркс писал: «Фридрих Энгельс, с которым я со времени появления его гениальных набросков к критике экономических категорий (в „Deutsch-Französische Jahrbücher“) поддерживал постоянный письменный обмен мнениями, пришел другим путем к тому же результату, что и я (ср. его „Положение рабочего класса в Англии“); и когда весной 1845 года он также поселился в Брюсселе, мы решили сообща разработать наши взгляды в противоположность идеологическим взглядам немецкой философии, в сущности свести счеты с нашей прежней философской совестью. Это намерение было осуществлено в форме критики послегегелевской философии». См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 8.

Вернуться

26

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 406.

Вернуться

27

См.: Ойзерман Т. И. Оправдание ревизионизма. М. 2005.

Вернуться

28

Здесь следует согласиться с Эрихом Фроммом, который считал, что «ядро идей молодого Маркса никогда не менялось. И поэтому невозможно анализировать и понимать его поздние идеи о сути социализма и его критику капитализма иначе, чем опираясь на его концепцию человека, развернутую в ранних произведениях». См.: Фромм Э. Концепция человека у Карла Маркса. URL: http://striphaus.ru/referats/materials/from/2.htm.

Вернуться

29

См.: Монсон П. Кто виноват? (К вопросу об ответственности Маркса и марксизма за практики СССР) / СССР. Незавершенный проект. М.: ЛЕНАНД. 2013. С. 469.

Вернуться

30

См.:Монсон П. Кто виноват?. С. 477–478.

Вернуться

31

В этом случае Монсон ссылается на Rigby, который утверждает, что последствия «позитивисткого подхода Энгельса можно не только увидеть в реформистской практике СДПГ, но и в бесчеловечной политической практике большевиков». См.: СССР. Незавершенный проект. С. 480.

Вернуться

32

См.: СССР. Незавершенный проект. С. 478.

Вернуться

33

Монсон пишет: «…Нет ничего, что однозначно указывало бы, что Маркс разделял взгляд Энгельса на диалектику природы». См.: там же. С. 479.

Вернуться

34

В этой связи интересна монография современного исследователя В. Н. Игнатовича, показавшего, какую роль сыграла материалистическая диалектика у Маркса и Энгельса в осмыслении ими проблем и достижений современного им естествознания. Он также подробно объяснил суть «грандиозного замысла», который возник у Энгельса в мае 1873 года и нашел свое отражение в «Диалектике природы». См.: Игнатович В. Н. Введение в диалектико-материалистическое естествознание. Киев, 2007. С. 49–50.

Вернуться

35

См.: Математические рукописи Маркса. URL: http://www.psyoffice.ru/5-enc_philosophy-6701.htm

Вернуться

36

СССР. Незавершенный проект. С. 479–480.

Вернуться

37

«…Энгельс, – пишет Монсон, – пережил Маркса на двенадцать лет, и… именно в период между 1883 и 1895 годами вырабатывались основы того, что называлось „марксизмом“ и было воспринято как немецким, так и международным рабочим движением во Втором интернационале». См.: там же, с. 476. Однако как понимать факт использования самим Марксом понятий «марксизм» и «марксисты», например, в критике работ Лафарга? Похожее он говорил и в письме Вере Засулич в 1881 году: «Русские „марксисты“, о которых вы говорите, – писал Маркс, – мне совершенно неизвестны». См.: Письмо Карла Маркса Вере Засулич. URL: http//www.marksizm.info/content/view/4046/.

Вернуться

38

Цит. по: СССР. Незавершенный проект. С. 473.

Вернуться

39

СССР. Незавершенный проект. С. 473.

Вернуться

40

Весьма характерно, что спустя более ста тридцати лет после смерти Маркса на его оценке русской общины и перспектив ее развития сегодня пытаются спекулировать не только идейные наследники «народничества», но и неосталинисты, связывающие русскую общину со сталинской теорией создания социализма и «успехами» коллективизации в СССР. См.: Сахаров В. А. «Политическое завещание» Ленина: реальность истории и мифы политики. Заключение. М.: Изд. Моск. ун-та, 2003.

Вернуться

41

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 263.

Вернуться

42

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 341.

Вернуться

43

См.: Письмо Карла Маркса Вере Засулич. URL: http//www.marksizm.info/content/view/4046/.

Это письмо написано К. Марксом 8 марта 1881 года. Впервые опубликовано в «Архиве К. Маркса и Ф. Энгельса», книга 1, в 1924 году. (Выделения в приведенном тексте письма сделаны мною. – Б. С.)

Вернуться

44

Почему он их не привел в своем кратком варианте письма, остается открытым вопросом. На мой взгляд, это, возможно, результат сомнений Маркса, связанный с соответствующими возражениями со стороны Энгельса, который рассматривал судьбу русской общины пессимистически и допускал ее возрождение лишь при условии осуществления социалистической революции на Западе.

Вернуться

45

См.: Разные варианты письма Карла Маркса Вере Засулич. URL: http://www.marksizm.info/content/view/4046/.

Вернуться

46

Там же.

Вернуться

47

Там же.

Вернуться

48

Там же.

Вернуться

49

Маркс писал, ссылаясь на одного американского писателя, которого, по его словам, «никак нельзя заподозрить в революционных тенденциях»: «„Новый строй“, к которому идет современное общество, „будет возрождением (a revival) в более совершенной форме (in a superior form) общества архаического типа“. Итак, не следует особенно бояться слова „архаический“». См.: Разные варианты письма Карла Маркса Вере Засулич. URL: http//www.marksizm.info/content/view/4046/.

Вернуться

50

Там же.

Вернуться

51

См.: Разные варианты письма Карла Маркса Вере Засулич. URL: http//www.marksizm.info/content/view/4046/.

Вернуться

52

Вот его текст: «…Может ли русская община – эта, правда, сильно уже разрушенная форма первобытного общего владения землей – непосредственно перейти в высшую, коммунистическую форму общего владения? Или, напротив, она должна пережить сначала тот же процесс разложения, который присущ историческому развитию Запада?

Единственно возможный в настоящее время ответ на этот вопрос заключается в следующем. Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития». См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 304–305.

Вернуться

53

См.: Ларин Ю. Частный капитал в СССР / Антология экономической классики. Т. 2. М., 1993. С. 446.

Вернуться

54

Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991. С. 210.

Вернуться

55

Вот где о пресловутых «топорах». П. Г. Заичневский, прокламация «Молодая Россия» (1862): «Скоро, скоро наступит день, когда мы… двинемся на Зимний дворец истребить живущих там… Мы издадим один крик: „в топоры“ и… тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь». И «Письмо из провинции» («Колокол», 1860): «К топору зовите Русь!». (В. Кантор: «Сейчас уже ни для кого не секрет, что автором этого страшного письма был Огарев».)

Вернуться

56

Герцен А. И. Сочинения в девяти томах. Т. 8. М., 1958. С. 210.

Вернуться

57

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в пятнадцати томах. Т. Х. С. 90.

Вернуться

58

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в пятнадцати томах. Т. Х. С. 91.

Вернуться

59

Там же.

Вернуться

60

Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в пятнадцати томах. Т. Х. С. 92.

Вернуться

61

Герцен А. И. Сочинения в девяти томах. Т. 8. М., 1958. С. 399.

Вернуться

62

См. подробнее: Как жилось крестьянам в царской России. URL: http:// scisne.net/a-197.

Вернуться

63

Нефедов С. А. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Конец XV – начало XX века. – Екатеринбург: Издательство УГГУ, 2005.

Вернуться

64

Нефедов С. А. О причинах Русской революции // Малинецкий Г. Г., Коротаев А. В. (Ред.). Проблемы математической истории: Основания, информационные ресурсы, анализ данных. М.: URSS, 2009.

Вернуться

65

См.: Шигалин Г. И. Военная экономика в Первую мировую войну. М.: Воениздат, 1956. С. 134.

Вернуться

66

Там же. С. 133.

Вернуться

67

Там же. С. 137.

Вернуться

68

См.: Шигалин Г. И. Военная экономика в первую мировую войну. М.: Воениздат, 1956. С. 142.

Вернуться

69

Поставки пулеметов в армию России в ходе Первой мировой войны // Военное обозрение. URL: http://topwar.ru/13549-postavki-pulemetov-v-armiyu-rossii-v-hode-pervoy-mirovoy-voyny.html.

Вернуться

70

См.: Шигалин Г. И. Военная экономика в первую мировую войну. М.: Воениздат, 1956. С. 195.

Вернуться

71

См.: История экономики / Под ред. Кузнецовой О. Д. и Шапкина И. Н. М.: ИНФРА-М, 2002.

Вернуться

72

Пушкарева И. М. Рабочие // Россия в Первой мировой войне 1914–1918. Энциклопедия в 3 т. М.: Политическая энциклопедия, 1914. С. 10.

Вернуться

73

Пушкарева И. М. Рабочее движение в России в годы Первой мировой войны (Историографические заметки) // Российская история. № 3, 2015. С. 93.

Вернуться

74

Пушкарева И. М. Рабочие // Россия в Первой мировой войне 1914–1918. Энциклопедия в 3 т. М.: Политическая энциклопедия, 1914. С. 10–11.

Вернуться

75

Пушкарева И. М. Рабочее движение в России в годы Первой мировой войны (Историографические заметки) // Российская история. № 3, 2015. С. 95.

Вернуться

76

Граве Б. Б. К истории классовой борьбы в России в годы империалистической войны. Июль 1914 г. – февраль 1917 г. Пролетариат и буржуазия. М.; Л.: Гос. изд., 1926. С. 83.

Вернуться

77

Рабочий класс России, 1907 – февраль 1917 г. М.: Наука, 1982. С. 261–268.

Вернуться

78

См.: Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест рабочих России в годы Первой мировой войны (июль 1914 – февраль 1917 г.). М.: Институт российской истории РАН, 2005. С. 139, 209–213.

Вернуться

79

Троцкий Л. История русской революции. Т. 1. М.: Издательство «Республика», 1997. С. 27.

Вернуться

80

Троцкий Л. История русской революции. Т. 1. С. 25.

Вернуться

81

Н. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 122.

Вернуться

82

Н. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 78–80.

Вернуться

83

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 290; Т. 3. С. 14.

Вернуться

84

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 411, 412, 251.

Вернуться

85

Там же. С. 120.

Вернуться

86

См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 385.

Вернуться

87

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 190.

Вернуться

88

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 38. С. 205.

Вернуться

89

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 224.

Вернуться

90

Плеханов Г. В. Избранные философские произведения в 5 томах. Т. II. М., 1956. С. 137.

Вернуться

91

Плеханов Г. В. Избранные философские произведения в 5 томах. Т. II. С. 162.

Вернуться

92

Философско-литературное наследие Г. В. Плеханова в 3 томах. Т. III. М., 1974. С. 43.

Вернуться

93

Плеханов Г. В. Избранные философские произведения в 5 томах. Т. III. М., 1957. С. 198.

Вернуться

94

Плеханов Г. В. Избранные философские произведения в 5 томах. Т. III. М., 1957. С. 300.

Вернуться

95

Плеханов Г. В. Избранные философские произведения в 5 томах. Т. III. С. 198.

Вернуться

96

Там же. С. 199.

Вернуться

97

Плеханов Г. В. Избранные философские произведения в 5 томах. Т. III. С. 95–96.

Вернуться

98

«Все миропонимание Маркса – это не доктрина, а метод, – подчеркивал Энгельс. – Оно дает не готовые догмы, а отправные пункты для дальнейшего исследования и метод для этого исследования» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 39. С. 352).

Вернуться

99

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 19. С. 82.

Вернуться

100

Открытое письмо к петроградским рабочим // «Единство». № 173, 28 октября 1917 г.

Вернуться

101

Новое министерство // «Единство». № 85, 9 июля 1917 г.

Вернуться

102

Валентинов Н. В. Беседы с Плехановым в августе 1917 г. // Валентинов Н. В. Наследники Ленина / Ред. – сост. Ю. Г. Фельштинский. М., 1991. С. 185.

Вернуться

103

Что посеяли, то и пожали // «Единство». № 138, 12 сентября 1917 г.

Вернуться

104

«Рабочая газета». 25 мая 1917 г.

Вернуться

105

Аптекман О. В. Георгий Валентинович Плеханов: из личных воспоминаний. Л., 1924. С. 95, 96.

Вернуться

106

Цит. по: Костяев Э. В. Проблемы войны и мира в платформах и деятельности Г. В. Плеханова и меньшевиков в 1914 – марте 1918 года: дисс. … д-ра ист. наук. Саратов, 2014. С. 248.

Вернуться

107

Плеханов Г. В. Год на родине. Париж, 1921. Т. I. С. 73.

Вернуться

108

Плеханов Г. В. Год на родине. С. 21.

Вернуться

109

Плеханов Г. В. Год на родине. Париж, 1921. Т. I. С. 129.

Вернуться

110

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 31. С. 116.

Вернуться

111

Плеханов Г. В. Год на родине. Париж, 1921. Т. I. С. 27.

Вернуться

112

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 65–66.

Вернуться

113

Плеханов Г. В. Год на родине. Париж, 1921. Т. I. С. 218.

Вернуться

114

Там же. С. 27.

Вернуться

115

Там же.

Вернуться

116

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 378–382.

Вернуться

117

См.: Борис Савинков перед военной коллегией Верховного суда СССР. Полный отчет по стенограмме с примечаниями. М. 1924. С. 182.

Вернуться

118

А все-таки движется! // «Наше Единство», № 1, 19 декабря 1917 г.

Вернуться

119

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 290.

Вернуться

120

Печатается по тексту: Ленин В. И. Памяти Герцена // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 21. Изд. 5-е. С. 256–262.

Вернуться

121

Имеется в виду восстание крестьян в селе Бездна Спасского уезда, Казанской губернии. Опубликование манифеста и Положений 19 февраля 1861 года об условиях отмены крепостного права вызвало разочарование и возмущение обманутых в своих надеждах крестьян. Они не поверили в подлинность оглашенного текста Положений и считали, что помещики и чиновники скрыли настоящие Манифест и Положения. Весной 1861 года в ряде губерний произошли крестьянские волнения. Наиболее крупным выступлением было выступление крестьян села Бездна. Движение возглавил молодой бездненский крестьянин Антон Петров. Он умел читать и после изучения Положений объявил своим односельчанам, что нашел «настоящую волю». Слух о «настоящей воле» дошел до соседних селений. По призыву Петрова крестьяне отказались ходить на барщину, вносить оброк помещикам, отказывались от подписания «уставных грамот», которыми должны были быть определены размеры надела и повинностей, забирали из помещичьих амбаров хлеб. Волнениями было охвачено свыше 75 селений Спасского, Чистопольского, Лаишевского уездов Казанской губернии и смежных уездов Самарской и Симбирской губерний. Восстание в Бездне было жестоко подавлено. 12 (24) апреля 1861 года по приказу генерала Апраксина была расстреляна безоружная 4-тысячная толпа крестьян. По официальному донесению казанского военного губернатора министру внутренних дел, было убито и умерли от ран 91 человек, свыше 350 человек было ранено. 19 апреля (1 мая) был расстрелян Антон Петров. Из 16 крестьян, преданных военному суду, 5 были приговорены к наказанию розгами и заключению в тюрьму на разные сроки. Трагедия в Бездне вызвала широкий отклик в передовых слоях русского общества. Подробное описание бездненской трагедии дал в «Колоколе» А. И. Герцен.

Вернуться

122

Фрагмент из работы Л. Троцкого «История русской революции» (М.: ТЕРРА; Республика, 1997. В 2 т. Т. 1.: Февральская революция. С. 33–44).

Вернуться

123

Фрагмент («VII. Империализм как особая стадия капитализма») из работы В. И. Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма». Печатается по тексту: Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд-е 5-е. Т. 27. С. 385–394.

Вернуться

124

«Die Neue Zeit», 1914, 2 (32 т.), стр. 909, от 11 сентября 1914 г. Ср. 1915, 2, стр. 107, слл.

Вернуться

125

Hobson. «Imperialism». L., 1902, p. 324.

Вернуться

126

«Die Neue Zeit», 1914, 2 (32 т.), стр. 921, от 11 сентября 1914 г. Ср. 1915, 2, стр. 107, слл.

Вернуться

127

«Die Neue Zeit», 1915, 1, стр. 144, от 30 апреля 1915.

Вернуться

128

Подробный критический разбор статьи К. Каутского «Der Imperialismus», напечатанной в журнале «Die Neue Zeit», 1914, Jg. 32, Bd. 2, № 21, см. у Ленина в «Тетрадях по империализму». Там же содержится разносторонний анализ статей К. Каутского и каутскианцев об империализме. Ленин показывает, что взгляды каутскианцев на империализм являются мелкобуржуазным реформизмом, замаскированным под марксизм, что они «за чистенький, прилизанный, умеренный и аккуратный капитализм» (см. Сочинения, 4 изд., том 39, стр. 91, 171–172, 241–246 и др.).

Вернуться

129

R. Calwer. Einführung in die Weltwirtschaft. Brl., 1906.

Вернуться

130

Фрагмент (Часть IV) из работы Р. Люксембург «Кризис и социал-демократия». Печатается по электронному источнику: URL: https://www.marxists.org/russkij/downloads/social-democracy-crisis.pdf.

Вернуться

131

Написано во второй половине мая – первой половине июня 1915 года. Напечатано в сентябре 1915 года. Печатается по тексту: Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 26. Изд. 5-е. С. 211–265.

Вернуться

132

Все выделения в тексте, за исключением особо оговоренных, сделаны автором.

Вернуться

133

См.: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция: Восстание в Петрограде. М., 1967; Минц И. И. История Великого Октября. Том 1. М., 1967; Революционный Петроград: Год 1917. Л., 1977; Старцев В. И. 27 февраля 1917 года. М., 1984 и др.

Вернуться

134

Милюков П. Н. История второй русской революции. Т. 1. Вып. 1–3. София, 1921–1924.

Вернуться

135

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. Л., 1927; Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М. РОССПЭН. 2009.

Вернуться

136

Из глубины. Сборник статей о русской революции. М.: Новости, 1991. С. 279, 281–282.

Вернуться

137

См.: Февральская революция 1917 г. в российской истории / Отечественная история. 2007. № 5. С. 6.

Вернуться

138

Там же. С. 4, 10.

Вернуться

139

Мультатули П. В. Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II. М.: Астрель, 2012; Император Николай II и заговор 17-го года. Как свергали монархию в России. М.: Вече, 2013.

Вернуться

140

Левада-Центр. Роль личностей в истории России. Пресс-выпуск. 20.0.2015. URL: http://www.levada.ru/2015/01/20/rol-lichnostej-v-istorii-rossii/.

Вернуться

141

Российское законодательство X–XX веков: Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. В 9 т. Т. 9. М.: Юридическая литература, 1994. С. 41, 43–51.

Вернуться

142

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Том II. Таллин, 1933. С. 241–242, 255–256.

Вернуться

143

Дурново П. Записка Дурново // Красная новь. 1922. № 6. С. 189, 195–196.

Вернуться

144

См. подробнее: Калашников В. В. О происхождении и характере первой мировой войны / Война, социал-демократия и «конец истории». СПб.: РНБ, 2015. С. 44–62.

Вернуться

145

См.: Ганелин Р. Ш. В России двадцатого века. М.: Новый хронограф, 2014. С. 424–425.

Вернуться

146

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг. Книга III. Нью-Йорк: Всеславянское Издательство, 1962. С. 50.

Вернуться

147

Красный Архив 1932. Т. 1–2 (50–51). С. 133–136.

Вернуться

148

Шульгин В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 440.

Вернуться

149

Государственная Дума. Четвертый созыв. Пятая сессия. Стенографический отчет. Пг., 1916. Слб. 67–69.

Вернуться

150

Блок А. (составитель). Последние дни императорской власти. М.: Захаров, 2005. (переиздание известной книги, вышедшей в 1921 году в Петрограде в из-ве «Алконост»). С. 22–32.

Вернуться

151

Блок А. (составитель). Последние дни императорской власти. С. 129.

Вернуться

152

Там же. С. 42.

Вернуться

153

Родзянко М. В. Крушение империи. Ленинград. Прибой. 1929. С. 221.

Вернуться

154

Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М.: ТЕРРА, 1990. С. 63–64.

Вернуться

155

Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. Париж: LEV, 1931. С. 183.

Вернуться

156

Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М.: ТЕРРА, 1990. С. 71.

Вернуться

157

Там же. С. 95–96.

Вернуться

158

Родзянко М. В. Крушение империи. Ленинград: Прибой, 1929. С. 205–206.

Вернуться

159

Крушение царизма. Воспоминания участников революционного движения в Петрограде. Л., 1986. С. 237.

Вернуться

160

Блок А. (составитель). Последние дни императорской власти. М.: Захаров, 2005. С. 36.

Вернуться

161

Балк А. П. Последние пять дней царского Петрограда (23–28 февраля 1917 г.). Дневник последнего петроградского градоначальника // Альманах «Сумерки». СПб. 1991. Кн. 13. С. 133–134.

Вернуться

162

Балк А. П. Указ. соч. С. 141.

Вернуться

163

Листовки петроградских большевиков 1902–1917 гг. Т. 3. Л., 1939. С. 250–251.

Вернуться

164

См.: Крушение царизма. Воспоминания участников революционного движения в Петрограде. Л., 1986.

Вернуться

165

Падение царского режима. Том 1. Л.: Государственное издательство, 1924. С. 190.

Вернуться

166

Балк А. П. Последние пять дней царского Петрограда. С. 146.

Вернуться

167

Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 15–16.

Вернуться

168

Первая телеграмма М. В. Родзянко / Известия (Комитета петроградских журналистов). 1917. 27 февраля.

Вернуться

169

Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 5–6.

Вернуться

170

Там же. С. 6.

Вернуться

171

Известия (Комитета петроградских журналистов). 1917, 27 февраля.

Вернуться

172

См. об этом подробно: Николаев А. Б. Государственная Дума и Февральская революция: 27 февраля – 3 марта 1917 года / Февральская революция. СПб.: Лики России. 2014. С. 212–213.

Вернуться

173

Известия Петроградского Совета Рабочих Депутатов. 1917. № 1. 28 февраля. С. 2.

Вернуться

174

Шульгин В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 457.

Вернуться

175

Известия Петроградского Совета рабочих депутатов. 1917. № 1. 28 февраля. С. 1.

Вернуться

176

Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 36.

Вернуться

177

Опубликована в провинциальных газетах под заглавием «Обращение к войскам». См.: Сибирская жизнь. Экстренный выпуск. 1917. 3 марта.

Вернуться

178

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: Воениздат, 1983. С. 220, 222.

Вернуться

179

Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 7.

Вернуться

180

Известия (КПЖ). 1917. 27 февраля.

Вернуться

181

Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 13.

Вернуться

182

Известия (КПЖ). 1917. 27 февраля.

Вернуться

183

Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 11–12, 13.

Вернуться

184

Там же. С. 8–29.

Вернуться

185

Цит. по: Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. 1914–1917 гг. Книга III. С. 176–177.

Вернуться

186

Красный архив. 1927. Т. 2 (21). С. 33.

Вернуться

187

Там же. С. 32.

Вернуться

188

Красный архив. 1927. Том 2 (21). С. 60.

Вернуться

189

Там же. С. 36–37.

Вернуться

190

Там же. С. 44.

Вернуться

191

Дегтярев А. Я. Генерал Алексеев: трагедия без триумфа // Наше Наследие. 2014. № 110.

Вернуться

192

Красный архив. 1927. Том 2 (21). С. 40.

Вернуться

193

Красный архив. 1927. Том 2 (21). С. 40.

Вернуться

194

Там же. С. 53–54.

Вернуться

195

Куликов С. В. Отречение Николая II // Февральская революция. СПб.: Лики России, 2014. С. 390.

Вернуться

196

Красный архив. 1927. Том 2 (21). С. 55, 60.

Вернуться

197

Красный архив. 1927. Том 2 (21). С. 67–70.

Вернуться

198

См. подробнее: Калашников В. В. Октябрьская революция как историографическая проблема // Социалистический идеал и реальность. М.: ТЕИС, 2010.

Вернуться

199

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 3 марта.

Вернуться

200

Революционное движение в России после свержения самодержавия. Документы и материалы. М., 1957. С. 425.

Вернуться

201

Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 15 марта.

Вернуться

202

Это понимали и большевики: до Февральской революции они практически не пропагандировали ленинский лозунг «поражения своего правительства» внутри России, а после Февраля Ленин, вернувшись в Россию, его не выдвинул. Лозунг был тактической ошибкой Ленина и принес большевикам большие проблемы: арест думской фракции, обвинения в измене и др. Ленин вполне мог обойтись лозунгом «превращения империалистической войны в гражданскую», с акцентом на общеевропейский характер этого требования.

Вернуться

203

Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 444–445.

Вернуться

204

Fischer F. Germany’s Aims in the First World War. N.Y., 1967. P. 457.

Вернуться

205

Великая Октябрьская социалистическая революция: Документы и материалы. М., 1952. Т. 2. С. 316–317.

Вернуться

206

Третий съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 451–452.

Вернуться

207

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. 222.

Вернуться

208

Там же. С. 16.

Вернуться

209

Правда. 1917 № 1. 5 марта.

Вернуться

210

Революционное движение в России после свержения самодержавия. Документы и материалы. М., 1957. С. 24.

Вернуться

211

Правда. 1917. № 9. 15 марта.

Вернуться

212

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 114.

Вернуться

213

См.: История РКП(б) в документах. Л., 1927. Т. 1. С. 278.

Вернуться

214

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 56.

Вернуться

215

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 2.

Вернуться

216

Там же. С. 56.

Вернуться

217

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 115.

Вернуться

218

Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков). М., 1958. С. 259.

Вернуться

219

Ленин В. И. Полное собр. соч. Т. 31. С. 115.

Вернуться

220

Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков). М., 1958. С. 35.

Вернуться

221

Вестник Временного правительства. 1917. 20 апреля.

Вернуться

222

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 г. СПб., 1995. Т. 2. С. 245.

Вернуться

223

Советы депутатов и другие крестьянские организации. Т.1. М., 1929. С. 146–148.

Вернуться

224

Кондратьев Н. Д. Аграрный вопрос: о земле и земельных порядках. М.: Универс. Библиотека, 1917. С. 53–54.

Вернуться

225

Пролетарская революция. 1927. № 2–3 (61–62). С. 245–246.

Вернуться

226

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 1–5.

Вернуться

227

Вторая и третья Петроградские общегородские конференции большевиков в июле и октябре 1917 г. Протоколы и материалы. С. 85–86; Рабочий и солдат. 1917. № 1. 23 июля.

Вернуться

228

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 433.

Вернуться

229

Шестой съезд РСДРП(б). Протоколы. М., 1958. С. 27–28.

Вернуться

230

Там же. С. 256–257.

Вернуться

231

Чернов В. М. Великая русская революция. М.: Центрполиграф. 2007. С. 178.

Вернуться

232

Лукомский А. С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1. С. 222–223, 225, 227.

Вернуться

233

Государственное совещание (1917; Москва). Центрархив. М.; Л., 1930. С. 7.

Вернуться

234

Революционное движение в России в августе 1917 г. М., 1959. С. 421–423.

Вернуться

235

Вrowder R. P., Kerensky A. P. (eds.). The Russian Provisional Government 1917: Documents. Stanford, 1961. Vol. 3. P. 1573; Вопросы истории. 1991. № 2. С. 138–139.

Вернуться

236

Рабочий. 1917. № 4. 28 августа.

Вернуться

237

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 37–38.

Вернуться

238

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 73–78.

Вернуться

239

Там же. С. 88.

Вернуться

240

См.: Рабочий. 1917. № 2. 26 августа. С. 5.; № 8. 30 августа.

Вернуться

241

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 121.

Вернуться

242

Там же. С. 139.

Вернуться

243

Там же. С. 147.

Вернуться

244

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 239.

Вернуться

245

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 55.

Вернуться

246

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция. Т. 2. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 226, 228, 234.

Вернуться

247

Красная летопись. 1923. № 5. С. 344–345.

Вернуться

248

День. 22 октября 1917.

Вернуться

249

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 114.

Вернуться

250

Меньшевики в 1917 г. Т. 3. Ч. 2. М., 1997. С. 217.

Вернуться

251

Рабинович А. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде. М.: Прогресс, 1989. С. 268, 269.

Вернуться

252

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 434.

Вернуться

253

Рабинович А. Большевики приходят… С. 271.

Вернуться

254

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция. Т. 2. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 276, 277.

Вернуться

255

См. там же. С. 279, 280, 334.

Вернуться

256

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 272, 273; Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 120.

Вернуться

257

Великая Октябрьская социалистическая революция. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 326.

Вернуться

258

См. там же. С. 289, 290.

Вернуться

259

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 434.

Вернуться

260

См.: Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 119–121.

Вернуться

261

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 92.

Вернуться

262

Рабинович А. Большевики приходят… С. 279.

Вернуться

263

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция. Т. 2. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 283, 392.

Вернуться

264

Великая Октябрьская социалистическая революция. Т. 2. С. 327.

Вернуться

265

Воспоминания о В. И. Ленине. В пяти томах. Т. 2. М., 1969. С. 447, 448.

Вернуться

266

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 278, 280.

Вернуться

267

Сталин И. В. Соч. Т. 3. М., 1947. С. 388–390.

Вернуться

268

Рабинович А. Большевики приходят… С. 297–280; «День», 22 октября 1917.

Вернуться

269

Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 2. С. 448.

Вернуться

270

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 436.

Вернуться

271

Там же.

Вернуться

272

См. там же, С. 390; Последнее подполье Ильича. Воспоминания. С. 23, 24, 88; Ленин и Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. С. 480–482.

Вернуться

273

Гордиенко И. М. Из боевого прошлого. Москва – Ташкент, 1933. С. 6.

Вернуться

274

Калинин М. И. Избранные произведения. Т. 1. С. 147.

Вернуться

275

См.: Ленин и Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. С. 83; Рабинович А. Большевики приходят… С. 287.

Вернуться

276

РГАСПИ, ф. 4, оп. 2, ед. хр. 5152, л. 86; Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 2. С. 448.

Вернуться

277

См.: Последнее подполье Ильича. Воспоминания. С. 88, 89; Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 2. С. 448.

Вернуться

278

Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. М., 1957. С. 55, 56.

Вернуться

279

Последнее подполье Ильича. Воспоминания. С. 89, 90.

Вернуться

280

См.: История гражданской войны в СССР. Т. 2. Изд. 2-е. М., 1947. С. 217; Ленин и Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. С. 100, 103; Старцев В. И. От Разлива до Смольного. М., 1977. С. 173.

Вернуться

281

См.: Последнее подполье Ильича. Воспоминания. С. 90, 91.

Вернуться

282

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 56; Троцкий Л. Д. О Ленине. С. 74, 75.

Вернуться

283

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 56; Последнее подполье Ильича. Воспоминания. С. 91.

Вернуться

284

Последнее подполье Ильича. Воспоминания. С. 92; Милютин В. П. О Ленине. М., 1924. С. 4–5.

Вернуться

285

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 317, 318.

Вернуться

286

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 58.

Вернуться

287

Троцкий Л. Д. О Ленине. С. 75.

Вернуться

288

Пролетарская революция. 1927. № 10. С. 170, 171.

Вернуться

289

Керенский А. Ф. Издалека. Сб. статей (1920–1921). Париж, 1922. С. 200.

Вернуться

290

См.: От Февраля к Октябрю. М., 1957. С. 64, 283.

Вернуться

291

См.: Рабинович А. Большевики приходят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. М.: Прогресс, С. 292, 293.

Вернуться

292

См.: Ленин и Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. С. 194; Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 55, 56; Рабинович А. Большевики приходят… С. 293.

Вернуться

293

Великая Октябрьская социалистическая революция. Т. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 340.

Вернуться

294

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 436; Второй Всероссийский Съезд Советов. М. – Л., 1928. С. 108–109; Правда, 1917, 29 октября.

Вернуться

295

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 366.

Вернуться

296

Штейнберг И. От Февраля по Октябрь 1917 года. Берлин – Милан, б/г. С. 115.

Вернуться

297

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 36, 37; Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 1. С. 470.

Вернуться

298

Мстиславский С. Пять дней. 2-е изд. Берлин, 1922. С. 121–122.

Вернуться

299

См.: «Меньшевики в 1917 году». Т. 3. Ч. 2. С. 220–223.

Вернуться

300

«Рабочий путь», 1917, 25 октября; Троцкий Л. Д. О Ленине. М., 1924. С. 74, 75.

Вернуться

301

«Меньшевики в 1917 году». Т. 3. Ч. 2. С. 222; Галили З., Хеймсон Л., Миллер В., Ненароков А. РСДРП(о) в 1917 году. Документально-исторические очерки. М., 2007. С. 293.

Вернуться

302

См.: «Меньшевики в 1917 году». Т. 3. Ч. 2. С. 186, 252.

Вернуться

303

См.: «Меньшевики в 1917 году». Т. 3. Ч. 2. С. 221; Галили З., Хеймсон Л., Миллер В., Ненароков А. РСДРП(о) в 1917 году. Документально-исторические очерки. С. 293.

Вернуться

304

См.: «Меньшевики в 1917 году». Т. 3. Ч. 2. С. 185, 224–226, 252; Галили З., Хеймсон Л., Миллер В., Ненароков А. РСДРП(о) в 1917 году. Документально-исторические очерки. С. 293.

Вернуться

305

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 245.

Вернуться

306

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 435.

Вернуться

307

Луцкий Е. А. Заседание ЦК РСДРП(б) ночью 25–26 октября 1917 г. «Вопросы истории КПСС». 1986. № 11. С. 84.

Вернуться

308

Милютин В. П. О Ленине. С. 4–5.

Вернуться

309

РГАСПИ, фонд № 70, опись № 4, дело № 199, л. 60.

Вернуться

310

«Вопросы истории КПСС». 1989. № 11. С. 132.

Вернуться

311

См.: Милютин В. П. О Ленине. С. 5; Ломов Г. В дни бури и натиска // Пролетарская революция. 1927. № 10. С. 171; Вопросы истории КПСС. 1986. № 11. С. 134.

Вернуться

312

См.: Милютин В. П. О Ленине. С. 5; Вопросы истории КПСС. 1986. № 11. С. 135–136.

Вернуться

313

См.: Ленинский сборник. XXI. С. 51; Милютин В. П. О Ленине. С. 5, 6; Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. II, Берлин, 1930. С. 50, 60; Воспоминания А. Иоффе – РГАСПИ, фонд № 70, опись № 4, ед. хр. 378, л. 170; «Вопросы истории КПСС». 1986. № 11. С. 135; О. Равич – РГАСПИ, фонд № 70, опись № 4, ед. хр. 199, л. 60.

Вернуться

314

См. статью Е. А. Луцкого в журн. «Вопросы истории КПСС» (1986. № 11. С. 89).

Вернуться

315

См.: Логинов В. Т. Владимир Ленин. Выбор пути. С. 261.

Вернуться

316

РГАСПИ, фонд № 70, опись № 4, ед. хр. 378, л. 170.

Вернуться

317

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. II. С. 61–63.

Вернуться

318

РГАСПИ, фонд № 70, опись № 4, ед. хр. 378, л. 170.

Вернуться

319

Пролетарская революция. 1927. № 10. С. 171, 172.

Вернуться

320

1917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 230, 239; Луначарский А. В. О Владимире Ильиче. М., 1933. С. 25.

Вернуться

321

РГАСПИ, фонд № 70, опись № 4, ед. хр. 378, л. 170.

Вернуться

322

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 114.

Вернуться

323

Там же. С. 116.

Вернуться

324

«Вопросы истории КПСС». 1986. № 11. С. 89.

Вернуться

325

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. II. С. 58–59.

Вернуться

326

Милютин В. П. О Ленине. С. 5.

Вернуться

327

См.: Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 77; РГАСПИ, фонд № 70, опись № 4, ед. хр. 385, л. 70; От Февраля к Октябрю. С. 64; Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. II Берлин. 1930. С. 59.

Вернуться

328

См.: Ленин и Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. С. 195; История Гражданской войны. Т. 2. С. 232, 233.

Вернуться

329

Бьюкенен Д. Мемуары дипломата. 2-е изд. М., 1925. С. 264.

Вернуться

330

См.: История Гражданской войны. Т. 2. С. 235.

Вернуться

331

См.: Поликарпов В. Д. Военная контрреволюция в России. 1905–1917. С. 313; Рабинович А. Большевики приходят… С. 294.

Вернуться

332

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 303.

Вернуться

333

Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 83, 84, 85.

Вернуться

334

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 287, 293.

Вернуться

335

См.: «Исторический архив». 1960. № 6. С. 41; Рабинович А. Большевики приходят… С. 295.

Вернуться

336

Великая Октябрьская социалистическая революция. Сб. воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 262, 263.

Вернуться

337

Антонов-Овсеенко В. А. В революции. М., 1957. С. 160; Рабинович А. Большевики приходят… С. 296, 302.

Вернуться

338

См.: Великая Октябрьская социалистическая революция. Сб. воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 350.

Вернуться

339

Статью Е. А. Луцкого см. в сб. «Проблемы источниковедения» (Вып. Х. М., 1962. С. 14–16).

Вернуться

340

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 435, 436.

Вернуться

341

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 1.

Вернуться

342

См.: «Проблемы источниковедения». Вып. IX. М., 1961. С. 14, 15, 16.

Вернуться

343

Там же.

Вернуться

344

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 298.

Вернуться

345

«Исторический архив». 1960. № 6. С. 42–43; Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 82.

Вернуться

346

«Исторический архив». 1960. № 6. С. 42–43.

Вернуться

347

Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? М., 2003. С. 129.

Вернуться

348

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 299.

Вернуться

349

См.: Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 127, 128.

Вернуться

350

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 2, 4.

Вернуться

351

Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 89.

Вернуться

352

См.: Меньшевики в 1917 г. Т. 3. Ч. 2. М., 1997. С. 74, 226, 227.

Вернуться

353

Мстиславский С. Пять дней. 2-е изд. Берлин, 1922. С. 122.

Вернуться

354

РГАСПИ, фонд 70, опись 4, дело 197, л. 19, 20, 21.

Вернуться

355

Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 76.

Вернуться

356

См.: История гражданской войны. Т. 2. С. 249, 250.

Вернуться

357

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 305, 306; Дневник министра Ливеровского // «Исторический архив». 1960. № 6. С. 38–48.

Вернуться

358

См.: История гражданской войны. Т. 2. С. 249, 252, 301.

Вернуться

359

«Известия». 1918. 6 ноября.

Вернуться

360

В. И. Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. М., 1974. С. 1.

Вернуться

361

См.: Пролетарская революция. 1922. № 4. С. 30–37; Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 128; Московские новости. 1986. № 45, 9 ноября. С. 3.

Вернуться

362

«Новая газета. Свободное пространство». 2007. № 42, 2–8 ноября. С. 4.

Вернуться

363

См.: Керенский А. Ф. Издалека. Сб. статей (1920–1921). С. 206.

Вернуться

364

См.: Поликарпов В. Д. Военная контрреволюция в России. 1905–1917. С. 314, 315.

Вернуться

365

«Московские новости». 1986. № 45, 9 ноября.

Вернуться

366

История гражданской войны. Т. 2. С. 252, 253.

Вернуться

367

См. там же. С. 252, 253, 254; Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 134, 135.

Вернуться

368

Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 89, 90.

Вернуться

369

См.: Второй Всероссийский Съезд Советов. М. – Л., 1928. С. 108–109; Мстиславский С. Пять дней. С. 123.

Вернуться

370

См.: Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 90–91.

Вернуться

371

См.: Рабинович А. Большевики приходят… С. 309; Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 134; «Новая газета. Свободное пространство». 2007. № 42. 2–8 ноября. С. 4.

Вернуться

372

Мстиславский С. Пять дней. С. 127.

Вернуться

373

См.: Меньшевики в 1917 г. Т. 3. Ч. 2. С. 241, 242; Рабинович А. Большевики приходят… С. 309.

Вернуться

374

См.: Рабинович А. Большевики приходят к власти… С. 310, 318.

Вернуться

375

Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 96, 97.

Вернуться

376

См.: Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром (Октябрь 1917–1920 гг.). М., 1982. С. 25, 26; Меньшевики в 1917 г. Т. 3. Ч. 2. С. 252, 254, 257.

Вернуться

377

Меньшевики в 1917 г. Т. 3. Ч. 2. С. 252, 253; Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 109.

Вернуться

378

Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 180.

Вернуться

379

См.: Второй Всероссийский Съезд Советов. С. 34–44; Меньшевики в 1917 г. Т. 3.Ч. 2. С. 239–241; Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 91–94.

Вернуться

380

Меньшевики в 1917 г. Т. 3. Ч. 2. С. 243, 244.

Вернуться

381

Рабинович А. Большевики приходят… С. 317.

Вернуться

382

См.: Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 78, 79.

Вернуться

383

Там же. С. 128; Рабинович А. Большевики приходят… С. 319.

Вернуться

384

См.: Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 134; «Новая газета. Свободное пространство. Еженедельное обозрение». 2007. № 42, 2–8 ноября. С. 4.

Вернуться

385

Рабинович А. Большевики приходят… С. 319.

Вернуться

386

Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 135.

Вернуться

387

От Февраля к Октябрю. С. 118.

Вернуться

388

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 128, 129; Бюллетени Бюро Военных комиссаров. № 2, 30 декабря 1917 г.

Вернуться

389

Рид Джон. 10 дней, которые потрясли мир. С. 98.

Вернуться

390

См.: Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 129; Рабинович А. Большевики приходят к власти… С. 319; Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 137.

Вернуться

391

«Былое». 1918. № 12. С. 129, 130.

Вернуться

392

См.: Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 138, 139; Рабинович А. Большевики приходят… С. 320.

Вернуться

393

Антонов-Овсеенко А. В. Напрасный подвиг? С. 140, 141.

Вернуться

394

Там же. С. 142.

Вернуться

395

Меньшевики в 1917 г. Т. 3. Ч. 2. С. 244, 245.

Вернуться

396

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 11, 12, 13.

Вернуться

397

«Архив русской революции». Т. I. Берлин, 1922. С. 151; Т. VII. Берлин, 1922. С. 299, 309.

Вернуться

398

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 13.

Вернуться

399

См.: Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. Изд. 2-е. М., 1969. С. 124–126.

Вернуться

400

Петроградские рабочие в революциях 1917 года: февраль 1917 г. – июнь 1918 г. Москва: Хронограф, 2015.

Вернуться

401

Первая конференция рабочих и красноармейских депутатов 1-го Городского района, Петроград, 1918 г. С. 248.

Вернуться

402

Русские ведомости. № 221. 1915.

Вернуться

403

Цит. по: Mительман M., Глебов Б., Ульянский А. История Путиловского завода 1801–1917. 3-е изд. Л., 1961. С. 487.

Вернуться

404

Станкевич В. В. Воспоминания 1914–1919 гг. Л., 1926. С. 33.

Вернуться

405

Осипова Т. В. Крестьянство России в революции и гражданской войне 1917. M., 2001. С. 23

Вернуться

406

Правда. 17 марта 1917 г.

Вернуться

407

Речь от 29 марта 1917 г.

Вернуться

408

«Новая жизнь». 19 мая 1917 г.

Вернуться

409

К. И. Шелвани. Из истории Петербургского комитета большевиков в 1918 году // Красная летопись. № 2 (26) 1928, стр. 492–33.

Вернуться

410

В связи с этим мы сильно рекомендуем книгу L. Liih «Lenin Rediscovered: What Is To Be Done in Context», в которой автор показывает, что идеи этой брошюры были широко разделены соцал-демократическими кругами всей Европы. URL: http://ouleft.org/wp-content/uploads/lenin-rediscovered.pdf.

Вернуться

411

Serge V. Revolution in Danger. Writings from Russia. 1919–1921. Chicago: Haymarket, 1920. Р. 142–143; 150.

Вернуться

412

Serge V. Revolution in Danger. Writings from Russia. Р. 323–324.

Вернуться

413

Соболев Г. Л. Тайна «немецкого золота». СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2002.

Вернуться

414

Впервые этот документ стал доступен в архивном сборнике документов германского МИД, опубликованном в 1958 году, а в широкий исторический оборот введен публикацией в книге: Zeman Z. A., Scharlau W. B. Freibeuter der Revolution. Parvus-Gelphand: Eine Politische Biographic. Köln, 1964.

Вернуться

415

См.: Шуб Д. Ленин и Вильгельм II. Новое о германо-большевистском заговоре // Новый журнал. Кн. 57. Нью-Йорк, 1959. С. 238.

Вернуться

416

Соловьев О. Ф. Парвус: политический портрет // Новая и новейшая история, 1991. № 1. С. 178.

Вернуться

417

См.: Германия и русские революционеры в годы Первой мировой войны. Документы // Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. Составитель Ю. Г. Фельштинский. М.: 1995. С. 257, 260–261.

Вернуться

418

См.: там же. С. 258–260, 262, 268–277; Катков Г. Революция и германское вмешательство // Тайна октябрьского переворота. СПб., 2001. С. 146.

Вернуться

419

О бедственном финансовом положении социал-демократов за границей см.: Катков Г. Революция и германское вмешательство // Тайна октябрьского переворота. СПб., 2001. С. 150; Соловьев О. Ф. Масонство в мировой политике XX века. М., 1998. С. 53; Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 276; Т. 49. С. 7–8, 27, 49, 241–242, 276, 302.

Вернуться

420

Ленин В. И. Полн. Собр. Соч. Т. 49. С. 425, 427; Ленин В. И. Неизвестные документы 1891–1922. М.: 1999. С. 211.

Вернуться

421

См.: Соболев Г. Л. Тайна «немецкого золота». СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2002. С. 82–85.

Вернуться

422

Parvus A. Im Kampf um die Wahrheit. Berlin, 1918. S. 51; Платтен Ф. Проезд Ленина через Германию (предисловие К. Радека). Берлин, 1924. С. 66.

Вернуться

423

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 417–419.

Вернуться

424

См.: Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 2. Кн. 3–4. М.: 1991. С. 18.

Вернуться

425

Попова С. С. Французская разведка ищет «германский след» // Первая мировая война: дискуссионные проблемы истории. М.: Наука, 1994. С. 266.

Вернуться

426

Об этом достаточно ясно сказано в воспоминаниях начальника контрразведки Петроградского военного округа Б. В. Никитина (см.: Никитин Б. В. Роковые годы. М.: 2000. С. 85–86).

Вернуться

427

Мельгунов С. П. Немецкий ключ большевиков. Нью-Йорк, 1989. С. 92.

Вернуться

428

Волкогонов Д. А. Ленин. Кн. 1. Москва: 1999. С. 220–221.

Вернуться

429

См.: Lyandres S. The Bolsheviks’ «German Gold» Revisited. An Inquiry into 1917 Accusations. Pittsburgh, 1995. Р. 94, 63 etc.

Вернуться

430

См.: Приходно-расходная книга ЦК РСДРП(б) // Аникеев В. В. Документы Великого Октября. М.: 1977. С. 206.

Вернуться

431

Саттон Э. Уолл-Стрит и большевистская революция. М.: 1998. С. 90–91; Вольная воля. 1917. 26 ноября.

Вернуться

432

Соболев Г. Л. Тайна «немецкого золота». СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2002. С. 182–183.

Вернуться

433

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 1. Париж, 1921. С. 83.

Вернуться

434

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. М.: 1991. С. 337.

Вернуться

435

Журавлев В. А. Без веры, царя и отечества. Российская периодическая печать и армия в марте – октябре 1917 года. СПб., 1999. С. 43.

Вернуться

436

Жилин А. П. К вопросу о морально-политическом состоянии русской армии в 1917 году // Первая мировая война: дискуссионные проблемы истории. М.: Наука, 1994. С. 164.

Вернуться

437

См.: Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. М., 2001.

Вернуться

438

Жилин А. П. К вопросу о морально-политическом состоянии русской армии в 1917 году. С. 165.

Вернуться

439

См.: Kennan G. The Sisson Documents // Journal of Modern History. Vol. XXVIII, 1956. Р. 148.

Вернуться

440

См.: Sisson E. One hundred red days. New York, 1931. P. 291–292; «Последние новости», Париж, 1921, 6 апреля; Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1918. Russia. Vol. 1. P. 371.

Вернуться

441

Локкарт Б. Буря над Россией. Исповедь английского дипломата. Рига, 1933. С. 206.

Вернуться